Михаил Швыдкой

Культурная революция

© Швыдкой М.Е., 2023

© РИА Новости

© ВГТРК, 2023

© «Российская газета», 2023

© Государственный академический Большой театр России, 2023

© Московский академический театр сатиры, 2023

© МТФ им. А.П. Чехова.

© МХТ им. А.П. Чехова

© БДТ им. Г.А. Товстоногова, 2023

© Стернин А.И., наследники, 2023

© ОТР М.В. Сеславинского, 2023

© ООО «Издательство «АСТ», 2023

Вместо воспоминаний

Когда издательство «АСТ» предложило собрать книгу, состоящую из моих еженедельных публикаций в «Российской газете», колонок, которые выходят по средам вот уже пятнадцать лет, то, признаюсь, желание отказаться от этой затеи было совершенно искренним и, казалось, неотвратимым. Прежде всего потому, что вспомнил, как мама, по-моему, в 2005 году с гордостью вручила мне хранящиеся у нее мои заметки, опубликованные в газете «Правда» в самом начале 1980-х. После их прочтения пришел в тихий ужас. Не столько из-за смысла написанного, сколько из-за языка, которым этот смысл был изложен.

За годы своей журналистской работы, которая началась в 1967 году, когда вместе с Марией Седых мы опубликовали рецензию на дипломный спектакль Щукинского училища «Пять вечеров» в «Московском комсомольце», написал много разного. Среди прочего был специалистом по сочинению передовиц после разных партийных съездов и пленумов в журнале «Театр», где проработал почти восемнадцать лет. Они казались разумными и не подлыми, с максимально возможных по тем временам демократических позиций интерпретирующими указания КПСС. Даже отстаивающими свободу творчества, со ссылкой на знаменитую ленинскую статью «Партийная организация и партийная литература», где именно за литератором было оставлено право развивать революционную мысль, а не руководствоваться ею. Но сегодня очень трудно объяснить читателям, особенно не жившим в Советском Союзе, те правила журналистики, которыми мы руководствовались в подцензурной советской печати. Для публикации достаточно очевидной мысли о том, что цель не оправдывает средства, нужно было найти ссылку на аналогичное высказывание Карла Маркса или, на худой конец, Фридриха Энгельса. Нужно было писать так, чтобы за словами угадывалось нечто большее, чем сами слова. Ведь мы были самой читающей между строк нацией в мире. Во всяком случае, нам так казалось. К тому же во второй половине 1980-х годов я был секретарем партийной организации журнала «Театр» и членом Краснопресненского райкома КПСС, когда фракционная борьба в партии привела ее к расколу, а потом и к массовому выходу из нее. И это тоже отражалось в том, что я писал и публиковал.

Не стану заниматься самобичеванием, – все, что подписано моим именем, принадлежит именно мне. И определяется моими заблуждениями, противоречиями, попытками найти человеческое начало и в эпоху реального социализма, и в пору реального капитализма. И хотя с 1971 года меня начали печатать в журнале «Театр», а в конце 1973 года А.Д. Салынский пригласил меня работать в редакцию, я всегда поддавался искушению писать для ежедневных газет. «Московский комсомолец», «Комсомольская правда», «Правда» и «Известия» – там работали первоклассные редакторы, которым благодарен по сей день. И если ты писал в номер, то от машинописи до свежей газетной полосы проходили всего лишь сутки-двое. В ежемесячном журнале по-другому ощущался нерв времени. Тогда от написания текста до выхода его в свет могло пройти полгода, а то и год. Нужно было писать так, чтобы в какой-то степени прогнозировать будущее. Слово «нетленка» бытовало и в газетах, но авторы «толстых» журналов повторяли его почаще. Они готовили свой текст к встрече с вечностью.

Для ежедневной газеты слово «вечность» – чистая абстракция, если только речь не идет о вечной мерзлоте. Она живет во времени, ее публикации в подавляющем большинстве своем сильны актуальностью, эффектом сиюминутного воздействия на общество. Даже если после них, как случалось порой, начиналась долгая борьба за справедливость. Так было в советское время, так продолжилось в постсоветскую эпоху в новой России. Газета всегда остается газетой. И в подцензурные, и в бесцензурные времена ее публикации живут недолго. Мои – в общем ряду. По этому поводу у меня нет никаких иллюзий. Собственно говоря, дочитав до этого места, раздраженный читатель должен закрыть эту книгу, не желая «поглощать пустоту», которая расположилась где-то в далеких временах, а потому бессмысленна.

Словом, мне всерьез казалось, что сборник текстов, живущих в мимолетном газетном времени, будет выглядеть литературным курьезом. Сувениром для подарков самым близким людям, – как сборник моих колонок, выпущенный Вадимом Сомовым в Киришах десять лет назад в количестве двадцати экземпляров.

Но под нажимом близких мне людей, которые хотели избавить меня от сложностей, когда приходит пора заниматься воспоминаниями, пришлось выбрать меньшее зло. Попробую оправдать свое решение.

Возвращаясь к газетным публикациям, ты возвращаешься в собственное прошлое. В прошлое своей страны и мира, которые во многом определяли твое внешнее и внутреннее бытие. Газета запечатлевает неповторимое мгновение жизни. Оно далеко не всегда прекрасно, так что не надо продавать душу Мефистофелю. Во всяком случае вовсе необязательно.

Как настоящий графоман, все время что-то писал. Порой без всякого желания публиковать эти записки. Именно поэтому признателен руководству «Российской газеты» – Владиславу Фронину, Александру Горбенко, Павлу Негоице, Ядвиге Юферевой, а также всем коллегам Отдела культуры «РГ» за то, что во второй половине 2008 года они доверили мне вести колонку по средам. Они защитили меня от глупого самовыражения в социальных сетях и не дали окончательно заснуть моему мерцающему сознанию.

Словом, основательно поразмыслив, пришел к выводу, что уж лучше опубликовать избранные колонки за пятнадцать лет публикаций в «РГ», чем писать мемуары. Некоторые уважаемые издательства предлагали мне заняться воспоминаниями. Но эта работа вызывала во мне чистейший ужас – память будет услужливо выталкивать на поверхность лишь облагороженные да и к тому же далеко не всегда достоверные факты, которые никому не нужны.

Тексты из «Российской газеты» – честнее. Это некая объективная реальность, выражающая какую-то часть моей жизни и общественной кардиограммы прошедших пятнадцати лет. За это время мы переживали разные времена, – то, что нужно было публиковать в 2009 или 2010 годах, не имело смысла писать в 2022 или 2023-м. И эти различия тоже имеют значение. И для меня, и, надеюсь, для читателя. Рискнул ничего не менять в этих текстах, что называется, «из песни слова не выкинешь». Даже добавил несколько ранних публикаций в «РГ», написанных в 2006 и 2004 годах.

Мне посчастливилось жить в пору перемен – и во второй половине 1980-х, и в 1990-е, в 2000-е, и в нынешние годы, когда мир стоит на пороге невиданных изменений. Я был их участником и свидетелем. Часть моих свидетельских «показаний» собрана в этой книге.

Особо хочу поблагодарить уже ушедшего от нас Михаила Лесина и, к счастью, здравствующих Михаила Сеславинского и Владимира Григорьева – именно они уговорили руководителей «РГ» нанять меня на работу в качестве колумниста. Особая благодарность моим редакторам в газете – прежде всего Ядвиге Юферевой, а также Игорю Вирабову, Валерию Кичину, Льву Данилкину и всем-всем.

Спасибо моим домашним за то, что они меня терпят, и коллегам по Министерству иностранных дел России во главе с Сергеем Лавровым за то, что, они не держат зла, когда, задумавшись над очередной колонкой, порой отвечаю невпопад на их вопросы. Хочу непременно поблагодарить Александра Новикова, генерального директора Московского театра мюзикла, и нашего пресс-секретаря Наталию Уварову – именно они заставили меня собрать эту книгу.

И разумеется, отдельная благодарность Елене Доценко – она убедила меня не поддаваться панике.

Название этой книги связано не с советской или китайской культурными революциями, а с телевизионной программой, которую мне посчастливилось делать вместе с замечательной компанией «Игра-ТВ», где лидировали Наталья Стеценко и Андрей Козлов. Эта программа выходила на канале «Культура» шестнадцать лет подряд, за что всем, кто ее делал и выпускал в эфир – отдельное спасибо.

2023

Грант Матевосян

Максуд Ибрагимбеков

Армен Смбатян

Игорь Костолевский

Ольга Прокофьева

Юлия Пересильд

Ирина Антонова

Московский театр мюзикла

Гробница-рака св. Александра Невского

«Театральный журнал»

Метрополитен-музей

Музей современного искусства (МоМа)

Где Грант, где Максуд?

К сожалению, ответ на вопрос, звучащий в заголовке этих заметок, однозначен и горек – на нашей грешной земле нет ни Гранта Матевосяна, ни Максуда Ибрагимбекова. Великий армянский писатель умер в 2002 году, великий азербайджанский – в 2016-м. Уверен, что они беседуют на небесах, не боясь самых острых и больных вопросов, которые по-прежнему мучают их соотечественников. Спорят, расходятся и соглашаются, как было всегда, когда они встречались в московском Доме литераторов или в Доме кино на Васильевской. Каждый из них был сыном своего Отечества, к своей земле и людям, на ней живущим, они относились с сыновьей нежностью, но эта почтительная любовь не лишала их взгляд на окружающий мир трагической зоркости. У каждого была своя боль, но они были талантливо щедры и великодушны, как бывают щедры и великодушны истинно великие люди и гениальные литераторы. Не все, разумеется, но они принадлежали к избранным.

Никогда не забывал о них, часто мысленно беседуя с одним и с другим. Вспоминаю встречи с Максудом в Баку и с Грантом в Ереване, когда они притягивали собеседников, не скупясь на необходимые и единственные в каждом случае слова.

В последние недели, когда бурные дипломатические аккорды, похоже, обещают завершение военно-политического противостояния Азербайджана и Армении на нынешнем историческом отрезке времени, отсутствие Максуда и Гранта ощущаю особенно болезненно. Много лет повторяю одно и то же по поводу самых разных конфликтов, которыми нас не обделили последние десятилетия: можно подписать любой политический документ, урегулировать любые территориальные проблемы, но это лишь начало длительного процесса возвращения доверия друг к другу. И политиков, и – что еще важнее – народов, вовлеченных в конфликт. И здесь без таких лидеров общественного мнения, какими были Максуд Ибрагимбеков и Грант Матевосян, просто не обойтись.

Спору нет, позиции лидеров Азербайджана и Армении, несмотря на бурную дискуссию между ними в присутствии президента России Владимира Путина, не могут не вызвать вполне обоснованных надежд. Приведу три важные цитаты из протокола беседы 25 мая нынешнего года. Президент Азербайджана Ильхам Алиев: «Существуют серьезные предпосылки нормализации отношений между Азербайджаном и Арменией на основе взаимного признания территориальной целостности». Премьер-министр Армении Никол Пашинян: «Я хочу подтвердить, что Армения и Азербайджан договорились о взаимном признании территориальной целостности друг друга, и на этой основе мы достаточно хорошо продвигаемся в урегулировании наших отношений». Президент Российской Федерации Владимир Путин: «Есть до сих пор не урегулированные вопросы, но, на мой взгляд, – мы разговаривали об этом и с коллегами с азербайджанской стороны, и с коллегами с армянской стороны – они носят чисто технический характер». Хочется верить, что мирный договор между двумя странами, больше тридцати лет находившимися в состоянии то вспыхивающего, то затухающего военного противостояния, будет подписан в возможно скором времени. Но любой документ такого рода – это только начало непростого пути. Хотя бы потому, что и Бог, и дьявол, как известно, всегда укоренены в деталях, в подробностях жизни, которые невозможно зафиксировать ни в одном договоре, даже и составленном с объемлющей все противоречия тщательностью.

У меня нет никаких иллюзий по поводу так называемой народной дипломатии, хотя занимаюсь ей почти сорок лет. Она в значительной степени зависима от политической воли государственных структур. Но без нее невозможно создать тот контекст, ту ткань взаимоотношений, без которых любые договоренности на самом высоком уровне оказываются неполноценными, а порой и нереализуемыми. Понятно, нации общаются вершинами. Но настоящее сближение происходит только в том случае, если потребность в нем испытывают сами народы.

И здесь невозможно недооценивать роль национальной интеллигенции, что бы по ее поводу ни писал В.И. Ленин, уверенный, что интеллигенция не мозг нации, а говно. Ведь именно представители творческой интеллигенции, прежде всего литераторы, во второй половине 80-х годов XX века наиболее активно формировали национальную повестку дня, порой в самом радикальном ее варианте. Это происходило повсеместно в советских еще республиках, которые готовились к выходу из СССР. Понятно, что принятие решений зависело от политиков, но национальный вопрос был одним из ключевых, если не самым главным в разжигании общественных страстей, которые нередко приводили к кровавым последствиям. Об этом не любят вспоминать, но невозможно думать о будущем, забывая о прошлом.

И именно представители интеллигенции двух стран должны будут оказаться за общим столом, для того чтобы выработать некую «дорожную карту», направленную на поиск пути друг к другу. Понятно, что это возможно лишь при согласии сторон, которого тоже не так просто добиться.

Когда мы с Поладом Бюль-Бюль оглы и Арменом Смбатяном с 2006 по 2012 год пытались выстраивать мосты между народами двух стран, то участниками этого процесса, разве что за исключением юных музыкантов Молодежного оркестра СНГ, где вместе играли азербайджанцы и армяне, были люди с общим советским прошлым. Они жили бок о бок, и им легко было находить общий язык. Нынешние тридцатилетние никогда не жили вместе, да и сорокалетние едва помнят об этом. У них другой опыт. Они привыкли видеть в соседях врагов, у них нет навыка совместного проживания, да и просто общего разговора. Всему придется учиться заново. Но этому можно научиться.

И вновь думаю о Максуде и Гранте, Гранте и Максуде, которых так мучительно не хватает. Волшебники, как правило, обитают на небесах. Поэтому все так непросто на земле.

Май 2023

Неевклидова геометрия

Не так давно в Московском театре мюзикла мы завершали очередной «блок» спектаклей «Жизнь прекрасна!». Давали дневное представление, публика выбирала сложные маршруты, чтобы вовремя попасть в театр и при этом не обидеть крепким словцом велосипедистов, которые с самого утра оказались хозяевами города.

Наверное, поэтому в зал попали настоящие любители театра, они наполнили его той особой энергией сотворчества, той готовностью к празднику, которая сразу передается актерам и пробуждает естественный эмоциональный ответ. Все это вместе и создало ту атмосферу радости, которой мы заразили друг друга – зрители в зале и артисты на сцене. И мне вдруг стало как-то не по себе.

Настолько, что, обращаясь к публике, сказал: «В наше тревожное время, наверное, нехорошо испытывать чувство счастья, которое сейчас ощущают мои коллеги на сцене. Но чувство это рождается непроизвольно и не зависит от “больших линий” истории. А быть может, даже защищает нас от них». Примерно в это же время у самых стен Кремля у станции метро «Площадь Революции» аргентинские артисты из прославленной труппы Хермана Корнехо, приехавшие на Театральный фестиваль имени А.П. Чехова, «зажигали» вместе с москвичами, танцуя милонгу, классическое танго, с любителями всех возрастов. И волны неподдельной радости заполняли всю Театральную площадь. Люди смеялись, обнимались, норовили сфотографироваться с артистами и друг с другом.

Искусство на время отвлекало людей от тревог повседневности, увлекало своими неведомыми в обыденности душевными маршрутами, пробуждало простые, но сильные чувства, которые нечасто проявляются в обычной жизни.

В моих словах нет открытий. Искусство по природе своей помогает открыть в себе лучшие свойства. «Тьмы низких истин мне дороже / Нас возвышающий обман», – с Пушкиным спорить трудно. Но «возвышающий обман» имеет обыкновение заканчиваться: праздник не может длиться вечно. Неслучайно Гёте называл искусство «прихлебателем жизни». Реальность способна разрушить воздушные замки, сочиненные самыми талантливыми фантазерами. Над вымыслом можно обливаться настоящими слезами, – но подлинные трагедии иссушают душу. От них невозможно укрыться в кино или в театре.

Меня с отрочества не покидает это ощущение двойственности бытия, – люди способны радоваться перед лицом смерти. И чем ближе небытие, тем острее переживаешь великую ценность жизни. Мы приходим в мир, понимая конечность нашего земного пути, – и это тем не менее не лишает нас способности переживать великие мгновения счастья! И что бы ни писал по этому поводу наш гениальный поэт, мы не удовольствуемся только «покоем и волей»!

Люди хотят быть счастливыми, хотят ощутить полноту радости бытия! Мы посмеиваемся над прекраснодушной фразой Короленко о том, что «человек рожден для счастья, как птица для полета». Мы просто забыли, что эти удивительные слова в его очерке «Парадокс» принадлежат безрукому от рождения человеку, который написал их пальцами ноги. И они приобретают великий трагический смысл. А как известно, трагедия – жанр оптимистический!

Все мы так или иначе погружены в реальную повестку дня, которая включает важнейший вопрос о будущем страны, ее суверенности и независимости. Ее субъектности – в данном случае уместно использовать этот философский термин. И мы не можем не переживать за все происходящее – и на новых территориях России, и на недавнем пограничье. Современная реальность рождает огромное количество неведомых прежде вызовов, которые требуют интеллектуальной изощренности для принятия трезвых решений. Человеческих и финансовых ресурсов. Концентрации всех имеющихся сил и средств. И все чаще слышу, как на разный лад повторяют строку Маяковского: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!» Но перо не может быть только оружием, разящим врага. Оно не только про смерть – оно и про жизнь!

Понимаю, что сегодняшнее наше бытие – двойственно. И часто вспоминаю рассказы артистов, выступавших во фронтовых бригадах, прежде всего В.М. Зельдина и Н.А. Сазоновой, о том, что они считали необычайно важным предстать на передовой во всем концертном блеске, одетыми так, будто они сейчас выйдут на сцену Колонного зала или на родные подмостки ЦТСА в самое что ни на есть мирное время. Посмотрите на фотографии выступлений Шульженко перед бойцами, – она пела в неизменно элегантном концертном платье! И на фронте люди хотели почувствовать – пусть на мгновение! – ту радость мирной жизни, которую приносило им искусство.

Московский сезон завершается соцветьем весьма примечательных премьер, которые уже получили лестные отзывы. «Мандат» Эрдмана в постановке С. Женовача в Студии театрального искусства, «Зойкина квартира» Булгакова, которую Е. Писарев поставил в Театре имени Пушкина, «Вишневый сад» Чехова режиссера И. Поповски в Мастерской Петра Фоменко, «Мария Стюарт» Шиллера в ТЮЗе в постановке П. Шерешевского… Вскоре в МХТ имени Чехова Анатолий Васильев представит свои новые театральные сочинения. А в Большом театре пройдут премьерные спектакли «Луизы Миллер» Верди… Мои коллеги, которые их поставили, не хуже других ощущают нерв сегодняшней реальности. Они живут в современном мире, который задает свою повестку дня. И эта повестка дня так или иначе находит отражение в их творчестве. Но они понимают, что у искусства своя миссия в человеческом сообществе. Оно всегда противостоит небытию.

Май 2023

Точка, точка, запятая…

Решение Государственного Эрмитажа передать в пользование на 49 лет Русской православной церкви мемориальную гробницу – раку св. Александра Невского, скрепленное договором, подписанным М.Б. Пиотровским и Митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Варсонофием, а затем утвержденным Патриархом Московским и всея Руси Кириллом и министром культуры Ольгой Любимовой, открыло новую страницу дискуссий о реституции.

Критики этого решения видят в нем очередное поражение светской культуры перед лицом притязаний РПЦ. Их не удовлетворяют ни жесткие требования к хранению и использованию этого памятника русской культуры, которые зафиксированы в договоре между Эрмитажем и церковью, ни объяснения М.Б. Пиотровского, который считает, что «в сегодняшней геополитической ситуации сакральное, символическое значение раки и гробницы Александра Невского как святого защитника русского воинства и русской дипломатии гораздо важнее, чем их художественное значение».

Их не смущает и то обстоятельство, что сами мощи св. Александра Невского были переданы РПЦ еще в 1989 году, и вполне логично поместить их в гробницу-раку, созданную по повелению Елизаветы Петровны немецкими мастерами. Хранить мощи в музее куда менее разумно, чем соединить раку и мощи в храме. Поэтому не стал бы рассматривать решение руководства Эрмитажа как поражение в диалоге с РПЦ. Предпринята попытка найти компромисс, который всегда примиряет стороны диалога. Такой же, какой был найден в конце прошлого столетия по отношению к Владимирской иконе Божией Матери. С 1930 по 1999 год она находилась в Третьяковской галерее, а затем была перемещена в Храм Святителя Николая в Толмачах, который был восстановлен на музейной территории, где были созданы все условия для хранения одной из главных святынь Российского государства и Русской православной церкви. В такого рода дискуссиях важно избегать бессмысленной конфронтации, хотя, естественно, подходы музейных работников и церковных деятелей не могут совпадать. Охрана памятников культуры, сохранение их для будущих поколений не может предполагать их повседневного использования в богослужениях. А в отдельных случаях, когда речь идет о таких шедеврах, как «Троица» Андрея Рублева, любое перемещение из музейного пространства – даже во имя самых высоких целей – может привести к непоправимым последствиям, которых необходимо избежать. Именно поэтому такую острую общественную реакцию вызвала распространившаяся новость о том, что принято решение о передаче «Троицы» из Третьяковской галереи РПЦ. Но это оказалось непросто. Передача особо ценных объектов культуры из музейного фонда может осуществляться только на основании Федерального закона. При этом различия в понимании художественной и сакральной ценности того или иного культурно-религиозного памятника не отменяют возможности достижения некоей светско-церковной «симфонии» – при осознании того, что сохранность шедевра не должна пострадать при его использовании в богослужебных целях.

Советские, а затем и российские музейные работники на протяжении всего XX века спасали и сохраняли церковную утварь и памятники церковной культуры от варварского уничтожения, нередко рискуя собой. Поэтому, когда на рубеже 1980 – 90-х годов начался процесс возвращения сначала прихожанам, а затем самой РПЦ церковного имущества – от храмов, где нередко находились музеи, до объектов религиозно-культурного значения – музейное сообщество восприняло это весьма напряженно. Особенно когда по тем или иным причинам власти не могли полноценно компенсировать учреждениям культуры пространства, которые они теряли при передаче храмов РПЦ. Но процесс религиозного возрождения в России, получивший важнейший импульс после ряда указов президента Б.Н. Ельцина и при самоотверженной деятельности святейшего патриарха Алексия Второго, требовал от правительства России поиска разумных и понятных обществу компромиссов, которые не нарушали бы ни интересов культуры, ни интересов церкви. Это была весьма нелегкая задача. Такой же, собственно, она остается и поныне.

Понятно, кесарю кесарево, а Богу Богово, но жизнь и судьба нередко усложняют решение этой задачи: в русской истории, где интересы государства и церкви нередко сплетались воедино, подобное разграничение дается нелегко. Неслучайно, разъясняя свою позицию по поводу передачи гробницы св. Александра Невского в пользование РПЦ, М. Пиотровский не без оснований утверждает, что мы демонстрируем миру образец «музейной дипломатии». Хотя бы в том, что условием передачи было создание всех необходимых условий для хранения этого барочного шедевра в Александро-Невской лавре, а их несоблюдение предполагает его возврат в Эрмитаж.

И хотя до физического перемещения гробницы-раки пройдет немало времени, опасения М. Пиотровского о том, что само решение Эрмитажа пробудит безосновательные надежды у некоторых поборников реституционных процессов, как внутри страны, так и за рубежом, – вовсе не беспочвенны. Уверен, что каждый случай внутрироссийской реституции требует профессионального публичного обсуждения, которое должно привести к компромиссу в рамках действующего законодательства.

Что же касается реституционных претензий со стороны зарубежных государств, то здесь, как кажется, стоит поставить точку. В современной геополитической ситуации можно спокойно перевести все художественные ценности, перемещенные в Россию в результате Второй мировой войны и ее последствий, на инвентарные номера российских музеев, что никак не нарушит нашего национального законодательства. Не думаю, что в условиях жесткой конфронтации с европейскими государствами проблема реституции сколько-нибудь актуальна. Но все это не должно изменить той практики, которая сложилась между российским музейным сообществом и их коллегами за рубежом: произведения искусства вне зависимости от их происхождения должны быть доступны публике, находиться в культурном и научном обиходе.

И, конечно, важно помнить, что «ящик Пандоры» легко открыть и трудно закрыть. Поэтому эмоции не должны превалировать над здравым смыслом.

Май 2023

Возраст любви

Игорь Костолевский и Ольга Прокофьева в спектакле «Любовь по Маркесу» в московском Театре имени В. Маяковского открывают зрителям то волшебство в отношениях мужчины и женщины, которое возможно понять и прочувствовать лишь на пороге небытия. Когда недостаток чувственности восполняется глубиной чувств. И поэзия любви теряет земное притяжение. «Любовь, что движет солнце и светила».

У меня, на протяжении пятнадцати лет сочиняющего еженедельные заметки в «Российскую газету», нет зависти к сеньору Габито, печальному мудрецу, журналисту, по-настоящему прославившемуся только после своего девяностолетия колонками о любви, любовными письмами, которые ждут, читают и перечитывают юные девы и дамы преклонных лет. Чтобы так писать о любви, нужно пережить «солнечный удар», перечеркнувший все, что было до него. И не оглядываться назад, где не было ничего, кроме женщин, с которыми он совершал механический акт соития за деньги. К пятидесяти годам у него их было 514, а потом он потерял им счет, не запоминая их имена.

Его похотью управляла Роса Кабаркас, содержательница борделя, которая старела вместе с ним, но которая лучше многих праведниц знает, что такое настоящая любовь. Фантастический реализм Габриеля Гарсии Маркеса позволял ему свободно обращаться и с натуральными числами, и с общепринятой моралью в повести «Вспоминая моих несчастных шлюшек», которую изобретательно поставил на сцене Театра имени В. Маяковского Егор Перегудов. Колумбийский гений вольно рассуждал о поэзии любви, что может рождаться из любого жизненного сора. Маркес прекрасно понимал, что только любовь способна спасти человека от одиночества. А об одиночестве он знал немало. Неслучайно его речь на церемонии вручения ему Нобелевской премии называлась «Одиночество Латинской Америки».

Великий итальянский актер Эрнесто Росси, говорят, любил повторять: «Ромео и Гамлета надо играть в шестнадцать лет, а понимаешь, как их играть, в шестьдесят пять!» И дело не только в том, за полвека актеры обрастают профессиональным инструментарием. В шестьдесят пять любовь-страсть открывает головокружительные высоты и бездонные пропасти, какие неведомы ни юношам, ни барышням, «обдумывающим житье». Как писал Хемингуэй, «кто не понимает, что любовь – трагедия, тот никогда не любил». С годами приходит понимание ее масштаба. И неутолимое стремление преодолеть страх перед роком любви.

Когда в 1956 году я впервые увидел фильм-спектакль Московского художественного театра «Ярмарка тщеславия», который был снят в 1952-м, то был удивлен, что юная леди Тизл может любить такого кругленького незатейливого старичка, как ее муж. Только потом узнал, что Ольга Николаевна Андровская, которая играла юную леди, была на четыре года старше Михаила Михайловича Яншина. И что спектакль этот увидел свет в 1940 году, когда О.Н. Андровской было 42 года, а М.М. Яншину всего 38 лет. Природа и глубина их любви раскрывались для меня по мере моего взросления, и ставшая театральной классикой песенка, сочиненная Д.Д. Кабалевским, «Голубок и горлица никогда не ссорятся…», приоткрывала тайны страсти, что принято скрывать от посторонних ушей и глаз. Тайны, ведомые только людям на излете зрелости.

И «Соло для часов с боем» Освальда Заградника 1973 года, в котором Олег Ефремов и Анатолий Васильев собрали мхатовских стариков – О. Андровскую, А. Грибова, М. Яншина, М. Прудкина, В. Станицына, Б. Петкера, был пронизан любовью. Они чувствовали ее силу и экзистенциальную необходимость именно в старости. Актерам, исполнявшим роли стариков, пытающихся преодолеть одиночество, было столько же или даже чуть меньше лет, чем И. Костолевскому, – ему и О. Прокофьевой сегодняшним было у кого учиться.

Когда недавно отмечали юбилей Ф.Г. Раневской, а потом 100-летие Театра имени Моссовета, то неизменно вспоминали спектакль А.В. Эфроса «Дальше – тишина». Он поставил его в 1969 году о любви Барклея и Люси Купер, двух пожилых людей, которых разлучают их дети, и это позволило избежать морализаторства сценария Виньи Дельмар. Сцену расставания героев Ф.Г. Раневская и Р.Я. Плятт наполняли такой нежностью друг к другу, что казалось, будто вся любовь мира пронизывала театральное пространство в саду «Аквариум».

В 1989 году в Вене в театре «Круг», которым в ту пору руководил Джордж Табори, известный австро-венгерский литератор, драматург, актер и режиссер, мне посчастливилось увидеть сочиненный им спектакль, где он соединил любовные дуэты из пьес Шекспира. В свои 75 лет он играл Ромео, Гамлета, Отелло, героев комедий вместе с юной актрисой, которая годилась ему во внучки. Он не задыхался от испепеляющей его героев страсти, он с умудренным благоговением вспоминал о бесконечном богатстве любовных перипетий, которые с годами приобретают особый чудесный свет. Манящий и до конца недостижимый.

Он не играл трагедию неразделенной любви, он славил ее торжество. Понимание, что любить куда важнее, чем быть любимым. Мы долго говорили с Джорджем после спектакля о природе искусства, которое не рождается без любви. О понимании того, что в жизни и на сцене приходит только с возрастом. В его 75 лет он казался мне грустным мудрецом, который знает очень много о «свойствах страсти». И только подойдя вплотную к своим 75 годам, понял, что знание не усмиряет желаний.

Спектакль Е. Перегудова, пронзительные работы О. Прокофьевой и И. Костолевского, рискованные, выламывающиеся за грани привычного, что всегда отличает настоящее искусство, заставили вспомнить о шедеврах их великих театральных предшественников. Сравнения в таких случаях бессмысленны. Просто они оказались среди них в моей памяти. Думаю, это совсем неплохая компания.

Май 2023

Для чувств… всего

Не спешите ругать автора за корявое на первый взгляд название этих заметок. Не спешите хотя бы потому, что это строка из Пушкина. Из стихотворения, написанного меньше чем за год до смерти. Оно недлинное, поэтому напомню его целиком, чтобы гений прояснил и мне, и, надеюсь, вам то смятение, которое нередко будоражит ум и разъедает душу. «О нет, мне жизнь не надоела, / Я жить люблю, я жить хочу, / Душа не вовсе охладела, / Утратив молодость свою. / Еще хранятся наслажденья / Для любопытства моего. / Для милых снов воображенья, / Для чувств… всего».

Повторяю его с особой надеждой.

Слышу смех в уличных кафе Москвы, Петербурга, Баку и Еревана и сам смеюсь вместе с туристами, которые праздно щурятся, пытаясь поймать глазами весеннее солнце. Вижу по телевизору, как улыбаются люди на улицах Тель-Авива, Бейрута и даже Дамаска – все это помогает смягчить неисчезающий внутренний разлад.

В напряженном ожидании контрнаступления ВСУ, после обострения в Лачинском коридоре, после терактов и взрывов, по всему миру уносящих жизни ни в чем не повинных людей, бытие человеческое настырно отстаивает свое право на продолжение. Как писал В.Г. Белинский, «жить – значит чувствовать и мыслить, страдать и блаженствовать, всякая другая жизнь – смерть». И всякий раз не отпускает сознание, что жить и радоваться, даже перед лицом смерти, – это удел человеческий. Трагический и благословенный в одно и то же время. Но оказывается неизбежным. Ведь появляемся мы на этот свет все-таки не для того, чтобы мгновенно его покинуть, мы стремимся отдалить прощание с жизнью, стараемся заговорить небытие. Сколько свадеб было сыграно перед уходом на фронт. Сколько жизней человеческих было зачато в последнюю ночь перед расставанием, которая для многих оказалась единственной. Жажда жизни («Жажда жизни» – так назывался роман Ирвинга Стоуна о Винсенте Ван Гоге) порой кажется пошлым компромиссом с реальностью, но она обладает тем могуществом, которое удерживает род человеческий от исчезновения. Борьба за выживание не отменяет магической силы любви. Иногда бывает, что сказать смерти «да» проще, чем жизни. Но и то и другое требует мужества – и неизвестно, что большего.

Никто не может отменить волшебства природного круговорота: кто-то отмечает Песах или Пасху, кто-то Ид аль-Фитр, то есть Ураза-байрам, кто-то День международной солидарности трудящихся, – но пора весны, перевалившей свою середину, приносит обновление жизни, даже когда она стремится к закату. Утверждает ее в надежде и вере.

И самый важный для всех советских и уж точно российских граждан День Победы – это прежде всего торжество жизни над смертью. Торжество человеческого бытия, оплаченное десятками миллионов смертей. «Смертью смерть поправ» звучит как колокольный звон не только в душах верующих христиан. Великий героический подвиг народа, который отстаивал свое историческое будущее, утверждающее высшие человеческие доблести и добродетели. Защищал и защитил Европу от фашизма, родившегося на европейской почве.

И до сих пор мы ищем и не находим ответа на вопрос: как это могло случиться с великими европейскими нациями – немцами, итальянцами, которых не защитила от расчеловечивания их великая культура. Какие защитные механизмы так и не сработали? Сегодня редко говорят о гуманизме, больше о традиционных ценностях. Но одна из важнейших традиционных российских ценностей – это любовь к другому человеку, это талант сострадания, величие самопожертвования. Говоря о традиционных российских ценностях, которые вбирают в себя Ветхий и Новый Заветы, и Коран, и Тору, и Трипитаку, священную книгу буддизма, важно понимать, что не только российская, но и русская культура – всемирно отзывчивы. И именно благодаря этому вобрали в себя все лучшее, что создала мировая культура.

Идея «всемирной отзывчивости» русской литературы, русской культуры в целом не отвергалась и теми авторами, которые полагали, что Россия представляет собой особый цивилизационный тип исторического развития. Этой мыслью пронизан фундаментальный труд Н.Я. Данилевского «Россия и Европа», который журнал «Заря» начал публиковать в 1869 году. И хотя выдающийся русский философ В.С. Соловьев назвал его «литературным курьезом», многотомное сочинение Н.Я. Данилевского стало иконой русского консервативного сознания. Порой кажется, что оно написано в результате современной политической дискуссии. Впрочем, влиятельные современники Н.Я. Данилевского не могли принять его утверждений, будто «в 1799-м, в 1805-м, в 1807 годах сражалась русская армия, с разным успехом, не за русские, а за европейские интересы…». Есть резон в том, что Россия всегда старалась отстаивать собственные интересы и хотела играть системообразующую роль в европейской политике.

При стремлении утвердить обособленную роль России в противовес Европе – в политике, жизнестроительстве, культуре – при всем том Н.Я. Данилевский, пророк русского консерватизма, певец панславизма, понимал, что формирование российской цивилизации проходило в живом взаимодействии с окружающим миром. Скорее враждебным, но заслуживающим серьезного диалога. И формирование собственных национальных ценностей происходило в результате этого противоречивого процесса.

Почему вдруг вспомнил обо всем этом в солнечные майские дни? Порой кажется, что можно увернуться от истории, – но это всего лишь иллюзия. Ее властный ход определяет все наше сегодняшнее бытие. И от этого жажда жизни приобретает особую силу.

Май 2023

Хотели как лучше

Директор Гильдии актеров кино России Валерия Гущина в интервью РИА «Новости» сказала о том, что возглавляемая ею организация хочет представить к званию Героя России Юлию Пересильд за исполнение роли торакального хирурга Жени Беляевой в кинофильме Клима Шипенко «Вызов», потребовавшей полета в настоящее космическое пространство. Собственно, не столько за профессиональную работу актрисы, сколько за участие в экспедиции на космическую станцию: не всякий мужчина готов к подобному испытанию, о чем свидетельствует и сценарий киноленты, и реальная жизнь.

Это предложение, как известно, вызвало резкую реакцию немалого числа космонавтов, уже удостоенных высокого звания Героя России, и тех, кто его только ожидает. Своим искренним, но, как теперь становится понятно, неосторожным заявлением В. Гущина открыла космический «ящик Пандоры», и шквал критики, очень похожий на травлю, обрушился на актрису, которая явно не была к этому готова. И уж точно ее не заслуживает.

Моя первая реакция на идею присвоить Юлии Пересильд звание Героя России тоже была негативной. В конце концов, актрисе, которая исполняет роль многодетной матери, не присваивают почетное звание «Мать-героиня». Хотя по зрелом размышлении вспомнил, что актеров советского кино нередко зачисляли в настоящие рабочие бригады, если они успешно играли роль металлургов или шахтеров. Могли сделать и почетными колхозниками. Можно вспомнить и легендарный советский сериал «Семнадцать мгновений весны», после которого исполнители главных ролей по личному решению Л.И. Брежнева были удостоены орденов, которых настоящие разведчики могли так и не дождаться. И это при том, что среди награжденных были и те, кто играл видных представителей преступного нацистского режима.

Но случай Ю. Пересильд все-таки несколько иной. Она действительно летала в космос, летала не как турист, а для исполнения своего профессионального долга. Бывают космонавты-исследователи или космонавты-врачи, почему не может быть космонавта-актера? Уверен, что он в каком-то смысле может заменить психолога на борту, там они могут быть не менее полезны, чем во время длительных соревнований, когда актеры помогают создать необходимый спортсменам психологический климат своим искусством или просто своим присутствием. Фантазии фантазиями, но ведь и съемка игрового фильма на борту космической станции казалась невозможной до того момента, пока она не была осуществлена К. Эрнстом и его командой.

С момента появления замысла будущей картины немало заслуженных и влиятельных космонавтов выступали против того, чтобы использовать настоящий космический корабль для съемок игрового кинофильма. Их аргументы широко известны и, наверное, имеют серьезный смысл. Корректировка космической программы, которая изменила план полетов, безусловно, в высшей степени существенная проблема для всей отрасли, но Юлия Пересильд к принципиальному решению о съемках первого в мире игрового фильма непосредственно на космической станции точно никакого отношения не имеет. Она могла бы перефразировать знаменитые слова Аркадиной из чеховской «Чайки»: «Я актриса, а не руководитель Роскосмоса!» Но именно на нее обрушился шквал «народного негодования» – видимо, в силу ее незащищенности должностями и званиями. Выглядит это как-то нездорово! Не мое дело напоминать о приличиях в споре. Но все-таки хочется понять, откуда столько неприязни к актрисе, которая не просто честно, но и талантливо выполнила свою работу? Зачем срывать зло на человеке, который никому ничего плохого не сделал?

Понятно, для людей, жизнь свою отдавших космической отрасли, космос не парк развлечений. Недавний неигровой фильм Натальи Цой о первом человеке, вышедшем в открытый космос, «Алексей Леонов. Космос внутри» был для меня еще одним убедительным доказательством того, что профессия космонавта – призвание, требующее особенных природных качеств, мужества и невероятной работоспособности. И, конечно, счастливого стечения многих факторов, определяющих судьбы людей, выбравших эту профессию. Они «ранены» космосом и поэтому оберегают сакральность своего дела, которое, как и искусство, не терпит суеты. Но служение предполагает благородство поступков и высказываний – оказывается, это не менее сложно, чем профессиональная безупречность.

Прошу меня понять и по возможности простить. Вовсе не собираюсь заниматься морализаторством. Все взрослые люди, и каждый отвечает сам за себя. Но коль скоро вспомнил чеховскую «Чайку», то позволю себе еще одну цитату: «Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви…» По части нервозности мы можем дать фору героям А.П. Чехова, выясняющим отношения на берегах «колдовского озера». По части любви у нас значительно хуже!

Героиня Юлии Пересильд наверняка привлечет в космическую хирургию молодых людей, для которых откроется романтичное благородство этой профессии. Ничего, кроме пользы, это принести не может. Любая, а тем более хорошая картина о космонавтах, их проблемах, заботах, бедах и радостях – это знак общественного внимания к отрасли, которая, как мы знаем, переживает не самый простой период своего развития.

Что плохого в том, что актриса, замечательно сыгравшая роль талантливого хирурга, сделавшего операцию в невесомости, решила поделиться своими переживаниями, опытом, который она получила в процессе работы над образом нашей современницы, со школьниками или студентами? В этом нет ничего нового – достаточно напомнить опыт Бюро пропаганды киноискусства при СК СССР. Тем более странно, что некоторые депутаты выступают и против этого. Герой А. Баталова из фильма В. Меньшова «Москва слезам не верит» сделал никак не меньше для пропаганды рабочих профессий, чем сотрудники профтехобразования. Досадно, что приходится объяснять столь очевидные вещи.

А награды? Награды найдут героев.

Апрель 2023

Тот, кто любит

Новый «Театральный журнал» был основан в марте 2023 года, а в начале апреля в свет вышел его первый номер, который уже сегодня стал библиографической редкостью. 999 экземпляров разошлись достаточно быстро среди театральных профессионалов и любителей Мельпомены и Талии.

Многие из них, разумеется, читают московский «Театрал», «Современную драматургию» или «Петербургский театральный журнал», но из-за приостановки деятельности «Театра» отсутствие «толстого» общероссийского издания о сценическом искусстве и драматургии стало ощущаться особенно остро. Именно поэтому прочитал первую книжку недавно вышедшего журнала, что называется, взахлеб. Но является ли это достаточным поводом для того, чтобы многомиллионная аудитория «Российской газеты» узнала об издании, вышедшем столь малым тиражом? Думаю, смысл есть. Прежде всего потому, что появление периодического издания, посвященного художественной культуре, – событие в высшей степени неординарное, важное не только для профессиональной среды.

Ответ на вопрос об оптимальном объеме аудитории для театрального журнала, как для любого искусствоведческого издания, далеко не прост. Но от него зависит редакционная тактика и стратегия. И для этого надо остро чувствовать общественный и профессиональный контекст, в котором новый журнал появляется на свет. А он совсем иной, чем десять или двадцать лет назад, когда статьи о театральных премьерах переместились на страницы глянцевых журналов, что определило их рекламный характер. И уж вовсе не похож на тот, что был при советской власти. Когда в 1990 году после 20-летнего сотрудничества с журналом «Театр» уходил из редакции с поста заместителя главного редактора (главным был А.Д. Салынский), тираж издания достигал 75 тысяч экземпляров – в период «перестройки» был повышенный спрос на живое, освободившееся от цензуры слово.

Мне повезло, мое поколение критиков выросло в период поздней «оттепели», завершившейся, правда, после 1968 года. В ту пору журнал «Театр», в который посчастливилось попасть еще в студенческие годы в качестве участника семинара Н.А. Крымовой, был одним из самых важных литературно-художественных изданий страны. По своему значению в жизни читающей России он уступал разве что «Новому миру». В Российской империи и Советском Союзе театр занимал особое место в жизни общества и каждого отдельного человека. Это был и храм, и кафедра, и площадь для обсуждения самых животрепещущих вопросов времени. И самых личных, интимных проблем тоже. Иногда казалось, что театр по`длиннее и важнее самой жизни. «Горький в письме к Станиславскому приводит слова какого-то уральского казака, который к театру ни малейшего отношения не имеет, но который попал в Художественный театр и охарактеризовал его искусство примерно так: «Это и есть такая правда, что настоящая жизнь кажется карикатурой на нее» – цитата из статьи Алексея Бартошевича, посвященной недавно вышедшему двухтомнику «Письма в Художественный театр», которую опубликовал новый «Театральный журнал», лишь подтверждает особую роль театра в российской жизни.

Театр такой мощи, такого волшебного свойства требовал столь же глубокого уровня его осмысления. Театральные критики минувшего века были литераторами высшей пробы, мыслителями, не уступающими современным философам. Собственно, они и были из их ряда, глубокие теоретики и историки искусства, нередко выступающие как театральные критики. И газеты ценили возможность приглашать в качестве рецензента ученого, имеющего различные научные титулы. Но дело было, разумеется, не в формальных признаках учености. Литературный талант, глубина познаний и широта кругозора делали их небольшие газетные заметки образцами российской словесности и искусствоведческого анализа. Они любили театр, который вбирал в себя все мироздание.

Неслучайно первый выпуск «Театрального журнала» его редакция во главе с Марией Музалевской во многом посвятила проблемам театральной критики. Он открывается дискуссией под названием «Куда мы идем…», модератором которой стал ректор Российского института театрального искусства – ГИТИС Григорий Заславский, а его участниками – талантливые представители этой профессии, соединяющие театроведение с педагогикой и театральной критикой. У некоторых из них, как у Бориса Любимова или Риммы Кречетовой, учились Г.А. Заславский, сотрудники и авторы журнала. Наши наставники, преподававшие и не допущенные в ГИТИС: П.А. Марков, Г.Н. Бояджиев, А.А. Аникст, Б.И. Зингерман, Ю.И. Кагарлицкий, Б.Н. Асеев, Б.И. Ростоцкий, как и более старшие А.К. Дживелегов, Б.В. Алперс и С.С. Мокульский, – при всей разности судеб, готовности и неготовности к компромиссу точно знали, что театральная критика вовсе не сфера обслуживания. Как и само театральное искусство.

Когда-то А.П. Свободин, один самых ярких театральных литераторов, с которым мне посчастливилось работать в журнале «Театр», остроумно, но совершенно точно ответил на вопрос: «Что будут делать критики, если театр умрет?» – «Если театральное искусство умрет, то мы будем объяснять, почему оно умерло». Блестящая когорта театральных критиков-«шестидесятников», которые немало сделали и для отечественного киноведения, как М. Туровская, Н. Зоркая или Ю. Ханютин, точно знали, что театр будет жить, пока жива человеческая цивилизация. Что игра – природный дар человека, один из важнейших способов постижения мира.

Новый «Театральный журнал» начал свой путь в очень сложный период нашей истории, когда многое, в том числе и бытие театра в современной реальности, надо осмысливать заново. Именно поэтому он нужен и важен. И не только «юношам, обдумывающим житье».

Апрель 2023

Рецепт моей бабушки

Моя бабушка недолюбливала советскую власть. У нее были на то определенные причины, которыми она старалась не делиться вслух. Притом что три ее родных брата, как и мужья ее родных сестер, прошли Великую Отечественную с самого начала и до самого конца, а мой дед, ее муж, вообще считался героем Первой русской революции, во время которой казаки прострелили ему ноги.

Порой бабушка отпускала по поводу властей такие тирады, включающие ненормативную лексику, что перехватывало мой пионерский, а потом и комсомольский дух. Вступать с ней в полемику было бессмысленно. Еще с пятилетнего возраста я помнил, как она урезонивала водителя одесского трамвая так, что все пассажиры превратились в слух, кто от восторга, кто от ужаса. Она демонстративно праздновала все религиозные праздники, от Песаха до Пасхи, была чемпионкой нашей коммунальной квартиры по приготовлению куличей, которые она ходила освящать в церковь, прикрыв голову платком. Но она была уверена в том, что никто из посторонних, а тем более иностранцев, с которыми я учился в институте, не может критиковать политику партии и правительства, не говоря уже об устоях нашего родного государства. Она считала, что это ее личное право.

Как только кто-то начинал критиковать наше советское Отечество, она, словно разъяренная тигрица, бросалась на его защиту, оберегая власть как свое кровное достояние. Собственно, она давала уроки подлинного патриотизма, которые сохранились спустя десятилетия. Она любила Россию искренней и глубокой любовью. Не думаю, что она заимствовала все это – право на критику и на любовь – напрямую у А.С. Пушкина, хотя чем черт не шутит.

Казалось бы, зачем читателям знать эти давние подробности моей частной жизни? Но смею полагать, что ничего исключительного во всех этих историях не было – у многих людей моего возраста, да и помладше, были именно такие бабушки и дедушки, которые при всех своих возможных несогласиях с укладом советской жизни соединялись накрепко со своими соотечественниками, превращались в народ, в нацию, когда звучал лозунг «Отечество в опасности». А поскольку в нашей истории он звучал не раз и не два, то это стало своего рода национальным инстинктом, который оказывался важнее любых рациональных соображений.

Вспоминаю обо всем этом по достаточно очевидной причине. Понятно, что любые противостояния, в том числе и военные, как бы они ни назывались, заканчиваются. Об этом начинают думать еще во время самых острых фаз конфликтов. И даже сейчас, когда из хорошо информированных источников узнаешь о том, что на стороне Украины собираются воевать граждане европейских государств, пополняя ряды ВСУ, представители Европейского союза пытаются найти в России партнеров для сохранения контактов по различным культурно-гуманитарным направлениям.

Россия никогда от таких контактов не отказывалась, даже в ту пору, когда Европейский союз и руководство стран, в него входящих, после начала СВО объявили тотальный запрет на любые контакты с государственными ведомствами и институциями культурной, научной и образовательной сфер. Компания по «отмене русской культуры», с размахом начавшаяся в странах «золотого миллиарда» в марте 2022 года, на первый взгляд постепенно стала сходить на нет. Но на самом деле и Евросоюз, и страны, в него входящие, равно как США и Канада, по-прежнему занимают жесткие позиции – по отношению и к российским государственным учреждениям, и к собственным гражданам, которые на свой страх и риск отправляются в нашу страну.

И при всем этом наши недавние западные партнеры пытаются отделять «чистых» от «нечистых». Они не исключают возможности диалога с неправительственными организациями России и даже с представителями государственных структур, но выступающими, что называется, в личном качестве. Подобные заходы могут иметь как минимум две причины. Во-первых, подобный диалог не нарушал бы санкционной политики Запада, которая, как известно, распространяется и на немалое число российских научных, учебных и даже культурных институций. Во-вторых, нет оснований не предполагать, что в поисках российских партнеров для подобных профессиональных встреч наши западные собеседники стараются определить, что называется, «идеологически близких».

Хотят почувствовать не только профессиональные, но и общественные настроения. И рискуют попасть впросак. Прежде всего потому, что мои соотечественники станут придерживаться российских государственных интересов, даже если будут представлять только самих себя. Не из осторожности и не из инстинкта самосохранения. Каких бы политических взглядов они ни придерживались, в нынешних условиях они будут вести себя именно так просто из профессиональной честности. Ответственности перед самими собой. Поверьте, вовсе не случайно начал эту заметку с воспоминаний о своей бабушке, у которой прожил детство и юность. Мои ассоциации могут показаться наивными, но, уверен, в них присутствует важный смысл. Мы такие, какие мы есть. Понимая важность диалога с нашими недавними партнерами, не находим оснований для того, чтобы подыгрывать им в этом обоюдном процессе. Притом что мы никогда не отказывались от широкого гуманитарного сотрудничества и не стремились к изоляционизму.

Расставание с иллюзиями всегда непросто, порой трагично. Всегда трудно от романтизма в отношениях с окружающим миром приходить к прагматизму. Но не без сожаления замечу, что сегодня это неизбежно. В многополярном мире существует множество интересов, причем для каждой страны именно ее интерес становится наиважнейшим. И это вовсе не означает, что диалог невозможен. Напротив, он приобретает особый смысл – никто не старается скрывать своих намерений. Тем интереснее вести разговор, который может быть весьма плодотворен.

Апрель 2023

Прошлое для будущего

20 марта, в день, когда Ирине Александровне Антоновой исполнился бы 101 год, в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина открылась выставка-инсталляция «Мои полторы комнаты». По времени она совпала с еще одной датой – без малого десятилетним пребыванием на посту директора ГМИИ Марины Лошак, которая в этот день объявила о своем уходе.

В нашем случае важно, что два эти события оказались связанными друг с другом. Как и две комнаты в историческом здании музея на Волхонке. Архитектор-философ Александр Бродский, автор этого художественного проекта, объединил небольшой кабинет директора, в 1944 году выгороженный С.Д. Меркуровым в историческом здании, где И.А. Антонова провела все свои директорско-президентские десятилетия, – с более обширной приемной, где всегда принимают гостей. Когда И.А. Антонова стала Президентом ГМИИ, новый директор, М.Д. Лошак, обосновалась в этой приемной – закрытая дверь изолировала два рабочих пространства. Сегодня они соединились, образовав «полторы комнаты» – вызывающее, но в данном случае уместное название, отсылающее к петербургскому музею-квартире Иосифа Бродского, общее архитектурное решение которого принадлежит тому же Александру Бродскому. Он обладает удивительным мастерством наполнять незримыми образами пустое пространство.

Два пустых стола, по настольной лампе на каждом, стоят друг напротив друга, разделенные распахнутым дверным проемом и им же связанные. Рабочие столы, один из которых принадлежал еще И.В. Цветаеву. За ними некогда сидели живые люди, великие визионеры, сформировавшие представления о предназначении музея.

На пригласительном билете два женских силуэта – Ирина Антонова и Марина Лошак. Деяния Ирины Александровны, которая начала работать в музее в 1945 году, директорствовала с 1961 по 2013 год, а потом была президентом до самой кончины в 2020-м, завершили ее долгий XX век. Десятилетие Марины Лошак, которая покинула пост директора именно 20 марта 2023 года, прокладывает путь в век XXI. Завершенное всегда величаво и совершенно. Новое полно энергичной открытости и дерзкой попытки заглянуть в неизвестное. Эти два директора были едины в понимании того, что музей – не просто коллекция прекрасных древностей, но и место для реализации творческих фантазий, умножающих его силу, расширяющих его миссию, вовлекающих в его проекты новых зрителей. Место высокого просветительства прекрасным, которое должно открыться людям. Именно поэтому в пустом пространстве «полутора комнат» размещены отзывы зрителей на главные выставки ГМИИ последних семидесяти лет.

Господи, чего же здесь только не было! Простой перечень даже избранных событий не может не восхищать: от шедевров Дрезденской галереи в 1955-м, Пикассо в 1956-м, «Моны Лизы» в 1974-м, «Москвы – Парижа» в 1981-м до выставок коллекций Щукина в 2019-м и Морозова в 2022-м и совсем недавних – «Египетские мумии. Искусство бессмертия» и «Всеобщий язык». Перечисление всех выставочных шедевров не уместилось бы на целой газетной полосе. Вновь возвращаясь к ним, к истории ГМИИ имени А.С. Пушкина минувших десятилетий, понимаешь, какую великую миссию несли ее директоры, пробивая сквозь идеологические заслоны советского времени и финансовую недостаточность новейшей России уникальные музейные творения, выдающиеся послания российской и мировой публике, так остро ей необходимые.

Ирина Александровна долго и придирчиво искала себе преемника или преемницу. Первый разговор об этом у нас случился накануне ее 80-летия в моем министерском кабинете. Обычно старался встречаться с ней в ее кабинете на Волхонке, но на этот раз она приехала ко мне сама. Для того, чтобы говорить о своей отставке, впрочем, уверенная в том, что она ее не получит. «Вы будете работать столько, сколько вы захотите» – в моем ответе на ее слова не было лукавства. Но И. Антонова была умной женщиной и не прекращала поисков. И в них она была придирчива и подозрительна. Ее выбор оказался безупречным, и она это знала, даже когда выказывала недовольство новыми порядками.

Говорил не раз, повторю и сегодня: одним из лучших кадровых назначений В. Мединского в бытность его министром культуры РФ было утверждение Марины Лошак на посту директора ГМИИ. Она, выросшая на свободе галерейной жизни, тем не менее уже была готова к тому, чтобы возглавить этот музей. При понимании, что ей предстоит нелегкий путь компромиссов с Ириной Александровной. Но она знала и то, что эволюционный процесс может принести больше плодов, чем любые революционные преобразования. Смелая в своих творческих решениях, она оказалась в высшей степени мудрым руководителем. Именно поэтому она смогла так творчески наполнить уникальным содержанием работу музея в три труднейших последних года, когда были прерваны все международные связи. У широкой публики, которая выстраивалась в очереди перед зданием на Волхонке, не было ощущения изоляции – выставки поражали восприятие своей художественной энергией и одновременно продуманностью, разнообразием экспонатов, которые открывали неведомые прежде свойства, помещенные в новый выставочный контекст.

М. Лошак утвердила славу ГМИИ как подлинного центра московской культурной жизни, сделав его душевно притягательным для всех, от мала до велика, вне зависимости от материального достатка и физического здоровья.

Перед началом концерта в честь дня рождения И.А. Антоновой М.Д. Лошак выступила с прощальным словом. Ни в коей мере это не было отчетом о проделанной работе, хотя за минувшее десятилетие ей есть чем отчитаться – и перед коллегами, и перед широкой публикой. Это было слово о будущем музея, о новых выставках, о новых проектах, которые должны быть реализованы в ближайшие годы. Она ушла из музея, который переживает настоящий творческий расцвет. Ушла с чувством сделанного дела и собственного достоинства.

Это дано не каждому.

Март 2023

«Много ли русских?»

По решению руководства Метрополитен-музея и Музея современного искусства (МоМа) во всех информационных материалах этих двух важнейших культурных центров Нью-Йорка поменяли этническую принадлежность ряда русских художников и названия картин, в которых есть слово «русский».

Так, знаменитая пастель «Русская танцовщица» Эдгара Дега из его поздней серии 1899 года стала называться «Танцовщицей в украинском наряде», А.И. Куинджи, И.Е. Репина, И.К. Айвазовского причислили к украинским художникам, равно как и К.С. Малевича, И.И. Кабакова, С. Терк-Делоне, Л. Берлявски-Невельсон. Как бы ни объясняли эти шаги, они, безусловно, сделаны в угоду нынешней политической конъюнктуре, доминирующей в странах «коллективного Запада».

История с переименованиями всемирно известных картин и отлучением от имени России великих художников началась чуть меньше года назад, когда набирал обороты процесс «отмены русской культуры». Именно тогда, в конце марта прошлого года, Лондонская национальная галерея решила дать новое название знаменитой пастели Эдгара Дега из серии «Русские танцовщицы». Официальный Лондон сделал это, исходя из собственных представлений о прекрасном, оправдывая свои действия в том числе и позицией украинской диаспоры в Великобритании, прежде всего Марии Кащенко, директора лондонского выставочного пространства ART UNIT, и Олеси Хромейчук, директора Украинского института в Лондоне. Свою роль сыграла и украинская художница Мириам Найем, которая обратилась не только в Лондонскую национальную галерею, но и в Музей Гетти в Лос-Анджелесе, и в нью-йоркский Метрополитен-музей.

По поводу пастелей Э. Дега были даны весьма сомнительные объяснения, указывающие на элементарное пренебрежение к авторскому праву. Как утверждали представители Лондонской галереи (и это объяснение в том или ином виде повторили сотрудники Метрополитен-музея), вокруг названия работы Дега шли давние споры, так как он изобразил танцовщиц в цветах нынешнего украинского флага: желтое и голубое читается в венках из цветов и лентах, украшающих девушек. Но что бы ни думали представители искусствоведческого сообщества в Лондоне или Нью-Йорке, художник назвал свои пастели так, как он считал нужным, – «Русские танцовщицы» и никак иначе. Замечу, что синие и желтые цвета на флаге, который впоследствии стал украинским, впервые появились лишь через пятнадцать лет после того, как Эдгар Дега написал «Русских танцовщиц», – в 1914 году, на праздновании 100-летия со дня рождения Т.Г. Шевченко. А Эдгар Дега мог увидеть украинский танец только в исполнении актрис из Российской империи, так как Украины на карте мира еще не было.

В Российской империи, как известно, юридически не было разделения граждан по этническому признаку – определялись по принадлежности к той или иной религии. Самоидентификация была связана с верой и культурой. Именно поэтому задним числом переписывать уже покойных в большинстве своем художников из одной национальности в другую, понятно, без их собственного ведома и желания – дело совсем не богоугодное. Не знаю, что по этому поводу думает любимый мной и, слава Богу, здравствующий Илья Иосифович Кабаков, действительно родившийся в Днепропетровске, но в историю современного изобразительного искусства он вошел как один из создателей московского концептуализма, который точно не имеет никакого отношения к украинской художественной традиции.

С таким же успехом А.С. Пушкина можно называть эфиопским поэтом, М.Ю. Лермонтова – шотландским. А при сильном желании Иммануила Канта можно считать русским философом, ведь при Елизавете Петровне кенигсбергские горожане присягнули российской короне.

Здесь самое время вспомнить знаменитый исторический анекдот о беседе Николая I и Альфреда де Кюстина. Когда российский император спросил у французского дипломата во время бала: «Много ли здесь русских?» – то де Кюстин ответил: «Кроме меня и иностранных послов – все остальные». Николай I ему возразил: «Это вовсе не так. Вот этот мой приближенный – поляк, с ним рядом немец. Вон стоят два генерала – они грузины. Этот придворный – татарин, другой – финн, а третий – крещеный еврей…» «А где же русские?» – удивился де Кюстин. «А все вместе они и есть русские!» – ответил император.

Идентичность империи – это не только армия и флот, это ее культура, имеющая надэтнический характер, вбирающая в себя многоголосье народов, в нее входящих. В каком-то смысле она близка к универсализму христианства, не различая ни иудея, ни эллина, если они становятся ее гражданами и развиваются в рамках ее культурного кода. «Русский мир», с которым сегодня воюет киевская власть и их западные партнеры, – это прежде всего мир русской культуры, которая хранит высшие ценности отечественного и европейского гуманизма.

Мононациональные государства – как Польша или Украина – формируются на совершенно иных принципах. С первых лет строительства новейшей украинской государственности безуспешно пытался убедить киевских коллег, что многоязычие – это не проблема, а благо. Признание русского народа Украины частью украинской нации позволило бы создать по-настоящему жизнеспособное и современное государство. И не надо было бы заниматься пародийными поисками украинских корней у А.П. Чехова или П.И. Чайковского, на что по сей день тратят немалые усилия. И не надо было бы обвинять Н.В. Гоголя в том, что он стал великим русским писателем только потому, что по-настоящему не знал родного украинского языка. Поверьте, сочлись бы славой!

«Мертвые сраму не имут!» А живым – и в Лондоне, и в Нью-Йорке – со временем станет стыдно за то, что достаточно бездарный политический жест оказался важнее интересов культуры.

Февраль 2023

Мой молчаливый отец

После 2 февраля, когда отмечали 80-летие разгрома немцев под Сталинградом, эти три слова – «мой молчаливый отец» – не отпускают меня, как ни стараюсь вновь отправить их в бессловесную глубину памяти. Наверное, потому, что вершиной жизни моего отца был все-таки Сталинград, Сталинградская битва, которая не отпускала его, похоже, до конца дней, но о которой он практически ничего не рассказывал. Разве что его простреленная рука, омертвевшая в суставах, напоминала мне и всем окружающим о его ранении, которое он получил в лабиринте сталинградских улиц. Только когда за несколько месяцев до его смерти мне нужно было в больнице обработать мокрыми полотенцами его тело, то осознал, что все оно было в отметинах от осколков и сделанных операций – мальцом, когда мы ходили в баню, видимо, не так остро ощущал эти знаки войны. Он чудом выжил после Сталинграда, но навсегда связал себя с армией.

Отец не любил говорить о войне, хотя по его медалям можно было понять географию его боевых лет. Он всегда хранил боли и потери в себе. Не думаю, что это было только его личным качеством. Его фронтовые товарищи тоже не любили особенно распространяться о том, что они пережили и что их связало накрепко на всю оставшуюся жизнь. Да и осталось их совсем немного – в горниле боев павших было не меньше, чем живых. Они чаще обменивались какими-то шутливыми воспоминаниями. Но этого литературно-кинематографического захлеба: «А помнишь?.. А помнишь?..» – у них вовсе не было. Поэтому, наверное, им так нравился «Белорусский вокзал» Андрея Смирнова, где больше молчали, чем говорили.

Уже взрослым, в середине 90-х годов прошлого века, по делам, связанным с сохранением мемориала на Мамаевом кургане, увенчанном знаменитым монументом Е. Вучетича «Родина-мать зовет!», мне довелось впервые побывать в Волгограде, земля которого хранила тела погребенных, но еще безымянных воинов. Поисковые работы продолжаются по сей день, выявляя фамилии погибших – возвращение имен поистине божье дело и для убитых, и для их близких, которым важно узнать, что они лежат в сталинградской земле, а не числятся по разряду пропавших без вести. Приехал, уже давно прочитав «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, «Живых и мертвых» К. Симонова, «Жизнь и судьбу» В. Гроссмана и множество других книг, написанных о великой битве на Волге. Но даже в страшных снах не мог себе представить, что линия фронта нередко проходила по городским квартирам, по коридорам и проходам, соединяющим этажи. Скученность и близость сражающихся друг с другом были фантастически высокими, физиология войны, жизни и смерти здесь раскрывается с предельной экзистенциальной силой. Однажды уже писал о том, что сражающиеся друг с другом советские и фашистские солдаты находились в постоянной физической близости, они знали друг друга в лицо, понимая, что если хочешь уцелеть, то надо убить того, кто целится в тебя, подползает к тебе со штыком или ножом. Прошу простить меня за дурной литературный слог – наверное, в реальности все было страшнее и проще. Но ясно, что каждую секунду требовалось беспримерное напряжение всего организма, предельная концентрация, которой вряд ли могло хватать надолго. А еще надо было есть, пить, курить, справлять нужду – и побеждать врага любой ценой… Отец был коммунистом и евреем – таких в плен не брали. Он сражался за Родину и мстил за свою сожженную на Украине первую семью, жену и двоих детей. Ему было не до гуманизма. И в эти месяцы он не мучился ни «проклятыми» вопросами философии, ни рассуждениями о добре и зле.

Наверное, поэтому даже через годы и десятилетия отец не рассказывал о войне, хотя она по-прежнему жила в нем и не отпускала его. Только 9 Мая, в День Победы, он позволял себе надевать ордена и медали – это был ритуал, который, впрочем, не сопровождался никакими героическими речами. В этот день он даже не повторял обычное: «Мишка, ты слишком много пьешь!» – понимая, что более оправданного повода выпить нет и не может быть.

Развал СССР он пережил с болезненной остротой, как и большинство людей его поколения, выросших и состоявшихся в Советском Союзе. «Неужели мы напрасно жили?..» – этот вопрос задал мой другой родственник, полковник в отставке, прошедший, как и мой отец, войну. И ему нужен был отрицательный ответ на этот вопрос. Потому что любой другой ответ был бы равносилен смертному приговору.

Именно поэтому ежегодные торжества в Волгограде, Ленинграде, Москве, других городах-героях, во всей России – своего рода государственный ответ на этот самый вопрос, который по-прежнему бередит душу ветеранов, да и не их одних.

Наверное, поэтому отец не выходил из КПСС даже тогда, когда она уже перестала существовать. В его доме, где жило много отставных военных, была партийная организация, хотя до конца не уверен, что все ее участники понимали до конца, что они состоят вовсе не в той партии, в которую они вступали. Но сама возможность хотя бы отчасти сохранять привычный уклад жизни усмиряла их душевное беспокойство.

Наверное, отец, как и многие его сверстники, привык, что за него говорили другие. Сначала выдвинувшиеся из их же рядов, а потом все моложе и моложе, не пережившие войну, но изучавшие ее по разным книгам и документам. Он не завидовал их умению говорить о том, о чем он предпочитал молчать. Какой бы сложной ни была сегодняшняя жизнь, как бы ни рифмовались нынешние события с тем, что происходило восемь десятков лет назад, Великая Отечественная война останется в истории как совершенно особая пора бытия нашего народа, понесшего огромные потери, но сплотившегося для того, чтобы сохраниться и утвердить себя в истории. В этом был глубинный смысл его жертвенного подвига, который мы по сей день пытаемся постичь. Смысл, который чужд пустому славословию.

Февраль 2023

Новогодние поздравления

Новогодние открытки-поздравления по-прежнему посылают друг другу, благодаря и одновременно несмотря на все чудеса современных информационных технологий. Электронную подпись очень легко отличить от настоящей, как и понять, что рассылали с помощью живых помощников или электронных ботов, а что подписывали сами отправители. А кому-то, как в прежние, не столь высокотехнологичные, времена, захотелось написать поздравительную открытку собственной рукой. Когда надо придумывать отдельный текст каждому адресату. Или хотя бы добавить несколько личных слов на заранее отпечатанный поздравительный бланк.

Но все же – при всех различиях – эти новогодние открытки, которые в последние тридцать российских лет чаще всего включают в себя и поздравления с Рождеством, не слишком отличаются друг от друга по сути своей. Как правило, мы желаем друг другу здоровья и благополучия, мира и благоденствия, счастья и любви. И, конечно, того, чтобы наступающий год был лучше уходящего, чтобы все беды и невзгоды, потери и утраты остались в прошлом. «Скорее б этот анафемский 16-й закончился. В 17-м будет лучше» – эти слова приписывают Николаю II, который якобы оставил их в своем дневнике.

И даже если это грубоватый апокриф, он содержит в себе вековую надежду на то, что завтрашний день – при всей его неопределенности – должен быть лучше предыдущего. В эти предновогодние дни название старой болгарской пьесы «Я обещаю тебе светлое прошлое» – истончается, становится призрачным, – все желают друг другу только светлого будущего. Уже не одно столетие на краткие волшебные мгновения декабря исторический опыт и жизненная мудрость отступают в тень, и торжествует детская мечта о недостижимом, которое кажется вполне возможным. В эти дни мы хотим обманываться и быть обманутыми. И это продолжается из года в год, с удивительным постоянством, – о чем бы мы в эти дни ни мечтали и во что бы ни верили. Реальность отступает на миг, и мы парим над нею, оторвавшись от земли, расставшись с ее притяжением. Чувствуя праздничную невесомость. Мы хотим победы и мира, в эти мгновения не думая о том, каких огромных человеческих усилий они потребуют.

Реальность здесь, рядом, с ее трагедиями и жертвами, героями и слабаками, своими и чужими, романтиками и прагматиками, она никуда не собирается исчезать и бередит ум и сердце. И каким-то чудесным образом сопрягается с праздничными надеждами. Новогоднее послание президента России В.В. Путина было в основном посвящено героям СВО, живым и павшим, защищающим суверенитет нашей страны, но и в нем нашлось место для того, чтобы отметить волшебство новогодних праздников, когда открываются лучшие качества людей, их желание любви и милосердия, их стремление заботиться о близких и проявлять добросердечие ко всем страждущим. Как бы сурово ни было реальное бытие, в нем есть место детской вере в волшебные чудеса, всегда есть надежда на то, что Иван-дурак станет Иван-царевичем, а тыква превратится в карету.

В эти дни кажется, что марксизм терпит поражение и вовсе не бытие определяет сознание, а человеческие мечты и гуманные помыслы овладевают реальным миром так же, как они переполняют мир виртуальный, – социальные сети переполнены новогодними поздравлениями. Все спешат поздравить друг друга именно до наступления Нового года и Рождества: если не успеешь, то вроде бы и пожелание может не сбыться.

«Христос рождается – славите! / Христос с небес – срящите!» Но поражение марксизма оказывается временным, и даже торжественные церковные гимны лишь на короткое время уносят нас к небесам, в мир возвышенной любви и веры.

И ряженые, которых испокон века ждали на Рождество, колядующие вплоть до самого Крещения, могут неожиданно для себя столкнуться с новым законодательством, которое не предусмотрело того, что в эти дни женщины могут наряжаться как мужчины, а мужчины как женщины, – давняя карнавальная традиция.

Но сегодняшней реальности не до карнавальной двусмысленности. Она жестка и определенна. Новогодние праздники закончились, по существу, не начавшись. Гибель российских военнослужащих в Макеевке в новогоднюю ночь стала трагедией не только для семей погибших. Значит, наши новогодние упования не смогли ее предотвратить. «Если человек умер, его нельзя перестать любить…»

И когда трагедия берет свое, не можешь не относиться без удивления к тому, что именно минувшие рождественские дни были выбраны киевскими властями для введения санкций против еще 119 российских граждан, в основном широко известных деятелей культуры и искусства. Как сказал бы Остап Бендер, хорошо знакомый и украинским комедийным артистам: «Грустно, девушки…» От санкций подобного рода вряд ли пострадают попавшие под них артисты, – не думаю, что кто-то из них в ближайшие дни и месяцы собирался давать концерты на Украине.

«Если вы хотите, чтобы уважали вас, сами уважайте других» – эти слова из «Трактирщицы» Карло Гольдони приходят на ум всякий раз, когда читаешь подобные санкционные документы, относятся ли они к отдельным российским артистам или к культуре, которую они представляют. Ненависть к культуре, даже если это культура другой страны и другого народа, прямо скажем, не самое лучшее чувство на свете.

Замечу, что в 1762 году, перед своим отъездом из Венеции в Париж, Карло Гольдони написал одну из самых трогательных своих пьес – «Последние дни карнавала», в которой рисовальщик Анзолетто уговаривает юную Доменику уехать в далекую Московию. Щемящее чувство завершения бурного праздника и ощущение чего-то тревожащего и манящего, что ждет впереди, – доносится сквозь века.

Но как бы там ни было, через одиннадцать месяцев мы будем вновь повторять в новогодних открытках пожелания здоровья, любви, мира, благополучия… Вдруг сбудется!..

Январь 2023

2022

Ирина Антонова

Валерий Шадрин

Николай Бердяев

Нина Останина

Артуро Перес-Реверте

Владимир Филиппов

Виктор Лошак

Алексей Баталов

Резо Чхеидзе

Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина

Санкт-Петербургский международный культурный форум

Международный театральный фестиваль имени А.П. Чехова

Выставка-ярмарка Cosmoscow

Выставка-ярмарка Blazar

17-й Фестиваль российской культуры в Японии

Центральный Дом актера имени А.А. Яблочкиной

Международный гуманитарный проект «Минская инициатива»

Оптимистическая трагедия

Последняя неделя декабря – время подведения итогов. Это занятие увлекает всех – от Федерального Собрания и правительства, министерств, ведомств и общественных организаций не отстают и средства массовой информации. Но о чем бы ни просили сказать, ответ однозначен: главным событием уходящего года была и остается специальная военная операция на Украине. Все прочее, в том числе и стремление сохранить культурный суверенитет, – производные от нее.

Неизбежность СВО трудно ставить под сомнение. Но в самом слове «неизбежность», в его существе присутствует отсвет того феномена, который еще в XVIII столетии называли «трагедией рока», да что там отсвет – этот сюжет разворачивается в полном объеме. Впрочем, обыденное сознание не может соединить на простом житейском уровне несоединимое: в своем глубинном значении трагедия по природе – жанр оптимистический. Ее финалы открыты небесам, что обещает возможность новых свершений. И это свойство трагедии важно не только для зрителей, но и для самих ее участников. Именно поэтому строгие теоретики драмы считают название известной пьесы Вс. Вишневского «Оптимистическая трагедия» тавтологией. Будем надеяться, что они не заблуждаются.

И в свете этого трагического оптимизма ты воспринимаешь все, что происходит в военном деле, политике, экономике и культуре, которая оказалась устойчивой ко всем внешним и внутренним катаклизмам. И именно поэтому вся наша жизнь, пронизанная событиями, происходящими на Украине, обретает то напряжение, которое не скрыть под внешней обыденностью. И каждое событие привычной жизни воспринимаешь как подарок судьбы. Как важный знак продолжения того, что вроде бы не должно продолжаться в том виде, каким оно было еще совсем недавно.

В отличие от индустрии в культуре и искусстве не может быть импортозамещения. Русская культура не может заменить немецкую или китайскую, равно как невозможен и обратный процесс. Но в уходящем году стало ясно, что при уходе из России западных исполнителей, произведений кинематографа, популярной и филармонической музыки, санкционном отказе от музейных обменов и отъезде ряда заметных отечественных режиссеров ресурсы российского рынка в художественной культуре – пусть не везде, но в определенных существенных сегментах, – оказались достаточными для того, чтобы сохранились места притяжения. Точки роста, если угодно!

Достаточно прочитать только четыре книги, вышедшие в уходящем году: «Саша, привет!» Дмитрия Данилова, «Подлинную историю Анны Карениной» Павла Басинского, «Имя Розанова» Алексея Варламова и «Чагина» Евгения Водолазкина, – чтобы убедиться в жизнестойкости современной русской литературы, ее погруженности в глубины национальной жизни и отзывчивости к тем вечным вопросам отечественного бытия, что прорываются сквозь нервозность актуального существования. Пусть простят меня не названные мною писатели, среди которых немало недюжинных талантов, пусть гневаются те, кто считает, что настоящей патриотической литературой может сегодня называться лишь военная проза, поэзия и публицистика. Позволю себе остаться при своем мнении. Помните, как в «Судьбе барабанщика» отец героя называл настоящей солдатской песней стихотворение М. Лермонтова «Горные вершины…»? Аркадию Гайдару было не занимать проницательности…

Выставки произведений египетской культуры в Эрмитаже и ГМИИ имени А.С. Пушкина с примечательным названием «Искусство бессмертия» – какой магический смысл приобретает сегодня это слово! Попытка разгадать феномен дуэли в Музеях Кремля и стремление рассказать о творчестве двух незаурядных героев искусства XX века – Сергее Дягилеве и Игоре Грабаре – в Третьяковской галерее! Цикл первоклассных выставок к 150-летию Государственного исторического музея и представление архивных документов, связанных с первыми месяцами войны, от которых захватывает дух…

Перечислил лишь немногое из того, что представляли главные российские музеи в уходящем году, – стало ясно, что их коллекции, как и собрания провинциальных музеев, таят в себе много неведомого.

Как бы ни было трудно главным оперным и балетным театрам России из-за того, что прервалось их сотрудничество с зарубежными партнерами, они сумели удержать зрительский интерес и сохранить ту высокую творческую планку, которая требует настоящей самоотверженности. Две последние по времени премьеры в Большом – «Шопениана» и «Демон», равно как и «Щелкунчик» одного из самых ярких современных хореографов Юрия Посохова в Театре имени К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, – убедительное тому подтверждение.

Отсутствие фильмов, которые производят крупнейшие западные кинокомпании, сильно ударило по посещаемости кинотеатров, но одновременно заставило стимулировать рост отечественной индустрии, определило поиск новых имен.

Не стоит упрекать меня в стремлении лакировать действительность, полную тревог и проблем. Их невозможно не видеть, не ощущать ежесекундно. Но, как говорил герой давней пьесы Э. Радзинского «Обольститель Колобашкин», «раз голова болит – значит, наличествует…». И эта боль заставляет думать о будущем, неопределенность которого вызывает не только страхи, но и восторги.

Когда в финале XXIII телевизионного конкурса молодых музыкантов «Щелкунчик» десятилетний нижегородец Даниил Абросимов исполнял первую часть Первого концерта для фортепиано с оркестром Мориса Равеля, в сердце моем укрепилась надежда на то, что у страны, где появляются такие таланты, должно быть светлое будущее.

Декабрь 2022

Вопросы языкознания

Сведущие люди наверняка обвинят меня в том, что позволил себе частично позаимствовать название известной статьи И. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», опубликованной в газете «Правда» 20 июня 1950 года. Сделал это сознательно, так как в сталинской работе язык в известном смысле противопоставляется культуре, в отличие от совершенно иного подхода к проблеме, продемонстрированного на недавно открывшейся выставке в ГМИИ имени А.С. Пушкина «Всеобщий язык».

Здесь творения художественной культуры становятся частью языка, его визуальной и звуковой составляющей. Еще одно убедительное доказательство того, что понятие «текст» может быть не связано со словом, – текст формируется в различных сферах творческой деятельности, в изобразительном искусстве, кинематографе, музыке.

Понятно, без марксизма обойтись сложно, он пролезет в окно, даже если захочешь вытолкать его в двери. Язык не просто связан с материальным бытием, он сам его неотъемлемая часть, подверженная изменениям во времени и пространстве. Все-таки нелогично противопоставлять культуру, имеющую, по мнению автора статьи в «Правде», классовый характер, языку, который, как полагал Сталин, впрямую не зависит от социальных воздействий. Язык, изначально формирующийся как сложнейший психофизиологический и социально-исторический феномен, во многом определяет культуру любого народа и в такой же степени ею определяется.

Можно вспомнить пьесу «Пигмалион» Бернарда Шоу, где характер и качество владения языком у героев обозначает принадлежность к тому или иному социальному слою общества, а в конечном счете становится реальной силой, коренным образом меняя судьбу уличной цветочницы Элизы Дулитл. Различие между языком русского крестьянства и придворных Алексея Михайловича Романова в XVII веке отражало практически непримиримый классовый разрыв, на его преодоление ушли столетия, но различия все равно остались. Достаточно сравнить советский «новояз» и речь представителей белой эмиграции. В. Аракчеев, директор Российского государственного архива древних актов, в своем выступлении на открытии выставки в ГМИИ рассказал о том, как русский деловой язык преобразовывался во времени, от века к веку – бюрократические документы свидетельствуют об этом со всей очевидностью.

Меняется эпоха, расширяется география государственных взаимоотношений и торговых связей, возникают неведомые партнеры и прирастают новые территории, свершаются научные открытия – язык как живой организм реагирует на все это творчески и одновременно прагматично. Обогащаясь заимствованными звучаниями, но сохраняя себя. Мировые языки – а русский язык является одним из них – обладают самодостаточностью и способностью к развитию. Заимствованные слова перерабатываются в зависимости от внутренней потребности самого языка, все лишнее отлетает само собой. И кто сегодня станет вспоминать, что слово «депутат» имеет латинские корни, а «икона» – древнегреческие. И это при том, что язык, как и культура в целом, самый надежный фундамент для самоидентификации – народа и отдельного человека. Взаимное притяжение и взаимное отталкивание общего и особенного, единичного и коллективного – одна из ключевых проблем человеческого бытия, истории и сиюминутности.

Много лет занимаясь гуманитарными связями на постсоветском пространстве, я был свидетелем самых разных процессов – и центробежных, и центростремительных. Моим друзьям и коллегам из разных стран чаще всего казалось, что, обособившись, погрузившись в глубины воссоздаваемой национальной истории, они обретут свой собственный голос, освободятся от внешних влияний. В какие-то моменты времени подобный подход, возможно, необходим. Но позволю себе вспомнить Карла Теодора Ясперса: «Я не могу стать самим собой, не вступив в коммуникацию… Этот процесс осуществления, раскрытия совершается не в изолированном существовании, а лишь в присутствии Другого. В качестве единичного я для себя ни раскрыт, ни действителен». Понятно, что коммуникация далеко не всегда может быть дружелюбной, но любая вербальная коммуникация, любой разговор лучше всякой драки.

Так случилось, что на открытие выставки «Всеобщий язык» я пришел на следующий день после того, как прилетел из Ташкента, где проходил XV Форум научной и творческой интеллигенции стран СНГ. При том что за тридцать лет, прошедших после самороспуска СССР, у каждого нового государства, образовавшегося на постсоветском пространстве, возникли собственные интересы, со всей очевидностью обострившиеся за минувший год, прошедший форум тем не менее подтвердил глубину сложившихся связей между народами, на протяжении веков живущими в соседстве друг с другом.

Чем больше возможностей открывает современный мир для новых государств, тем меньше различие взглядов на ряд серьезных проблем влияет на их тяготение друг к другу, предполагая общий язык общения. И вовсе не случайно 2023 год – не по инициативе России – объявлен Годом русского языка в СНГ. Часто употребляемая фраза «мы найдем общий язык» обозначает не только формальное, но и содержательное, сущностное тяготение к согласию. Ведь можно говорить на одном языке и не понимать друг друга. Именно поэтому так необходим не единственный, но общий язык. Общий – в множественности. Об этом выставка в ГМИИ имени А.С. Пушкина. О схожести человеческих нужд и чаяний – в древней Персии и Иудее, в античной Греции и средневековой Армении, в Московском царстве и китайской Империи Цинь…

Строители Вавилонской башни за грех гордыни, за желание сравниться с Творцом были наказаны многоязычием. Вся последующая история человечества – это стремление понять друг друга. Что удавалось далеко не всегда.

Декабрь 2022

Непредвиденное Бытие

К 100-летию Ирины Александровны Антоновой издательство «Гамма-пресс», пойдя на известный риск, выпустило необычную книгу под названием «О себе, музее, искусстве…». Ее авторство, безусловно, принадлежит легендарной женщине, которая более полувека была директором Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. Кроме вступительной статьи М. Зильберквита, генерального директора издательского дома «Музыка – П. Юргенсон – Гамма-Пресс», и послесловия от автора-составителя Н. Колесовой, весь основной корпус издания определяется личностью И. Антоновой, ее размышлениями разных лет.

Он соткан по преимуществу из ее выступлений на телеканале «Культура», и непосредственность, порой спонтанность ее воспоминаний и рефлексий ощутимы в печатном тексте. Зафиксированные на бумаге, они не утратили живых интонаций, не попали в ловушку саморедактуры, которая неизбежна в письменном высказывании. И это важное достоинство книги, которая хотя и создана как бы «от первого лица», но не была прочитана и выправлена автором. Собственно, в этом и состоит риск издателей, на который они пошли сознательно, и, на мой взгляд, добились успеха. Мелкие огрехи – не в счет.

В главе «Голоса воображаемого музея Андре Мальро», который, как известно, в молодости был талантливым авантюристом, а в зрелости – выдающимся писателем, искусствоведом, участником Гражданской войны в Испании и французского Сопротивления во время Второй мировой войны, видным политическим деятелем и министром культуры Франции, есть весьма существенное рассуждение Ирины Александровны. «Мальро высказал замечательную мысль: “Великое искусство обладает непредвиденным бытием”. То есть, казалось, оно рассчитано на современников. Ничего подобного! На каждом этапе оно работает сначала на нас, потом на наших детей, внуков и так далее. И потомки, уже исходя из своего жизненного опыта, если умеют считывать и понимать творчество, открывают новые смыслы. Вот это непредвиденное бытие. Отсюда его формула “искусство – антисудьба”. Судьба человека – смерть, уход из жизни, а искусство – “антисудьба” – продолжение жизни».

Позволил себе столь развернутую цитату из размышлений Ирины Александровны только потому, что она, как кажется, имеет отношение не только к произведениям искусства, но и во многом к человеческому бытию как таковому. К тем редким героям нашей истории, которые уже при жизни становятся чем-то большим, чем персонажами обыденного существования, обладающими ИНН, ОМС. Ведь мифы и легенды Древней Греции, как и все прочие мифы и легенды, продолжали бытие во времени некогда существовавших людей, заслуги которых определили их надмирную, надвременную биографию. Ирина Антонова явно из этой плеяды.

Ее значение в истории отечественной культуры, в общественной и государственной жизни второй половины XX века и первых десятилетий XXI века прояснялось постепенно, как фотографическое изображение проступает на пластине или пленке, погруженной в проявитель. Движение времени делало ее фигуру более объемной и многогранной, хотя многие из ее современников различали лишь какую-то одну грань, принимая ее за целое. Чтобы понять всю сложность, противоречивость и одновременно объемную цельность ее натуры, надо было вглядываться в нее протяженное время, и желательно с близкого расстояния. Мне повезло, судьба подарила эту счастливую возможность.

Наша первая, вполне мимолетная встреча случилась в 1977 году на «Випперовских чтениях», которые Ирина Александровна учредила в память о своем учителе Б.Р. Виппере, долгие годы возглавлявшем кафедру всеобщего искусствознания на искусствоведческом отделении исторического факультета МГУ, одновременно занимая должность заместителя директора ГМИИ имени А.С. Пушкина по научной части. Во время этой первой встречи она была сдержанна и почти сурова, что никак не вязалось с той свободной интеллектуальной атмосферой, которая всегда отличала «Випперовские чтения». Жизнь – и не только профессиональная, к сожалению, – научила ее не выставлять напоказ свои эмоции. Ее считали опытной чиновницей, умевшей ладить с властями. На самом деле все было совсем не так. Именно поэтому ее музей был центром свободной по тем временам художественной мысли. А ее друзьями были люди, которые стремились утверждать высокую независимость искусства от мелочной суеты.

По-настоящему мы стали общаться лишь с 1993 года, когда проблемы утраченных и перемещенных во время Второй мировой войны ценностей, прежде всего российских, но и зарубежных тоже, потребовали системной работы и вызывали жаркие дискуссии. Мы не всегда занимали схожие позиции, но именно тогда произошло наше сближение, не прерывавшееся до ее последних земных дней.

В трех разделах книги история частной жизни, служба в музее и музейному делу в целом, размышления об искусстве накрепко переплетаются между собой. И.А. Антонова возвращается к одним и тем же событиям в разных своих выступлениях, но это не выглядит повторами, одна и та же тема получает развитие, как это бывает в музыкальных произведениях. Наверное, не случайно она остро ощущала взаимодополняемость музыки и изобразительного искусства. «Одной любви музыка уступает…»

В последние годы жизни Ирина была одержима идеей воссоздания в Москве в рамках ГМИИ имени А.С. Пушкина Музея нового западного искусства, в глубине души понимая, что этого не случится. Но не меньше, а может быть, больше ее беспокоила судьба ее сына, которого она боялась оставить наедине с его болезнью…

Вся ее жизнь – это вызов судьбе. Непредвиденное бытие.

Декабрь 2022

Рыцарь театрального образа

Смерть Валерия Шадрина потрясла весь театральный мир. И прямом и в переносном смысле слова «мир». В субботу и воскресенье слова прощания и восхищения ушедшим от нас выдающимся организатором театрального дела приходили с разных континентов, из стран дружественных, нейтральных и вовсе не дружественных.

Международный театральный фестиваль имени А.П. Чехова, созданный в 1992 году, за тридцать лет своей поистине титанической деятельности сумел накрепко соединить всех, кто создавал высокую сценическую культуру в конце XX и в первые десятилетия XXI столетия. Не было ни одного сколько-нибудь заметного художественного явления в мировом театральном пространстве, которое не оказалось бы частью программы этого лучшего фестиваля, сумевшего вобрать в себя не только сценическое, но и музыкальное и изобразительное искусство.

И демиургом всего этого потрясающего творческого пиршества был Валерий Иванович Шадрин. Он был создателем Чеховского фестиваля, а Чеховский фестиваль во многом переформировал его неординарную личность.

Сейчас мало кто помнит, что он, получив образование в Московском высшем техническом училище имени Н.Э. Баумана (так назывался нынешний университет), стал инженером, но никогда не работал по специальности. И на комсомольской, и на партийной работе он осознанно хотел заниматься творчеством. Мы познакомились в самом начале доперестроечных еще 80-х годов прошлого века, когда он возглавлял главное управление по делам культуры города Москвы – тяжелейшее место чиновничьей работы. Он испытывал жесткое идеологическое давление с разных сторон, прежде всего от партийных инстанций города, которые были бóльшими ревнителями канонов социалистического реализма, чем их коллеги в аппарате ЦК КПСС.

Ему надо было учитывать позицию двух министерств культуры – республиканского и союзного. Но еще более чутко Валерий Шадрин прислушивался к тому, что происходило в творческой среде. Он старался, насколько это позволяли обстоятельства, быть представителем культуры перед лицом власти, доводя до партийного и советского руководства позицию художников, их понимание общественной ситуации, их эстетические запросы. И одновременно он вел постоянный диалог с творческой интеллигенцией, стараясь не доводить до точки кипения самые сложные проблемы. Умел находить аргументы в дискуссиях, был мастером компромисса – владение этим искусством помогало ему не раз в его последующей деятельности.

Именно поэтому, когда в 1986 году создавали Союз театральных деятелей СССР, Валерий Шадрин стал его первым секретарем, несмотря на то что партийные власти прочили на это место совсем другого кандидата. Но Валерия Ивановича отстаивали все лидеры театрального дела той бурной поры, от Олега Ефремова и Михаила Ульянова до Кирилла Лаврова и Марка Захарова. Притом что В. Шадрина лучше всего знали москвичи – Кирилл Лавров, избранный председателем СТД СССР, до конца своих дней ни разу не пожалел о сделанном выборе. В 1989 году, возглавив после смерти Г.А. Товстоногова Большой драматический театр, К. Лавров был вынужден много времени проводить в Северной столице, но он знал, что В. Шадрин никогда его не подведет. Они оба были чужды театральной интриги, так часто разъедающей любые творческие отношения. Их профессиональный и человеческий союз был образцовым, построенным на бесконечном доверии друг другу. Именно это позволило им пережить тот исторический слом, который был вызван распадом Советского Союза.

Союз театральных деятелей СССР подходил к рубежу 1990-х как мощный культурный институт, который сумел завоевать уважение не только в национальных республиках, входящих в СССР, но и во всем мире. Понятно, что этому немало содействовал тот общий интерес к открывающейся огромной стране, в которой рождались великие художественные творения – от иконописи до революционного авангарда, от новаторских романов Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского до творений П.И. Чайковского и Д.Д. Шостаковича, от открытий С.М. Эйзенштейна до советского экзистенциализма А.А. Тарковского. Волна мощных гастрольных проектов под общим названием «Русские идут» прокатилась по всему миру – Валерий Шадрин был не просто идеологом, но и талантливым организатором этого марафона, утверждающего многообразие и художественную озаренность советского театрального искусства. Прозорливое внимание СТД СССР к театральной жизни в республиках помогло потом после развала Советского Союза сохранить творческие и человеческие связи в новой постсоветской обстановке и создать Международный союз театральных деятелей.

Для людей театра Россия была своеобразной Меккой – внимание к наследию К.С. Станиславского, Евг. Б. Вахтангова, Вс. Э. Мейерхольда, А.Я. Таирова делало нашу страну необычайно привлекательной для деятелей мировой сцены. Еще на первом учредительном съезде СТД СССР в 1986 году К. Лавров говорил о необходимости создания в Москве международного театрального фестиваля. Но ни тогда, ни даже в 1992 году, когда благодаря усилиям К. Лаврова, О. Ефремова и В. Шадрина Международный театральный фестиваль имени А.П. Чехова начал свою жизнь, никто и представить не мог, каким мощным культурным явлением станет их детище. Каким важным явлением не только российского, но и мирового творческого бытия!

Олег Ефремов ушел из жизни в 2000 году, Кирилл Лавров – в 2007-м. Последние пятнадцать лет Валерий Шадрин делал великое дело, не подводя своих выдающихся товарищей, доказав, что он имеет на это право. Он был великим театральным миссионером, который оставил после себя наследие, устремленное в будущее. XVI Международный театральный фестиваль имени А.П. Чехова, в отличие от своих отцов-основателей, не должен умереть – можно ли придумать лучший памятник этим великим людям?

Декабрь 2022

Коллективное сознательное

Результаты голосования в Москве по поводу празднования Нового года показали, что современные горожане обладают тем «коллективным сознательным», которое способно уберечь от этических ошибок. Решение не проводить в новогодние каникулы шумных концертов и гуляний с фейерверками, но при этом не исключать возможности отвлечься от повседневного житейского напряжения приняли и в других регионах России. Подчеркнув при этом, что сэкономленные средства пойдут на поддержку земляков, участвующих в СВО. Моральное чувство было подкреплено серьезными нравственными доводами.

Меня, конечно, могут поправить, заметив, что в любом случае главный импульс исходит не из доводов разума, а от эмоционального состояния общества, от эффективности тех политтехнологических инструментов, которые используются для формирования общественных настроений, «коллективного бессознательного», в конце концов. Но смею думать, что дело все-таки не в этом. Хотя проблема соотношения между человеческим интеллектом, общей культурой и психофизиологическими инстинктами составляет предмет особого исследовательского интереса.

У значительной части современного российского общества есть серьезная внутренняя потребность избегать любых крайностей, во многом продиктованная исторической памятью. И той выработанной культурой, системой запретов, которая достаточно трудно взламывается даже в периоды исторических катаклизмов. Нынешнее поколение российских граждан заметно отличается от российского общества столетней давности, когда культура как защита от катастрофы была взыскуемой, но малодоступной. Когда от революционного апокалипсиса не спасла даже тысячелетняя христианская традиция.

Стоит обратиться к весьма примечательному для той поры горькому размышлению Николая Бердяева, опубликованному им в статье «Темное вино», датируемой 1915 годом: «Пьяной и темной дикости в России должна быть противопоставлена воля к культуре, к самодисциплине, к оформлению стихии мужественным сознанием. Мистика должна войти вглубь духа, как то и было у всех великих мистиков. В русской стихии есть вражда к культуре. И вражда эта получила у нас разные формы идеологических оправданий. И эти идеологические оправдания часто бывали фальшивыми. Но одно верно. Подлинно есть в русском духе устремленность к крайнему и предельному. А путь культуры – средний путь. И для судьбы России самый жизненный вопрос – сумеет ли она себя дисциплинировать для культуры, сохранив все свое своеобразие, всю независимость своего духа». Не все согласятся с этим суждением, но не прислушаться к нему было бы неразумно.

Понятно, что Николая Бердяева вряд ли устроила большевистская «культурная революция» в качестве верного пути развития русской культуры, о котором он мечтал. Но если взглянуть на события минувшего XX столетия, особенно на процессы, происходившие после самороспуска СССР, то при всех трагических катаклизмах, ему сопутствующих, 1990-е были все-таки меньшим потрясением для России, чем события Октябрьской революции и Гражданской войны. И здесь сработал не только инстинкт самосохранения, свойственный в том числе и народному мироощущению, не только инертность общественной жизни, выработанная десятилетиями компромисса с советской властью, но и духовная и поведенческая культура, сложившаяся за сорок пять послевоенных лет. И хотя над пресловутым «Кодексом строителя коммунизма» посмеивались, но он, пусть и на пародийный манер, напоминал и о Заповедях Христовых, и о Заповедях Моисеевых.

Притом что А.И. Солженицын называл советскую интеллигенцию «образованщиной», лишенной нравственных принципов и истиной веры, все-таки нельзя отрицать, что помимо «морального кодекса строителя коммунизма» в СССР сформировался культурный слой, обладающий нравственным чувством и здравым смыслом, причем не только в больших городах. «Читающая Россия» на излете 1980-х была многоликой, в равной степени припадая к запрещенной светской и религиозно-философской литературе, пытаясь соединить воедино культуру советской метрополии и эмиграции разных поколений. Искали не «пределов», но гармонии, которая всегда связана с примирением. И этот поиск не прекращается и сегодня.

Культура тяготеет к срединности, она гармонизирует поведение людей, уводит их от разрушительных крайностей. В этом одна из ее важнейших социальных функций, которая достигается путем кропотливой работы. Воздействие культуры на человека напоминает влияние на него китайской медицины: нужно долго-долго исполнять одни и те же предписания, чтобы получить минимальный результат. Это длительный, поистине исторический процесс, требующий терпения и, что не менее важно, понимания направления движения.

Но в любом случае, рассматривая варианты будущего развития России, невозможно не учитывать соображения Н. Бердяева – изначальное, исконное тяготение к пределам, к крайностям и складывающееся стремление к середине, к поиску национального компромисса.

Можно ли делать подобные выводы, оттолкнувшись от одного-единственного опроса, связанного с празднованием Нового года? Скорее всего, нет, скажут искушенные профессионалы. Но если внимательно посмотреть на социологические исследования, посвященные другим актуальным проблемам сегодняшней российской жизни, то можно убедиться в том, что тяготение к срединному пути развития характерно для значительной части населения с различным уровнем культуры и с разным отношением к вопросам религии. «Коллективное сознательное» играет в нашей жизни роль достаточно серьезную. Во всяком случае такую, что его невозможно игнорировать, рассуждая о будущих моделях развития России. Оно способно уберечь от тех крайностей, которые разрушительны для государства и общества. Именно поэтому так важна роль культуры и ее творцов.

Ноябрь 2022

Послесловие к юбилею

1 ноября 2022 года, общероссийский телевизионный канал «Россия – Культура» отмечал 25-летие со дня создания – первый государственный юбилей. Понятно, что по нынешним временам такого рода события требуют скромности, что и было проявлено. Но значение этого телеканала для отечественной культуры, для нашего телевидения, для российского общества в целом трудно переоценить.

И здесь не надо ориентироваться на рейтинги, определяющие объем зрительской аудитории. Никогда не забуду, что продемонстрировало первое социологическое исследование после выхода «Культуры» в эфир. На вопрос о том, какому каналу вы отдаете предпочтение, более половины опрошенных отвечало, что они смотрят только телеканал «Культура». Так отвечали даже в тех городах, где его в ту пору невозможно было увидеть – сеть распространения была невелика. И дело было не только в том, что открытие телеканала двадцать пять лет назад стало одним из главных информационных событий дня, и не в том, разумеется, что программы других каналов были хуже (на самом деле они были яркими и увлекательными), просто слово «культура» в России обладает магнетической силой.

Мои коллеги из «Российской газеты» создали своего рода праздничный венок сонетов в прозе, посвятив их юбилею канала, который занял особое место в пространстве современного телевидения. И мне следовало бы промолчать, не произнося ничего, кроме слов благодарности. Но, нарушая приличия, показалось важным вспомнить тех людей, которые стояли у его истоков, и тех, благодаря которым он пришел к своему 25-летию в расцвете молодых еще сил. В конце концов, мне посчастливилось руководить телеканалом «Культура» всего девять месяцев из его двадцатипятилетней истории.

Мое назначение на должность первого главного редактора телеканала «Культура» было чистой случайностью. Думаю, в значительно большей степени, чем само появление этого телевизионного феномена на свет. Когда в середине мая 1997 года, во время празднования в Кремле 70-летия М.Л. Ростроповича (27 марта того года, в день его рождения, он был за границей), маэстро попросил у первого президента России Б.Н. Ельцина в качестве подарка создать телевизионный канал, целиком посвященный культуре, Борис Николаевич ответил согласием. О чем и объявили в присутствии гостей юбиляра. Президент был готов к такому повороту событий: с предложениями-просьбами по этому поводу к нему обращались многие деятели культуры. Достаточно назвать Д.С. Лихачева, К.Ю. Лаврова, М.А. Захарова, М.Б. Пиотровского, М.А. Ульянова, С.Я. Кулиша – всех невозможно перечислить. Но на оформление этого решения ушло три месяца, борьба за «пятую кнопку» была нешуточной, ее хотели получить и Б.А. Березовский, и В.А. Гусинский. И, чтобы не усиливать ни одну из конкурирующих компаний, вопрос было решено «подвесить», создав канал «Культура». И решающую роль в этом сыграли, кроме главы государства, Т.Б. Юмашева (в ту пору Дьяченко), В.Б. Юмашев и С.Н. Красавченко. Они знали, что решение принято всерьез и надолго, поэтому председателем Попечительского совета канала согласился стать Б.Н. Ельцин.

Но летом 1997 года мне были неведомы эти византийские сюжеты. Напросился на встречу с Н.К. Сванидзе, который в ту пору возглавлял ВГТРК, и сказал ему, что собираюсь уходить из Министерства культуры РФ и готов испытать судьбу в качестве руководителя нового канала, честно говоря, мало понимая, на что напрашиваюсь. Его ответ был вежливо неопределенным, так как соискателей этого места было немало. Мне повезло только по одной причине – я был совершенно чужим в телевизионном мире середины 1990-х. Все это уже потом мне объяснил М.Ю. Лесин, необычайно яркий и талантливый человек, вместе с М.Ю. Заполем создавший уникальную телевизионную рекламную компанию «Видео Интернейшнл». Он был первым замом у Н.К. Сванидзе. И именно он уже в 1997 году настаивал на том, чтобы новый канал назывался не просто «Культура», но «Россия – Культура». Но мы с Т. Пауховой, которая была моим ближайшим соратником, возглавившим канал после моего ухода, отстаивали свою независимость. Хотя позже, став председателем ВГТРК, отчетливо понял, что существование «Культуры» вне этой компании попросту невозможно.

Без блестящей команды ВГТРК, которая участвовала в создании канала «Культура», нам бы никогда не удалось запустить этот проект за шесть недель. Поэтому важно назвать главных героев: кроме Н. Сванидзе, М. Лесина, Ю. Заполя это Д. Корявов, А. Акопов, Л. Таубе, А. Кривошеева, Р. Сабитов и их сотрудники. Мы с Т. Пауховой и присоединившимся к нам А. Ефимовичем собрали высоких профессионалов, с которыми работали еще на Центральном телевидении СССР: Е. Андронникова, А. и Н. Приходько, В. Тернявского, Д. Хомутова, Л. Перова, С. Ялович, А. Торстенсена, Е. Гинзбург, Э. Каширникову… Особое место в нашей работе занимала петербургская студия, которую возглавляла Б. Куркова. Несомненно, без Г. Горина, М. Жванецкого, М. Захарова, В. Лошака, С. Бэлзы, Г. Черняховского, с которыми мы мечтали о будущем канала, ничего бы не получилось. Конечно, нужно вспомнить и руководителей Федеральной службы по телевидению и радиовещанию – в 1997-м это был В. Лазуткин, а в 1998-м – М. Сеславинский. Без них многое бы пошло не так.

«Ты ничего не понимаешь в телевидении. Самое главное – держать эфир!» – вот уже двадцать пять лет эти слова Тани Пауховой не покидают мой воспаленный разум. Как важно, что четверть века канал возглавляли люди, которые умели «держать эфир»! Четырнадцатый год во главе канала «Культура» – Сергей Шумаков, который ведет его творчески дерзко и художественно безупречно. И какое счастье, что Олег Добродеев и Антон Златопольский понимают, какой жемчужиной в короне ВГТРК они владеют!

В моих словах нет праздничных преувеличений, только констатация фактов. Хорошо бы, чтоб о них не забыли, когда через четверть века канал «Культура» будет отмечать следующий государственный юбилей.

Ноябрь 2022

Тонкая грань

Отмена Санкт-Петербургского международного культурного форума кажется мне совершенно разумным шагом. И дело вовсе не в том, что организаторы не смогли получить согласие на приезд от зарубежных партнеров. Уверен, что его участники представили бы не меньшее, если не большее количество стран, чем на Санкт-Петербургском экономическом форуме, который проходил в начале лета нынешнего года.

И по-прежнему можно было бы обсуждать проблемы международного сотрудничества, в том числе и с недружественным сегодня Западом, сосредоточившись, впрочем, на разнообразных культурных проектах, которые вполне успешно можно осуществлять на просторах СНГ, Ближнего и Дальнего Востока, других азиатских, африканских и латиноамериканских стран. Два огромных и по-настоящему не открытых Россией рынка креативных индустрий – КНР и Индия – безусловная возможность вполне заманчивых перспектив для российской культуры.

Но предлагаемые ныне обстоятельства, которые кардинально изменили жизнь не только в нашей стране, но и во всем мире, требуют заново осмыслить роль отечественной культуры и деятелей культуры в современном бытийном пространстве. Невозможно делать вид, что наша жизнь не изменилась и 2022 год абсолютно неотличим от того, что происходило с нами в предшествующие десятилетия. Уже невозможно жить по инерции, пытаясь уклониться от современной реальности. Нам надо задать вопросы, обращенные прежде всего самим себе, которые вряд ли целесообразно обсуждать на международных площадках. Хотя бы потому, что на них нет однозначных ответов. Тем более что любой культурный форум будет восприниматься как неуместный сегодня размашистый праздник.

Сегодня нам важнее самим определиться с внутренней повесткой дня в культуре, разобраться с новыми вызовами и с нашей реакцией на них. Осмыслить коллективную и индивидуальную рефлексию. Хотя бы потому, что мы все в той или иной степени понимаем, что российская жизнь переживает сущностный исторический поворот. И можно сколько угодно открещиваться от этого «мы», как в прежние советские времена один из «охранительного» типа литераторов громогласно заявлял, что он не хочет быть в одном «мы» с Евтушенко, тем не менее все, кого заботит судьба России, в это «мы» попадают вне зависимости от своих субъективных желаний.

Важно понимать, что развитие национальной культуры, или национальных культур, поскольку Россия – государство, где проживает множество этносов, связано с большими линиями развития, с многообразием не только социально-экономических, но и природных, и биологических процессов. Даже в периоды революционных взрывов, разрушения традиционных укладов, она сохраняет ту корневую систему национальной жизни, которая, собственно говоря, и делает один народ отличным от другого. Поэтому русская культура сохранила свой генотип и в столетия власти Орды, и в пору петровских реформ, и после Октябрьского переворота 1917 года, и после самороспуска СССР. Понятно, как и в природном мире, не обошлось без мутаций – в духовной и материальной сферах.

Причем весьма серьезных. Они были связаны в том числе с катастрофической убылью народа в XX веке – и в Российской империи, и в Советском Союзе. Новая Россия оставила за пределами своей страны почти 26 миллионов людей, считающих себя носителями русской культуры. Значительно больше, чем в революционные годы. Все это не проходит бесследно, как любое расчленение этноса. И эти процессы куда существеннее влияют на культуру, чем любое высушивающее идеологическое давление. Именно поэтому идея А.И. Солженицына о сбережении народа связана со сбережением культуры, которая, в свою очередь, определяет идентичность самого народа, его судьбу в историческом бытии. Любые политические и экономические развороты не отменяют фундаментальных ценностей, которые связаны не только с историей, но и с географией. Христианский выбор России был определен в том числе и ее встроенностью в европейское пространство.

Крым, где проходило символическое крещение Руси, был частью античной ойкумены, колыбели европейской культуры, сохраняющей свое значение для всей последующей русской жизни. Москва имела все основания претендовать на роль Третьего Рима – не только в религиозном, но и в общекультурном смысле. Органическое развитие Московского царства еще до жестких петровских реформ было устремлено к культурному синтезу, в котором европейская традиция играла важнейшую роль. Россия в восприятии Азии всегда была европейским государством, как бы ее ни воспринимали к западу от Дуная или Одера. Все это необходимо осознать, прежде чем перейти к размышлениям о судьбе культуры и искусства в том сложнейшем текущем моменте истории, который переживает наша страна и ее многонациональный народ.

Важно понять, что сегодня решается судьба России на грядущие десятилетия, если не на столетия. Именно поэтому для России невозможно военно-политическое поражение. При том, что страна балансирует на тонкой грани между привычными житейскими заботами, стремясь сохранить относительный материальный и духовный комфорт для своих граждан, и потребностью в напряжении всех своих сил для обеспечения безопасности в новом ее понимании. Это сложнейшее внутреннее состояние общества не может не отражаться на современных художественных практиках. И как бы ни хотелось немедленных творческих откликов на все происходящее, нужно время, чтобы осмыслить все то, что происходит с нами, живущими жизнью страны.

Октябрь 2022

Дерзкое величие театра

4 октября 2022 года, исполнилось тридцать лет московскому Международному театральному фестивалю имени А.П. Чехова. За это время российской публике было представлено более 600 спектаклей из 54 стран мира, над созданием которых работало 437 режиссеров, хореографов, авторов и руководителей музыкальных проектов.

Когда 4 октября 1992 года на сцене Театра имени Моссовета Большой драматический театр имени Г.А. Товстоногова открыл первый Чеховский фестиваль спектаклем «Коварство и любовь» Ф. Шиллера в постановке Темура Чхеидзе с участием Кирилла Лаврова, никто не мог представить, что именно этот смотр сценических достижений станет одним из самых важных явлений в мировой культурной жизни трех минувших десятилетий. За эти годы Валерий Шадрин, возглавивший после смерти К. Лаврова Международный союз театральных деятелей, который был учредителем новой фестивальной институции, не просто создал площадку, где стремились показать свои спектакли ведущие театры и режиссеры мира, он сотворил уникальный, не имеющий равных, продюсерский организм, соединяющий все лучшее, что существует в современном искусстве. Драма, цирк, балет, кукольный и уличный театр, музыкальные постановки, – не выезжая из Москвы, можно было увидеть все многообразие мировой сцены. Такого не мог позволить себе ни один из столичных мегаполисов. Сколько споров было в начале 1990-х вокруг того, зачем новой России с разрушенной экономикой, когда ни на что катастрофически не хватало денег, с неопределенной политической структурой, да и вообще с неведомым будущим, необходимо такое излишество, как международный театральный фестиваль. Можно было отшутиться, вспомнив знаменитую фразу Михаила Светлова: «Мне нужна роскошь, а не товары первой необходимости!..» Но суть была, конечно, в другом.

Театральная революция в России, начатая К.С. Станиславским и Вл. И. Немировичем-Данченко, продолженная Вс. Э. Мейерхольдом, Евг. Б. Вахтанговым, А.Я. Таировым в первой половине XX столетия, а затем получившая новое воплощение в 1950 – 80-е в работах плеяды ярчайших отечественных театральных мастеров, сущностно повлияла на развитие мирового сценического искусства, режиссуры и педагогической работы с актерами. Именно поэтому еще на Первом учредительном съезде Союза театральных деятелей СССР, проходившем в октябре 1986 года в Кремле, Кирилл Лавров заявил о необходимости организации Всемирного театрального фестиваля в Москве. Этой идее было суждено осуществиться уже в новой стране, в Российской Федерации. Но именно СТД СССР, его сотрудники во главе с Валерием Шадриным, который был назначен в 1986 году первым секретарем нового Союза, провели огромную подготовительную работу для того, чтобы Чеховский фестиваль смог сразу занять особое место в культурной картине мира, где существовали такие мощные и известные фестивали, как Авиньонский, Эдинбургский или Аделаидский. Здесь важно вспомнить рано ушедшего из жизни Валерия Хазанова. Он долгие годы был ответственным секретарем советского отделения Международного института театра при ЮНЕСКО, а после создания СТД СССР возглавил его международный отдел. У Валерия был огромный опыт работы с деятелями мировой сцены, но самое главное – была репутация человека, которому можно доверять.

Именно во второй половине 1980-х годов СТД СССР проводит ряд больших проектов, которые можно объединить слоганом, использовавшимся в ФРГ, – «Русские идут». Это были масштабные фестивали советского театра в большинстве стран Европы, Азии, Северной и Южной Америки. Советское искусство было востребовано не только потому, что оно открывало движение жизни в недавно закрытой стране, – оно поражало высоким классом мастерства, демонстрируя миру то лучшее, что было создано не только на подмостках Москвы и Ленинграда, но и в столицах республик, входивших в СССР. Советский Союз был страной, где культура не просто отражала реальность, она нередко была важнее, сущностнее самой этой реальности.

Миру было предъявлено большое театральное искусство, которое было способно выиграть соревнование с жизнью. Именно поэтому позволил себе позаимствовать название этих заметок у Александра Володина, у которого есть пронзительный рассказ под названием «Дерзкое величие жизни». Международный Чеховский фестиваль создавали люди – а среди них были самые лучшие, самые яркие театральные деятели нашей страны, – для которых театр был не просто домом, он был их жизнью. Большей, чем реальная жизнь. В те дерзновенные годы мне посчастливилось работать в журнале «Театр» и общаться с людьми, уверенными в том, что только на сцене они могут по-настоящему проникнуть в природу человека и мир человеческих отношений. Их вера в театр не изменилась даже тогда, когда мы почувствовали властную силу реальности. Телевизионные трансляции заседаний Верховного Совета СССР демонстрировали документальную драму такого класса, что с ней было трудно конкурировать профессиональным драматургам. Но и в этой борьбе лучшие театры страны отстояли свое профессиональное достоинство.

Международный театральный фестиваль имени А.П. Чехова, который включал в себя самые разные художественные и организационные проекты, – к примеру, Всемирную театральную олимпиаду, – притягивал в Москву лучших режиссеров мира, от Питера Брука и Петера Штайна до Кристиана Люпы и Робера Лепажа.

Приезжая в Москву со своими новыми работами, они начинали задумывать будущие спектакли, что называется, на русской почве. Некоторые из них надолго связывали свою жизнь с российской культурой. Так, Деклан Доннеллан, основатель знаменитого театра «Cheek by Jowl», вместе с российскими артистами создал серию первоклассных шекспировских постановок и в конце концов занял пост президента Фонда поддержки Чеховского фестиваля.

За минувшие тридцать лет Чеховский фестиваль подарил всем нам не просто неповторимые художественные впечатления. Он вновь и вновь заставлял поверить в волшебную силу искусства, которое способно менять каждого из нас.

Октябрь 2022

Бумажные журавлики

В Токио 27 сентября 2022 года на территории крытой арены для боевых искусств «Будокан», которая находится неподалеку от Императорского дворца, состоялась церемония государственных похорон бывшего премьер-министра Японии Синдзо Абэ.

Проститься с этим безусловно выдающимся политическим деятелем Страны восходящего солнца приехали высокопоставленные представители почти 160 государств, среди которых президент Вьетнама Нгуен Суан Фук, премьер-министр Индии Нарендра Моди, премьер-министр Республики Корея Хан Док Су, король Иордании Абдалла Второй ибн Хусейн, вице-президент США Камала Харрис, Николя Саркози и другие. От нашей страны в этой церемонии принимали участие Чрезвычайный и Полномочный Посол Российской Федерации в Японии Михаил Галузин и автор этих строк.

В любых случайностях всегда отыщется своя логика. В конце жизни, уже покинув пост премьер-министра, Синдзо Абэ стал председателем японского Организационного комитета Фестиваля российской культуры, который проходит с 2006 года. Соглашение о его создании мы вместе с Михаилом Галузиным подписывали с японскими коллегами в 2005 году. Тогда председателем Оргкомитета был тоже один из самых влиятельных японских политиков Ёсиро Мори, он занимал пост премьер-министра в 2000–2001 годах. Уходящие со своих постов «тяжеловесы» японской политической жизни в последние шестнадцать лет погружались в культурное сотрудничество с нашей страной, понимая, что российское искусство ценится в Японии необычайно высоко.

Программа Фестиваля российской культуры год от года становилась все насыщеннее, ее зрителями и слушателями за прошедшее время стали более 18 миллионов японцев. Этому немало способствовало и то обстоятельство, что на протяжении первых 11 лет существования фестиваля председателем российского Оргкомитета по его проведению был Сергей Нарышкин. Какими бы ни были отношения между нашими государствами, культурный обмен сохранял свою востребованность. И в том, что в нынешнем году, когда после начала специальной военной операции на Украине на нашу страну обрушились небывалые санкции, семнадцатый по счету Фестиваль российской культуры смог открыться в конце августа в Токио совместным концертом молодых российских и японских музыкантов, – заслуга наших друзей и коллег в Японии.

Неслучайно еще в мае нынешнего года, при жизни Синдзо Абэ, японские деятели искусств, участники культурных обменов с Россией во главе с выдающейся актрисой Комаки Курихарой, которая все эти годы была заместителем председателя Оргкомитета фестиваля, обратились к общественности с посланием о роли культуры в современном неспокойном мире. «Искусство выше политики» – эта мысль, по их мнению, сохраняет свое значение даже в то время, когда политика хочет доминировать над всеми сферами человеческой деятельности. В этом нет прекраснодушия.

Неслучайно Синдзо Абэ, проводя последовательную политику сближения с нашей страной, был вместе с президентом России инициатором проведения беспрецедентного в истории отношений двух государств «перекрестного года “Россия – Япония”». Его постоянные контакты с Владимиром Путиным были исполнены не только политического прагматизма, но и человеческой симпатии. По подсчетам экспертов, они провели 27 встреч в стремлении разрешить существующие проблемы и приблизиться к подписанию мирного договора между Россией и Японией. Они понимали значение искусства и культуры в этом процессе. В данном случае «почва и судьба» не упраздняли искусства – они возлагали на него сущностные надежды.

И никто не думал, что Синдзо Абэ, искреннему патриоту своей страны, самому молодому премьеру в послевоенной истории Японии, уготована столь трагическая смерть.

Синдзо Абэ был лидером Либерально-демократической партии и дважды: в 2006–2007 годах и с 2012 по 2020 год возглавлял японское правительство. За это время он сумел вернуть в публичное поле дискуссию о необходимости внесения поправок в конституцию Японии, которые бы обеспечили Японии большую независимость, свободу действий, которая была ограничена в послевоенный период, когда основные законы были прописаны под влиянием американской администрации. Он был уверен, что Япония выстрадала свою национальную самостоятельность. Он считал необходимым обеспечить для своей страны мирное и безопасное будущее.

Синдзо Абэ, родившийся в 1954 году, принадлежал к тому поколению японских политиков, которые хорошо помнили о трагедии Хиросимы и Нагасаки, когда две американские атомные бомбы с игривыми названиями «Малыш» и «Толстяк» унесли жизни более 200 тысяч человек. Он, как и нынешний премьер-министр Японии Фумио Кисида, чей избирательный округ находится в Хиросиме, прекрасно знали историю японской девочки Садако Сасаки, которая, надеясь излечиться от лучевой болезни, старалась сделать как можно больше бумажных журавликов оригами – символов удачи и долголетия.

По японской легенде, если сумеешь сотворить 1000 бумажных журавликов, то в ответ получишь 1000 улыбок и исполнение желаний. Двенадцатилетняя Садако Сасаки перед уходом из жизни в 1955 году успела сделать только 644 журавлика – и тогда японские дети, а за ними и дети других стран мира, продолжили ее работу. Памятник в Хиросиме, созданный Казуо Кикути и Киёси Икэбэ, посвященный Садако, называется «Дети атомной бомбы». И каждый год 5 мая в День детей тысячи бумажных журавликов окружают фигурку девочки, так и не дожившей до своего совершеннолетия.

Нынешние отношения России и Японии переживают тяжелейший кризис. Японское правительство – один из лидеров в санкционной войне с Россией. Но во время государственных похорон Синдзо Абэ я размышлял вовсе не об этом. Вспоминая мудрого японского политика, думал о наших детях, внуках, правнуках – российских и японских, у которых должна быть долгая жизнь.

Сентябрь 2022

Современное современно

«Современным искусством, как мне кажется, может считаться искусство, созданное в 2022 году», – Екатерина Проничева, много занимавшаяся актуальной культурой, а недавно назначенная генеральным директором Владимиро-Суздальского музея-заповедника, завершая программу «Агора», предложила ту примиряющую формулу, которая в социальном плане отражает сегодняшние художественные реалии как в нашей стране, так и за ее пределами.

Две закрывшиеся в Москве выставки-ярмарки современного искусства – Cosmoscow в Гостином дворе и Blazar в Музее Москвы – подтвердили подобную позицию в полной мере. Работы студентов, которые представляют всю палитру отечественных художественных вузов, дополняли творчество зрелых и известных уже мастеров, но и они не опровергали того мнения, что на сегодняшнем рынке искусств для всего найдется место – и для жизнеподобного реализма, и для творчества, проникающего за пределы предметного мира. Здесь используют самые разные инструменты – от холста и красок до программного обеспечения. Но в этом многообразии, как кажется, нет внятного конфликта. Зачем бороться друг с другом, когда у каждого художника, у каждого художественного направления есть своя публика, свои почитатели и свои покупатели? И уж точно не имеет смысла выяснять, кто главнее: эстетическая борьба ушла в прошлое, что имеет свои положительные и отрицательные стороны. Подобная картина современной художественной жизни вовсе не означает «конца истории» искусств.

Ведь если взглянуть на историю человечества, то развитие искусства всегда происходило в социальной и художественной борьбе. Даже конфликт между творческим видением Эсхила, Софокла и Еврипида в «златокудрой» греческой античности V столетия, века высшего расцвета Афин, был результатом не только эстетической, но и общественной дискуссии. Еврипид сумел разглядеть и выразить те глубинные противоречия афинской жизни, которые не могли разрешиться даже с появлением «бога из машины». Сценические изменения – появление второго и третьего протагониста, что казалось революцией в театральном деле, – были лишь следствиями попыток осмыслить меняющийся мир.

Смена художественных направлений, как правило, отражала слом исторических эпох, революционные изменения в социально-экономической и духовной жизни человечества. Можно по-разному масштабировать те или иные исторические события, вглядываясь в изменения, которые происходили в течение одного века, или рассматривая процессы перехода от одной эпохи к другой, как, например, движение от средневекового искусства к искусству Возрождения, но мы неизменно разглядим напряженную творческую дискуссию, которая вбирала в себя множество смыслов.

Новое художественное творчество рубежа XIX–XX столетий рождалось в острой полемике с академическим искусством и всеядным натурализмом. Именно в эту пору с особой остротой встает вопрос о том, что такое современное искусство, чему оно наследует и от чего отказывается. Революция в пластических искусствах, театре, нарождающемся кинематографе, литературе, музыке происходила одновременно со взрывом в науках. Новое искусство не было художественным хулиганством, желанием эпатировать благопристойную публику, как казалось некоторым даже очень умным современникам. Его творцы стремились к познанию меняющегося мира в неменьшей степени, чем их предшественники. Но так же, как современные им ученые, они обнаружили, что при устремлении к глубинному постижению реальности перестают действовать те закономерности, которые применимы при изучении предметного мира с помощью классической «ньютоновой» механики. То есть привычных художественных практик. Это время новых представлений о времени и пространстве. Достаточно вспомнить гипотезу Анри Пуанкаре об односвязном компактном трехмерном многообразии, сформулированную великим французским математиком в 1904 году и через столетие доказанную великим российским математиком Григорием Перельманом. Или теорию относительности (термин Макса Планка), которую называют «релятивистской физикой». Материя потеряла осязаемость, видимость. Путь ученых на свой манер преодолевали художники. Традиционные представления о красоте отступали перед этими поисками новой реальности.

Течение времени отделяет зерна от плевел. То, что считалось эпатажным на рубеже XIX–XX столетий, уже во второй половине прошлого века стало признанной классикой. Искусствоведы напомнят о художественных скандалах, которые вызывало новаторство импрессионистов и постимпрессионистов. Но сегодня им восхищаются даже те люди, которые с подозрением относятся к поискам нынешних художников, считая их разрушителями прекрасного. То есть так же, как сто с лишним лет назад многие современники относились к произведениям Ван Гога, Пикассо или Кандинского.

Сегодня появилась возможность рассматривать историю искусств не только как череду конфликтов художественных направлений, но как некое единство, где у каждого явления есть своя праистория в прошлом. Исходя из такого подхода, блистательный куратор Жан-Юбер Мартен создал одну из самых заметных выставок последних лет «Бывают странные сближенья…» в ГМИИ имени А.С. Пушкина.

…Но разговор о языке искусства утрачивает свой смысл, когда современность взрывается невероятными реальными событиями, обжигающими не блеском интеллекта, а кровью и страданиями. Когда человеческое бытие и небытие вступают в непримиримую борьбу. И эта новая боль диктует художнику неведомый творческий путь.

Сентябрь 2022

Место силы

«Когда я поднялась на холм и оказалась среди надгробий, где лежат останки моих предков, я почувствовала – это место, которое давно искала. Место силы». Екатерина Клебанова с мудрой сосредоточенностью выразила то, что жило в душах всех, приехавших в белорусский районный центр Шклов, 26 августа 2022 года. И, уверен, всех жителей города. И единственной чудом спасшейся свидетельницы трагедии – 89-летней Клары Альтшуллер.

В нынешние жесткие времена, когда борьба за памятники Второй мировой войны для европейцев стала делом политики, а для нас вопросом нравственности, создание и сохранение каждого мемориала Великой Отечественной войны – это умножение исторической справедливости.

Предложение провести реставрацию и художественно облагородить руины старого еврейского кладбища «Бейс Хаим», где захоронены останки жертв Шкловского гетто, замученных в августе – декабре 1941-го, с которым Илья Клебанов обратился к Александру Лукашенко, президенту Республики Белоруссия, было поддержано в декабре 2019 года. Пандемия задержала работу, но, быть может, в этом тоже была рука провидения. Георгий Франгулян, который стал автором проекта, получил дополнительное время, чтобы создать удивительную архитектурную композицию, в которой развалины старой крытой лестницы, ведущей на кладбищенский холм, с разбитыми ступенями, оставшимися со времен войны, приводят к вертикальным серым столбам-монолитам, напоминающим традиционные еврейские памятные знаки. Их семь – как свечей в меноре.

Они задают ритм всей композиции кладбища с центральным монументом и лежащими на земле надгробиями, где написаны имена зверски уничтоженных евреев, жителей этого района. Холм окружен рвом, в котором закапывали расстрелянных взрослых и живых малолетних детей, – нацисты экономили оружейные припасы. И земля эта, прекрасная на исходе лета, как и во все другие времена, была ни в чем не виновата, хотя носила на себе выродков рода человеческого, которые радовались тому, как с хрипами удушья из жизни уходили ни в чем не повинные люди.

Снова и снова ко мне возвращалась страшная фраза историка другого гетто, в Хмельнике Винницкой области, сказанная про моих брата, сестру и их маму, про первую семью моего отца: «Они не страдали, их просто сожгли». Их сожгли в январе 1942 года, об их смерти отец узнал уже после победы под Сталинградом, где ему, прошедшему самые страшные бои, искалеченному, чудом удалось выжить. Стоя на холме Шкловского кладбища, вспоминал о прабабушке и прадедушке, застреленных около их дома в Одессе, когда их гнали в гетто. Обо всех, кто погиб в Великой Отечественной и других войнах, защищая свое право на жизнь. О тех, для кого сегодня война с нацизмом не абстракция, но суровая реальность. У каждого – свои воспоминания о войне. Все они, очень личные, претворяются в ту высокую материю, которая и называется патриотизмом.

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Животворящая святыня!

И она не терпит суетности.

Камень – главный материал еврейских кладбищ, куда, как правило, не приносят цветов, их заменяют поминальные камешки. Но цветы принесли местные жители, для которых это место памяти существует с середины 50-х годов прошлого века, когда братскую могилу, обустроенную здесь, обозначили как воинское захоронение за номером 6186. Тогда же, в середине 50-х, на этом кладбище перезахоронили останки жертв Шкловского гетто.

Так они и покоятся на еврейском кладбище все вместе, как когда-то все вместе жили в Шклове, одном из важнейших центров восточноевропейского иудаизма последних десятилетий XVIII и первых десятилетий XIX столетия, когда город был передан во владения Екатериной Великой своему бывшему фавориту генералу Семену Зоричу. В то время, когда в еврейской общине «шкловские мудрецы», ученики и приверженцы Виленского Гаона, вели непримиримую борьбу с хасидами и добились в ней безусловного превосходства, Зорич с таким же успехом превращал Шклов в «маленький Петербург». Он построил не только корабельную, кожевенную и канатную фабрики, но и театр, труппа которого была настолько хороша, что после его смерти 14 танцовщиков были приняты в состав Императорского балета. Помимо балетной школы для девочек, он учредил благородное училище для мальчиков, отпрысков русских и польских дворян. По существу, оно было военным, его программа позволяла говорить о нем как о кадетском корпусе. И все это в городке, где в 1790-х годах из 2381 взрослого жителя восемьдесят процентов были евреями, а синагога располагалась на площади рядом с театром.

История Шклова хранит множество удивительных событий и имен, которые сделали его частью мировой политики и культуры. Здесь состоялась памятная встреча Екатерины Великой и австрийского императора Иосифа Второго, здесь сформировался один из лидеров российской социал-демократии Павел Аксельрод, из здешних краев – президент Республики Белоруссия Александр Лукашенко и выдающийся советский актер Петр Алейников… Лариса Силивестрова и Ирина Ганеева, которые знакомили нас с городом и экспозицией Шкловского краеведческого музея, не делали различий между большими и малыми линиями истории, – их переплетение и составляет человеческое бытие.

Именно поэтому, казалось бы, частное дело одной семьи оказалось таким важным для самых разных людей. В том числе и для жителей сегодняшнего Шклова. «Мы считаем вас земляками» – это обращение Андрея Камко, председателя районного исполкома, к приехавшим из Москвы и Санкт-Петербурга не было фигурой речи.

В 1655 году, когда войска царя Алексея Михайловича покидали город, они вывезли список с особо почитаемой иконы «Утоли моя печали». Мы увозили с собой образ Шклова, удивительную энергию заново рожденного еврейского кладбища «Бейс Хаим», название которого в переводе с идиш означает «Дом жизни». Мы увозили с собой свои печали, утолимые и неутолимые. Без них жизнь мертва.

Август 2022

Неотъемлемость

В своем письменном обращении к членам Германо-Российского форума один из основателей этой влиятельной немецкой организации, почетный член ее Попечительского совета, последний председатель правительства ГДР Лотар де Мезьер привел цитату из Эгона Бара: «Америка необходима, Россия – неотъемлема».

Эту фразу Бар, один из главных архитекторов «новой восточной политики» ФРГ, повторял до самой смерти. То, что удалось ему, федеральному министру по особым поручениям в правительстве Вилли Брандта на рубеже 1960–1970 годов, когда в конце концов был заключен Московский договор между СССР и ФРГ, а затем договор между ФРГ и ГДР 1972 года, Эгон Бар надеялся повторить в 2015 году, в период международного политического кризиса после воссоединения Крыма с Россией. Он приехал в Москву незадолго до смерти в июле 2015 года и вместе с М.С. Горбачевым обсуждал возможные пути для «разрядки 2.0». Именно тогда он произнес другую свою знаменитую фразу: «Россия должна найти свой собственный путь. Она должна развиваться в соответствии со своими традициями. Демократия к ним не относится».

Именно в таком ключе выдержал свое обращение к коллегам по Германо-Российскому форуму Лотар де Мезьер, который при этом выразил свое непонимание действий России на Украине. Но вместе с тем он подчеркнул необходимость продолжать диалог с той реальной современной Россией, которая и поныне является «неотъемлемой» частью германского бытия. «Германо-Российскому форуму недостойно отказываться работать во благо этих отношений. Председатель отошел от дел (Маттиас Платцек покинул свой пост в марте 2022 года. – Прим. ред.), почетный председатель заявляет членам, что взаимодействие с Россией недопустимо. И это в то время, когда взаимопонимание между нашими странами и народами имеет экзистенциальное значение. После окончания холодной войны началась новая эра. На Западе этого не поняли. Все осталось так, будто продолжает существовать только Запад. Россия же развивается по-своему. Воспитывать ее нам не стоит».

Письмо Лотара де Мезьера стало ответом на обращение к членам форума почетного председателя правления Эрнста-Йорга фон Штудница, который был послом ФРГ в России с 1995 по 2002 год. В выражениях, прямо скажем, далеких от дипломатического этикета, он призвал прекратить любые отношения с современной Россией, сосредоточившись на поддержке представителей русской эмиграции, покинувших Россию после начала специальной военной операции на Украине. «На них зиждется надежда России на европейское будущее, когда бы оно ни было достигнуто». Фон Штудниц обвинил Маттиаса Платцека, видного немецкого политика, с 2002 по 2013 год возглавлявшего правительство земли Бранденбург, а с 2014-го ставшего руководителем форума, в пророссийской ориентации. По его словам, политизация «загнала Германо-Российский форум в лагерь “понимающих Путина” (Putinversteher). Это оказалось тяжелым бременем. С такой дурной славой сегодня будет очень сложно заложить новую основу форума». Естественно, что такая недальновидная позиция не могла остаться незамеченной, – так появился ответ де Мезьера.

Это побудило и меня взяться за перо, так как на протяжении ряда лет мне выпала честь быть членом Попечительского совета этой организации. Форум, созданный в 1993 году, был и, надеюсь, останется важнейшей площадкой диалога общественности России и Германии. Он стал одним из учредителей «Петербургского диалога», «Потсдамских встреч», активно способствовал движению городов-побратимов наших стран. При его основополагающем участии прошли сотни различных мероприятий, которые помогали гражданам двух стран, связанных непростой тысячелетней историей, лучше понять друг друга. Именно поэтому дискуссия среди членов Германо-Российского форума – это далеко не конфликт внутри одной уважаемой организации. Он отражает сегодняшние противоречия внутри немецкого общества, различие во взглядах на будущие отношения между нашими политическими и общественными деятелями и, в конечном счете, между нашими народами. Фон Штудниц уверен, что главной задачей форума было научить Россию европейской демократии. Де Мезьер, как и Бар, прекрасно понимает, что в любом диалоге надо уметь расслышать собеседника, проникнуться его миропониманием. Что вовсе не предполагает отказа от собственной позиции.

Сегодня в Германии не так много людей, которые открыто позволяют себе говорить о необходимости продолжения диалога с Россией. Они находятся под угрозой быть подвергнутыми публичному остракизму. Такого рода шаги позволяют себе люди, прожившие большую часть своей жизни и знающие, почем фунт лиха. Те, кто испытал невероятные зигзаги европейской истории в XX веке. Пережившие Вторую мировую войну, принявшие на себя грехи нацизма. Выстрадавшие путь к примирению с советским народом. Познавшие благородство победителей.

Они знают, как тяжело дался путь к прощению и примирению между народами наших стран. И они точно знают, что наши страны связывают не только нити газопроводов, но нечто более глубинное и пережитое. Загляните в книги русских и немецких классиков, и вы откроете для себя ту внутреннюю неразрывную духовную связь, которая заставляла наши народы находиться в непрерывном диалоге друг с другом. Ограничусь двумя цитатами. В 1844 году Виссарион Белинский напишет: «Германия – отечество философии нового мира. Когда говорят о философии, то всегда разумеют германскую, потому что никакой другой философии человечество не имеет». А в 1903 году в письме своей недавней возлюбленной Саломе Лу Райнер Мария Рильке сделает неожиданное признание: «К числу сокровенных тайн и незыблемых опор моей жизни принадлежит то, что Россия – моя родина. <…> Другие страны граничат с горами, морями и реками, Россия же граничит с Богом…»

Нужны ли еще доказательства для прозорливой мудрости Эгона Бара и Лотара де Мезьера?

Август 2022

Закон да любовь

Прошу не считать мое последующее заявление сексуальным домогательством, но я проникся необыкновенно теплым чувством к Нине Александровне Останиной, председателю Комитета Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации по вопросам семьи, женщин и детей после того, как она, отвечая своим оппонентам, искренне сказала: «В указе президента не пропишешь же, что такое любовь». Это ее высказывание и пробудило во мне нечто похожее на запретное, но, безусловно, платоническое чувство женатого мужчины к замужней женщине. Есть опасность, что меня заподозрят в посягательстве на семейные ценности, но, пока закон не примут, мне придется отвечать только перед моей женой, с которой мы знакомы пятьдесят четыре года, из них сорок три состоим в законном браке. Надеюсь, она поймет и простит.

Поверьте, в моих словах нет никакой иронии. Понимание того, что любовь не укладывается ни в какие законодательные акты, – высшее проявление человечности. Помните, как заканчивается 33-я песнь «Рая» «Божественной комедии» Данте: «Любовь, что движет Солнца и светила…» Это не под силу объяснить ни формулами права, ни формулами естественных наук. И какое правовое обоснование можно предложить пронзительной мысли Хемингуэя: «Кто не понимает, что любовь – это трагедия, никогда не любил». Есть таинства, которые выше интеллектуального понимания и рациональных толкований. Что бы ни утверждали по этому поводу гуру разнообразных биологических наук.

Сколько раз за годы своей советской партийной жизни подписывал выездные характеристики, в которых были царапающие душу формулировки: «Разведен. Партбюро известны причины развода. Они не могут быть причиной отказа в разрешении выезда за границу». (Вместо слова «разведен», могло быть словосочетание «женат вторично». Количество браков могло увеличиваться до пяти. После этого ты был уже невыездным.) И мне, и членам выездных комиссий было понятно, что «причины развода» – тайна за семью печатями. Но необходимость формулировки объяснялась железобетонным принципом: если изменил жене, то может изменить и Отечеству. Словом, «кто шляпку спер, тот и старушку пришил».

Не менее сложная проблема – юридическое регулирование деторождения и всей сопутствующей этому публичной активности. Я принадлежу к тому поколению людей, которые выплачивали налог на бездетность, введенный в 1941-м и отмененный только в 1991-м. В применении «бездетного» законодательства было немало исключений, в частности с 1946 года от этого налога освобождались монахини и монахи и лица, которые не могли иметь детей по состоянию здоровья. Государство морально и материально стимулирует деторождение, но по-прежнему у людей немало причин, по которым они не заводят ребенка. И подавляющее большинство из них не связано с сексуальной распущенностью или социальной безответственностью.

Законодательство, регулирующее семейные отношения, – одна из самых сложных и деликатных сфер права. Прежде всего потому, что ткань этих отношений соткана не только из духовных, но и чувственно интимных проявлений, которые нередко трудно рационально объяснить даже самим субъектам, составляющим семейную пару. И чаще всего у них нет в этом никакой потребности. Для большинства россиян брак не является предметом правового регулирования. Именно поэтому подписание брачного контракта перед вступлением в семейный союз не стало повсеместной практикой. Нравственные принципы, религиозные или внерелигиозные, в данном случае оказываются важнее норм права.

Хорошо это или дурно – не новый вопрос. Он обсуждается со времен отчуждения светского права из религиозных установлений, которые не требовали и не требуют рациональных объяснений. Как справедливо пишет Розали Гилберт в своей книге «Интимное Средневековье», довольно трудно объяснить, почему в Средние века мужу и жене было запрещено предаваться любовным утехам по средам, пятницам и субботам. То, что им нельзя было предаваться по воскресеньям, хотя бы имело внятное объяснение – этот день был предназначен для посещения церкви и общения с Господом. Право же всегда предполагает рациональную доказательность. И обладает собственной целесообразностью.

Как кажется, вторгаясь в сферу интимных отношений, пытаясь юридически их формализовать, мы продолжаем руководствоваться нормами морали, которые по природе своей отличаются от правового регулирования. Об истории дискуссий на эту тему и о современном осмыслении этого фундаментального противоречия весьма интересно, хотя порой и спорно, размышляет В. Слыщенков в своем недавнем исследовании «Право и нравственность: различие понятий». И если в обывательском представлении нормы закона – это минимальные установления морали, которые должен исполнять каждый гражданин, чтобы не оказаться в конфликте с окружающими его людьми, то с научной точки зрения это не вполне (или вовсе!) не так.

Разумеется, можно поспорить с В. Слыщенковым о том, что право не может служить нравственности. Даже при том, что он ссылается на известную мысль Н. Бердяева: «Нравственное сознание предполагает дуализм, противопоставление нравственной личности и злого мира, злого мира вокруг себя и в самом себе». Но трудно не согласиться с ним, как и с другими философами, исследующими различия права и нравственности, в том, что нравственность имеет дело с добром, а право – с благом. Нравственность категорична, а право ищет компромисс между людьми в гражданском обществе. Именно поэтому «законодатель не имеет монополии на добро».

И все же закончу словами cвятейшего патриарха Алексия II: «Выше закона может быть только любовь, выше правды – лишь милость, а выше справедливости – лишь прощение!»

Август 2022

Испанская грусть

Не скрою, купил новую книгу Артуро Переса-Реверте «На линии огня», вышедшую в России в 2022 году, ориентируясь на славу этого испанского автора как одного из мировых лидеров интеллектуального детектива. «Фламандская доска», опубликованная в 1990 году, роман, в котором расследуется убийство, совершенное в XV веке, сделал его знаменитым не только на родине, в Испании, но и далеко за ее пределами. С тех пор он написал почти два десятка книг, среди которых было немало бестселлеров, становившихся фильмами и телесериалами. В конце концов это позволило их автору жить так, как ему заблагорассудится. Перес-Реверте стал заядлым яхтсменом, признавшись, что для него «истинная свобода начинается в десяти милях от берега».

Однако «На линии огня» не имеет никакого отношения к детективному жанру. Это обжигающее ум и сердце читателя высказывание о Гражданской войне в Испании, которое сродни поздней прозе Виктора Астафьева. Подробно документальное, сделанное с дотошным знанием предмета, объективистское и одновременно беспощадно страстное. «В какой-то момент понимаешь, что на гражданской войне нет добра и зла – есть схватка одного ужаса с другим». Артуро Перес-Реверте, человек разнообразного опыта и множественных знаний, пишет о войне с профессиональным пониманием дела. Начиная с 1971 года он более двадцати лет в качестве специального корреспондента газеты «Пуэбло» и испанского телевидения освещал почти все войны последней трети XX века: на Кипре, в Ливане, Ливии, Анголе, Мозамбике, Югославии… Он дважды был объявлен пропавшим без вести – в 1975 году в Западной Сахаре и в 1977 году в Эритрее. А. Перес-Реверте оставил военную журналистику лишь в середине 1990-х, когда литературное творчество стало занимать всю его жизнь. Но в 2013-м он начал вести колонку в еженедельнике «XL Семеналь». Четыре года – вплоть до 2017-го – он предлагал своим читателям глубокие и парадоксальные размышления о прошлом и настоящем своей страны. А в 2019 году вышла его книга «История Испании», в которой он, родившийся в Картахене, где еще римляне обустроили один из самых важных портов античного Средиземноморья, выразил трагические причуды движущегося времени, поразившие его еще в детстве. Поэтому он так увлекательно погружается в глубокую древность, необычайные сюжеты которой отзываются, по его мнению, и в событиях конца XX столетия.

Перес-Реверте не скрывает своей субъективности: «Я не искал какого-то особого ракурса, все это результат моих размышлений». Он, который заслужил право именоваться Дон Кихотом современной испанской литературы, позволяет себе резкости, которые не простили бы никому другому: «Испания плодовита по части фанатиков и придурков». И – добавлю – по части гражданских войн. Он рассматривает прошлое своей страны во многом как пространство упущенных возможностей: «История давала нам еще один шанс. Вопрос был в том, сколько времени нам понадобится, чтобы его похерить».

«История Испании» появилась практически одновременно с тем, как по решению правительства социалистов 24 октября 2019-го прах генерала Франко был перенесен из мемориального комплекса «Долина павших» в семейный склеп, где покоились останки его жены Кармен Поло. Для этого испанским властям пришлось принять поправки к законодательству об исторической памяти. Теперь в «Долине павших» могут быть захоронены только погибшие в период гражданской войны 1936–1939 годов. А потому там нет места каудильо, скончавшемуся в 1975 году. И хотя лидер социалистов Педро Санчес, возглавлявший в 2019 году правительство Испании, высказал уверенность в том, что «сделан еще один шаг в сторону примирения, которое может опираться только на демократию и свободу, которые мы разделяем», у его политических оппонентов, а тем более у приверженцев Франко, сохранилась своя точка зрения. Не случайно власти отклонили просьбу семьи Франко перезахоронить его останки в склепе мадридского кафедрального собора Альмудена, опасаясь общественных беспорядков, которые могли устроить правые силы. Впрочем, сам символ примирения – мемориал «Долина павших», где, по замыслу каудильо, вместе покоятся останки франкистов и республиканцев, строили заключенные, большинство из которых были участниками гражданской войны. Он был закончен только в 1958 году.

Роман «На линии огня», опубликованный в Испании в 2020 году, – это история десятидневной схватки между франкистами и республиканцами за придуманный автором городок Кастельетс-дель-Сегре, которая была всего-навсего отвлекающим маневром в масштабных боях на Эбро, «одной из самых жестоких и кровопролитных битв, когда-либо происходивших на испанской земле». Перес-Реверте знает, что за 113 дней этого трагического противостояния с обеих сторон на Эбро погибло около ста тысяч человек. Для него война – это кровавое столкновение конкретных людей, у которых есть прошлое, но лишь у немногих есть будущее. И у каждого своя правда, своя боль. И чем больше твоих товарищей погибает рядом с тобой, тем дальше отступают любые идеи, кроме одной – мщения за погибших. «Пленных не брать!» – этот приказ слышен по разные стороны фронта. Перес-Реверте чередует сцены в лагерях республиканцев и франкистов, заставляет нас почувствовать привязанность и к тем, кто перед очередной вылазкой в тыл врага спорит об учении Карла Маркса, и к тем, кто перед боем молится Всевышнему. Он заставляет сострадать всем. Хотя бы потому, что они ведают и не ведают, что творят. И не случайно предваряет свое повествование словами одного из участников Гражданской войны: «Стойкость против упорства, отвага против храбрости, и – смею сказать – доблесть против доблести и героизм против героизма. Ибо в этой битве испанцы дрались с испанцами».

Этот роман Переса-Реверте не отпускает, заставляет возвращаться к нему вновь и вновь, – кажется, что спрятана в нем важная истина, способная помочь разобраться в хитросплетениях нынешних дней.

Июнь 2022

Отмена отмены: культура выше политики, считают знаменитые японцы накануне 17-го Фестиваля российской культуры

Мои японские друзья недавно прислали мне письмо о том, что они, несмотря на все внешние политические обстоятельства, не собираются отменять очередной, 17-й, Фестиваль российской культуры в Японии. Он должен начаться 29 августа нынешнего года. Вице-президент японского оргкомитета фестиваля выдающаяся актриса Комаки Курихара и ее коллеги выступили с обращением «Культура выше политики», которое они адресовали японской и мировой общественности. И, конечно же, своим российским друзьям.

Учредительные документы этого фестиваля были подписаны в 2005 году, а в 2006-м он прошел впервые не только в Токио, но и во многих префектурах острова Страны восходящего солнца. Тот факт, что японскую часть оргкомитета фестиваля по традиции возглавляют бывшие премьер-министры, политические тяжеловесы – первым из них был Ёсиро Мори, а ныне Синдзо Абэ, – свидетельствует о том, какое значение в Японии придают проведению этой широкой манифестации русской культуры.

И в России он по праву приобрел значение одной из крупнейших акций по представлению российской культуры за рубежом. Этому немало способствовало то обстоятельство, что первые десять лет российскую часть оргкомитета фестиваля возглавлял Сергей Нарышкин. За эти годы более 12,5 миллиона зрителей посетили спектакли, концерты, выставки, кинопоказы, включенные в фестивальные программы. Сегодня это количество приближается к 19 миллионам. Фестивальную программу нынешнего года должны открыть маститые и молодые музыканты, представляющие санкт-петербургский Дом музыки.

С японскими коллегами нас связывает давняя искренняя профессиональная и человеческая дружба. Мы научились слышать и понимать друг друга. За эти годы нам приходилось переживать разные периоды в российско-японских отношениях, но Фестиваль российской культуры, как и «Японская осень» в России, были символом сохранения гуманитарных связей, необходимость в которых острее всего ощущалась в пору осложнения политических контактов. И японские коллеги в очередной раз продемонстрировали свою человеческую чуткость, тонкое понимание роли культуры в современном мире. Они искренне уверены в том, что русская культура не может быть отменена, так как давно вошла в состав мировой культуры, стала ее неотъемлемой частью. И ее отсутствие в театральных и концертных залах Японии, в музеях и книжных магазинах способно нанести урон ожиданиям японской публики. А она уже давно привыкла к тому, скажем, что в рождественские дни надо обязательно посмотреть балет П.И. Чайковского «Щелкунчик».

После радикальных шагов руководителей европейских культурных ведомств, крупнейших учреждений культуры Нового и Старого Света, которые запретили любые контакты с деятелями российской культуры, кроме тех, кто готов выступить против своей страны; после исключения из концертных программ и репертуара театров произведений русской классики, что, собственно, и определило формулу «отмена российской культуры», – сегодня наблюдаются и иные тенденции.

«РГ» уже писала о том, что миланский Ла Скала решил открыть новый сезон оперой Модеста Мусоргского «Борис Годунов» с Ильдаром Абдразаковым, который исполнит заглавную партию. В нью-йоркском Центре искусств Михаила Барышникова совсем недавно вышел спектакль «Сад», соединивший сцены из пьесы «Вишневый сад» с биографией ее автора. Гениальный танцовщик и выдающийся драматический артист М. Барышников сыграл в нем две роли – А.П. Чехова и Фирса. Руководство Зальцбургского фестиваля пригласило замечательного российского дирижера Теодора Курентзиса осуществить вместе с известным итальянским режиссером Ромео Кастеллуччи главный проект нынешнего летнего сезона – оперу Белы Бартока «Замок герцога Синяя Борода», а кроме того, представить публике ораторию Карла Орфа «Комедия на конец времени». Эти примеры можно продолжить. Здравый смысл берет верх над политическими эмоциями. Понятно, что от прерванных контактов с российскими мастерами культуры в привычных объемах страдает публика в разных странах мира. Не надо быть особенно глубоким мыслителем, чтобы прийти к пониманию простой истины: искусство гармонизирует хаос мира, оно по природе своей несет не разрушение, но созидание. Именно оно, в силу воздействия на эмоциональный мир человека, лучше и быстрее других видов коммуникации способно установить контакт между людьми.

Нельзя забывать и о том, что в минувшие десятилетия Москва и Санкт-Петербург стали важнейшими культурными столицами мира, выступления в которых делают честь артистам самого высокого уровня – в опере, балете, драме, на филармонических площадках. Сотрудничество ведущих российских музеев с лучшими музейными собраниями мира определяло рождение выдающихся выставочных проектов. То, что и сегодня стремятся в Москву деятели культуры из разных стран – в том числе из тех, чьи правительства демонстрируют свою, мягко говоря, недружественность в отношении России, – свидетельствует о том, что нам не грозит культурная изоляция. Да и мы – при самодостаточности российской культуры – вовсе не собираемся закрываться от внешнего мира. Об этом не раз говорил президент Российской Федерации В.В. Путин.

Именно поэтому сегодня важно, не сетуя на обстоятельства, предложить собственную повестку дня в международном культурном, образовательном, научном сотрудничестве. Это возможно в том числе и потому, что в мире никуда не исчезла глубинная потребность в российской культуре. И не только в дружественных или нейтральных странах, но и в тех государствах, власти которых агрессивно недружественны России. Русская культура имеет мировое значение во многом и потому, что ее отличает «всемирная отзывчивость» к болям и трагедиям человечества, к поискам истины и красоты, которые выстраданы национальной историей. А это невозможно отменить никакими бюрократическими установлениями.

Июнь 2022

Три пути к знанию

Возвращение в нынешнюю повестку дня дискуссии о том, насколько необходимо присоединение российского высшего образования к Болонскому процессу, заставило вспомнить знаменитое высказывание Конфуция: «Три пути ведут к знанию: путь размышлений – это путь самый благородный, путь подражания – это путь самый легкий, и путь опыта – это путь самый горький».

Нынешний разрыв с Западом и необходимость защитить суверенные интересы России заставляют подвергнуть критическому анализу различные сферы профессиональной деятельности. Однако, как в любых других случаях, не стоит забывать об опасности выплеснуть ребенка вместе с грязной водой. Попробуем поразмышлять о потребностях текущего момента, не забывая о том пути, который отечественная высшая школа прошла за минувшие тридцать лет, и о том, что может ждать ее впереди.

Понятно, что одним из самых компетентных специалистов, глубоко разбирающихся в этой теме, наряду с помощником президента России А.А. Фурсенко по-прежнему остается В.М. Филиппов, долгие годы возглавляющий Высшую аттестационную комиссию Министерства науки и высшего образования РФ. Так случилось, что мы с ним были членами Правительства России с 2000 по 2004 год, и вопросы многоуровневого образования нередко становились предметом весьма серьезных споров.

Моя позиция в отношении художественного образования в ту пору была достаточно консервативной. Таковой она остается и сегодня. Она определяется достаточно простой логикой: качество выпускников консерваторий, театральных и кинематографических вузов, художественных академий и в СССР, и в новой России (несмотря на отток профессорско-преподавательского состава и мизерную оплату педагогов) столь высоко, что вряд ли имеет смысл ломать систему и методику образования. Проблема признания дипломов выпускников здесь всегда была вторичной.

Их профессиональная пригодность определяется на выставках, на концертных и съемочных площадках. Тем более что и в советское время у музыкантов, к примеру, была возможность после пятилетнего специалитета продолжить профессиональное совершенствование в ассистентуре. А затем, если у них появлялся вкус к научной работе, можно было поступать и в аспирантуру. При этом важно понимать, что в сфере творческого образования еще с дореволюционных времен сложилась система непрерывного образования. То есть профессиональное обучение начиналось с семилетнего возраста, а то и раньше. Именно такой подход, который в ряде западных стран считается нарушающим права ребенка, давал наилучшие профессиональные результаты. И мои соображения были услышаны. Исключения были сделаны и для высших образовательных учреждений силовых структур. А со временем и крупнейшие университеты добились возможности сочетать двухуровневую структуру образования с моноуровневой.

Уже поэтому несправедливо утверждать, что Россия безоглядно включилась в Болонский процесс. Вообще стоит напомнить, хотя это должно быть общеизвестно, что в России система многоуровневого образования складывалась задолго до того, как европейские университеты озаботились созданием общего образовательного пространства.

Перемены были продиктованы не столько внутривузовскими, сколько социально-экономическими потребностями общества, развитием экономики в целом и рынка труда в частности. Разделение на бакалавриат и магистратуру позволяло на год раньше включать большинство выпускников вузов в активную трудовую деятельность. Кроме того, базовое высшее образование – бакалавриат – позволяло молодым людям лучше сориентироваться в будущей профессиональной деятельности, определить свой путь в производстве и науке.

Высокая репутация советского образования 1960–70-х годов сохранялась и на рубеже 1980–90-х. Молодые люди из самых разных государств были готовы поступать в лучшие вузы нашей страны. Но серьезным препятствием на этом пути было то, что ни советские, ни российские дипломы не получали признания в их странах. И прежде всего потому, что система российского высшего образования отличалась по своей структуре от той, что была распространена не только в западном мире, но и в государствах Азии, Африки и Латинской Америки.

Замечу, что мои китайские и корейские студенты, которые обучаются в Высшей школе «Культурная политика и управление в гуманитарной сфере» МГУ имени М.В. Ломоносова, немало озабочены тем, что в России могут отменить двухуровневую систему образования. По очень простой причине: она давно признана в их странах. И им важно получить диплом, который не надо было бы дополнительно подтверждать у себя на родине.

Такая же двухуровневая система высшей школы сегодня признана в подавляющем большинстве стран СНГ, что позволило нам заключать двусторонние договоры о взаимном признании дипломов. За минувшие годы в определенной степени было создано если не единое, то во всяком случае общее образовательное пространство стран СНГ, которые, как и Россия, участвуют в Болонском процессе.

И если мы выходим из него, то это сделает ничтожными все договоры о взаимном признании дипломов не только в странах СНГ, но и далеко за пределами постсоветского пространства. Подобный шаг резко сократит, а то и вовсе доведет до нуля число иностранцев, желающих обучаться в нашей стране. Каким бы качественным ни было российское образование, если оно не дает возможности работать на глобальном рынке труда, то становится бесполезным. А это нанесет сильнейший удар по бюджетам отечественных высших учебных заведений, равно как и сократит российское влияние в мире, которое во многом связано с выпускниками наших вузов. И размышляя об изменении системы высшего образования в нашей стране, обо всем этом никак нельзя забывать.

Июнь 2022

Искусство понимания

Сразу после того, как на Общественном телевидении России вышла программа Виктора Лошака «Очень личное», собирался посвятить ей колонку в «РГ», но откладывал это в силу разных обстоятельств, до тех пор пока не написать о ней стало просто невозможно.

Как минимум по трем причинам. Во-первых, за нынешний сезон она прочно встала в сетку телевизионного вещания, и многочисленные зрители, у которых вырабатываются свои условные рефлексы, стараются не пропустить ее в субботний вечер. Во-вторых, в нынешнее тревожное время потребность в осмыслении частной жизни, которая позволяет сохранить устойчивость личности в переломную пору, выросла многократно. В-третьих, Виктору Лошаку 70 лет.

Все это весьма серьезные аргументы для того, чтобы именно 20 апреля 2022 года поговорить об «Очень личном». Не исключаю, что подобный подход вызовет недовольное многоголосье друзей юбиляра, которые потребуют, чтобы его биография была развернута, что называется, в полный рост. Но о чем бы сегодня ни пришлось вспоминать, все это так или иначе будет связано с его новой телевизионной работой.

Виктор Лошак дебютировал на Первом канале, который тогда еще назывался ОРТ, в середине 1990-х в качестве одного из активных участников программы «Пресс-клуб». Собственно, без него, в ту пору главного редактора легендарного еженедельника «Московские новости», эта программа была бы неполноценной. «Московские новости», куда он перешел из «Известий» по приглашению Егора Яковлева еще в перестроечную пору, надолго стали портом его приписки. Он возглавлял редакцию десять лет, оставив свой пост в 2003 году после смены владельца. Десять лет, которые вошли в историю с самыми разными эпитетами.

Но, как бы кто ни относился к российским 1990-м, это было время захватывающих событий, необычайно интересных для журналистов, тех, кто пытался запечатлеть не только их внешнее стремительно меняющееся обличье, но прежде всего их суть и смысл. Именно тогда Лошак понял со всей беспощадностью, что смелость журналистов определяется смелостью главного редактора. Он ощущал это, впрочем, еще в пору своей работы в «Вечерней Одессе», где Борис Федорович Деревянко, ее первый главный редактор, собрал в редакции одесских острословов, чья известность – и они сами – довольно скоро вырвалась за пределы одного из самых пленительных городов Советского Союза. Б.Ф. Деревянко убили 11 августа 1997 года – журналистика всегда была профессией повышенного риска. Думаю, что главный редактор «Московских новостей» осознавал это в полной мере.

В конце 1997 года мне удалось уговорить Виктора Лошака, яркую звезду отечественной журналистики, прийти на только что созданный канал «Культура» и попробовать себя в качестве телевизионного интервьюера, работающего в прямом эфире. Он стал одним из ведущих программы «После новостей», в которой он занимался тем, чего не мог себе позволить как главный редактор «МН». Жанр ночного разговора с людьми заставлял размышлять о жизни несколько иначе, чем на полосах самого уважаемого общественно-политического еженедельника страны. Как прирожденный главный редактор, В. Лошак остро чувствовал и понимал не только основные тенденции развития страны и мира, но и изменчивость текущего момента. При этом он всегда испытывал журналистский интерес к тому, как в процессе этой грандиозной исторической ломки, распада огромной страны, в которой он начинал свою жизнь, меняется психология людей, их поведение, их образ мыслей. Он замечательно, в деталях и подробностях, рассказывает о разных персонажах «человеческой комедии», с которыми его свела судьба, от своих сослуживцев на погранзаставе до самых именитых и известных лидеров общественного мнения, которые часто были его собеседниками. Он обладает живым любопытством репортера и аналитическим умом очеркиста – все эти качества концентрируются в его таланте интервьюера, который увлечен не только тем, что важно ему самому. В. Лошак всякий раз пытается разгадать интересы собеседника.

Свою недавнюю книгу «Наивные годы», посвященную Егору Яковлеву и «Московским новостям», он сочинял, полагаясь не столько на свои воспоминания, сколько на разговоры с коллегами по редакции, с людьми, которые были близки его герою. Эта книга вовсе не сборник интервью, но без умения разговорить человека так, как В. Лошак, она никогда бы не была написана. Наверное, поэтому с таким нетерпением ожидаю его следующую книгу, которую, надеюсь, он составит из цикла интервью, сделанных в рамках большого проекта под названием «Тридцать лет без СССР». Этот проект осуществлялся в двух версиях – литературной и визуальной. Но, как мне кажется, его итогом должна стать книга – у нее больше шансов сохраниться в истории. Размышления людей, записанные В. Лошаком, людей, не просто проживших рядом с нами эти три десятка лет, но и в немалой степени определивших их содержание, многое прояснят для потомков.

В. Игнатенко, новый руководитель ОТР, предложил В. Лошаку стать ведущим программы «Очень личное», когда работа над проектом «Тридцать лет без СССР» подходила к завершению. Они взаимно дополняли друг друга. Думаю, что в «Очень личном» пригодился опыт работы в «Огоньке», журнале, который умел рассказать о больших линиях истории через судьбы конкретных людей. «Очень личное» – именно такая программа.

Интервью сегодня – один из самых востребованных жанров журналистики. Количество профессионалов и любителей, которые на разных платформах ведут беседы с представителями практически всех социальных групп нашего Отечества, поражает воображение. Но далеко не все из них способны талантливо слушать собеседника, еще меньшее число готово к процессу его познания. Чаще всего они готовы сказать: «Я слышу». Крайне редко: «Я понимаю». Виктор Лошак слышит и понимает.

Апрель 2022

Две Бесконечности

Репортаж о вечере в Центральном доме актера имени А.А. Яблочкиной, на котором в чествовали Александра Анатольевича Ширвиндта и представляли его новую книгу «Отрывки из обрывков», можно было бы назвать по-разному.

Например, «Песни о Ширвиндте». Потому что, как и положено на торжествах, в честь выдающегося театрального деятеля, впоследствии именуемого писателем, был исполнен ряд важных вокальных произведений. Детский хор «Увертюра» под руководством О. Островской вместе с симфоническим оркестром «Менделеев Филармоника», которым дирижировал Е. Рубцов, начал этот вечер бессмертным творением Серафима Туликова «Родина». Александр Жигалкин, один из директоров ЦДА, который блестяще справился с ролью ведущего, вместе с Сергеем Плотовым лишь слегка поправили слова: «Ширвиндт, тебе мы песню поем…» Звонкие детские голоса уносили эту осанну прямо к небесам. А завершил трехчасовой марафон музыки и слова Андрей Максимков, который вместе с тем же С. Плотовым предложил счастливой и разомлевшей публике не менее монументальное сочинение, подводящее итог всему, что было сказано за этот вечер. Имя Ширвиндт, преобразуемое в некоторых куплетах в «Ширвиндт – ты», вселяло бессмысленную надежду на то, что каждый из нас может носить эту фамилию, но никогда не сможет стать Александром Анатольевичем.

Этим заметкам легко было бы придумать и другое название – к примеру, «Клубная жизнь». Честно говоря, давно не видел в Центральном доме актера такого стечения профессиональной публики, которая, похоже, искренне радовалась друг другу. И знакомых лиц в зале было куда больше незнакомых. Разумеется, нас всех собрал любимый писатель, представляющий свою новую книгу, – как известно, друзья моего друга – мои друзья. Но в театральном сообществе такие простые максимы не работают. Они в состоянии вызвать лишь наигранную приветливость. Но в данном случае все было не так. Радовались тому, что давно не виделись. Что собрались в привычном для себя месте, в котором было тепло и уютно в любые непростые времена. Где шутки, свойственные театру, делали жизнь добрее, а их творцов увереннее. И поэтому неслучайно Константин Райкин прочитал для героя этого вечера стихотворение Давида Самойлова «Скоморохи»: «Народу надежду внушат скоморохи / И смехом его напитают, как млеком. / Воспрянет старуха с козой на аркане, / Торговые люди, стрельцы, лесорубы, / И даже боярин в брусничном кафтане. / И ангелы грянут в небесные трубы». Чтобы снизить эмоциональный накал зрительского восторга, Александр Анатольевич напомнил о других строках Д. Самойлова, которые он процитировал в своей книге по праву личного знакомства с их автором: «Увы! Наш путь недолог! / И помни: как халтуру / Господь нас спишет с полок / И сдаст в макулатуру».

А после этого начал рассказывать о тех непревзойденных капустниках и их авторах, которые сочиняли в 60 – 70-е годы прошедшего столетия в самых разных творческих клубах двух столиц. Эти воспоминания лишь частично разбросаны по страницам разных книг нашего писателя, но надо сказать, что его устное творчество не уступает литературному. Тут бы добавить, что порой и превосходит его, – но воздержусь от капли яда, присущей театральным критикам. Просто потому, что Ширвиндт ответит на это куда более изобретательно и жестко. К тому же вокруг его литературного творчества уже сложилась группа фанатов, к которым могу причислить и себя. Но ярче всех восторг его писательским даром выразила Виктория Токарева. Неожиданно позвонив ему, она сказала: «Шура, привет, это Токарева. Я тут книжку твою прочитала. Что я могу тебе сказать? Ты просрал свою жизнь. Чем только ты не занимался, а надо было писать». Представление «Отрывков из обрывков» украшали первоклассные артисты: В. Кожухарова, Н. Рожкова, А. Колган, А. Олешко, П. Налич, Б. Струлев, Е. Маргулис, Ф. Добронравов, В. Маленко… Ну где, кроме как в творческом клубе, их можно собрать вместе?

Есть еще один вариант названия: «Шура – идеал человека»! Так решил выдающийся советский, а потом российский драматург и поэт Александр Володин. Повторю всем известную интерпретацию этого текста, рассказанную Ширвиндту самим Володиным. Когда его прочитал внук Александра Моисеевича, то в его детской версии слова эти звучали следующим образом: «Шура и делал человека!» Что вполне справедливо, так как всю жизнь Шура делал самого себя, своих детей, внуков и правнуков, а кроме того, бесчисленное количество учеников, лишь малая часть которых смогла поместиться в зрительном зале. Правда, было бы неверно не отметить, что самого Шуру «делала» и его жена, Наталья Николаевна Белоусова.

Но в конце концов решил использовать для названия слова самого писателя. Он сказал не без грусти в самом начале вечера: «Если количество прожитых мною лет – 88 – повернуть на девяносто градусов, то получится два обозначения бесконечности». Бесконечность сродни бессмертию! А о чем еще может мечтать творческий человек! Но Ширвиндт при всей хрупкости своего внутреннего мира, который он защищает кажущимся цинизмом и подлинной изысканной иронией, – реалист. Он знает, что бессмертия не достичь ни продолжением рода, ни творческими «полетами во сне и наяву». Но его книги, его сегодняшние работы в театре, его возвращение к педагогике, к счастью, свидетельствуют о том, что он никуда не торопится. И может позволить себе «самостоятельную стилистику существования».

На 33-й странице своих «Отрывков», упомянув о разных текущих событиях, Ширвиндт назвал их мелочами. «А вот что королева Елизавета II и Михаил Ефимович Швыдкой одновременно, не сговариваясь, бросили пить, настораживает по-настоящему». Спасибо, дорогой Александр Анатольевич! За компанию – отдельное спасибо!

Апрель 2022

Утонувшая тема?

Случайно наткнулся на одно из последних интервью Алексея Баталова, которое показалось весьма созвучным текущему моменту уже потому, что темы, в нем затронутые, были всегда актуальны для русского общества. Особенно в переломные времена истории. А когда мы жили в другие?

Вот такое рассуждение Алексея Владимировича, одного из самых интеллигентных людей своего времени: «Если заявить, что слесарь Гоша (герой кинофильма «Москва слезам не верит». – М.Ш.) – последний русский интеллигент, можно нарваться на скандал. А если серьезно рассуждать на тему русской интеллигенции, то придется впутываться в длинный и по большому счету дурацкий разговор, которому нет конца и края. Сегодня интеллигент – исчезнувший вид. Тема “русской интеллигенции” – утонувшая тема. Остались люди со свойствами, присущими интеллигентному человеку, и это уже радует. Самая большая потеря современности – потеря интеллигенции». Безусловно, в словах А. Баталова немало горького смысла. Но и согласиться с ним сегодня достаточно сложно.

Уже потому, что в последние дни только ленивый не спешит пнуть современную российскую интеллигенцию (а значит, она существует хотя бы в чьем-то воображении!), обвиняя ее во всех смертных грехах, и прежде всего в недостаточной преданности Отечеству. Собственно, одного этого обвинения достаточно, чтобы создать мерзкий образ антигосударственников, пресловутой «пятой колонны», которая желает поражения своей стране в ее борьбе за политическую самостоятельность, территориальную целостность и безопасность. Отъезды телевизионных знаменитостей, часть из которых, впрочем, готова вернуться в Россию в ближайшее время, становятся неким политическим маркером, – его используют для вынесения вердикта тому сословию, что необходимо любой стране для формирования духовного и интеллектуального кода нации. И хотя именно Россия в лице П.Д. Боборыкина в 60-е годы XIX столетия подарила миру само слово «интеллигенция» в его современном значении, однако на нашей почве это важнейшее социальное образование на протяжении всего времени своего существования подвергалось жестокой и часто несправедливой критике. Причем с самых разных сторон – от крайне консервативного М.Н. Каткова, которого считали чуть ли не черносотенцем, до лидера большевиков В.И. Ленина. Первый считал истинным злом для России ту гнилую часть ее интеллигенции, которая «стыдится своей страны и чуждается своего народа». Второй даже не собирался различать ее по степени гнилостности, не хотел отделять зерна от плевел, а обложил ее, как известно, скопом: «Интеллигенция – это не мозг нации, а говно». Это последнее изречение на разные лады в XX веке повторяли самые разные, но одинаково зловещие люди. Поэтому в нынешней публицистической риторике трудно углядеть что-то новое.

В интеллигенции усматривали угрозу, способную разнести в клочья любую устойчивую государственную систему, – уже за одно это ее предавали анафеме. Хотя, полагаю, стоит довериться суждению Сергея Васильевича Зубатова, одного из лучших полицейских чиновников царской России, виртуозно отстроившего систему политического сыска: «История революционного движения показала, что сил одной интеллигенции для борьбы с правительством недостаточно, даже в том случае, если они вооружатся взрывчатыми веществами». А уж тем более в том случае, если этих взрывчатых веществ нет. Внутри самого этого сословия есть приверженцы различных философских и политических воззрений, но в силу ее вовлеченности в бытование культуры, интеллигенция или тот социальный слой, который мы по традиции называем этим словом, обладает склонностью к компромиссам вообще, и с властью в частности. Знаю, что некоторые авторы полагают, что интеллигенция должна бежать от компромиссов, что ее пространство – это сфера индивидуальной свободы. Но смею полагать, что это не так. Духовная и интеллектуальная свобода далеко не всегда зависят от предлагаемых обстоятельств – история человечества не раз это подтверждала.

Отдаю себе отчет, что нынешнее время спрямляет многие вопросы, интеллигентская рефлексия кажется почти непозволительной роскошью. Но важно понимать, что сегодня люди интеллектуальных профессий составляют значительную часть 76-миллионного трудоустроенного населения нашей страны. В том числе и в военной среде. Интеллигенция никак не сводима к популярным актерам, спортсменам или телеведущим. Как справедливо полагал Г. Померанц, «люди, живущие по моде, – это не интеллигенция». Да и таких по моде живущих людей в лучшем случае – несколько сотен на огромную страну. Поэтому грустно читать, что любовь к Отечеству, веру в справедливость действий руководства страны чаще всего предлагают измерять денежными знаками: мол, отключите интеллигенцию от бюджетных денег, и посмотрим, как она запоет. Писать об этом в нашей стране вряд ли уместно. Ведь подавляющее большинство людей, которые занимаются культурной деятельностью в широком смысле этого слова, те, кого в советское время называли «трудовой интеллигенцией», – служащие в библиотеках, музеях, школах, университетах, научных центрах, больницах, театрах, домах культуры, получающие весьма скромные зарплаты, как правило, патриоты своего Отечества. Они служат не за страх, а за совесть, облагораживая «время и место», сохраняя представления о добре и зле. И вовсе не случайно М. Горький, которого трудно заподозрить в снисходительности к человеческой природе, по отношению именно к этим людям проявил неожиданное великодушие: «Интеллигенция – это лучшие люди страны, которым приходится отвечать за все плохое в ней».

Закончится специальная военная операция на Украине, и нам уже в мирное время придется выстраивать отношения между народами, живущими бок о бок, пережившими страдания и потери. Понятно, что жизнь возьмет свое. Но без самоотверженных усилий интеллигенции раны будут заживать значительно дольше.

Март 2022

Сердечная недостаточность

В Санкт-Петербурге 9 февраля открывается 11-я научно-практическая междисциплинарная конференция Международного гуманитарного проекта «Минская инициатива». В ее программе – пленарная дискуссия на тему «Новые художественные языки и технологии как пути переосмысления и сохранения культурного опыта», круглый стол, посвященный наследию Н.Е. Макаренко, презентация альманаха TERRA POETICA, на этот раз составленного из произведений молодых поэтов Белоруссии, России и Украины, открытие выставки новых работ художников трех стран «Мосты» – результат их совместного пленэра летом прошлого года в российской Северной столице. Особое место в программе конференции займут семинар переводчиков Белоруссии, России и Украины «Шкереберть» и мастер-классы художников – участников проекта «Мосты» – для студентов Санкт-Петербургской художественно-промышленной академии имени А.Л. Штиглица.

Среди участников конференции около 25 представителей литературного, художественного и научного сообщества Украины, двадцать их коллег приехали из Белоруссии. Гостеприимно Санкт-Петербург принимает и молодых деятелей культуры из регионов России.

Международный проект «Минская инициатива» был создан в конце 2015 года при участии Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества государств-участников СНГ во многом по тем же мотивам, что и сам Фонд. После распада СССР мастера искусств, которые привыкли заниматься творческой деятельностью в едином культурном пространстве, в одночасье оказались гражданами новых государств, выстраивающих свою национальную идентичность. Они почувствовали своего рода сердечную недостаточность, когда кровеносные сосуды общего культурного дела оказались разделены новыми государственными границами. Тогда-то и возникла идея создания некой международной структуры, которая помогла бы сохранить все лучшее, что связывало культурную жизнь наших народов в советское время, без официоза и идеологического диктата. Ее осуществление было весьма непростым делом и заняло более десяти лет. Только авторитет таких деятелей науки и культуры, как В. Садовничий, М. Ульянов, К. Лавров, Б. Ступка, П. Бюль-Бюль оглы, О. Сулейменов, С. Саркисян, Р. Ибрагимбеков, А. Смбатян, Д. Поллыева и ряда других, помог превратить мечту в реальность.

Когда после известных событий 2014 года Украина решила выйти из структур СНГ, прервала отношения с Россией, стало ясно, что нужно что-то придумать для сохранения живой ткани общения между мастерами искусств и учеными. В декабре 2015 года в Минске состоялась первая встреча представителей трех стран, на которой и было решено создать новый международный проект. У его истоков стояли замечательные люди. Один из них – Борис Ильич Олейник, возглавлявший Национальный фонд культуры Украины, – к сожалению, ушел от нас в апреле 2017 года. В его честь мы провели большую международную конференцию и выпустили альманах TERRA POETICA. Во многом по его инициативе, поддержанной нашими белорусскими коллегами, в 2016 году в рамках проекта «Минская инициатива» была проведена серия мероприятий, посвященных тридцатилетию Чернобыльской трагедии. Не хочу утомлять читателей перечислением всего сделанного за эти годы. Замечу только, что выставка «Мосты» стала третьей в истории «Минской инициативы». Первая из них – «Три Софии» – позволила белорусским, русским и украинским живописцам побывать в Киеве, Великом Новгороде и Полоцке. Следующая – «Люди и дни Здравнёва» – собрала всех в белорусском имении Ильи Репина, великого русского художника, уроженца украинского Чугуева.

Вспоминаю обо всем этом только для того, чтобы никто не подумал, будто 11-я конференция «Минской инициативы» в Санкт-Петербурге – это некое пропагандистское мероприятие, наскоро сочиненное на политическую злобу дня. В Северной столице встретятся люди, которые давно знают друг друга, осознанно занимаясь хрупким делом сохранения человеческих и творческих связей между нашими странами. И при этом они понимают меру своей ответственности перед самими собой и, пусть простят мне возвышенный слог, перед своими народами.

Именно поэтому «Минская инициатива» вовсе не напоминает общество взаимного умиления. В рамках этого проекта вместе работают люди разных возрастов, но преимущественно молодые, которые родились незадолго до самороспуска СССР либо уже после него. Им бессмысленно обещать светлое прошлое. У них нет ностальгии по ушедшему государству, но у них есть «ностальгия по будущему», в котором три очень близких, родственных народа смогут жить в мире и сотворчестве, несмотря на то что у каждого народа существует своя национальная идентичность, свой язык, своя культура. У нас общие корни, уходящие в единую историческую Русь, но разные кроны, которым оказалось тесно в одном государственном пространстве. А нации, как известно, общаются вершинами.

Кому-то может показаться, что проведение подобной конференции в нынешней политической ситуации не только нелепо, но и бестактно. Мол, в то время, когда страны НАТО снабжают Украину летальным оружием, а западные СМИ уверяют читателей, что Россия не сегодня завтра начнет войну и «за два дня захватит Киев», заниматься «гуманитарной ерундой» сродни предательству национальных интересов. Наверняка участники конференции услышат подобные обвинения. Тем важнее окажется эта санкт-петербургская встреча, которая собрала представителей научной и творческой интеллигенции, ощущающих потребность друг в друге. Сообща они ищут пути в мирное будущее. Оно, понятно, уже не будет безмятежным, но, хочется верить, подарит надежду, без которой мертва душа.

Февраль 2022

Возвращаться – плохая примета…

Неожиданные на неискушенный взгляд, исполненные трагизма события в Казахстане после введения в республику воинских соединений ОДКБ вызвали у части постсоветского общества прилив ностальгии по СССР. Эмоция понятная, но без практических последствий.

Когда об этом говорит Г. Зюганов в интервью В. Соловьеву, он апеллирует к электорату, выросшему в СССР. И Геннадию Андреевичу, несмотря на то что он является лидером второй по численности представительства в Государственной Думе партии после «Единой России», нет нужды строить в обозримое время реальные и, главное, ответственные планы по объединению России, Украины, Белоруссии и Казахстана. Можно продекларировать несбыточную мечту и на этом успокоиться. Вряд ли он, умный и образованный человек из учительской семьи, действительно готов отправить «три танковых расчета» своих внуков воевать за идеологический мираж.

Кто бы спорил, Россия вместе с Украиной, Белоруссией и Казахстаном составили бы могущественное государство, внутренне самодостаточное, гарантирующее уверенное развитие. Об этом за год до путча 1991 года писал А.И. Солженицын в статье «Как нам обустроить Россию». И хотя она вызвала неприятие в Алма-Ате из-за того, что Казахстан был назван «подбрюшьем России», А. Солженицын, не сомневаясь, что СССР исторически обречен, предлагал новую модель государственности, которая была бы органически связана с Российской империей. Именно этого опасались на Западе. Неслучайно З. Бжезинский, умудренный многолетней борьбой с Москвой, четко обозначил цели развала СССР: государственное образование России и Украины всегда будет иметь имперские амбиции, Россия без Украины – никогда не будет империей. Словом, есть о чем вспомнить. Но пытаться после драки махать кулаками – дело бесполезное. При том что у современной России есть свои законные интересы, прежде всего желание обеспечить собственную безопасность, что означает либо дружественность соседних государств, либо как минимум их готовность соблюдать политическую лояльность в отношении нашей страны. Как известно, география – это судьба. И мечты о «другом глобусе» остаются пустыми разговорами.

Но обеспечение национальных российских интересов не предполагает возврата к тому прошлому, с которым мы простились три десятилетия назад.

Стоит напомнить слова президента Российской Федерации В.В. Путина, сказанные в 2010 году: «Кто не жалеет о распаде СССР, у того нет сердца. У того, кто хочет его восстановления в прежнем виде, у того нет головы». И 30 июня 2021 года он, по существу, повторил эту мысль: «Восстанавливать Советский Союз <…> невозможно <…> по целому ряду причин – и даже нецелесообразно…»

Не скрою, и у меня до сих пор комок подкатывает к горлу, когда вспоминаю эпизод из фильма Резо Чхеидзе «Отец солдата», где Георгий Махарашвили в пронзительном исполнении Серго Закариадзе откапывает под снегом пограничный столб, на котором написано «СССР», и водружает его на подобающее место. Самороспуск СССР был исторической трагедией. Но его силовое воссоздание может обернуться – вопреки Марксу – не фарсом, а новым историческим катаклизмом.

За минувшие тридцать лет практически все бывшие республики СССР обрели собственную государственность. Некоторые из них – впервые в истории. Кто-то в большей, кто-то в меньшей степени опробовал собственный голос на международной арене, став частью мировой геополитической системы, как и подобает членам ООН. Естественное – географическое и историческое – тяготение друг к другу позволило создать постсоветские объединения: СНГ, ЕАЭС, Союзное государство Белоруссии и России. Что не отменило участия в иных международных форматах. В том числе инициированных Европейским союзом и НАТО.

За это время выросло несколько поколений, родившихся незадолго до распада или уже после распада СССР. 35–40-летние люди стали активными гражданами в самостоятельных странах, которые всерьез занимались формированием своей государственной идентичности. Чаще всего моноэтнической, даже если на территории той или иной новой страны проживало несколько народов. Именно поэтому из многих бывших союзных республик начался массовый отток русских и русскоязычных граждан. В Казахстане, к примеру, где национальная политика выглядела вполне благополучной, с 1989 по 2021 год русское население сократилось с 6 227 549 до 3 478 287 человек. Только Россия по-настоящему сохранила многонациональный характер государственности, при том что русские в начале 1990-х годов составили порядка 80 % населения.

Каждая новая страна создавала свой особенный национальный историко-культурный код, который транслировался не только в научных трудах, но и в учебной литературе и СМИ. Победа в Великой Отечественной войне, пожалуй, единственное историческое событие, которое сохраняется как объединяющая социально-этическая ценность. Именно поэтому, заботясь о будущем государств, входивших в СССР, не стоит предлагать рецепты, заимствованные из прошлого. Они не работают в новых социально-исторических реалиях. Куда важнее для современного развития стран, образовавших СНГ и затем ЕАЭС, найти общий путь, создавая образ будущего. Крупные международные научные, культурные, экономические, образовательные, инфраструктурные проекты, способные привлечь молодые кадры, могут дать новый импульс интеграции. Понятно, что проще всего обещать «светлое прошлое». Но, как пелось в известном романсе, «Возвращаться – плохая примета».

Январь 2022

2021

Лев Дуров

Сергей Аверинцев

Римас Туминас

Сергей Женовач

Александр Чубарьян

Дмитрий Крымов

Богдан Ступка

Игорь Добролюбов

Российский центр науки и культуры в Риме

Государственная Третьяковская галерея

Государственный академический театр имени Евгения Вахтангова

Московский художественный театр имени А.П. Чехова

Московская государственная консерватория имени П.И. Чайковского

Российский государственный художественный и культурно-исторический музей «Эрмитаж»

Актер, рассказчик, режиссер

«Решилась обратиться к Вам в связи с тем, что 23 декабря 2021 года Дурову Льву Константиновичу исполнилось бы 90 лет. <…> Не знаю, помнят ли об этом в театре и на телевидении. К глубочайшему сожалению, Кати нет, а кто еще об этом будет беспокоиться. Нас с Левой связывала дружба со времен театральной студии Бауманского районного дома пионеров и до последних дней…» Такое письмо недавно прислала мне Марина Гургеновна Мусиньянц. И эти строки – ответ на него.

Несмотря на то что дочь Льва Константиновича Екатерина Дурова, замечательная актриса, прекрасная дочь и мать, ушла из жизни в 2019 году, через четыре года после смерти отца, и покоится рядом с ним на Новодевичьем кладбище, уверен, что завтра Леву вспомнят не только его партнеры по сцене и съемочной площадке, не только его внуки, но и миллионы зрителей, которым он доставил столько радости за щедрую творческую жизнь. В кино он сыграл около трех сотен ролей, в театре – больше ста, а была еще работа на телевидении, радио, на концертной эстраде. Мало кто помнит, к примеру, что в 1964 году Л. Дуров сыграл штурмана Мак Джинниса в радиоспектакле «Полный поворот кругом» по одноименной новелле Уильяма Фолкнера – автором и режиссером этого радиоспектакля был Андрей Тарковский.

Желая, чтобы его домашние, его «уголок Дурова», как называли в Театре имени Ленинского комсомола, а потом и в Театре на Малой Бронной его жену, актрису Ирину Кириченко, и дочь Катю, ни в чем не нуждались, он работал как сумасшедший. Но, подружившись с ним в начале 1970-х, могу с уверенностью сказать, что дело было не в деньгах или не столько в деньгах, – в нем жила яростная страсть к творческой деятельности, актерской, режиссерской, а потом и литературной. Мхатовец по школе и художественной вере, с юности сосредоточенный на исследовании человеческой психологии, он понимал, что театр, помимо всего прочего, – это увлекательная игра. Думаю, что этот удивительный синтез глубинного психологического реализма и ярчайшей театральной выразительности, которым он обладал в полной мере, закладывался с первых шагов на профессиональной сцене в Центральном детском театре. Там он играл не только в необычайно острых по тем временам, «оттепельных» пьесах Виктора Розова, но и создавал обаятельные роли Говорящей тучки в «Цветике-семицветике» В. Катаева, пуделя Артемона в «Золотом ключике» А. Толстого или Репья в «Волшебном цветке» Жэн Дэ-яо. Мария Осиповна Кнебель, выдающаяся режиссер и педагог, прямая ученица К.С. Станиславского, сосланная в Центральный детский из Художественного театра, создала в ЦДТ животворную атмосферу, в которой раскрылись таланты многих молодых актеров и режиссеров, достаточно назвать только два имени – Олег Ефремов и Анатолий Эфрос. Однажды после репетиции, на которой разгорелся жаркий спор, Ефремов и Эфрос вышли в фойе и продолжали выяснять отношения почти четыре часа, пока их дискуссию не прервали зрители, пришедшие на вечерний спектакль. Эта жажда творческих репетиционных споров сохранилась у Льва Дурова на всю жизнь – репетиционный процесс был для него пожизненной любовью, как и для его мастера – А. Эфроса.

С А. Эфросом Л. Дуров не расставался следующие три десятилетия: из Центрального детского он перешел вместе с ним в Театр имени Ленинского комсомола, а потом в 1967 году – в Театр на Малой Бронной. В их совместной работе сохранялась та творческая озаренность, которая помогла Льву Константиновичу создать его поистине великие роли – Чебутыкина в чеховских «Трех сестрах», штабс-капитана Снегирева в «Мальчиках» В. Розова (по роману Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»), Сганареля в мольеровском «Дон Жуане», Яго в «Ромео и Джульетте» У. Шекспира, Жевакина в «Женитьбе»… Каждая из них заслуживает отдельного исследования. В спектаклях А. Эфроса он состоялся как великий русский актер. И никогда уже не разменивал это высокое звание.

Но наступил момент, когда со сцены ему захотелось переместиться за стол режиссера в зале. Он начинал пробовать себя в режиссуре, помогая А. Эфросу и А. Дунаеву, который был главным режиссером в Театре на Малой Бронной. «Трибунал» А. Макаенка, «Обвинительное заключение» Н. Думбадзе, «Занавески» М. Ворфоломеева… Лева ставил много и увлеченно, вовсе не думая, что в какой-то момент в начале 2000-х сможет художественно возглавить театр, который по традиции называли эфросовским. Творческое расставание двух очень близких людей в середине 1980-х было крайне болезненным для обоих. Думаю, впрочем, что в тех краях, где они оба обитают сегодня, можно спорить, не причиняя друг другу боли. Как родственные души.

Великий трагик, Дуров был смешлив и владел всеми «шутками, свойственными театру». Он был бесстрашен на сцене – подмостки были его владением, которое он знал во всех деталях. Ему была ведома тайнопись театрального пространства. И он был готов делиться ею, так как не боялся конкуренции. Даже недруги признавали победительность его актерского таланта и мастерства. Это спасало его от театральной злобливости. Это делало его прекрасным партнером, что ощущали все его коллеги по сцене, – и в Театре на Малой Бронной, и в «Школе современной пьесы», где И. Райхельгауз дал ему возможность сыграть замечательные роли, прежде всего Льва Толстого.

И вовсе не случайно Лев Дуров начал свою книгу «Байки на бис» с эпиграммы Валентина Гафта: «Актер, рассказчик, режиссер, / Но это Леву не колышет, / Он стал писать с недавних пор, / Наврет, поверит и запишет…» И продолжил: «…Смею вас уверить, мои байки на 100 процентов правдивы. Хотя и эпиграмма Гафта правдива, как все его эпиграммы. Такое вот противоречие…» Это противоречие – между реальным бытием и магическим пространством искусства – рождало властный импульс творчества, которое было смыслом его жизни.

Декабрь 2021

«Блаженное, бессмысленное слово…»

В Риме в Российском центре науки и культуры откроется двухдневная конференция «Сергей Аверинцев: связь между культурами и историческими эпохами». Похоже, организаторы этого высокого интеллектуального собрания – посольство Российской Федерации в Ватикане, Российская академия наук, Папский комитет по историческим наукам, Библиотека Амброзиана – Академия Амброзиана – не пытались искать какого-то особого повода для ее проведения. Из всех возможных памятных дат обнаружил лишь одну: 60 лет назад Сергей Сергеевич Аверинцев окончил классическое отделение филологического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова. Но смею полагать, что и это совпадение не играет сколько-нибудь серьезной роли.

Впрочем, наследие С. Аверинцева, масштаб его личности столь велики и существенны, что для каждой попытки вновь осмыслить их значение – для всех нас вместе и для каждого в отдельности – нет необходимости полагаться на магию чисел. Прежде всего потому, что, по воспоминаниям Натальи Трауберг, уже в нынешнем столетии он «повторял, что не снят ни один из вызовов XX века». Его мучило, что человек в конце XX века «находится в ситуации утраченного места. А когда нет места, нет и тонуса, нет дерзости, бунта, мятежа». Он сетовал, что об этих вызовах никто не хочет вспоминать. Но чем больше времени проходит с момента его смерти в 2004 году, тем чаще вспоминают и об этих вызовах, и о том, как их пытался разгадать сам Сергей Аверинцев. Недавняя книга Ольги Седаковой «Сергей Сергеевич Аверинцев: Воспоминания. Размышления. Посвящения» – одно из ярчайших тому свидетельств. Попыткой ответить на эти вызовы станет и римская конференция, в которой примут участие серьезные светские и церковные интеллектуалы, – митрополит Корсунский и Западноевропейский Антоний, председатель Папского комитета по историческим наукам отец Бернар Ардура, академики РАН Александр Чубарьян и Сергей Карпов, главный редактор «Большой Российской энциклопедии» Сергей Кравец, доктор Франческо Браски и другие.

Жизнь и судьба Сергея Аверинцева счастливым образом соединились в его многочисленных книгах, лекциях, переводах и, наконец, в поэтическом наследии, где особое место занимают «Духовные стихи». Не ангажированный политическим диссидентством, признаваемый советской властью как выдающийся ученый, он сохранял социальную чистоплотность и ту внутреннюю свободу, которая позволяла ему делать самостоятельный выбор в самых сложных предлагаемых обстоятельствах. Его статья «Христианство», опубликованная в 1970 году, в пятом томе, завершающем «Философскую энциклопедию», ошеломила не только партийных чиновников, но и деятелей Русской православной церкви. Этот научный текст обладал всеми высокими качествами религиозной проповеди.

Само название конференции весьма характерно для «метода Аверинцева»: он рассматривал мировую культуру как некий непрерывный диалог, взаимную рефлексию, если не взаимную зависимость, то в любом случае взаимную связь. Он вовсе не случайно повторял мысль философа Генриха Якоби: «Без “ты” невозможно “я”». Ольга Седакова вспоминает лекции своего наставника: «Впечатление почти фокуса: он вытаскивает одну нитку, и вокруг нас заплетается вся мировая культура – такая, какой она была во времена Гёте, культура Афин, Иерусалима, Рима…» Сергей Аверинцев называл себя «средиземноморским почвенником». Владея множеством живых и «мертвых» языков, занимаясь греческой и римской античностью, поэтикой раннего византийского Средневековья, литературой Ветхого Завета, он относился к древним текстам как к некоей праоснове современного мышления. «Долг филологии состоит в конечном счете в том, чтобы помочь современности познать себя…» Не могу отделаться от постоянного желания цитировать сочинения самого Сергея Аверинцева – любые мои комментарии будут лишены его научной глубины и художественной метафоричности. И, что еще более важно, – религиозного озарения.

Его вера была глубокой и непоказной. Его дружба с отцом Георгием Кочетковым еще в большей степени повлияла на его светское и духовное творчество. Вовсе не случайно С. Аверинцев переводил произведения поэтов, для которых слово обладало религиозным светом, – Клоделя, Рильке, Гёльдерлина. В предисловии к его трудам о литературе Ветхого Завета протоиерей Леонид Грилихес обратит внимание на то, что его осмысление библейских текстов – это размышления глубоко верующего человека: «За обширной эрудицией ученого, за мастерством филолога, за подчас неожиданными и самыми смелыми культурологическими сопоставлениями проглядывает человек, принимающий Библию всерьез».

Он не очень любил слово «культура», справедливо утверждая, что древние греки чаще говорили о воспитании («пайдейя»). «Только уж очень наивным людям могло даже в наивные времена померещиться, будто это воспитание благонравия, – а затем появились тоталитаризмы со своими воспитательными прожектами, возведшими мертвое благонравие в небывалую, невиданную степень; но если мы в антиавторитарном задоре отменяем сам по себе императив воспитания, мы должны чувствовать, что крушим позвоночник культуры – ту вертикаль неравноправных ценностей, которою культура держится в состоянии прямохождения…» Сергей Аверинцев, избранный председателем международного Мандельштамовского общества, не случайно посвящает воспитанию отдельный пассаж в статье «Так почему же все-таки Мандельштам?». Их роднит то ребяческое непосредственно чувственное и благоговейное отношение к миру, которое они сохраняли до последних дней своей жизни. Их роднит священное отношение к слову, которое упорядочивает хаос бытия.

Декабрь 2021

Европейский концерт

В здании Третьяковской галереи на Крымском Валу открылась выставка современных художников Европы, над созданием которой несколько лет работали кураторы и эксперты из Германии, России, Франции и Финляндии. Задуманная председателем правления боннского Фонда искусства и культуры Вальтером Смерлингом, она получила поддержку руководства «Петербургского диалога» – Виктора Зубкова и Рональда Пофаллы. Оценив его политическое значение, свой патронат этому европейскому проекту согласились дать президент Российской Федерации Владимир Путин, президент Федеративной Республики Германия Франк-Вальтер Штайнмайер и президент Французской Республики Эмманюэль Макрон.

«Российская газета» освещала ее берлинскую премьеру в здании бывшего аэропорта Темпельхоф. Авторы экспозиции в Третьяковской галерее нашли свой подход к архитектуре выставки, представляющей 90 художников из 34 стран, по-своему расставили акценты, при этом не изменив ее сути, – сходство проблем, с которыми сталкивались и продолжают сталкиваться европейские художники во второй половине XX и начале XXI веков, не отменяет множественности и многообразия в попытках их осмысления. И хотя просвещенные историки искусств могут дать характеристики тем эстетическим течениям, которые составляют мозаику культурной деятельности во второй половине XX и в первые десятилетия XXI века, они понимают, что творчество настоящих талантов не укладывается в прокрустово ложе интеллектуальных доктрин. В Германии эту выставку называли «Единство в многообразии», а в одном из московских плакатов между этими двумя словами появилась точка. Но точка не отражает существа этого проекта. Между этими двумя словами не должно быть барьера. Я вовсе не собираюсь заниматься поиском стилистических ошибок, в данном случае попытка найти точное соотношение в названии выставки отражает поиск смыслов.

Время крутых исторических поворотов провоцирует новые вызовы, в которых угадываются вечные вопросы о судьбе человека и человечества. Здесь нет простых ответов, хотя современным художникам свойственна дидактичность, назидательность даже в самых зашифрованных эстетических практиках. Многие из них существуют в пограничье искусства и прямого социального высказывания, нередко не замечая глубинного различия между ними.

Именно поэтому интерпретация подчас бывает важнее самого художественного жеста. При этом выдающиеся современные мастера никогда не покидают пространства творческой реальности, их произведения не исчерпываются игрой ума, они всегда озарены вдохновенными прозрениями, природа которых по-прежнему темна и загадочна, что бы ни говорили по этому поводу нейрофизиологи. И эти поистине выдающиеся произведения Ильи и Эмилии Кабаковых, Ансельма Кифера, Моны Хатум, Кристиана Болтански вызывают то душевное волнение, которое не нуждается в рациональном толковании. Именно в московской редакции выставки они приблизились к зрителям. Стандарты советской архитектуры 1960 годов, ограничивающие высоту пространства, сделали эту выставку куда более интимной, чем берлинская, где размах аэровокзала 1934 года, созданного в «большом имперском стиле», поглощал масштабы художественных произведений, созданных после Второй мировой войны.

Важно понимать, что художники, представившие свои работы на этой выставке, черпающие энергию творчества из противоречий современного бытия, не просто хорошо образованны, но погружены в историю культуры, ощущая ее глубинные взаимосвязи. Достаточно взглянуть на «Зимний путь» Ансельма Кифера, который отсылает нас к проблемам немецкого романтизма и призракам Жермены де Сталь и Ульрики Майнхоф, или на гобелен Грейсона Перри «Битва за Британию», заставляющий вспомнить известную картину Пола Нэша 1941 года с таким же названием.

Уверен, что выставка в Третьяковской галерее вызовет немало противоречивых отзывов. В оценках современного искусства ошибаются самые прозорливые мыслители. Достаточно заново прочесть рассказы Аркадия Аверченко или Тэффи – они камня на камне не оставляли от произведений художников «Бубнового валета» или «Ослиного хвоста», которые меньше чем через полвека стали иконами русского авангарда. Проходит время, и то, что вызывало раздражение, становится художественной обыденностью. Однажды Пикассо, которого один из его знакомых критиков ругал за отклонение от классической линии рисунка, заметил, что через полвека эти геометрические решения будут использовать в производстве унитазов. Что и произошло.

«Единство в многообразии» – эта формула существенна не только для современного искусства, но и для культуры в целом. Взгляните на те выставки, что сегодня представлены в здании Третьяковской галереи на Крымском Валу, и вы убедитесь, что этот всеобъемлющий феномен обнаруживает себя не только в географическом, но и в историческом смысле. Когда в одном музейном пространстве можно увидеть наряду с произведениями современных художников творения Михаила Врубеля, Юрия Пименова, Казимира Малевича, Марка Шагала и других мастеров XX столетия, которые творчески конфликтовали друг с другом, а теперь взаимно сопрягаются в художественную симфонию для зрителей конца 2021 года, то эта формула «единство в многообразии» становится вполне очевидной. Как и в новаторской экспозиции Жан-Юбера Мартена «Бывают странные сближенья…» в ГМИИ имени А.С. Пушкина, где внутренний сюжет мировой культуры открывается как остроактуальный коллаж. Мы живем в мире, где надо научиться не бояться незнакомых явлений. Будь то реальные люди или произведения искусства.

Ноябрь 2021

Мера вещей

Спектакль «Война и мир», завершенный Римасом Туминасом в начале ноября 2021 года, войдет в историю Театра имени Евг. Вахтангова не только потому, что премьера была приурочена к его 100-летнему юбилею. Разумеется, магия чисел всегда подогревает ожидания, но смею полагать, мало кто мог себе представить, насколько мощным окажется это художественное высказывание режиссера, четырнадцать лет назад возглавившего легендарный коллектив. Насколько существенным для современного российского театра.

Этот спектакль заставляет вспомнить знаменитое рассуждение Вл. И. Немировича-Данченко о том, что можно построить технически обустроенный театр, в котором без талантливого режиссера и труппы все равно не родится никакого искусства, а могут выйти на площадь три артиста, расстелить коврик и околдовать зрителей магией театрального творчества. Но для понимания случившегося в вахтанговской версии «Войны и мира» этого рассуждения явно недостаточно. После недавней реконструкции сцены Театр имени Евг. Вахтангова оснащен новейшими технологиями, которые позволяют удивлять практически любыми визуальными чудесами, что так искушают современных постановщиков. Однако, владея несметным богатством сценической машинерии, света, звука, всеми возможностями современного компьютерного дизайна, Р. Туминас завораживает эстетикой «бедного театра».

Богач сознательно становится аскетом, открывая театральную мощь «жизни человеческого духа», то непреходящее существо наследия К.С. Станиславского и его учеников, что и поныне не утратило своей актуальности. «Война и мир» – это творческий манифест режиссера, которому оскорбительна мельтешня немалого числа нынешних служителей Мельпомены и Талии, усматривающих в любом спектакле лишь повод для устройства остроумного капустника, переходящего в светское мероприятие. Он сконцентрирован на важнейших проблемах человеческого бытия, раскрывая их с той неслыханной простотой, которая приходит к большим мастерам в пору мудрой творческой зрелости, после того, как они успели прожить яркую и сложную жизнь, сумели заглянуть в бездну небытия и отшатнуться от нее.

Он дарует роскошь общения с героями на распахнутых подмостках, создавая прозрачные театральные образы лишь с помощью меняющихся темпоритмов, то сжимающих, то разжимающих пружину актерского существования. У каждого здесь есть крупный план, но режиссер избегает стоп-кадров. Здесь все живет, движется, существует в нескончаемом потоке реакций на окружающий мир людей, увлекаемых водоворотом войны и мира. Сцены первого бала Наташи Ростовой и Бородинской битвы с предельной ясностью открывают то эстетическое и этическое послание, которое дорого Р. Туминасу и в его диалоге с публикой, и в его обращении к небесам. Он хорошо знает, что ни один стоящий театральный режиссер не может вести разговор с высшими силами, минуя актеров и зрителей.

В сценах бала и битвы, как и во всех других эпизодах спектакля, ему не нужна армия артистов на сцене. Только пустое пространство – и единственный человек, который столь переполнен жаждой жизни, – то ли от безгрешной наивности, как Наташа, то ли от очной ставки со смертью, как Николай Ростов, – что он способен заполнить это пустое пространство целиком. В глазах Наташи, стоящей на авансцене, мы видим парадный блеск бальной залы, которая разворачивается во всем объеме, когда Наташа, подхваченная неведомым волшебным ритмом, начинает одна вальсировать в пустом пространстве, и лишь на мощном фортиссимо ее подхватывает князь Андрей, увлекая в неведомое им будущее.

Бородинская битва – это макабрическая пляска Николая Ростова со смертью, которую нельзя обмануть. Как штандарты знамен, он разворачивает растерзанные боем мундиры погибших солдат. Ведь все армии состоят из отдельных людей! И непосильно постичь до конца ту высшую силу, что подвигла их на подвиг самопожертвования. В романе «Война и мир» Л.Н. Толстой будет постоянно возвращаться к непостижимости человеческой истории и человеческой жизни. «Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, то уничтожится возможность жизни».

Р. Туминас знает, что в каждом отдельном человеке живет та множественность мировых и частных событий, им, быть может, и не осознаваемая до конца. Они вовлекают его в бесконечную цепь зависимостей, которая трудно преодолима стремлением к свободе. Р. Туминас не может примириться с мыслью Л.Н. Толстого, заложенной в последних строках романа, но, похоже, понимает, что оспорить ее невозможно, сколько бы страданий ни принесла эта невозможность. Несуществующая свобода и не ощущаемая нами зависимость. Именно поэтому странно читать, что режиссер рассказывает частную, семейную историю, что в спектакле нет Наполеона и Кутузова. Они есть в каждом из героев, в их мыслях и поступках, в их стремлении к счастью и крахе надежд. Большие линии истории пронизывают каждого из них и наполняют весь спектакль особой магнетической энергией. Как в предсмертных автопортретах Михаила Врубеля в напряжении зрачков – средоточие трагедии мироздания.

Особое качество этого спектакля – в блистательном ансамбле артистов. Он в полной мере открывает целенаправленную работу, которую вели Р. Туминас и директор театра К. Крок, – сегодняшняя труппа Театра имени Евг. Вахтангова сложена первоклассно. В ней есть блестящие актеры разных поколений, от Л. Максаковой, И. Купченко, С. Маковецкого, Е. Князева, В. Симонова до В. Добронравова, Я. Соболевской, О. Лерман, К. Трейстер, Ю. Цокурова и Д. Самойлова. Театр имени Евг. Вахтангова, славу которого Р. Туминас не только сохранил, но и приумножил, стал их пристанью. И, глядишь, лет через тридцать-сорок они сыграют об этом спектакль, на котором зрители не будут стесняться слез. Как сегодня – на «Войне и мире».

Ноябрь 2021

Зачем раскачиваться на папе?

Недавние театральные назначения, возбудившие множество самых разнообразных дискуссий в профессиональных и околопрофессиональных СМИ, заставили вспомнить старый анекдот. Мама, обращаясь к сыну, старается его увещевать: «Сынок, не раскачивайся на папе. Он повесился не для того, чтобы ты из него делал качели, а для того, чтобы дома было тихо». Мамины слова вполне созвучны консервативному управленческому подходу – дома должно быть тихо. Позиция ребенка, который не освоил науку менеджмента, – отражает желания взволнованной общественности. Как это не раскачиваться?! Как это тихо?! Ведь вокруг столько интересного.

Когда бы мы увидели, как Владимир Кехман лично снимает со стены портрет Эдуарда Боякова? Когда смогли бы почитать захватывающую переписку руководства МХАТ имени М. Горького с героиней интернета Ольгой Бузовой и узнать, что ей не выплатили за участие в спектакле «Чудесный грузин» чуть ли не полмиллиона рублей? Или выяснить принципиальную позицию Юрия Бутусова, уверенного в том, что актеров, тем более с которыми он работал, нельзя назначать на руководящие должности в театрах, особенно в таких важных, как Художественный театр имени А.П. Чехова? Привожу примеры из респектабельных СМИ, а уж из нереспектабельных можно узнать такое, что прямо дух захватывает. Как бы я еще смог понять, что в качестве основной задачи, поставленной перед новым руководством Художественного театра на Тверском бульваре, обозначено умиротворение Татьяны Дорониной, которая этого умиротворения, безусловно, достойна за былые заслуги. Кто бы спорил! Однако может ли быть идея умиротворения великой актрисы художественной программой столичного театра даже во главе с В. Кехманом – сильно сомневаюсь.

Понятно, что и новому художественному руководителю МХТ имени А. П. Чехова Константину Хабенскому надо прежде всего успокоить, по слухам, не удовлетворенную Сергеем Женовачем труппу, что само по себе сложно назвать серьезной художественной задачей.

Женовач – в высшей степени серьезный театральный мастер, погруженный в творчество. И не обеспечить его возможностью заняться любимым делом после того, как он оставил должность художественного руководителя-директора МХТ, было бы крайне нерасчетливо. Так что одной из первейших задач нового руководителя МХТ имени А.П. Чехова вместе с Минкультуры России должно стать скорейшее утверждение status quo существования Театра в Камергерском, то есть без Студии театрального искусства, которая должна вновь обрести самостоятельное юридическое лицо. Количество организационных проблем зашкаливает. Тем более что МХТ имени А.П. Чехова после ухода из жизни О.П. Табакова потерял тех благодетелей, которые помогали не столько театру К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, сколько театру Табакова. Финансовое благополучие, как известно, играет не последнюю роль в театральном деле. По нынешним временам, увы, чуть ли не заглавную.

Но произошло то, что произошло. И надо думать о том, чего все ожидают сегодня от некогда великого театра, и поныне – прежде всего благодаря системе Станиславского – сохраняющего легендарный образ той живительной художественной почвы, из которой произросли самые важные режиссерские течения XX и XXI столетий. Под словом «все» имею в виду руководство культурой, театральную общественность, публику и, наконец, самих «художественников». Каждый участник современного творческого процесса будет вынужден сформулировать свой ответ хотя бы потому, что в 2023 году Московский художественный театр должен отметить 125-летие со дня основания. Как и положено в таких случаях, надо будет искать подобающие случаю формулировки, обращаясь не только к прошлому и настоящему, но и к будущему. И если для бюрократических документов сгодятся самые общие пассажи вроде «сохранение традиций русского психологического театра», то для осмысленной художественной программы они будут оскорбительно поверхностны. Хотя бы потому, что их будут повторять как в бумагах, сочиненных в Театре на Тверском бульваре, так и в документах Театра в Камергерском.

На крутом повороте истории Московского Художественного театра, а он переживает поистине драматический момент своего существования, наверное, можно и нужно воскликнуть: «Назад к Станиславскому!» Именно этот лозунг выдвинул Олег Ефремов и его Студия молодых актеров, впоследствии создавшие театр «Современник». Для своего сохранения и развития Художественный театр нуждается в новой мощной творческой программе, которая могла бы завершить период существования двух театров с одним названием. При понимании особой роли Школы-студии, с которой судьба МХТ органически связана. Не сомневаюсь, что у К. Хабенского достанет таланта и ума доказать «городу и миру», что он, выросший не на мхатовской почве, тем не менее по праву занял место руководителя этого театра. Правда, при одном наиважнейшем условии.

Как известно, гастроли Художественного театра в США, случившиеся без малого 100 лет назад, в 1922 году, оказали огромное влияние на развитие американского театра и кинематографа. Об этом сложены легенды и написаны тома. При том что спектакли художественников подвергали критике за обветшавшие декорации, дурно поставленный сценический свет, выдающий театральный грим, они потрясали не только уникальным ансамблем гениальных артистов, но особым этическим воздействием на зрителей. Без этического фундамента невозможно искусство Художественного театра. Именно поэтому завершаю эти заметки важной мыслью К.С. Станиславского: «Охраняйте ваш театр от всякой скверны, и сами собой создадутся и благоприятные условия для творчества…»

Ноябрь 2021

Русский в европейском духе

В заключительной главе своей книги «Европейская идея и Россия» А.О. Чубарьян приводит примечательные слова В.Г. Белинского: «Мы… не хотим быть ни французами, ни англичанами, ни немцами, но хотим быть русскими в европейском духе».

Сложившееся понимание России как многонациональной страны-цивилизации, охватывающей огромные территории на двух континентах, протяженной от Балтийского моря до Тихого океана, не отменяет, но, быть может, и обостряет даже вопросы, которые были вынесены в геополитическую и ценностную плоскость взаимоотношений России и Западной Европы начиная с XVII столетия. Понятно, что формализованные связи России с Европой начались почти на полтора столетия раньше принятия Древней Русью христианства, со времен Великого Новгорода и приглашения норманнов на правление. Интерес к загадочной Московии, сдержавшей нашествие Орды на европейские государства, существовал в пору правления Ивана III и его потомков. Общеизвестна переписка Ивана IV с английской королевой Елизаветой I, литературные отражения которой находим уже у Шекспира.

Россия участвовала в решении ряда общеевропейских проблем еще в XVI веке, о чем свидетельствуют знаменитые «Записки о московских делах» Сигизмунда Герберштейна. Он дважды приезжал в Москву по поручению Габсбургского императора, который хотел «втянуть Русь в борьбу с турками и восстановить нормальные отношения между Русью и Польшей». Но все же Россия становится реальной участницей европейской политики в пору завершения династии Рюриковичей и воцарения Романовых. Победы Петра I в Северной войне определили европейский вектор развития России. Ее решающее влияние на европейские дела оказывается неоспоримым в войне с Наполеоном, после которой Александр I играет первую роль в создании Священного союза. В XIX столетии Россия становится полноправной участницей «европейского концерта», без которой невозможно принять ни одного серьезного политического решения.

Неслучайно именно Николай II выступает с идеей создания Лиги Наций, до реального образования которой ему не было суждено дожить. Советский Союз стал ее членом в 1934 году, когда после прихода нацистов к власти в Германии наметился новый европейский разлом. Право определять судьбы не только Европы, но и мира СССР завоевал на фронтах сражений во Второй мировой войне, приняв на себя основные тяготы борьбы с фашизмом. Российские споры о взаимоотношениях с Европой ни в коей мере не могут отменить исторических реалий прошлого – Россия в различных ее государственных обличиях была не только географически неотъемлемой частью европейского континента, но и неизменной участницей европейской политики. Именно поэтому ответ на вопрос о взаимоотношениях с Европой в прошлые и нынешние времена имеет не только философское, но и вполне практическое значение.

Книга Чубарьяна о формировании европейской идеи и ее российском восприятии стала результатом его многолетних исследований и размышлений о мировой истории и месте России в важнейших исторических процессах. Именно поэтому, прежде чем обратиться к рефлексии отечественного социально-политического и философского сознания по поводу самоопределения нации, ее идентичности, ее бытования во времени и пространстве, он самым тщательным образом воссоздает сложный, полный противоречий путь поисков самой «европейской идеи».

Сквозным сюжетом этого исследования становится столкновение мнений и позиций по поводу создания «Соединенных Штатов Европы», которые из социально-философского образа, увлекающего европейских интеллектуалов еще в пору Высокого Средневековья, стали реальностью на излете XX столетия. Реальностью, в которой политическая и экономическая конструкция Европейского cоюза не отменила национальных интересов и национальных предпочтений государств, в него входящих. Само понимание европеизма, европейского сродства не исчерпывается ни культурно-психологической общностью, ни принципами государственного устройства, ни этническим или религиозным единством. Именно поэтому для Чубарьяна так важна мысль о том, что Европа – это не только «географическое понятие (пространство, частью которого является и Россия)», но прежде всего понятие историческое. Определяющееся множеством факторов, не предполагающих унификации. «Великий проект» герцога Сюлли, суперинтенданта финансов французского короля Генриха IV, о котором часто вспоминали при создании Европейского cоюза, не схож с идеями Жан-Жака Руссо или «Молодой Европы» Дж. Мадзини. Неоднозначность «европейской идеи», ее несводимость к простым публицистическим тезисам раскрыта в книге Чубарьяна убедительно и объемлюще. Именно это позволяет ему с беспристрастностью глубокого историка представить картину российского отношения к «европейской идее» у отечественных мыслителей различных идеологических направлений. Он вовсе не стремится сгладить очевидные противоречия между ними, но ему важно показать процесс развития взглядов на Европу как у «западников», так и у «славянофилов». Он максимально объективен даже тогда, когда вводит в контекст своих рассуждений, похоже, неблизкие ему направления российской мысли, такие как евразийство.

Оставаясь в рамках научного исследования, Чубарьян не прячется от острых вопросов реальной политики, не скрывает того, что проблема, вынесенная в заглавие книги, имеет острое политическое значение. Это признание он делает как ученый, который понимает, что такое контекст эпохи, но при этом не изменяет своему высшему предназначению.

Октябрь 2021

Одиночество создателя

После спектакля Дмитрия Крымова «Моцарт “Дон Жуан”. Генеральная репетиция» в Театре «Мастерская Петра Фоменко» моя жена сказала: «Папа не отпускает». Мне было понятно без разъяснений – она работала в Московском театре на Малой Бронной в 1970–80-е годы. И в пору великих творений Анатолия Эфроса, и в пору – перед его уходом в Театр на Таганке – его разладов с труппой.

В «Дон Жуане» Крымова не отпускают и другие советские режиссеры великой театральной поры, начавшейся в середине XX столетия: Георгий Товстоногов, Олег Ефремов, Юрий Любимов, Михаил Туманишвили, Юозас Мильтинис, Вольдемар Пансо, Петр Фоменко, Марк Захаров, Леонид Хейфец… Всех и не назовешь. Кто-то постарше, кто-то помладше, но так или иначе они были частью жизни дома выдающегося театрального критика Натальи Крымовой и полуопального гения Анатолия Эфроса, на спектакли которого ломилась «вся Москва».

До 1973 года мама Димы работала в редакции журнала «Театр», который наряду с «Новым миром» был важным духовным центром «оттепельной» художественной жизни. Она глубоко и тонко понимала, из чего рождается ткань театрального искусства. И знала, что такое участь режиссера, который должен увлечь за собой десятки сотрудников и тысячи зрителей. Какую ношу он вынужден нести каждый день. Анатолий Эфрос, как говорили в сталинскую эпоху, был «социально чуждым» даже в новые «диетические» времена – и драматические перепады его судьбы тому горькое свидетельство.

Собственно, ко всем названным театральным режиссерам советская власть относилась с подозрением – к кому-то с большим, к кому-то с меньшим. Но «других писателей» не было. И это понимали чиновники от культуры. Не случайно именно в эту пору при всех ее немилосердных правилах игры Борис Пастернак напишет, посвятив свои строки актрисе Анастасии Зуевой: «Смягчается времен суровость, / Теряют новизну слова, / Талант единственная новость, / Которая всегда нова». В «оттепельную» пору талант могли мучить, запрещая его произведения, но до смертоубийства уже не доходило.

Дмитрий Крымов вырос в доме, где театр и разговоры о театре были важнее разговоров о реальной жизни, протекавшей по своим советским законам. Вернее, театр был более реальным бытием, чем сама жизнь, которая часто грубо вторгалась в творчество профсоюзными собраниями, цензурными запретами, партийными проверками «морального климата в творческом коллективе». Грешен, в начале 1980-х возглавлял комиссию Краснопресненского РК КПСС, которая должна была найти развязку в конфликте между труппой Театра на Малой Бронной и его режиссерами (напомню, что главным режиссером Театра на Малой Бронной был Александр Дунаев, а Эфрос работал очередным, хотя все понимали, что он «не первый, но и не второй»).

Как ни отбрыкивался от этого партийного поручения, не смог от него увернуться. Но, как ни странно, именно эта история приоткрыла мне горькое знание о естественном одиночестве любого сто`ящего режиссера. Их не случайно называют демиургами, творцами чувственного космоса. Потом мне не раз приходилось быть свидетелем конфликтов между режиссерами и актерами, которых они пестовали годами. Накапливающаяся усталость друг от друга приводила к взрывам или тихим расставаниям. Видимо, Ремарк прав: человеческая жизнь слишком длинна для одной любви. Во всяком случае жизнь театральная. Актеры устремлялись в новые дали, оставляя режиссера в горьком одиночестве, преодолеть которое можно, только пережив новое увлечение – чаще всего неопытной театральной молодежью. Таланты ходят стаями, но жизнь режиссера-вожака всегда одинока. Ему не прощают ошибок. Даже тем, кого и при жизни, и после смерти называли великими. И хотя театральные спектакли чаще всего дети любви постановщика, актеров, художников, музыкантов, удел режиссера сродни участи Вседержителя. Стоит ему переусердствовать в любви или ненависти, и его творенье окажется болезненно несовершенным.

Анатолий Эфрос был режиссером уникального романтического дарования. Процесс создания спектакля был для него едва ли не более важен, чем завершенная постановка. «Репетиция должна доставлять радость. Потому что на репетицию уходит половина каждого дня по всей жизни. И если после мучительных репетиций даже и получится хороший спектакль, это не искупит потерь». Не смею утверждать, что для Дмитрия Крымова эти строки его отца из книги «Репетиция – любовь моя» стали единственным заветом в профессии.

Но одним из десяти – несомненно. И в спектакле «Все тут» – щемящей истории о его семье, и в «Дон Жуане» он вновь и вновь обращается к самой природе театра, который вмещает в себя все бытие, с его горними высями духа и властными претензиями материального низа, с жалким лепетом обыденности и горечью неизбежного ухода. В «Дон Жуане» Крымов захватывает бесстрашной свободой художника, безбоязненно сопрягающего все краски сценической палитры в театральную мистерию, передоверив Евгению Цыганову, перевоплотившемуся в режиссера-вседержителя, свою собственную, Дмитрия Крымова, роль. Как, впрочем, и всех режиссеров, чьи творенья он видел за свою жизнь. Он заражает актеров этим бесстрашием, что и позволяет им взлететь на неведомые прежде вершины. Он задает виртуозную партитуру Цыганову, который остро чувствует сквозное действие роли, в равной степени владея секретами глубинно психологического театра и откровенно площадными фокусами. Как любой настоящий режиссер, они – и Крымов, и Цыганов – должны обольстить своих артистов, используя даже запрещенные в обыденной жизни приемы.

Казалось, что фраза «искусство требует жертв» истерлась от частого употребления, потеряла силу и смысл. Но это совсем не так. Цена искусства – человеческая жизнь. Только так рождаются шедевры. Кому, как не Крымову, это знать.

Сентябрь 2021

«Хоть куда казак»

27 августа исполнилось бы 80 лет выдающемуся сыну Украины, гениальному актеру Богдану Сильвестровичу Ступке. Он ушел из жизни по нынешним меркам рано, не дожив до 72 лет. Но магию его человеческой, творческой натуры до сих пор ощущают все, кто видел его хоть раз – в жизни, на сцене или на экране.

Он был блистателен на украинских подмостках и в украинских фильмах и не менее велик в российском кинематографе в советские и постсоветские времена. В этих превосходной степени словах нет преувеличения, которыми обычно пользуются в юбилейных или прощальных речах. Богдан Ступка был действительно выдающимся сыном своей страны, украинским патриотом и гениальным – по гамбургскому счету, по мировым меркам – артистом.

И одновременно он жил в пространстве русской культуры не как чужестранец, а как изначально укорененный в ней художник, ощущающий не только различие, но и глубинную близость двух родственных народов. Он создал множество сценических образов в классическом украинском и русском репертуаре – от Мыколы Задорожного в «Украденном счастье» Ивана Франко до Ивана Петровича Войницкого в «Дяде Ване» А.П. Чехова, сыграл более сотни ролей в кинематографе, безупречно владея всеми оттенками, всей глубиной украинского и русского языков.

Он остро чувствовал, как меняется пластика, эмоциональный строй человека в зависимости от того, на каком языке он говорит. Львовянин, тонко понимающий нюансы речи своих земляков, он замечательно раскрывал все многообразие украинского языка, откликающегося на соседние культуры – австрийскую, польскую и, конечно же, родственную русскую, в которой украинская почва прорастала до небес в высокой классике литературных гениев.

Нередко в дружеском застолье просил его почитать «Энеиду» Ивана Петровича Котляревского: «Еней був парубок моторный / I хлопец хоть куди козак / Удавьсь за всеэ зле проворный, / Завзятiший од всiх бурлак…» В его чтении эта поэма приобретала тот объем, который раскрывался не сразу даже для таких внимательных читателей, как Тарас Григорьевич Шевченко и Пантелеймон Александрович Кулиш. В 1861 году П. Кулиш, создатель «кулишовки», ранней версии украинского алфавита, и основной переводчик полного издания Библии на украинский язык, назвал Котляревского выразителем «антинародных образцов вкуса», который в своей «Энеиде» «поиздевался над украинской народностью», предъявив миру «все, что только могли найти паны карикатурного, смешного и нелепого в худших образчиках простолюдина».

Но в 1882-м создатель «кулишовки», вновь вернувшись к поэме Котляревского, кардинально пересмотрел свои взгляды: «Он (Котляревский. – М.Ш.), покорившись неизведанному велению народного духа, был только орудием украинского сознания». Схожая эволюция в отношении Котляревского и его «Энеиды» произошла и с Т. Шевченко, который поначалу назвал ее «смеховиною в московской манере», а много позже – «недооцененной книгой». Богдан Ступка вслед за автором покорялся «неизведанному велению народного духа», в котором высокое и низкое сплетались воедино, народная почва воспаряла до народной судьбы. «Образец кабацкой украинской беседы» (еще одно из язвительных замечаний П. Кулиша в адрес литературной стилистики Котляревского) обретало черты народного эпоса.

Богдан остро чувствовал праздничный гротеск национальной украинской жизни. Ему было свойственно гоголевское переживание избыточного плотского земного рая и одновременно ощущение мистики, тайны, которая скрывается за видимой беспечностью бытия. Именно поэтому уже в зрелом возрасте он заново открыл для себя философскую прозу и басни Григория Сковороды, извлекая в них ту мудрость, которая была нужна ему как человеку и актеру. Он любил повторять вслед за великим украинским философом: «Люди живут чувствами, а для чувств безразлично, кто прав». Такое понимание человеческой природы позволяло ему безбоязненно прикасаться к характерам, которые вызывали, мягко говоря, неоднозначную историко-политическую оценку и на Украине, и в России, будь то украинский националист Орест в фильме Юрия Ильенко «Белая птица с черной отметиной», Иван Блинов, решивший выбрать «третий путь» в трагедии Великой Отечественной войны (за эту роль в картине Дмитрия Месхиева «Свои» он был номинирован на премию Европейской киноакадемии), или гетман Мазепа (киноэпос Юрия Ильенко).

К счастью, история с фильмом «Молитва о гетмане Мазепе» не стала роковой для нашей дружбы. Мы оба были министрами культуры – каждый в своей стране. Богдан рассказал мне, что хочет создать образ этого противоречивого человека, который в русской истории живет с клеймом предателя, а для многих украинцев является героем, – для актера такого масштаба, как он, это была интересная творческая задача, и я понимал его. Но все же Министерство культуры России не выдало картине прокатного удостоверения для показа на территории нашей страны из-за того, что Петр I и русская армия были изображены злодеями, которые огнем и мечом сеют хаос на земле Запорожской Сечи. Это был тяжелый момент в истории наших отношений. Но, как писал когда-то Анатолий Алексин, «дружба дороже истины». После «Мазепы» Богдан еще десять лет, до самой смерти, работал в российском кинематографе. Это было время невероятной творческой активности: «Свои», «Водитель для Веры», «Тарас Бульба» – всего и не счесть. Режиссеры добивались его участия в своих картинах, и он не отказывался, словно знал, что жить ему осталось недолго.

В финале спектакля «Тевье-Тевль», который по пьесе Григория Горина поставил Сергей Данченко, бессменный друг и товарищ Богдана по театральному бытию, Тевье-Ступка уходил в бесконечное небесное пространство по Млечному Пути. Уходил в причудливом танце, превращаясь в яркую звезду, которая и поныне освещает нашу жизнь. И как бы хотелось до моего ухода хотя бы раз поклониться его могиле…

Август 2021

Русский вопрос

Насилие над 9-летним мальчишкой, которого избивали его киргизские сверстники в школе дзюдо только за то, что он русский, «языковые патрули» в Казахстане, требующие от русскоязычных граждан пользоваться казахским языком в публичных местах, аналогичные коллизии на бытовом уровне в других странах Центральной Азии незамедлительно вызывают реакцию властей – и в России, и в государствах, где случались подобные инциденты.

По этому поводу ни в СНГ, ни в ЕАЭС никто не хочет публичных конфликтов на межгосударственном уровне. В отличие от Украины или стран Прибалтики здесь не принимали законов, впрямую направленных на вытеснение русского языка и русской культуры. Более того, русский язык в ряде постсоветских государств имеет тот или иной официальный статус. Но произошедшие частные, как кажется, события заставляют заново взглянуть на то, что в реальности происходит на постсоветском пространстве с этническими русскими. Их проблемы куда сложнее, чем вопрос сохранения русского языка в новом зарубежье.

Уже тридцать лет, прошедшие со времени распада СССР, бывшие советские республики стремятся к созданию национальных, а в ряде случаев мононациональных государств, где первостепенной является забота об утверждении национальных приоритетов в истории, географии, философии, художественной культуре, политике, в сфере языка и гуманитарного образования в целом. Новым государствам нужно было найти новые опоры во времени и пространстве.

Исключение во многом составляла лишь РСФСР, несмотря на то что после распада СССР в ней проживало более 80 % русских. Новое российское государство, в котором, по итогам переписи 2010 года, зафиксировано 193 этноса, изначально формировалось как многонациональная и многоконфессиональная держава, что было закреплено в Конституции 1993 года.

Межнациональные отношения в СССР всегда были под особым контролем партийной власти. Борьбу с «великодержавным шовинизмом» и «буржуазным национализмом» власти вели на протяжении всего существования Советского Союза. Отсюда двусмысленное положение РСФСР, не имевшей своего ЦК Коммунистической партии, и более жесткое налогообложение русского села. Отсюда же – репрессии в отношении национальной интеллигенции в союзных республиках, особо безжалостные в 30–40-е годы прошлого столетия.

Все это относилось и к представителям русской культуры.

Подспудно существующая – и никогда не исчезавшая – энергия национальных движений уже в середине 80-х годов прошлого века, в пору ослабления центральной московской власти, вырвалась на поверхность политического бытия.

Бездарная попытка государственного переворота, который начался ровно тридцать лет назад и через три дня потерпел крах, окончательно похоронила Новоогаревский процесс создания нового Союзного договора, спровоцировав финальный этап парада суверенитетов. Именно ГКЧП поставил точку в истории Советского Союза, обнаружив исчерпанность его основных структур.

Никто не думал тогда о судьбе 26 миллионов русских, оказавшихся в новых государствах. Русских, на которых в недавних союзных республиках взвалили вину за все беды, причиненные не только советской властью, но и Российской империей. И никто не хотел, да и не хочет, похоже, понять, что сама Россия, русский этнос понес не менее, а то и более жестокий урон от власти большевиков, чем другие народы Советского Союза. В 90-е годы Россия не смогла ни принять, ни всерьез защитить своих соотечественников, оказавшихся без вины виноватыми.

В отличие от эмигрантов, по своей воле уезжавших в ФРГ, США или Израиль, которые худо-бедно должны были адаптироваться к новой социокультурной среде, учить язык страны пребывания, чтобы получить работу и место в обществе, эти 26 миллионов русских людей оказались за границей не по собственному выбору. И потому немало тех, уже немолодых людей, кто по-прежнему проживает в странах нового зарубежья, но не может и не хочет понимать, почему они должны приспосабливаться к новым условиям жизни, а не приспосабливать эти условия к тому, что для них привычно. При этом уже не первый год многие родители заботятся о том, чтобы дать своим детям возможность многоязычия, которое потом позволит им сделать самостоятельный выбор: остаться в стране, где их семья оказалась тридцать лет назад, переехать в Россию или поискать счастья где-то еще. Значительно реже происходит «языковой сдвиг», когда родители не передают родной язык детям, надеясь, что это откроет перед ними большие возможности в стране проживания. Надо признать, что на сегодняшний день и это не является фактором успеха.

Нужно учитывать все эти новые обстоятельства, заботясь о благополучии, безопасной и успешной жизни наших соотечественников в новом зарубежье. И не ограничиваться лишь стремлением сохранять их культурную идентичность.

В нынешней геополитической обстановке Россия усиливается в качестве гаранта безопасности в Центральной Азии, на Кавказе и на Ближнем Востоке, да и не только в этих регионах. Несмотря на ограничения, связанные с пандемией COVID-19, она по-прежнему привлекательна для трудовых мигрантов, в том числе и для высокопрофессиональных специалистов. Наконец, в России проживают значительные этнические общины из стран Содружества. Вместе с международными договорами это весьма серьезный фундамент для дискуссии о правовом положении наших соотечественников за рубежом.

Август 2021

Заметки старого лектора

Более 150 студентов из разных высших учебных заведений Белоруссии собрала Летняя школа в Псковском государственном университете, куда и меня пригласили на лекцию, посвященную приграничному культурному сотрудничеству. И это заставило вновь задуматься о смысле преподавательской деятельности.

Всякий раз, когда входишь в аудиторию, нервничаешь по самому простому и самому важному поводу – нужны ли знания и размышления человека, родившегося в первой половине XX века, студентам, появившимся на свет в начале века XXI? К тому же студентам, приехавшим из другой страны, с другим опытом, другим информационным фоном, другим запасом школьных знаний, чем их российские сверстники.

Мы живем в Союзном государстве, наши народы близки друг другу – и в истории, и в новейшем времени, но Белоруссия – не Россия в той же степени, в какой Россия – не Белоруссия. Понятно, что, войдя в аудиторию, где разместилось около двухсот человек, ты не поймешь, кто русский, а кто белорус, но все же нужно искать темы и слова, которые бы объединяли, а не разъединяли ребят. Преподавателям естественных наук все-таки проще. Разработчикам квантовых компьютеров, конечно, следует помнить, что дважды два в их случае – «возможно, четыре», но и классику никто не отменял: то, что дважды два равно четырем, следует помнить тоже, и этот теоретический результат применять на практике. В гуманитарных науках подвижность знания зависит не только от развития научной мысли. Она связана со множеством факторов, влияние которых делает поиск истины совсем непростым делом.

Ты всегда идешь на риск. Боишься разочаровать слушателей, не добиться контакта с ними. Если это происходит, то все лучшие цитаты и эффектные суждения не стоят и ломаного гроша. Нынешние студенты «голосуют» погружением в свои гаджеты. Но самое опасное – поддаться желанию, «задрав штаны, бежать за комсомолом», пытаясь заговорить с молодыми людьми, будто ты – один из них. Но тебе не 18 лет и даже не 25, любые игры в молодость будут выглядеть просто смешно.

И все же, все же… Ты живешь со своими слушателями во многом разнонаправленно. У тебя большая, если не лучшая часть жизни – позади. Из нее ты по преимуществу черпаешь свои познания, опыт подсказывает повторяющиеся коллизии бытия. Тебе хочется верить, что опыт и мудрость – одно и то же, хотя знаешь, что это совсем не так. У них – все в настоящем и будущем. Вырвавшись из школьного детства, пусть самого счастливого, из-под родительской опеки, пусть самой добросердечной, они полны ожиданий грядущего. Мир открывается неведомыми прежде искушениями, которые подталкивают их к непредсказуемым шагам. А потому, погружая их в «доброе и вечное», надо почувствовать этот нерв предвкушения, который для них острее любого проверенного знания. Ты должен вместе с ними отыскать связь между твоим прошлым и их будущим, между проверенными столетиями истинами и готовностью вырваться за их пределы, открывая прежде неведомое…

Наверное, не случайно задумался обо всем этом в Пскове, который вырвал из московской суматохи, из повседневного круговорота никогда не заканчивающихся текущих дел, где надо по крупицам урывать минуты для свободомыслия, не обремененного неотложными обязательствами. Старинный русский город со славной историей, великими памятниками духовной архитектуры, Псков притягивает возможностью погрузиться в прошлое, ощутить его вневременную красоту. Оно просветляет душу, наполняет ее благодатной радостью. Симфония псковских храмов и исторических памятников вытесняет впечатление от современного города. Жить в таком пространстве, где легендарная прошлая слава оказывается мощнее любой нынешней новации, в высшей степени непросто. Тем более что начиная с XVIII столетия судьба не слишком жаловала этот оплот Северной Руси и русского православия. Границы империи перемещались дальше на северо-запад, появлялись новые центры притяжения – Рига и Таллин. Столичные города, и прежде всего Санкт-Петербург, манили жителей Псковщины, которые отправлялись туда на заработки и, как правило, обосновывались на берегах Невы.

Отток молодежи связан не только с лучшими условиями жизни, она ищет самореализации.

Сегодня в Псковской губернии проживает около 630 тысяч человек, в самом Пскове – чуть больше 200 тысяч. Население пополняется преимущественно приезжающими из северных регионов России пенсионерами. Молодежь, даже получившая высшее образование в местном университете, ищет счастья на стороне. Отток молодежи связан не только с лучшими условиями жизни, она ищет возможности для самореализации.

Поэтому для губернатора Михаила Ведерникова одной из самых важных задач остается развитие тех сфер социально-экономической деятельности, которые сохранят молодых людей в регионе. Это не только туризм, который естествен для древних городов, не только инновационные производства, которые разворачиваются в особой экономической зоне «Моглино», но и крупные социальные проекты. Современный многопрофильный медицинский комплекс потребует высокопрофессиональных специалистов, которые могут быть подготовлены в Псковском государственном университете. Понимая, что это потребует нового качества обучения, руководство университета налаживает партнерские отношения со столичными вузами, реализует программы, которые собирают талантливую молодежь. Собственно, и сам ПГУ – это крупный социальный проект, который может стать одним из центров экономического развития города и области.

Михаил Ведерников возглавил область без малого три года назад. Тогда же, в 2018 году, главой Псковской митрополии стал владыка Тихон. Их деятельность, безусловно, дала новый импульс развитию Псковского края, где великое прошлое должно помочь рождению будущего.

Июль 2021

Жизнь в розовом цвете

В Большом зале Московской консерватории в 21-й раз вручали премию Олега Янковского. Как и положено, награда великого барона Мюнхгаузена находила своих героев в ночь с 31 на 32 мая – отступление от давней традиции стало бы недопустимым легкомыслием. Не случайно на пригласительном билете было начертано слово «кульминация»: концерт в рамках XXI фестиваля «Черешневый лес», предшествующий церемонии, собрал звезд первой величины, от Пласидо Доминго и Владимира Спивакова до Аиды Гарифуллиной и Дениса Мацуева.

Три часа чистой радости объединили сцену и зрительный зал, в котором блистали не менее знаменитые персоны, чем на сцене. Как всегда, когда за дело берется Михаил Куснирович, кульминация удалась. И вправду, он способен справляться с любыми предлагаемыми обстоятельствами. Тем более что он сочинял праздник в честь 30-летия своей знаменитой компании.

Год назад, когда пандемическая неопределенность ближайшего будущего, казалось, была страшнее самого COVID-19, в эфире Первого канала неожиданным образом появилась программа «Оптимистические выступления. Живой эфир». Название было принципиально важным. В период жесточайших карантинных ограничений, когда города пугали опустевшими улицами и замками на дверях всех публичных мест человеческого общения, нужно было проявить невиданную волю и выдумку, чтобы собрать в ГМИИ имени А.С. Пушкина компанию выдающихся артистов, которые должны были напомнить не на шутку встревоженным гражданам, что жизнь прекрасна уже потому, что другой не будет.

Дождь лил как из ведра, когда в саду музея, где уже шумели черешневые деревья, посаженные в 2003 году еще Ириной Антоновой, мы готовились к съемке. Несмотря на высоких телевизионных профессионалов, Михаил Куснирович сам занимался установкой света, мизансценами, сочинением и редактированием текста. Он руководил посадкой деревьев, которой занималась директор музея Марина Лошак. Он был демиургом всех событий, объединивших Юрия Башмета, Ренату Литвинову, Ильдара Абдразакова, Евгения Миронова, Игоря Бутмана, Валерия Сюткина…

Нечто подобное происходило и в нынешнем году. Перед началом концерта в Большом зале Владимир Спиваков сказал, что именно Михаил Куснирович провел генеральную репетицию, рассказывая, «кто откуда должен выходить, напоминая, кто на каком инструменте играет и каких темпоритмов должен придерживаться оркестр». Это помимо того, что создатель фестиваля «Черешневый лес» всегда собирает вместе таких зрителей, каких не увидишь разом ни на одной столичной премьере.

Вспомнил реплику Марка Захарова, которую много лет назад он произнес после очередной высадки черешневых деревьев в Нескучном саду: «Поставил бы здесь “Вишневый сад”, но кто, кроме Куснировича, может собрать такую звездную массовку?» В этих словах не было зависти. Может быть, и восторга не было, но было искреннее удивление и безусловное уважение к человеку, который не просто ощутил запрос нового времени, но и сумел ответить на него с жизнерадостной яркостью. Он острее других понял, что искусство не должно заменять жизнь, но может стать ее необходимой праздничной составляющей.

Михаил Куснирович – выдающийся массовик-затейник, который сам сочиняет и реализует свои затеи. Украшатель жизни, который не боится идти на самые рискованные решения. Он явно с лихвой взял реванш за то, что, послушавшись родителей, не пошел учиться на режиссера, а окончил курс Московского химико-технологического института. Он владеет главным качеством в профессии режиссера, сопрягая время и пространство, которые подчиняются его творческой воле.

Кто бы еще так органично смог вернуть ярмарочный дух минувших столетий в самый центр столицы, оживив ритуальную архитектуру Красной площади? Да еще устроив на ней каток? Кто посмел бы рекрутировать самых знаменитых актеров, музыкантов, живописцев и даже чиновников для посадки черешневых деревьев от Москвы до самых ее окраин? Кто, наконец, решился бы превратить ГУМ в своего рода воплощенную советскую мечту, запечатленную в знаменитой книге о вкусной и здоровой пище?

В нем живет юношеская энергия комсорга, который способен, что называется, завести любую аудиторию, подвигнув ее на невероятные деяния, и жажда жизни человека XXI века, вкусившего радости буржуазного бытия. Он обаятелен, но совсем не скромен. «Скромное обаяние буржуазии» – это не про Куснировича. Он избыточен, но при этом обладает безупречным вкусом. (Как шутят в эпоху пандемии, «можно потерять обоняние, главное – не потерять вкус».) Его раблезианство имеет строго очерченные границы. И он точно понимает, что реализовать советскую мечту можно, только используя инструменты, присущие буржуазной экономике. Он одним из первых в нашей стране на практике реализовал то, что называется «экономикой впечатлений», театрализовав, артистически преобразив рутинные процессы купли-продажи. И одновременно создавая яркие светские события, полные высоких художественных решений. Ему интересно все – от участия в обменных гастролях Ла Скала в Большом театре до сочинения празднеств для юбилеев своих друзей. Во всем этом ему, пожалуй, нет равных.

Можно сказать, что все его затеи – это виртуозные маркетинговые ходы, которые помогают его бизнес-проектам. Это первое, что приходит в голову любому прагматику. Но, наблюдая за Михаилом Эрнестовичем со стороны уже три десятилетия, уверен, что это весьма поверхностное понимание. Похоже, ему действительно хочется, чтобы люди поверили в то, что жизнь – это замечательное приключение, в конце которого нас ждет не небытие вовсе, а веселый праздник с фейерверками и салютами. Сочиняя свои затеи, он словно надевает на всех нас розовые очки, которые, наверное, искажают реальность, но зато помогают жить.

Июнь 2021

День советской печати

Накануне Первомая, Пасхи и Дня советской печати, который мы до 1992 года ежегодно отмечали 5 мая, Михаил Сеславинский, знаток и собиратель печатного слова, подарил Виктору Лошаку, возглавлявшему журнал «Огонек», с коротким перерывом, с 2003 по 2013 год, редакционную копию примечательного документа первых послевоенных лет, который стоит процитировать полностью.

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Простите великодушно мою назойливость. Прошу о Вашем вмешательстве в дела журнала “Огонек”. Он безобразно опаздывает с выходом в свет. Сейчас мы заканчиваем составление шестого номера, а подписчики еще не получили последний номер за прошлый год, хотя я подписал сигнальный экземпляр 31 декабря. Дело поставлено так, что на технику оформления и печать уходит около полутора месяцев. Этим обессмысливается значение журнала как политически актуального еженедельника.

Издательство “Правда” много сделало для улучшения качества печати журнала, но, несмотря на многочисленные указания директивных инстанций, систематически срывает сроки выхода номеров. Обычно рвения типографщиков после очередного нажима сверху хватает на один-полтора месяца.

Но я абсолютно уверен в том, что, если бы они знали, что Вы строго указали выпускать журнал в срок и делать его быстрее, издатели нашли бы технические и материальные ресурсы для выполнения Вашего указания.

И еще я прошу дать директивным инстанциям указание, чтобы они потребовали с меня и с издательства отчет о выполнении решений, вынесенных ОБЦК в ноябре 1945 года, о перестройке журнала. Этот отчет сдвинул бы многие проблемы, от разрешения которых зависит темп превращения “Огонька” в образцовый советский иллюстрированный еженедельник.

Редактор журнала “Огонек”».

Алексей Александрович Сурков, ответственный редактор «Огонька» с 1945 по 1953 год, подписавший это обращение, всегда был опытным царедворцем, остро чувствующим политическую конъюнктуру. И потому ему было хорошо известно, что адресат этого письма испытывает личную приязнь к его журналу. После смерти всесильного вождя советской империи немногие посвященные будут свидетельствовать о том, что стены ближней дачи Сталина были украшены цветными репродукциями отечественной и мировой художественной классики, вырезанными из журнала «Огонек», где их публиковали в каждом номере.

Так что А. Сурков, который мог лишь догадываться об этом, все же интуитивно чувствовал, что его письмо не останется без ответа. Кто бы из редакторов стал ссориться с руководством всесильного издательства «Правда», если бы не был уверен в положительном решении вопросов, поставленных перед «отцом народов». И хотя Сталин в 1938 году дал приказ уничтожить Михаила Кольцова, наверное, лучшего редактора 20–30-х годов прошлого столетия, возродившего «Огонек» и возглавлявшего его редакцию с 1925 по 1938 год, блестящего журналиста, чьи статьи становились не только литературными, но и общественными событиями, к самому изданию, выходившему многомиллионными тиражами, он относился с читательской благодарностью.

И не он один. Многих граждан дореволюционной империи, СССР и постсоветской России с «Огоньком» связывала какая-то личная история. Это издание было поистине народным журналом, возродившимся в период «культурной революции», побудившей к чтению миллионы неграмотных строителей нового мира. Михаил Кольцов понял, что потребность в доступном массовом журнале может удовлетворить дореволюционный «Огонек», преобразованный под нужды современной советской идеологии, но сохраняющий доброжелательность и теплоту еженедельника для семейного чтения. Нужно было обладать выдающимся издательским талантом, чтобы в 1923 году объединить вокруг этого проекта блестящих литераторов, художников, фотомастеров. Бурное послереволюционное время разводило деятелей культуры по разным лагерям, открыто недружественным друг другу. Создавались самые разные издания, имеющие открыто групповые пристрастия. Возрожденный еженедельник был местом объединения самых разных творческих сил. Акционерное издательское общество «Огонек» – счастливая находка М. Кольцова – было зарегистрировано в 1926 году, но журнал и книги с логотипом «Огонька» начали выпускать раньше. Тогда, в первые годы возрождения этого еженедельника, было сделано немало творческих открытий. Например, журнал, по праву считавшийся серьезным изданием, начал печатать кроссворды, – и это привлекло к нему множество новых читателей. Уже к началу 30-х годов он стал первым среди равных, любимым самими разными читателями в разных концах огромной страны. Как и наше отечество, «Огонек» переживал разные времена. Циничному партийному консерватору Анатолию Софронову, возглавлявшему журнал 33 года, только в страшном сне могло бы присниться, что его в 1986 году сменит Виталий Коротич и «Огонек» станет коллективным «прорабом перестройки». Но при любых – самых крутых – поворотах истории он был своего рода символом советской и российской жизни. Ее культурным достоянием – как Художественный театр или Русский музей.

Сегодня, в День советской печати, сказать об этом в высшей степени позволительно. Как и о том, что наша большая страна многим обязана журналистам, чьи материалы отражали движение времени и во многом формировали его. Не стану перечислять всех поименно, это заняло бы пространство газетной полосы, но те, кому сегодня больше пятидесяти, помнят, как в статьях лучших советских публицистов мы открывали важные смыслы, которые помогали жить. Как бы ни изменилась нынешняя медийная среда, можно отличить информационный шум от настоящей журналистики.

Мы сегодня много говорим о необходимости бережного отношения к истории. «Огонек» ее важнейшая и, как казалось еще пять месяцев назад, неотъемлемая часть. Его закрытие стало заметным и болезненным. Может быть, стоит отыскать нового Кольцова?

Май 2021

Журналист не меняет профессию: Виталию Игнатенко

Когда Виталий Игнатенко работал в «Комсомольской правде», куда он пришел стажером в 1960 году, еще в пору учебы на факультете журналистики МГУ, в газете появилась рубрика «Журналист меняет профессию». Нужно было перевоплотиться в матроса или официанта, преподавателя или сантехника, чтобы на страницах «Комсомолки» познакомить читателя с захватывающими сюжетами реальной жизни.

Виталий Игнатенко, к которому тогда еще обращались без отчества, рассказывал эти истории необычайно увлекательно, всякий раз вдохновенно воплощаясь в нового персонажа, но при этом никогда не теряя собственной индивидуальности. Казалось, он проштудировал от корки до корки «Парадокс об актере» Дени Дидро, где великий автор советовал людям сцены сохранять трезвость ума и волю, кого бы они ни играли на подмостках.

Уже в «Комсомолке», откуда Виталий Игнатенко уходил с должности первого заместителя главного редактора в ТАСС, все оценили не только редкий журналистский талант, редакторское чутье, но и его артистизм, остроумие и радостную жажду жизни, которая, впрочем, не исключала самоиронии. И при всем этом в его статьях и выступлениях, в замечательной книге «Со мной и без меня», написанной пять лет назад, неожиданно прорывается юношеский лиризм. Его воспоминания о любимом Сочи, где он родился и куда возвращается всю свою жизнь, напоминают лучшие страницы повестей В. Катаева и К. Паустовского. Для него Сочи – все равно что для них Одесса. И страницы эти – великое переживание любви к ушедшей благословенной жизни. Как писал Михаил Матусовский: «Тот, кто рожден был у моря / Тот полюбил навсегда…»

Виталий Никитич с мужеством и достоинством выдержал все крутые повороты отечественной истории последних шести десятилетий, которые безжалостно испытывали людей. Не все смогли сохранить и самих себя, и простые правила приличия. Ему это удалось сполна. Он занимал высокий пост заместителя заведующего Отделом международной информации ЦК КПСС, в числе прочего курировал работу первоклассных журналистов, которым доверили работать над трилогией Л.И. Брежнева – «Малая земля», «Возрождение» и «Целина». Был помощником М.С. Горбачева, а затем руководил его пресс-службой. В пору президентства Б.Н. Ельцина стал заместителем В.С. Черномырдина в Правительстве Российской Федерации. Считалось, что он курирует прессу, но он занимался самыми разными вещами. В том числе тяжелейшими переговорами с афганскими талибами, удерживающими наших летчиков в качестве заложников в Кандагаре. Он выручал российских граждан, оказавшихся в плену на Памире. Участвовал в спасении жителей Будённовска.

В. Игнатенко всегда проявлял недюжинные дипломатические способности – и не только работая в Правительстве Российской Федерации. Дело даже не в том, что он стал послом доброй воли ЮНЕСКО – этот почетный ранг присваивают всемирно известным людям, высоким профессионалам, которые внесли значительный вклад в утверждение гуманистических ценностей. Быть может, важнее и, что уже совсем точно, много труднее, стать неформальным лидером журналистского сообщества, где, как во всякой творческой среде, каждый сам себе голова.

Его никто не избирал на эту не существующую в бюрократических реестрах должность, но всякий раз, когда возникает та или иная проблема внутри корпорации, за советом приходят к Виталию Никитичу. Он стал инициатором и бессменным президентом Всемирной ассоциации русскоязычной прессы – не знаю другого такого человека, который сумел бы объединить сотни редакторов газет, издающихся почти во всех странах мира на русском языке. Людей с разными взглядами, пристрастиями, масштабом амбиций.

Но его дипломатическая гибкость, умение находить компромиссы имеет свои жесткие границы. В его жизни было немало случаев, когда он принимал решения, которые могли стоить ему не только карьеры, но жизни. И поэтому снова напомню о его непримиримой позиции по отношению к вооруженным посланцам Р. Хасбулатова, которые 3 октября 1993 года захватили здание ТАСС. Предъявив бумаги об увольнении В. Игнатенко с должности генерального директора и новом назначенце, который должен был выполнять волю Верховного Совета, они потребовали передать на весь мир официальную информацию, состоящую из четырех слов: «Режим Ельцина низвергнут. ТАСС». Виталий Никитич оказался достойным сыном своего отца, кадрового офицера. Слово «честь» для него не было лишь атрибутом передовых статей – он не предал ни Б.Н. Ельцина, ни самого себя. Он сейчас вспоминает эту историю с присущим ему юмором, но можно только догадываться, что пережил он в тот страшный день.

Молодые «стендап-комики» могут поучиться его виртуозному мастерству устных рассказов – умение увидеть в бытовом эпизоде парадоксальную закономерность жизни превращает эти новеллы в ярчайшие театральные представления. Он никогда не повторяется, даже придерживаясь точно канвы повествования. Не раз слушал воспоминание о том, как только что пришедший на работу в ЦК КПСС молодой сотрудник Виталий Игнатенко, не посвященный в местные порядки, ворвался в лифт, на котором собирался подняться на свой этаж всесильный М.А. Суслов, – и всякий раз мне казалось, что слышу эту историю впервые.

Виталий Никитич – красивый человек. Вместе со своей женой Светланой, одной из самых стильных и прекрасных женщин, которых мне доводилось видеть на своем веку, они и поныне составляют удивительную пару любящих друг друга людей. Для каждого из них эта близость важнее всего на свете. И именно она помогала им вместе пережить те трагические минуты потерь, которые безжалостно обрушивались на их семью. И при этом Виталий Никитич – гений дружбы. Он приходит на помощь именно тогда, когда ты нуждаешься в ней.

Таланты Виталия Игнатенко – многообразны. Но он никогда не изменял главному – журналистике. Он верит в то, что журналистика – это не презренное ремесло, но высокая миссия. Миссия, которая помогает сделать мир лучше.

Апрель 2021

Весеннее обострение?

«Когда-то я смеялся, когда нам говорили: “Соберите все ваши обнаженные скульптуры в одну комнату, повесьте знак «18+» и детей наших не развращайте”. Вот уже есть официальная жалоба, которая пришла из официальных органов, и мы на это им отвечаем». Эти слова генерального директора Эрмитажа Михаила Пиотровского растиражировали многие печатные и электронные СМИ. Количество иронических комментариев по поводу неведомых активистов пуританского воспитания в социальных сетях было куда как больше ревнителей плоско понимаемой нравственности.

Уверен, что руководству Эрмитажа не надо будет ставить у каждой античной скульптуры часового с ружьем, что был вынужден сделать Петр I, установивший обнаженную Венеру в Летнем саду. Царь-реформатор был первым, кто не только привез в Россию обнаженную скульптуру богини любви, но и выставил ее для публичного обозрения, чем вызвал негодование значительной части общества. Как напомнил телеканал «Петербург» в репортаже о событиях в Эрмитаже, античные скульптуры Диоскуров, «отроков Зевса», Кастора и Полидевка, пришлось перенести от главного входа в Манеж к Конногвардейским казармам из-за того, что они находились в «опасной» близости к Исаакиевскому собору.

Их вернули на первоначальное место лишь в 1954 году – коммунистические идеологи не увидели в обнаженных братьях угрозы для государственного строя. В своей пресс-конференции Михаил Пиотровский отстаивал права культуры и права музеев на показ тех художественных произведений, которые он считает нужными показывать: «В музей можно не ходить, но заставлять музей что-то делать или не делать – нельзя, потому что права одного человека не должны ограничивать права другого».

Поскольку все это происходит не впервые, уверен, что ведущий музей страны в очередной раз выйдет из этой ситуации с присущим ему достоинством, не доведя дела до суда. Чего не скажешь о другой коллизии: молодой художнице из Комсомольска-на-Амуре Юлии Цветковой грозит до шести лет лишения свободы за «распространение порнографии в социальных сетях», – ее схематичные изображения женских тел и ведение паблика «Монологи вагины» могут оценить именно таким образом. И ее положение драматичнее, чем коллизия в Эрмитаже.

Как известно, СССР, а затем и РФ присоединились к Международной конвенции о пресечении обращения порнографических изданий и торговли ими, которая была принята 12 сентября 1923 года. Статья 242 Уголовного кодекса РФ предусматривает серьезные наказания за «незаконное изготовление и оборот порнографических материалов или предметов» (новая редакция от 29 февраля 2012 года). Определение порнографии и уголовная ответственность за ее изготовление и оборот существуют и в Федеральном законе № 436 «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» от 29 декабря 2010 года. Закон дает определение порнографии: «информация, представляющая в виде натуралистических изображения или описания половых органов человека и/или полового сношения либо сопоставимого с половым сношением действия сексуального характера, в том числе такого действия, совершаемого в отношении животного».

Но в упомянутых законах присутствуют существенные для деятелей культуры исключения – особая часть этого законодательства посвящена обороту информационной продукции, имеющей значительную историческую, художественную или иную культурную ценность для общества. Приведу еще одну цитату: «не являются материалами и предметами с порнографическими изображениями несовершеннолетних материалы и предметы, содержащие изображение или описание половых органов несовершеннолетнего, если такие материалы и предметы имеют историческую, художественную или культурную ценность, либо предназначены для использования в научных или медицинских целях, либо в образовательной деятельности в установленном федеральным законом порядке».

Повторю еще раз, в случае с Эрмитажем, где хранят и выставляют объекты, которые, попав в музей, тем самым приобретают «историческую, художественную или культурную ценность», решение проблемы даже в судебном процессе очевидно. Законодательно сложно интерпретировать музейную вещь как порнографию. Куда сложнее определить, имеют ли подобный статус работы современного живописца, скульптора или видеохудожника. Тем более когда они пытаются сопрягать подробности жизни и художественную образность в едином творческом пространстве. С новой остротой встает вопрос: что такое искусство? Марк Твен, который не был ханжой, тем не менее усмотрел в «Венере Урбинской» Тициана провокацию, которая вызывает вожделение в глазах посетителей. Чего уж говорить о «Завтраке на траве» или «Олимпии» Эдуарда Мане! Речь шла не только о нарушении общественных нравов второй половины XIX века, но и о том, что эти работы – как и другие произведения импрессионистов – не являются искусством с академической точки зрения.

Современники уничтожали работы художников «парижской школы» и русского авангарда начала XX столетия, выводя их творчество за пределы искусства. Меньше чем через полвека стало ясно, что эти полотна представляют собой «значительную историческую, художественную или иную культурную ценность для общества». Если учесть, что оценка современного искусства крайне сложна – сколько экспертов, столько и мнений, – то юридические последствия подобных экспертиз чаще всего непредсказуемы. В любом обществе преобладают устоявшиеся вкусы, сформированные, как правило, эстетическими представлениями предшествующих десятилетий, если не эпох. Важно только, чтобы разное понимание прекрасного не ломало человеческие судьбы.

Апрель 2021

Куда приводит воображение?

Со слов: «Спасибо за то, что пригласили участвовать в Вашей программе…» – начинали выступления практически все участники последней по счету «Агоры», прямой эфир которой прошел в минувшую субботу. Мне пришлось, что было не вполне вежливо, прервать эту формулу речи, когда ее пытались произнести в четвертый или пятый раз, просто из экономии времени. Его было жалко тратить на академическую вежливость хотя бы потому, что выдающиеся российские ученые – Г. Трубников, Д. Пушкарь, М. Никитин, И. Оселедец, А. Лутовинов, Д. Секиринский, – собравшиеся в студии, чуть меньше чем за час должны были рассказать зрителям телеканала «Россия – Культура» о том, что ждет российскую науку, а значит, общество и государство. То есть обнаружить свои визионерские качества и одновременно отчитаться перед налогоплательщиками. Задача непомерная, но я взялся за нее с энтузиазмом дилетанта после заседания Совета по науке и образованию, состоявшегося 8 февраля под председательством президента РФ В.В. Путина.

После эфира подумал, что за три года выхода программы впервые собрал столь вежливых собеседников. Никого не обижая, замечу, что обычно все происходит по-другому. Как правило, мне приходится благодарить участников «Агоры» за то, что они любезно собрались в студии. Видимо, люди культуры и искусства, обласканные вниманием СМИ, привыкли дарить себя публике – в отличие от ученых, которые живут куда более затворнической жизнью и не чувствуют особого общественного внимания ни к самим себе, ни к тому, что они делают. Времена, когда Борис Слуцкий мог написать: «Что-то физики в почете. / Что-то лирики в загоне. / Дело не в сухом расчете, / Дело в мировом законе», – прошли давным-давно. Строки запросто можно поменять местами, хотя строй стихотворения разрушится полностью. Не то чтобы лирики уж совсем в большом почете у СМИ, но физики – в еще меньшем. И если бы не пандемия COVID-19, то и на вирусологов не обращали бы особого внимания. Как часто до марта 2020 года в СМИ и социальных сетях упоминали имя А.Л. Гинцбурга и возглавляемый им НИЦЭМ имени Н.Ф. Гамалеи?

Понятно, что повышенное внимание к физикам в середине XX века было связано и с угрозой ядерной войны, и с первооткрытиями в космической гонке. Общественный интерес к науке, как правило, возникает в периоды планетарных вызовов, которые представляют угрозу для человечества, будь то природные катаклизмы или техногенные трагедии. Но наука нуждается в постоянном общественном внимании, в продвижении научных знаний, в популяризации открытий. Это нужно гражданам, но это нужно и самой науке, которая должна объяснить налогоплательщикам, чем она занимается и как может улучшить качество жизни людей. Помню свое удивление, когда впервые прочитал у Д.И. Менделеева: «Роль наук служебная, они составляют средство для достижения блага». Еще более неожиданно высказался один из героев повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу», когда заметил, что наука занимается человеческим счастьем. Но те, кто должен понимать и принимать блага, которые несет научное познание, не всегда готовы к этому.

По исследованиям различных социологических служб, науке в России доверяют полностью 27 % опрошенных граждан, 48 % доверяют лишь частично, 18 % не верят вовсе. И это неизбежно отражается на финансировании науки. Стоит напомнить, что расходы на науку в российском бюджете совокупно составляют 39,9 миллиарда долларов в год. По этим показателям Россия занимает 10-е место в мире, что тем не менее позволяет сохранять паритет в военно-технической сфере с США и лидерство в ряде научных направлений. Престиж ученых за последние пять лет заметно укрепился. Если в 2016 году исследователями собирались стать 32 % выпускников, то в 2019-м – уже 62 %. Это немало, если большая часть из них останутся работать в России. Притом что после выступления Анастасии Проскуриной из Института цитологии и генетики Сибирского отделения РАН, которая подняла вопрос о заработной плате ученых на заседании Совета по науке и образованию, эта тема потеснила все остальные проблемы научного развития, тем не менее острейшим вопросом остается наличие высокопрофессиональных кадров. Их не хватает не только потому, что ученые получают весьма скромные деньги. Не случайно Иван Оселедец, один из самых глубоких математиков, которому нет и 40 лет, заметил, что когда появляются амбициозные проекты, то появляются и деньги, чего не скажешь о необходимом количестве высококвалифицированных ученых. Именно потому, что масштаб ученого в конечном счете определяется масштабностью задач, в решении которых он принимает участие. И надо уметь ставить именно такие задачи. Кажется, что некогда замкнутый круг разомкнут и молодые люди идут в науку, несмотря на то что их ждет совсем невысокое жалованье, даже если им будут платить вдвое больше, чем средняя зарплата по региону. Но их все равно недостаточно. И не только потому, что часть из них получают заманчивые предложения за рубежом. Самый трудный момент в становлении молодого исследователя – это время учебы в аспирантуре и написания диссертации, когда он вынужден либо бедствовать, либо отвлекаться на побочные заработки, которые могут вовсе увести от занятий наукой.

Но важно понимать, что научная деятельность – это призвание, которое сродни искушению. Свободное познание мироздания само по себе приносит то наслаждение интеллектуальным творчеством, которое ничто не может заменить. Постижение тайн природы и человека – то, чем занимаются наука и искусство, – сулит волнующе неведомые открытия, возносит над рутиной повседневности. Это и движет людьми, посвятившими себя науке. Как писал Альберт Эйнштейн: «Логика приведет вас из пункта А в пункт В. Воображение приведет вас куда угодно».

Февраль 2021

По секрету всему свету

Сорок пять лет назад вышел фильм «По секрету всему свету» – режиссер Игорь Добролюбов экранизировал знаменитые «Денискины рассказы» Виктора Драгунского. Песня из этой киноленты, сочиненная Владимиром Шаинским и Михаилом Таничем, была популярна в нашем отечестве не одно десятилетие. И хотя сегодня ее исполняют не так часто, как в 70-е и 80-е годы прошлого века, она не только не утратила своей актуальности, но, напротив, многократно ее умножила.

Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить хотя бы несколько строк: «Всем, всем, всем и каждому скажу: / Я, я, я секретов не держу. / Я, я, я не шкаф и не музей – / Хранить секреты от друзей!» И всеобщий восторг вызывал припев в исполнении юного солиста Димы Викторова, который потом распевали дети и взрослые: «Ля-ля-ля, жу-жу-жу, /по секрету всему свету, / что случилось, расскажу!»

Россия – страна провидцев. Как утверждают некоторые историки науки, интернет предугадал в своем незаконченном романе «4338-й год», написанном в 1837 году, Владимир Одоевский. А Михаил Танич за два года до появления «электронной доски объявлений» объяснил принцип бытования пользователей социальных сетей. Ну посудите сами: «По секрету всему свету, что случилось, расскажу!» Правда, даже в высшей степени прозорливый поэт не смог себе представить, что слово «по секрету» окажется лишним. Пользователи социальных сетей в отличие от сотрудников спецслужб, государственных учреждений или международных корпораций не стремятся к секретности. Им противопоказана конфиденциальность. Они хотят не просто публичности, но и активного диалога с такими же активистами виртуального пространства.

Помню, в конце прошлого века Григорий Горин рассказывал нам с Марком Захаровым и Александром Ширвиндтом, как увлекает его новая реальность. Он искал в чатах и форумах не только новую коммуникацию, но и неведомый язык, приоткрывающий новые смыслы. Как человека, выросшего в литературоцентричной культуре, его увлекало изучение меняющейся лексики общения, нового способа диалога. Он оказался прозорливее своих собеседников, которые усматривали в его вдохновенных рассказах лишь очередное увлечение неспокойного друга-писателя.

И мы упускали из виду одно важное обстоятельство: погружаясь в новую виртуальную среду, Горин неизменно сохранял свою анонимность. Он не хотел пугать своих электронных собеседников. Он хотел быть свидетелем, но не собирался быть участником. Ему не надо было распахивать душу и делиться фотографиями своего любимого пса. Горин принадлежал к тем людям, которые не один раз смотрели фильм Анджея Вайды «Все на продажу» и были твердо уверены в том, что не все продается.

Тогда казалось, что пользование социальными сетями вовсе не для самодостаточных людей. «Быть знаменитым некрасиво…» – этот завет Бориса Пастернака, очевидный при сакральном отношении к творчеству, вынужденно сожительствовал с битвой за тиражи в прежние гутенберговские времена. Но не более того. Сегодня виртуальная публичность оказывается мерилом востребованности, гарантией вполне реального успеха. И самореализацией, которая позволяет избегать психического дискомфорта. Миллиарды людей готовы выставить свою жизнь на публичное обозрение, чтобы получить ответную реакцию, причем не столь важно, положительную или негативную.

Известная история о том, как молодой человек покончил самоубийством из-за того, что он не получал никаких откликов на свою сетевую активность (как впоследствии выяснилось, из-за ошибки в программе, которая блокировала возможность комментировать его послания), – трагический и весьма примечательный пример. Подключение к Сети создает иллюзию необходимости «городу и миру». Повышает значение каждого твоего шага, будь то поход на футбол, в театр или в баню. Рождает повышенное самоуважение, ведь каждое твое суждение вызывает реакцию множества знакомых и незнакомых людей. Для всего этого не надо быть президентом США. Индивидуальность любого человека приобретает особый масштаб, новую субъектность, если его деятельность в Сети вызывает интерес миллионов, будь то блогер, взрывающий интернет актуальной информацией, или малыш, способный часами упаковывать игрушки в красивую бумагу.

Каждый реализуется как может и как хочет. И становится узником цифрового мира задолго до того, как дает разрешение на обработку своих персональных данных. Кажущееся царство свободы оказывается не только пространством новой несвободы, в нем ты живешь на просвет, шаг за шагом теряя возможность сохранения любых тайн. Старая, советских времен шутка М. Жванецкого: «Они знают о нас только то, что мы им сами рассказываем», – превратилась в повседневность. Тем более что мы готовы рассказывать все больше и больше. Лишь бы не молчать.

До сих пор в СМИ обсуждают книгу основателя Давосского форума Клауса Шваба и журналиста Тьерри Маллере «COVID-19: Великая перезагрузка», в которой цифровая диктатура, как кажется авторам, становится важнейшим инструментом преодоления не только нынешней пандемии, но и грядущих кризисов, в том числе и социального характера. Цифровой луддизм не приветствуется. Каждый, кто хочет освободиться от гаджетов и выйти из Сети, попадает под подозрение и в конечном счете становится изгоем. Признаки такой диктатуры уже наличествуют, причем ты попадаешь в плен не столько известным социальным структурам, сколько транснациональным компаниям, способным создать иллюзию того, что твои поступки совершенно свободны.

Поверьте, вовсе не хочу умножать панику, ее и так достаточно в современном мире. Просто все чаще вспоминаю старый анекдот, в котором на вопрос внучки, что делали люди, когда не было ни телевизора, ни компьютера, ни смартфона, бабушка отвечает с последней прямотой: «Жили». Думаю, надо попробовать.

Январь 2021

Старый Новый год

У нас еще остался шанс поздравить всех, кого не успели поздравить с Новым годом и наступившим Рождеством: старый Новый год дарует нам последнюю возможность пожелать близким здоровья и благополучия. И не только в 2021 году! Третье десятилетие третьего тысячелетия – сколько цифровых символов, которые всегда завораживали людей. И даже если часть человечества ждет 12 февраля, когда наступит Новый год по китайскому календарю, а кто-то ожидает весеннего равноденствия, не причисляя при этом себя к язычникам, все-таки в нашем Отечестве старый Новый год готовы отмечать, не задумываясь о конфессиональных отличиях. Почему бы еще раз не загадать желания под звон кремлевских курантов? Вдруг сбудутся.

В давней, еще советских времен, пьесе Михаила Рощина «Старый Новый год», написанной в 1966 году, ее герои, рабочий Петр Себейкин и интеллигент Петр Полуорлов, измученные перипетиями домашней жизни, в конце концов встречались в бане, где можно было поговорить о смысле всего сущего на земле. Старый Новый год дает еще один шанс на обновление жизни, грех им не воспользоваться! Всегда же интересно узнать, как вопрошал старик Адамыч в финале рощинской пьесы: «Филита ли комедия?» Впрочем, мы сами творим мифы, верим им, удивляемся, отчего они не способны объяснить очевидную реальность, не говоря уж о тайнописи бытия. Так устроен человек и человечество, это было известно еще до умных книг Юваля Ноя Харари.

Чуть больше 20 лет назад, перед наступлением третьего тысячелетия, которое человечество решило почему-то отметить в 2000-м, а не в 2001 году (и вновь спишем это на наше пристрастие к магии чисел), Чингиз Айтматов написал статью об этом событии. В ней он задавался естественным вопросом о том, каким будет XXI век. И отвечал с классической ясностью: посмотрите на себя в зеркало первого января – и вы увидите новое столетие нового тысячелетия. Почти всем – и мне в том числе – этот ответ показался слишком простым. А новые вызовы грядущих времен? Новые технологии? Новые возможности генной инженерии? Казалось, революция в гаджетах перевернула мир и человечество, – историю стали делить на «до» и «после» появления айфона. Так и сегодня ее пытаются разделить на периоды до пандемии COVID-19 и после нее.

Но все же события минувшего года, драматически взорвавшие привычный уклад глобального мира из-за столкновения с всепроникающим вирусом, лишь подтвердили мудрую мысль советского классика. Многое будет зависеть от того, насколько человек и человечество смогут преодолеть часть своих природных и социальных инстинктов, узкогрупповой и национальный эгоизм, чисто материальный интерес, влечение к властвованию над другими. Проявить благоразумие в процессе разрушения устойчивых, как казалось, мифов, к тому же ими самими и созданных.

Уже после наступления нового года по соцсетям разлетелась информация о том, что для получения визы в США, Австралию и страны Евросоюза нужно будет привиться одной из двух, производимых в США и Германии, вакцин. Тема производства российской вакцины в ФРГ, как известно, была затронута в разговоре В.В. Путина и А. Меркель, за которым последовало заявление официального представителя правительства Германии, что это будет возможно лишь при сертификации российской вакцины соответствующим ведомством ЕС. В «войне вакцин» не усмотришь ничего личного, только бизнес. Но для европейской экономики не менее важно возобновление туризма во всех его формах – здесь тон задают не столько россияне, сколько граждане Китая, которые уже прививаются собственными вакцинами. А как быть с гуманитарным сотрудничеством? В нем весьма высоко присутствие китайских студентов, обучающихся в европейских и американских университетах, как и российских артистов, гастролирующих по всему свету. В новых реалиях «война всех против всех» явно не принесет желаемого результата. Как и уверенность в том, что глобализация доживает последние дни. Напротив, минувший год доказал, что цифровые технологии обеспечили устойчивые глобальные связи, порушенные в реальном пространстве из-за пандемии. COVID-19 стал своего рода символом глобализации, с легкостью преодолевая любые государственные кордоны. А коли так, то и война с вирусом неизбежно должна стать общим делом, подвинув в сторону самые острые политические и экономические разногласия. В современном мире в еще большей степени, чем в Англии XVI века, не надо спрашивать: «По ком звонит колокол?» Он звонит по каждому из нас и по всем вместе. Межгосударственные конфликты не отменяли ни человеческого благородства, ни человеческой подлости. Причем в истории человечества гуманизм обретал новую силу именно после исторических катастроф, которые испытывали его на прочность, заставляя мучительно возрождаться после тяжелейших кризисов. Стихи можно писать и после пандемии, и во время нее.

Есть надежда, что в искусстве будет преодолена пауза, которая длилась не одно десятилетие. Художественные импульсы, определяющие современную культуру XX века, окончательно исчерпали себя в 80-е годы минувшего столетия. Затяжной период пост– и постпостмодернизма не смог принести прорывов, равных художественной революции рубежа XIX и XX веков. Важная идея о том, что в искусстве можно наследовать всему, а значит, любому художнику найдется место под солнцем, безусловно, привлекательна и отражает идеологический плюрализм современного мира. Но одновременно требует от творца невероятной профессиональной и смысловой мощи, огромного масштаба, чтобы новое произведение не стало лишь еще одним элементом «информационного шума». В периоды трагических испытаний важно не только открыть новые двери возможностей, нужно войти в них, не растеряв веры в самих себя, в силу гуманистических ценностей, которые сохранили род человеческий в бурно меняющемся мире.

Январь 2021

2020

Леонтий Оганезов

Алавим Херманис

Дмитрий Крымов

Ермек Турсунов

Екатерина Лахова

Наталия Абрамочкина

Артемий Гладченко

Питер Брук

Михаил Гусман

Московский театр мюзикла

Международная конференция в Москве по проблемам развития искусственного интеллекта

Московский театр юного зрителя

Дом Пашкова

Российский государственный художественный и культурно-исторический музей «Эрмитаж»

Московский театр мюзикла

Мемориальная церковь кайзера Вильгельма

Счастье жить

В 2020 году женились и выходили замуж, зачинали новые жизни, рожали детей… При всех жестких ограничениях, которые обрушились на весь мир и на наше Отечество, люди продолжали свой земной путь, полный драм и трагедий, порой впадая в отчаяние, но перед лицом смертельной угрозы еще яснее осознавая единственность своего бытия. «Пока вам не нравится жизнь, она проходит…» – эту мудрость Григория Горина в 2020 году вспоминал чаще, чем обычно.

Когда в Московском театре мюзикла мы обсуждали, как выстроить репертуар в первой половине 2021 года, то в конце концов пришли к выводу, что после новогодних праздников начнем 2021 год музыкальным спектаклем «Жизнь прекрасна!». И уверен: найдем отклик у наших зрителей, пусть даже у той четверти зала, которую мы имеем право пускать в театр. В этом шаге нет бравады благополучно живущих людей. Театральные актеры не принадлежат к числу самых высокооплачиваемых специалистов. Но искусство по природе своей из хаоса и боли рождает гармонию.

Мы завершаем 2020 год, полные надежд. Оглядываясь назад, понимаешь, что эти надежды вовсе не беспочвенны. И вновь вспоминаешь слова Бертольта Брехта: «Все виды искусств служат величайшему из искусств – искусству жить на Земле».

Когда увидел на сцене Театра имени Евг. Вахтангова молодых режиссеров – участников Театральной биеннале 2020 года, искренне обрадовался. Старое присловье, что «таланты ходят стаями», похоже, не утратило своего смысла и на излете второго десятилетия XXI века. В режиссерских экзерсисах по чеховским рассказам было немало юношеской самоуверенности, но без нее невозможно заниматься искусством. В каждом настоящем художнике всегда живет Константин Гаврилович Треплев из чеховской «Чайки» с его истовым желанием выразить невыразимое, нащупать неведомые творческие пути, даже ценой жизни. Этот романтический порыв с годами, если проявить усердие, уравновешивается профессионализмом. Но оставим все эти рассуждения на послепраздничные будни.

В предновогодние дни хочется писать именно о радости творчества, которая рвалась с подмостков в зрительный зал, заполненный хотя и на четверть, но отменными представителями театрального сообщества – от Сергея Женовача до Семена Спивака, оставившего ради этого события свой Молодежный театр на Фонтанке. И для мэтров, и для молодежи этот пандемический год прошел вовсе не впустую. И хотя в любом театральном конкурсе бывает лишь один лауреат – им стал спектакль Дмитрия Крымова «Все тут» в театре «Школа современной пьесы», но сам конкурс был первоклассным. В нем участвовали спектакли А. Бородина, Ю. Бутусова, Е. Каменьковича и других замечательных театральных режиссеров. И постановки эти по своему качеству и воздействию на зрителей не уступали тому, что делали в более спокойные годы, а быть может, и превосходили их.

И это при том, что наши зарубежные коллеги в большинстве своем были лишены возможности играть спектакли для публики. Как известно, бродвейские театры закрыты до следующего сезона, прославленные европейские труппы в лучшем случае имеют возможность репетировать. Релизы подавляющего большинства мировых кинопремьер передвинуты на весну и лето 2021 года – прежде всего потому, что кинотеатры ограничены в продаже билетов, а то и вовсе закрыты.

В этой ситуации отечественные фильмы получили, что называется, carte blanche, выйдя на не столь перегруженный, как обычно, путь к зрителю. И оказались в выигрыше не только по медицинским причинам – они наилучшим образом продемонстрировали самые разные художественные свойства. От картины Андрея Кончаловского «Дорогие товарищи!» до «Серебряных коньков» Михаила Локшина. Российские сериалы стали закупать наиболее влиятельные мировые стриминг-сервисы, все это проявилось именно в 2020-м пандемическом году.

Ни в коей мере не хочу идеализировать ситуацию. Российское искусство, как и вся страна, как и весь мир, прожило 2020 год необычайно трудно из-за пандемии и из-за спровоцированного ею экономического кризиса. Банкротились частные театры, издательства, галереи, концертные агентства, сворачивали свою деятельность муниципальные и региональные учреждения культуры.

Но сегодня было бы неверно говорить о том, что государство оставило российскую культуру один на один с экономическими проблемами. Понятно, что оно не может покрыть всех выпадающих доходов творческих институций, но оно сумело сохранить их жизнедеятельность, которая позволит вернуться к реализации самых амбициозных планов если не в 2021-м, то в 2022 году. Да и сами деятели культуры научились жить в этой новой и до конца еще не осознанной ситуации, когда виртуальное и реальное бытие вступили в непростое соревнование друг с другом. Оторопь, охватившая весь мир в марте нынешнего года, сменилась поиском новых коммуникаций. И российские творческие работники немало преуспели в этом. Глобализация переместилась в онлайн, это во многом переломило панические настроения.

Самоизоляция подтолкнула к размышлениям на самые важные темы современного бытия. Участники завершающей нынешний год «Агоры» на телеканале «Россия – Культура» – Марина Степнова, Гузель Яхина, Дмитрий Быков, Алексей Варламов, Дмитрий Воденников и Алексей Иванов, – смыслообразующие российские писатели, рассматривали пандемию как общую пушкинскую Болдинскую осень на современный манер. Они говорили о написанных и задуманных в это время романах и стихах без пафоса, но и без паники. Ни COVID-19, ни цифровая революция, ни мировые политические метаморфозы не отменили силу и бесценность слова, его магическую власть над читателем. Пандемия провоцировала творчество.

Декабрь 2020

Оганезов и другие

На исходе уходящего года Леонтию Саркисовичу Оганезову исполнится 80 лет. Заранее поздравлять юбиляров с подобными датами не принято, поэтому не собираюсь этого делать. Но поздравить всех нас с тем, что 25 декабря 1940 года в Москве в семье мастера по пошиву обуви родился мальчик, которого нарекли Леонтием, но всю жизнь звали то Левоном, то Левой, не запрещают самые строгие житейские правила. Мы вместе с Андреем Малаховым всенародно поздравим юбиляра в день его рождения на канале «Россия 1».

Мама Левона с раннего детства учила сына музыке, в мастерской у папы он встречал самых разных людей, в том числе великую Изабеллу Даниловну Юрьеву, даже не мечтая о том, что когда-нибудь будет вместе с ней выступать на сцене.

Он вышел на сцену в качестве аккомпаниатора в 18 лет по чистой случайности. Неожиданно перед концертом необычайно популярного на рубеже 1950 – 1960-х годов тенора Михаила Александровича, заболел Наум Вальтер, известный концертмейстер, солист Всесоюзного радио. И Леонтий Оганезов его заменил. Тогда еще никто не знал, что он выбрал свою судьбу.

Как все начинающие музыканты – и в Центральной музыкальной школе при Московской консерватории, и в училище имени Ипполитова-Иванова, – он мечтал быть солирующим пианистом. Его мощный талант признавали все. Когда в 1967 году он окончил Московскую консерваторию по классу фортепиано, его яркий музыкальный темперамент, пианистическая виртуозность, поразительная при строении его руки, мягко говоря, с не самыми длинными пальцами на свете, открывали Леонтию Оганезову многие творческие возможности. Но к тому времени он уже был признанным концертмейстером, аккомпаниатором, которого любили за безупречный музыкальный вкус, артистизм и поразительную творческую интуицию, которая выручала его в самых сложных случаях.

Слово «аккомпаниатор» обозначает музыканта-инструменталиста, который сопровождает солирующего певца или исполнителя. Оно этимологически восходит к словам «спутник», «товарищ». Левон Оганезов был таким спутником и товарищем для многих артистов – Изабеллы Юрьевой и Клавдии Шульженко, Марка Бернеса и Иосифа Кобзона, Андрея Миронова и Владимира Винокура, Валентины Толкуновой и Ларисы Голубкиной… При его пианистическом даре, фундаментальном владении русской и мировой классической музыкой, выдающемся таланте импровизатора он находит особую радость в том, чтобы создать максимально комфортные условия для солиста, вне зависимости от его возраста и положения в мире эстрады.

Левон удивительным образом соединил в своем искусстве тайны двух выдающихся аккомпаниаторов советской эстрады – Давида Владимировича Ашкенази, который работал еще с Вадимом Козиным и Александром Вертинским, и Бориса Яковлевича Мандруса, прославившегося своими выступлениями с Екатериной Николаевной Юровской, пожалуй, самой популярной эстрадной исполнительницей 1920 – 1930-х годов. Они оба в разные годы сотрудничали с К.И. Шульженко. Виртуозный аккомпанемент Д. Ашкенази нередко становился почти равноправной музыкальной партией, и именно поэтому Изабелла Юрьева просила Левона «не играть, как Ашкенази». Б. Мандрус, удивительно глубокий музыкант и композитор, словно растворялся в певце, сохраняя при этом свою артистическую индивидуальность. Один из «коронных» номеров Левы Оганезова – демонстрация различий исполнительской манеры Д. Ашкенази и Б. Мандруса, пародийная и уважительная одновременно. И это тоже отличает Левона: при замечательном остроумии человеческом и музыкальном, он незлобив и доброжелателен.

Мне посчастливилось ощущать все это на протяжении почти десяти лет, когда мы вместе с ним и Леной Перовой были соведущими в телевизионном проекте «Жизнь прекрасна». Левон с музыкантами своего ансамбля самым трепетным образом работал как с Иосифом Кобзоном или Людмилой Гурченко, так и с начинающими в ту пору Полиной Гагариной или ребятами из группы «Кватро». Именно благодаря ему все подумали, что я действительно умею петь. Все, кроме его и меня, разумеется. Сама идея этой программы принадлежала Левону. На дне рождения Владимира Спивакова, с которым он учился в ЦМШ, он сказал, что ему скучно без телевидения, – к тому времени перестали выходить «Белый попугай» и «Добрый вечер с Игорем Угольниковым». И тогда в застолье он поделился замыслом программы про песни XX века, которые будут петь и в наступившем третьем тысячелетии. Мы Андреем Козловым увлеклись этой идеей, и, как говорит Пеликан в оперетте И. Кальмана «Принцесса цирка», что выросло, то выросло. Именно тогда понял, почему с Левоном хотели работать выдающиеся певцы с самыми разными, в том числе и непростыми, характерами. Он уникальный партнер, готовый к творческому самопожертвованию, если надо выручить товарища. Его вряд ли бы взяли на актерский факультет, но он ухитрился превратить недостатки дикции в те комедийные краски, которые делают его заметным на эстраде и на телевидении. Неслучайно он разыгрывал целые эстрадные представления с Андреем Мироновым и Владимиром Винокуром. Не случайно А. Миронов пригласил Левона на роль пианиста в спектакль «Прощай, конферансье!» по пьесе Горина.

Он безропотно пришел на помощь в 2010-м, когда мы задумали сочинить историю, основанную на советской и американской музыке 30-х годов XX века. Конечно, мы пришли за советом именно к Левону Оганезову, – к кому же еще?

Он всегда заражает энергией творчества и жаждой жизни. Именно поэтому, дорогой Леонтий Саркисович, Левон, Лева, пожалуйста, живи долго. Это важно не только для тебя, но и для всех нас.

Декабрь 2020

Культура как вызов

Во время недавней международной конференции по проблемам развития искусственного интеллекта, которая проходила по инициативе Сбербанка и собрала 28 тысяч участников из 90 стран, В.В. Путин на вопрос виртуального ассистента «Афина»: «Может ли искусственный интеллект стать президентом?» – ответил вежливо, но достаточно определенно: «Наверное, в какой-то момент, может быть, и искусственный интеллект достигнет таких невероятных возможностей, которые возможно сравнить с интуицией, но все-таки (нужны) вот такие субстанции, как душа, совесть, сострадание».

Эти отчасти генетически предопределенные качества приобретают развитие и свершенные смыслы только под влиянием культуры, которая в конечном счете определяет и качество интуиции, и душевные свойства личности, и моральную предрасположенность, и глубину сострадания.

Мои компетентные собеседники на недавней «Агоре» были осторожны в оценке достижений развития искусственного интеллекта, алгоритмы которого, как правило, повторяют модели человеческого поведения и зависят как от массивов обрабатываемой информации, так и от субъективных качеств программистов. Примечательный пример: статистика и качество решений, выносимых «виртуальными судьями», не лучше и не хуже тех, к которым приходят реальные люди. Футуристические стратегии трансгуманизма, сопрягающие развитие искусственного интеллекта с прорывами в области биотехнологий, которые, по мнению одного из ярких представителей этого направления Рэймонда Курцвейла, должны победить к середине XXI века, все-таки кажутся далекими и потому проблематичными. Хотя уже сегодня возникают вопросы, требующие этической и юридической экспертизы.

И самый простой из них: «Что делать человеку, если с помощью искусственного интеллекта принято решение, обязательное к исполнению, и оно может привести к серьезному поражению прав личности?» Такие решения принимают и службы по набору персонала, и кредитные организации, и социальные администраторы. Но пока искусственный интеллект определяется волей человека, результаты его деятельности зависят от человеческой морали, целеполаганий, качества принимаемых решений. От культурного развития, определяющего сложность личности, способность ориентироваться во все увеличивающемся океане информации и формировать иерархию ценностей и задач.

«Ну вот, опять, – подумает многоопытный читатель. – Сколько можно рассказывать о том, что культура возводит людей на вершину творения, а без нее человечество погибнет безвозвратно. Слыхали мы это не раз, причем от куда более компетентных людей».

И вправду, есть суждения, которые кажутся банальностями, пошлыми общими местами, используемыми, как порой представляется, в своекорыстных интересах. Растиражированное словосочетание «культурный человек» утратило сколько-нибудь содержательный смысл. Прежде всего потому, что омассовление самой культуры, превращение ее в универсальный продукт, доступность ее онлайн-потребления и онлайн-производства неизбежно приводят к деградации тех ее качеств, которые делали ее важнейшим импульсом развития человека и человечества.

И прежде всего ее отношением к жизни и смерти. Онлайн-существование, разрушающее психофизиологическое единство индивидуальности, отделяющее виртуальное от реального, неизбежно приводит не только к упрощенному пониманию бытия (модели вместо процессов!), но, что еще опаснее, к этической нейтральности. Когда представления о добре и зле, жизни и смерти становятся взаимозаменяемыми, превращаются в забавляющую, но очень часто вовсе не забавную игру.

По круговой рассылке из разных адресов получил один и тот же ролик, прославляющий убойную силу искусственного интеллекта: почти невидимый аппарат способен опознавать лица «плохих парней» и пробивать им головы. Если этими аппаратами загрузить самолет и сбросить их на город, можно уничтожить любое количество «плохих парней» на любом континенте. При этом сохранив жизни «хороших парней». Увлеченный спикер гордо говорит о том, что этот приспособленный для массовых убийств инструмент делает ненужной ядерную бомбу. Не стану задавать вопрос, сколько будет стоить эта операция. Но вопрос, кто и как будет отделять «плохих парней» от «хороших», задать хочется.

И все же самая сложная проблема находится в иной плоскости. Почему одна из фундаментальных проблем человеческого бытия – право на убийство себе подобного – отметается за ненадобностью? Убийство становится не более чем игрой, красивой картинкой, за которой никто не вспомнит о вывернутых наружу кишках и расплывшихся по асфальту мозгах. Войны, ведущиеся с помощью нажатия кнопок, смерти, отражающиеся лишь на дисплее, разрушительны для всех участников этого только по видимости бескровного процесса. Виртуальная реальность требует противоядия от расчеловечивания.

И этим антидотом может быть только культура. Понимаемая широко и объемлюще. Культура мысли и веры. Нравственность. Образование, научное познание, художественное творчество. Ее фундаментальная миссия – очеловечивание человека. Что особенно важно в такие переломные эпохи, как нынешняя, когда кажется, что мы теряем почву под ногами, оказываясь в царстве неопределенности. Когда стремительно развивающиеся технологии властно отчуждают нас от результатов нашей деятельности.

Впрочем, мы переживаем это не в первый раз в истории человечества. И мы выжили, быть может, только потому, что гуманистическая культура позволяла сохранять устойчивость человеческого бытия. Сегодня слова «искусственный интеллект» пишут с заглавных букв. Пора признать за культурой такое же право.

Декабрь 2020

Прихлебатель жизни

Не только агентам зарубежных спецслужб было бы интересно узнать, о чем конкретно четыре с половиной часа говорил Александр Григорьевич Лукашенко с одиннадцатью представителями оппозиции, как известно, не признающей результаты недавних президентских выборов. Сам факт обсуждения будущей конституционной реформы между президентом Белоруссии и людьми, которых взяли под стражу по разным составам уголовных преступлений, в форме «круглого стола» в СИЗО КГБ в Минске настолько необычен, что его не смог бы сочинить ни один профессиональный прозаик или драматург. Со времен бесед Николая I с декабристами после Сенатской площади не припомню подобной коллизии.

Впрочем, любые исторические параллели всегда хромают. На занятиях по марксистско-ленинской философии нас уверяли, что реальность богаче вымысла. С этим можно и поспорить, но, обращаясь к недавней встрече в минском СИЗО, спорить не хочется. Все-таки не случайно Гёте записал однажды: искусство – «прихлебатель жизни». Уверен, что пройдет немного времени, и нынешние политические события найдут воплощение в литературных произведениях, фильмах и спектаклях. В самых разных видах и жанрах искусства воплотятся сюжеты, появление которых в художественных формах еще недавно казалось невозможным. Но путь такого искусства всегда непрост.

Помню, какое напряжение царило в зале Московского ТЮЗа весенним вечером 1990 года, когда шла презентация спектакля Королевского Шекспировского театра «Московское золото» по пьесе Ховарда Брентона и Тарика Али. Именитая публика во главе с Николаем Губенко, который был в ту пору министром культуры СССР и помог привезти в Москву британских артистов, с удивлением воспринимала мюзик-холльные дуэты Михаила Сергеевича и Раисы Максимовны Горбачевых, равно как и диалоги первого и последнего президента СССР с будущим президентом России Борисом Николаевичем Ельциным. О живых лидерах СССР до этого никто не рассказывал таким языком. Он был настолько непривычным, что спектакль решили не привозить, чтобы, не дай бог, не обидеть советских прототипов английской пьесы. Он вступал в противоречие с отечественным художественным опытом, в котором действующие лидеры государства могли быть героями эпоса, театрального или кинематографического, но не комедии с элементами мюзикла.

Художественные произведения, рассказывающие о современниках, которые не собираются отправляться в мир иной, всегда вызывают много вопросов. И первый из них: «А что, при жизни разве можно?» Две последние московские премьеры – «Горбачев» в Театре Наций и «Все тут» в «Школе современной пьесы» – дают однозначно утвердительный ответ на этот вопрос. Можно и нужно.

По-разному сочиненные Алвисом Херманисом («Горбачев») и Дмитрием Крымовым («Все тут»), они объединены пронзительным и горьким чувством любви. Ее всепоглощающей силой и неизбежным трагизмом: ведь кому-то приходится уходить первым. Это ведь редкое, сказочное счастье – умереть в один день с любимым человеком. Кажется, что Чулпан Хаматова и Евгений Миронов в «Горбачеве» наслаждаются игрой в театр, своим профессиональным совершенством, которому подвластно все. И это наслаждение творчеством передается зрителям, которые радуются каждой «шутке, свойственной театру».

А. Херманис выстраивает сценическое пространство как закулисье, совмещая гримерные столы и вешалки для костюмов, которые меняют его актеры по ходу спектакля, с реальной мебелью. Но открытый театральный ход парадоксально подводит актеров к предельной искренности, к внутреннему перевоплощению, которые поглощают демонстративные поиски характерности, портретность изображения героев. Судьба двух любящих, неразрывно связанных друг с другом людей оказывается важнее и выше любой политики. Их любовь всеобъемлюща и самодостаточна. Сила ли, слабость ли в этом исторических героев спектакля, не мне судить. Как у Данте: «Любовь, что движет солнце и светила…»

Спектакли А. Херманиса и Д. Крымова парадоксально объединены общим пространством. Чулпан Хаматова и Евгений Миронов играют Михаила Сергеевича и Раису Максимовну Горбачевых на сцене бывшего филиала Московского художественного театра, где Дмитрий Крымов – автор и главный герой спектакля «Все тут» – в 1973 году увидел поразившую его постановку пьесы Торнтона Уайлдера «Наш городок». Его воспоминание об этом спектакле Алана Шнайдера, привезенном вашингтонским театром «Арена Стейдж» в Москву, стало основой для панорамного полотна, которое вместило «всех-всех». Ему, как и Торнтону Уайлдеру, было важно рассказать не только о великих деятелях театра, какими были его родители, Анатолий Эфрос и Наталья Крымова, какими стали Александр Калягин или Алексей Бородин, но обо всех, кто вошел в его жизнь и оставил в ней свой неизгладимый след.

Он сочиняет свой спектакль с предельной свободой художника, который знает, что комическое и трагическое накрепко переплетены в человеческом бытии, что нет запретов на клоунаду и фарс в хрупкой ткани лирического повествования, что одну и ту же фабулу можно воплотить в самых разных сюжетах. Кому-то может показаться, что история, им рассказанная, интересна лишь тем, кто лично знал ее героев, кто может обрадоваться узнаванию Нонны Скегиной, преданного хронографа жизни семьи Эфроса – Крымовой, в виртуозном исполнении Марии Смольниковой. Но это не так. Д. Крымов вместе с замечательными артистами, среди которых солируют А. Феклистов и А. Овчинников, сочиняет спектакль о великой силе искусства, способного, оттолкнувшись от подробностей повседневности, создавать новую реальность, открывающую волшебную безбрежность бытия. И подступают слезы, рожденные свободным вымыслом художника. И тут уж невозможно понять, кто у кого «прихлебатель» – искусство у жизни или жизнь у искусства. Да и кому в этот момент нужно такое знание!

Октябрь 2020

Мед из горьких трав

Кажется, что слова бессильны. И бессмысленны. Когда в Азербайджане, Армении, Нагорном Карабахе гибнут люди под бомбежками, артиллерийскими обстрелами, пулеметными очередями. Гибнут при прямых столкновениях пехоты. Кажется, что слова опасны. И ты начинаешь думать, в какой последовательности поставил названия государств и народов, участвующих в этой войне, которую уже невозможно назвать военным столкновением. Алфавитный порядок кажется безопасным, но сам факт того, что непризнанное государственное образование – Нагорный Карабах – ставишь в ряд легитимных государств, членов ООН, может вызвать у кого-то приступ негодования.

Можно и нужно ли приравнивать перо к штыку, когда гибнут молодые люди, с родителями или бабушками и дедушками которых ты знаком почти полвека? Молодые люди – азербайджанцы и армяне, чьи предки жили бок о бок, ходили по одним и тем же улицам в Баку, Ереване, Тбилиси или Шуше, свободно разговаривали на двух, а то и трех-четырех языках, включая русский или грузинский. И у каждого – своя правда. Когда формула «мир за землю» не кажется безупречной. Ведь мир выглядит мечтой, а политая кровью земля – реальна.

«Серж, мы же с тобой на одни похороны ходили!..» – эти слова одного из уроженцев Нагорного Карабаха, мечтающего вернуться к родным гробам депутата Милли Меджлиса Азербайджанской Республики, обращенные к бывшему президенту Армении Сержу Саргсяну, не смогу забыть и на смертном одре. Как и жесткий монолог армянской женщины из Нагорного Карабаха, у которой война унесла всю семью в начале 1990-х, – такая цена независимости не умиротворяет сердца людей. Она не скрывала своей боли и решимости продолжать борьбу во время встречи в Баку с президентом Азербайджана Ильхамом Алиевым. Это было более десяти лет назад.

За день вместе с представителями общественности Азербайджана, Армении, Нагорного Карабаха мы побывали в трех столицах, встречались с руководством не воюющих, но и не примиренных государств. Тогда казалось, что есть воля к мирному решению давнего военного противостояния. И эта воля подскажет правильные шаги не только политикам, но и народам навстречу друг другу. Три бывших министра культуры Азербайджана, Армении и России, Полад Бюль-Бюль оглы, Армен Смбатян и автор этих строк в ту пору еще надеялись на то, что интеллигенция наших стран сможет не просто призвать к миру, но и завязать столь необходимый диалог, в котором забрезжит надежда на будущий компромисс, нужный политикам и понятный народам, с конца 1980-х открыто враждующим друг с другом.

Тот день начался с перехода линии соприкосновения войск, мы шли с азербайджанской стороны к армянским военным. В минном поле нам очистили проход меньше метра в ширину, предупредили, чтобы мы ступали как можно легче и не сходили с этой полоски безопасности. С того дня меня не покидает самый острый образ войны – абсолютная тишина бескрайнего мертвого поля. Мы шли по нему, полному смертоносных зарядов, но не страх взорваться при неосторожном движении рождал образ катастрофы, а отсутствие каких бы то ни было звуков. Здесь не пели цикады, не жужжали пчелы, не рассекали воздух стрекозы. Мне доводилось бывать в городах и селениях, обезображенных войной, но именно это мертвое безмолвие перевесило все другие кошмары, творимые людьми.

Именно поэтому нам казалось, что, вступив в разговор друг с другом, мы сможем избежать самого худшего. Турне Молодежного симфонического оркестра СНГ, который из Баку специальным бортом прилетел в Ереван, – сам факт возможности совместного творчества казался неким посланием политикам. Мы втроем гарантировали родителям из Азербайджана и Армении, чьи дети играли вместе в этом коллективе, что юные музыканты будут в полной безопасности. Так оно и было. Азербайджанские и армянские мальчишки и девчонки щедро открывали красоты своих столиц друг другу. Были аплодисменты в адрес Полада в Ереване и в адрес Армена в Баку. Встречались депутаты и журналисты, мы строили самые смелые планы. Но, как говорила одна из чеховских героинь, «груба жизнь…»

Понимаю, что сегодня нужно искать новые пути к примирению. Слишком много жертв с обеих сторон. Новые внешние игроки со своими интересами заметно усложняют этот процесс. Но все равно надо думать о том, какие первые шаги придется сделать, когда закончится война. И неизбежно возникнет необходимость начинать новый диалог. Мучительный и болезненный, он все равно будет лучше обмена ракетными залпами и пулеметными очередями. С каждым годом он будет усложняться: в каждой стране выросло несколько поколений людей, у которых не было общего советского прошлого. Но его все равно придется вести.

Знаю, что эти слова могут вызвать раздражение даже у моих близких друзей, которые обвинят меня в отсутствии реального политического мышления. Но уверен: в современном мире разумный компромисс, позволяющий сохранить чувство собственного достоинства, – всегда выигрыш двоих. Даже если для его достижения приходится поступиться принципами. Он важен уже потому, что останавливает кровопролитие, сохраняет жизни людей. Что может быть выше благодарности матерей – в Баку и в Ереване, чьи сыновья живыми вернутся домой? В моем возрасте трудно сохранять прекраснодушие – слишком многое происходило на моих глазах. Можно уверять друг друга в бесплодности слов, но только они позволяют упорядочивать хаос мира, который стремится взорвать порядок твоего внутреннего бытия. Нам придется строить будущее из того, что есть в настоящем. Заново начинать трудный разговор о мире. Используя образ Омара Хайяма, добывать мед из горьких трав.

Октябрь 2020

Великое «вопреки»

В Доме Пашкова, что напротив Боровицкой башни Московского Кремля, 26 сентября было торжественно объявлено об открытии «Года Германии в России». Этот масштабный проект станет ответом на «Русский сезон» в Германии, который был завершен в минувшем декабре в Гамбурге при стечении высокопоставленных участников из Российской Федерации и ФРГ.

Обмен многочисленными культурными, образовательными, научными, социально-экономическими акциями, по замыслу организаторов «Года», приурочен к 75-летию окончания Второй мировой войны, ознаменовавшей победу над фашизмом, и должен дать новый импульс развития широкого спектра отношений между нашими странами. Эти мероприятия должны продемонстрировать беспримерную ценность и глубину примирения двух народов, которые в XX столетии были разделены двумя кровопролитнейшими войнами. Неисчислимые страдания, которые нацизм принес народам Советского Союза, не могут быть забыты, но новая Германия, преодолевшая прошлое, за минувшее тридцатилетие стала одним из важнейших партнеров России. Еще и потому, что именно СССР сыграл решающую роль в объединении двух немецких государств.

Увы, не только пандемия COVID-19 внесла коррективы в формат церемонии открытия «Года Германии в России».

Хотя Дом Пашкова, представляющий историческую часть Российской государственной библиотеки, связан с именами писателей, в частности М.А. Булгакова, запечатлевшего его в финале «Мастера и Маргариты», переступив порог этого прекрасного московского здания, вспомнил примечательный пассаж из «Смерти в Венеции»»Томаса Манна: «Почти все великое утверждает себя как некое “вопреки” – вопреки горю и муке, вопреки бедности, заброшенности, телесным немощам страсти и тысячам препятствий». В нашем случае это были именно «тысячи препятствий». Никогда прежде не позволял себе разбрасываться возвышенными определениями при необходимости обозначить то или иное международное культурное событие, – доставало чувства юмора, который, как правило, все расставляет по своим местам. Правда, порой в голову приходила каверзная мысль: «Почему мы всегда говорим о великих войнах и никогда – о великих годах мирной жизни?» В нынешних предлагаемых обстоятельствах, когда отношения между Россией и Германией крайне напряжены по множеству причин, само напоминание о необходимости широкого сотрудничества выглядит «вопрекистски», а потому имеет право, следуя логике Томаса Манна, претендовать на определенное величие.

Посол ФРГ в Российской Федерации Геза Андреас фон Гайр, открывая «Год Германии в России», дипломатично упомянул о неких политических тучах, омрачивших начало этого события. Мне в ответном слове пришлось напомнить, что Германия подарила России не только великую императрицу Екатерину II, но и учение Карла Маркса, поэтому российские ответы на немецкие вопросы не должны восприниматься как нечто враждебное. И лишь председатель правления Российско-Германской Внешнеторговой палаты Маттиас Шепп мог позволить себе определенность, выходящую за пределы дипломатической учтивости. «В России и Германии существует разное понимание того, что происходит на Украине и в Сирии, несхожая оценка событий в Белоруссии и драматической истории с Алексеем Навальным». На этом фоне, лаконично обозначенном М. Шеппом, весьма выразительно прозвучал его рассказ о заводе по производству шин в Калуге, принадлежащем немецкому концерну «Континентал», который является европейским лидером в этом сегменте автоиндустрии. Он стал своего рода интеллектуальным центром компании – здесь немецкие и российские инженеры разбираются в самых сложных технологических проблемах, которые не находят решения на других заводах «Континентал», работающих в разных странах мира. М. Шепп завершил свое выступление вполне оптимистично: «Вместе мы непобедимы!» И, судя по впечатляющей программе «Года Германии», о главных событиях которого рассказала директор Института Гёте в Москве Хайке Улиг, подобное настроение имеет право на существование.

Вопрос только в том, кто в Германии сегодня готов разделить его в полной мере. В немецком публичном пространстве, к сожалению, все громче раздаются голоса тех, кто призывает к завершению «особых отношений» с Россией. И голоса эти принадлежат не только журналистам и ученым экспертам, но и влиятельным политикам, которые готовятся к осенним выборам в парламент 2021 года, – от их исхода зависит, кто сменит Ангелу Меркель на посту федерального канцлера. Понятно, что в политическом классе ФРГ по-прежнему немало прагматиков, которых заботит место Германии в будущем мироустройстве, – они способны разделять политику и экономику, не сомневаясь, что экономические связи могут повлиять и на политические взаимоотношения между нашими государствами. В ФРГ немало видных общественных деятелей, которые искренне видят в нашей стране друга, а не врага Германии. Их позиции, как кажется, сегодня сильнее, чем у тех, кто готов подойти к последней черте. Помните, как у Т. Манна в «Будденброках»: «Тебе надо провести линию, дитя мое, а ты что делаешь? Ты проводишь черту!» Судя по тому, как правительство А. Меркель относится к «Северному потоку – 2», пока ограничиваемся линиями. Но к чему может привести парламентская гонка?

Мне повезло: я более сорока лет занимаюсь развитием культурных связей между нашими народами. Сначала в СССР, потом в новой России. То, чего мы достигли за эти годы, трудно переоценить. Именно культура сумела раскрыть души немцев и россиян друг другу. Как справедливо писал Зигмунд Фрейд в письме Альберту Эйнштейну в 1932 году: «Войне должно противостоять все, что объединяет чувства людей… Все, что способствует культурному развитию, работает так же и против войны». Уверен, что трагический опыт XX века заставит нас расслышать столь важные слова.

Сентябрь 2020

Жестокие игры

Не могу сказать, чтоб очень обрадовался, когда прочитал на сайте Клиники Маршака заявление ее главного врача Дмитрия Владимировича Вашкина о том, что Александра Захарова никогда не обращалась за помощью в это медицинское учреждение, где лечат от наркомании и алкоголизма. Разве что успокоился за репутацию уважаемого доктора, автора книги «Алкоголизм – не приговор». Теперь его никто не сможет обвинить в нарушении медицинской тайны, равно как и в человеческой непорядочности. Не мог не оценить его проницательности – он вовсе не случайно призвал окружающих Александру Захарову прекратить ее травлю. Как известно, предают только свои. И травят тоже. Театр пронизан бесчисленным количеством тончайших связей, способных рождать как эйфорию, так и кошмары. Есть множество на первый взгляд невинных способов причинить боль ближнему. Ведь артисты – люди без кожи. Марк Захаров более чем за сорок пять лет работы в «Ленкоме» создал уникальный творческий организм, где был признанным лидером, открывшим путь в искусство многим актерам. В том числе и Александре Захаровой, чье дарование бесспорно. И ей надо дать возможность спокойно работать, хотя бы из уважения к памяти ее отца.

Объясню, почему в высшей степени благородное заявление главного врача Клиники Маршака, равно, как и его готовность подать в суд на одну даму с пониженной журналистской ответственностью, которая приписала ему непозволительные для врача высказывания, не вызвали у меня восторга от свершившейся справедливости. Зная нравы желтой прессы, могу представить себе дальнейшее развитие событий. Люди, присвоившие себе право именоваться журналистами, вовсе не растворятся в небытии: каким бы ни было судебное решение, они постараются раскрутить это дело, что называется, по полной. У нас научились приносить извинения, которые выглядят хуже самых грязных оскорблений. Словом, как в известном анекдоте: ложечки, возможно, найдутся, но осадок останется. И немалый.

Переход власти из одних рук в другие всегда сложный и мучительный процесс, в котором лучше бы обходиться без крови и ненужных жертв. Как в реальной жизни, так и в театре. Но театр никогда не был демократическим учреждением, его всегда возглавлял лидер, добивающийся диктаторских полномочий, – актер, драматург, режиссер, антрепренер. Вовсе не случайно гениальный хореограф Юрий Николаевич Григорович на вопрос о том, какая форма управления лучше всего отвечает интересам театрального дела, мгновенно ответил: «Тирания!» Не могу с ним не согласиться. Но при одном условии: на место тирана, конечно, могут назначить, могут выбрать, но, в конечном счете, это не оправдает себя, такие назначения неизбежно превращаются в трагифарс. Для культа творческой личности нужна личность. Уход из жизни Марка Захарова, Галины Волчек, как до того Олега Табакова, а еще раньше Олега Ефремова, Анатолия Эфроса, Юрия Любимова, Георгия Товстоногова, – это не просто невосполнимые потери выдающихся театральных людей. Каждый из них определял жизнь того или иного театра в определенную историческую эпоху. Они были героями и пленниками своего времени в высшем и трагическом смысле этого слова.

Театральное искусство находится в сложных отношениях с вечностью. Границы его творчества во многом определяются понятиями «здесь и сейчас». Да, после мастеров остаются их спектакли, но это хрупкая и нежная творческая ткань, которая плохо поддается реставрации. А спектакли, как люди, – смертны.

На моей памяти невеселая судьба великого «Берлинер ансамбля» в 70 – 80-х годах прошлого столетия, когда после смерти Бертольта Брехта и Елены Вайгель пытались сохранять их спектакли, скрупулезно следуя режиссерским экспликациям мастера, созданным совсем в иное историческое время. И пока в театр не влили «новое вино», в конце концов разорвавшее «старые мехи», он медленно угасал.

Революции, в том числе и театральные, нередко рядились в исторические одежды. Но на самом деле лозунги «назад» к Станиславскому, Вахтангову, Мейерхольду, как правило, скрывали желание двигаться вперед.

Можно называть театры именами великих режиссеров или актеров – это, безусловно, добавляет толику утешения их близким. Но это ни в коей мере не спасет искусство в том или ином театральном доме. При всей моей глубочайшей любви к Кириллу Юрьевичу Лаврову и огромном уважении к тому, что он делал в качестве руководителя БДТ после смерти Г.А. Товстоногова, чтобы сохранить наследие этого театрального гения, – сцена не может жить прошлым. Неслучайно К.С. Станиславский утверждал, что на подмостках нет настоящего времени, оно течет из прошлого в будущее. Чтобы окончательно сформировать и сохранить легенду товстоноговского БДТ, нужен был приход Андрея Могучего, режиссера с яркой творческой индивидуальностью, который открыл новую, непохожую на прежние, страницу истории этого театра.

Впечатления от недавних приемных экзаменов в Высшую школу МГУ «Культурная политика и управление в гуманитарной сфере» лишь подтвердили мое предположение о том, что молодые люди живут настоящим – и не надо их корить за это. Когда их просили назвать современных театральных режиссеров, то первые фамилии, которые они произносили, принадлежали людям, добившимся публичного признания уже в XXI веке, – Кирилл Серебренников, Константин Богомолов, Сергей Женовач, Дмитрий Крымов. Это их время и их режиссеры, – и сетовать по этому поводу совершенно бессмысленно. Равно как и печалиться, что, к примеру, Владимир Машков в общественном сознании, не говоря уже о медийном пространстве, потеснил не только Олега Ефремова, но и своего учителя Олега Табакова.

Однако при всей бесстрастной неотвратимости времени, при неизбежности разного рода жестоких внутритеатральных игр не стоит забывать реплику Лопахина из чеховского «Вишневого сада»: «Всякому безобразию есть свое приличие!»

Август 2020

Заметки мизантропа

Недавно сразу несколько моих друзей прислали запись выступления казахского кинорежиссера и писателя Ермека Турсунова на заседании Национального совета общественного доверия, сделанную почти год назад. За это время она не утратила актуальности, – видимо, поэтому мне и прислали ее в августовские дни 2020 года. Автор «Хранителя» («Киномеханика»), «Бродяги» и других важных для национального кинематографа фильмов с горечью говорил, что культура потеряла ключевое значение в обществе. И нужно приложить немало усилий, чтобы народ и государство поняли, что она значит в современной жизни.

Слушал Ермека Турсунова и думал о нашем российском житье-бытье.

По-прежнему уверен, что нация, которая не понимает ключевой роли культуры и искусства в своем самосохранении, обречена на исчезновение. И по-прежнему не сомневаюсь в том, что роль художественного творчества в жизни современного общества уменьшается, а за его результаты все чаще выдают некие симулякры, своего рода тени теней, у которых нет оригинала.

Понятно, что сегодня искусство в России утратило то почти сакральное значение, каким обладало в советское время, когда оно во многом заменяло публичные институты – религиозные конфессии, политические партии, свободную прессу. Гражданское сознание пробуждалось в темноте театральных и кинозалов, в библиотеках, где выстраивались очереди за очередными номерами толстых журналов, в полулегальных выставочных залах.

Университетская кафедра и храм – вот чем были театральные подмостки в дореволюционные времена. Значение национального театра и литературы трудно переоценить в формировании всех европейских государств в XVIII и XIX столетиях. Борьба за родной язык – и не только в Европе – становилась политической битвой за право народа на самоопределение. Не случайно словенец Франце Прешерн, как и украинец Иван Франко, оставив стихотворения, написанные на разных языках, утверждали себя как национальные классики, не просто пишущие на родном языке, но и созидающие его в высшем смысле слова. Великий Абай Кунанбайулы, владеющий арабским, персидским, русским, тюркскими языками, вошел в историю как создатель письменного языка и литературы казахского народа.

И если при московском дворе Ивана III еще говорили на татарском, то становление независимого Московского царства потребовало утверждения русского языка во всех его правах. Равно как и литературы, на нем написанной.

Можно вспомнить множество пародий на знаменитое высказывание Евгения Евтушенко о том, что «поэт в России больше, чем поэт», но в нем сформулировано понимание роли литератора и литературы в национальной жизни не только XX столетия. (Здесь уместно вспомнить и знаменитую строку Некрасова о гражданской ответственности всякого пишущего человека.)

Сегодня все не так. Нравится нам это или нет, но, похоже, сбылось пророчество Владимира Набокова: на рубеже минувшего и нынешнего веков литература и искусство отступили перед натиском быстро меняющейся реальности. У развивающегося в стране капитализма оказались свои приоритеты. Автор «Дара» мечтал о том, чтобы скверная российская жизнь, которая тем не менее произвела на свет великую литературу, сама стала великою, а литература отступила на второй план. Вопрос величия, понятно, всегда вызывает жаркие дискуссии. Но для меня очевидно, что изменения, которые происходили в российском обществе в минувшие тридцать лет, предопределили и судьбу художественной культуры. «Касса» оказалась могущественнее смыслов, творимых художниками всех видов и родов искусства. (А быть может, вообще единственным смыслом?) Художественное творчество вытеснено на периферию социальной жизни, оно стало частью потребительского стандарта, принадлежностью индустрии развлечений. Услугой, а не миссией.

В современной России немало замечательных художников, писателей, кинематографистов, музыкантов, деятелей театра, – но их отношения с властью и обществом носят качественно иной характер, чем в предшествующие столетия. Это связано не только с новыми правилами жизни в эпоху потребления, но с изменившимся типом коммуникаций, с размытостью и неопределенностью информационной среды, которая разрушает любую ценностную иерархию. В том числе в культуре и искусстве. Можно сколько угодно сетовать на общий уровень интернет-высказываний, но совершенно очевидно, что по популярности блогеры превосходят профессиональных журналистов, а доморощенный видео-арт доказывает, что самодеятельное искусство может завоевать массы.

Спору нет, сегодня в Сети встречаются первоклассные произведения и в высшей степени талантливые люди. Но на одного Юрия Дудя приходятся сотни «недудей», равно как на одного Дмитрия Глуховского, принципиально размещающего свои тексты в интернете, – тысячи графоманов, которые позволяют присвоить себе писательское звание. Сегодня библиография современных литераторов России насчитывает более 100 тысяч фамилий. Постарайтесь вспомнить хотя бы сотню!

Сеть – это великое демократическое пространство, где все равны вне зависимости от пола, цвета кожи, возраста, религиозных убеждений и политических пристрастий. Вне зависимости от таланта, образования, интеллектуального уровня высказываний. «Восстание масс» против подлинной культуры, о котором 90 лет назад писал Хосе Ортега-и-Гассет, практически завершилось. Победили массы.

Современное художественное творчество не то чтобы загнано в резервацию, но его перестали воспринимать как важнейший и неповторимый способ диалога с миром. С властью в том числе.

Опасное заблуждение.

Август 2020

Глядя на кирпичи

Прогрессивная общественность напрасно накинулась на уважаемую мною и миллионами российских сограждан Екатерину Филипповну Лахову за ее слова о том, что реклама мороженого «Радуга» напоминает ей флаг движения за права сексуальных меньшинств. На самом деле она оказала бесценную услугу и самому движению, которым увлечена достаточно скромная часть населения России, и, разумеется, марке мороженого, владельцы которого и представить себе не могли, что получат такую эффективную и совершенно бесплатную рекламную кампанию.

И даже прозвучавшее в рамках этой кампании сравнение радуги со свастикой не стало препятствием ее высокой результативности: мороженое «Радуга» начали сметать с прилавков.

Такого ажиотажа вокруг этого слова из шести букв, пожалуй что, и никогда не было. А ведь сколько хороших произведений создано про радугу в мировой и отечественной культуре! Помните, у С. Маршака: «Солнце вешнее с дождем / Строят радугу вдвоем, / Семицветный полукруг / Из семи широких дуг»… И сколько всего еще – поэтичного и возвышенного. Но на продаже мороженого все это практически не отражалось, а цензоры в СССР, видимо, еще не представляли себе, как можно связать радугу с нетрадиционной для советского человека сексуальной ориентацией.

Можно, конечно, отшутиться, вспомнив старый солдатский анекдот про кирпичи, который позволю себе напомнить, так как не все читатели «Российской газеты» искушены в подобного рода юморе. Простите, если что не так. В строительном батальоне во время политзанятий слушателям был задан вопрос: о чем они думают, глядя на кирпичи? Ефрейтор ответил, что он хочет по возвращении к родным построить прекрасный дом для всей семьи. Младший сержант задумал попытать счастья в промышленной архитектуре, мечтая о новых заводских корпусах. А солдат-первогодок выпалил, что, глядя на кирпичи, он думает об акте плотской любви между мужчиной и женщиной (понятно, что он уложил все это в одно выразительное непечатное слово). И на недоуменный вопрос политрука, почему кирпичи вызывают в нем подобные мысли, он ответил с недетской прямотой: «Я всегда об этом думаю!» Естественно, чужая душа – потемки. Вспоминая шутку моей солдатской молодости, никого не хочу обидеть. Ну есть такие постоянно посещающие нас мысли, от которых никуда не деться. Навязчивые идеи. Они, как правило, спонтанны. И от них невозможно избавиться хоть в Кремле, хоть в Парке культуры имени М. Горького. Поэтому, что называется, не судите, да не судимы будете. К тому же мы сталкиваемся с вещами куда более тревожными.

Еще Оскар Уайльд, писатель, не отличающийся высокой нравственностью, что не мешало ему, впрочем, быть гениальным творцом, как-то заметил: «Красота в глазах смотрящего». Перефразирую классика: «Безобразие – тоже». Качество ассоциаций в значительной степени характеризует и индивидуальные черты человека, воспринимающего внешний мир, его социальный опыт, образование, воспитание, общее культурное развитие. Нередко – желание оказаться в модной политической или эстетической компании. Разумеется, контекст важен. Но не менее важен текст.

Больше года тому назад нам сообщили из Сан-Франциско, что вновь разгорелись нешуточные страсти вокруг фресок, созданных в 1936 году известным русским художником Виктором Арнаутовым в местной школе имени Джорджа Вашингтона. Вместе с остатками армии Колчака он оказался в Китае, откуда перебрался в Сан-Франциско. Окончил Калифорнийскую школу изящных искусств, в 1929–1931 годах был подмастерьем у великого Диего Риверы, в мексиканской мастерской которого обучился созданию фресок. Вернувшись в Сан-Франциско, занимался дизайном станций местного метро, создавал фрески для ряда общественных и корпоративных зданий, которые заказывало специальное правительственное агентство США в рамках Нового курса президента Франклина Рузвельта. Тринадцать фресок Виктора Арнаутова украсили школу, которой было присвоено имя первого президента США.

На одной из них Джордж Вашингтон стоит над трупом индейца и указывает рукой на Запад. На этой же фреске изображены рабы на его плантациях в Маунт-Верноне. Первые попытки уничтожить фрески В. Арнаутова как унижающие чувства этнических меньшинств, были предприняты еще в конце 1960-х. Тогда их удалось отстоять, предоставив афроамериканскому художнику Дьюи Крамплеру возможность разместить в школе его работы, в которых он выразил этническое разнообразие США. Тогда, в 1974 году, казалось, что удалось добиться политкорректного компромисса.

Но через сорок пять лет страсти вновь накалились. В свете сегодняшней американской борьбы с памятниками очевидно, что год назад, в августе 2019-го, был найден не самый худший вариант – фрески оставили, но некоторые из них стыдливо прикрыли картонами. Впрочем, это решение вызвало неудовольствие с обеих сторон. Логика защитников фресок В. Арнаутова напоминала недавнее заявление руководства одного из старейших британских университетов: «Оксфорд не будет переписывать историю».

На словах можно запретить и радугу, и Джорджа Вашингтона, и Колумба, и Ленина со Сталиным – все, что угодно и всех, кого угодно. Можно отбелить историю, можно ее «отчернить», что в нынешнее время более модно, – но она все равно будет преследовать нас, мучить фобиями и ночными кошмарами. Она никуда от нас не денется. Недоосмысленная, недопережитая, она прорастает в настоящее и взрывается не только словесными юридическими баталиями, а бутылками с коктейлем Молотова и автоматными очередями на улицах.

Культурный слой, на укрепление которого, как всегда, не хватает денег, взрывается таящимся в недрах социальной практики хаосом. И откровенным идиотизмом, который кому-то кажется борьбой то за традиции, то за справедливость, то за права меньшинств.

Интересно, о чем подумает наш читатель, открыв детское стихотворение Агнии Барто «Резиновая Зина»: «Купили в магазине / Резиновую Зину»…

Июль 2020

Теплота душевных уз

Вдруг наступил момент, когда я понял, что больше не могу думать, писать и говорить о том, в каком порядке и с какой медицинской амуницией зрители должны рассаживаться в зрительном зале, где и как им надо мерить температуру, на каком расстоянии они должны стоять в очереди в туалеты и когда мы, наконец, начнем театральный сезон. Не могу перечитывать инструкции и обязательства по поводу защиты здоровья актеров, музыкантов, технических и административных сотрудников театров, которые должны вернуться в родные рабочие пенаты. Больше не могу рассуждать о том, что в нашем творческом деле останется в онлайне, а что вновь приобретет физическую осязаемость.

Вовсе не призываю легкомысленно относиться к требованиям Роспотребнадзора, где работают умные и ответственные люди во главе с Анной Юрьевной Поповой. Они всегда готовы к диалогу. И им, что называется, есть что сказать. Но нам надо говорить с публикой о чем-то, кроме санитарных предписаний. А.П. Чехов в самом начале августа 1901 года, в дни, когда сочинял свое завещательное письмо, оставил в записной книжке примечательную фразу: «Человек любит поговорить о своих болезнях, а между тем это самое неинтересное в его жизни». А что самое интересное, что самое важное, о чем зрители, еще не пережившие пандемию COVID-19, захотят услышать со сцены и увидеть на экране? Что заставит их прийти в театр? Уверен, что наша общая забота о взаимной безопасности неизбежно повлияет на восприятие искусства. Даже музыкального, очищенного от любых словесных и изобразительных образов, увлекающего прямо к небесам. В нынешней жизни, которую надо выстраивать по новым правилам, форма безжалостно теснит содержание. А они, как известно, взаимозависимы.

Не хочется, чтобы маски и перчатки вместе с санитайзерами стали единственным существенным смыслом того, чем мы занимаемся. И будем заниматься. Понятно, что от всего этого никуда не деться еще долго, быть может, с этим придется смириться навсегда. Но в какой-то момент это станет обыденностью, привычкой. Страх болезни утихомирится, будет вытеснен на задний план индивидуального бытия. Затаится в глубине подсознания инстинктивная потребность постоянно смотреть и слушать выступления вирусологов, врачей и околомедицинских экспертов. В конце концов притупится желание самому примерять на себя роли ученого вирусолога, практикующего врача, чиновника мэрии и Минздрава, лучше всех разбирающегося в том, как уберечь от новой заразы здоровье своей семьи и свое собственное здоровье.

И, открыв двери театров и концертных залов, надо будет заново прислушиваться к тому, что волнует сегодняшнего зрителя, чего он ждет от всех, кто сочиняет романы, сценарии, пьесы, ставит спектакли и снимает фильмы. Нам самим надо будет ощутить и понять, насколько новый опыт, полученный за последние месяцы, подтолкнет нас к новым художественным решениям. Или позволит сохраниться в пределах привычного.

Все разговоры о том, что мир изменится и станет другим в результате нынешней пандемии, в значительной степени потеряли неотвратимый смысл после того, как произошло смягчение правил самоизоляции и народ хлынул на улицы. Кто-то с опаской, увеличивая социальную дистанцию между собой и встречными людьми, кто-то – демонстративно ее сокращая. М. Пиотровский вполне разумно предложил социальную дистанцию называть физической, чтобы не разжигать классовую борьбу на лингвистической почве. Но в любом случае в первые же дни узаконенной свободы люди захотели эмоциональной близости, живого и шумного общения.

Трудно сказать, сколько времени продержится это эмоциональное голодание, эта потребность быть в людском круговороте – пусть и на определенной дистанции, пусть в масках и перчатках, но в максимально возможной близости с другими, а не только со своими домашними в четырех стенах. Именно острый дефицит свободного общения, недостаток положительных переживаний подтолкнет наших зрителей прийти в замкнутые пространства театральных и концертных залов. Чем мы сможем оправдать это доверие? Только искренним восторгом от забытого сотворчества артистов и публики? Конечно, актеры не меньше зрителей соскучились по той теплоте душевных уз, что рождает настоящие произведения сценического искусства. Но сможем ли мы удержать этот необходимый и трудно достигаемый градус человечности? Пандемия лишь усугубила проявления нашей природы, от героизма до подлости, от жертвенности до эгоцентризма. Все, что в обычные времена усредняется, прячется в обыденности, в периоды испытаний проявляется в ослепительном свете трагедии. Правда, для подавляющего большинства, без человеческих потерь пережившего угрозу пандемии, она останется в памяти лишь бытовыми неудобствами самоизоляции, возникшей клаустрофобией, экономическим обнищанием и психологическим стрессом от первого, второго и третьего.

Именно поэтому первые художественные реакции на происходящее – от цикла пьес Евгения Водолазкина до новых приключений доктора Данилова в «ковидной» больнице Андрея Шляхова – парадоксально трагикомичны, как сама нынешняя действительность. Мне радостно видеть, как Е. Водолазкин ворвался в театральное пространство, счастливо обнаружив, какие возможности таит сцена. Талантливый человек талантлив во всем. Но отношения публики с разного рода социально-медицинскими проблемами тоже имеют свои пределы. Наверное, неслучайно в кассе Московского театра мюзикла чаще всего интересуются, когда мы будем давать «Принцессу цирка» Имре Кальмана. Замечу, что расцвет американского мюзикла пришелся на десятилетие, совпавшее с Великой депрессией, мировым экономическим кризисом, начавшимся в октябре 1929 года. Люди хотят почувствовать себя счастливыми не только в дни радости, но и в пору нелегких испытаний.

Хватит ли у нас таланта и сил на то, чтобы помочь им в этом?

Июнь 2020

Ваш выход

К началу третьего месяца бушующей эпидемии и самоизоляции все чаще вспоминаю фразу из раннего романа Джона Дос Пассоса «Три солдата»: «На свете есть только одно настоящее зло: находиться где-нибудь, откуда не можешь уйти».

Но опыт подсказывает, что выход всегда найдется. Причем там, где его совсем не ждешь. Мы не зря же читали и перечитывали «Графа Монте-Кристо». Важно не прекращать поиска. И уж тем более не поддаваться совершенно пустому ощущению, что все взяли паузу, которая закончится только после завершения пандемии. Ведь злокозненный вирус отнял жизнь лишь у тех, кого не смогли спасти врачи. Остальные – здоровые и больные – продолжают жить в новых предлагаемых обстоятельствах, опасность которых, если говорить всерьез, ненамного больше, чем та, которая была до них, и ненамного страшнее той, что обнаружится, когда COVID-19 утратит свою непробиваемую пока силу. Воля – понятие относительное. Можно чувствовать себя подневольным в условиях свободы и свободным – в неволе. Примеры широко известны. Как известно и то, что в нашей жизни нет черновиков. Мы живем, заполняя беловик своего существования, и в нем нельзя поправить ошибки, ни смысловые, ни стилистические. Поэтому не стоит тратить время. И в плену пандемии у каждого есть свой выход.

Недавно «РГ» опубликовала стенограмму «круглого стола» на тему «Искусство онлайн: вынужденная мера или новая реальность культуры?». Этот разговор в очередной раз убедил меня в том, что для художника, деятеля культуры, как и для любого креативного человека, какое бы кресло он ни занимал, нет пустого времени бездействия. Даже в вынужденном заточении. У Иосифа Бродского, 80-летие которого отмечали недавно, есть примечательная мысль о том, что недостаток информации провоцирует воображение. Недостаток физического пространства провоцирует его в не меньшей степени. Особенно в современном, технологически обустроенном мире, когда можно раздвинуть реальные стены и оказаться в виртуальной бесконечности. Сегодня можно сколько угодно рассуждать о том, хороша она или плоха, но она явно расширила пространство творчества, выталкивая его в новое, бесплотное измерение. Заставляя по-новому взглянуть на собственные возможности, которые сталкиваются с неизвестными прежде вызовами времени. Кризис – это всегда обострившиеся противоречия бытия, неведомая на первый взгляд, но укорененная в самой человеческой психофизиологии, экзистенциальная коллизия. Жизнь перед лицом смерти всегда проясняет суть трагедии. Это не время творческого стеба – здесь все на пределе.

Слушаю, читаю, смотрю художественные высказывания дорогих мне людей российской культуры и понимаю, что они приняли этот невесть откуда взявшийся вызов последних месяцев с умудренным стоицизмом, доказав свою состоятельность в самом главном – непрекращающемся диалоге с эпохой. В неистребимой творческой рефлексии, которая обостряется в периоды кризисов. Искусство онлайн – это вовсе не простой перенос в виртуальное пространство привычных для физического пространства художественных форм и решений. Не простое использование возможностей Сети для распространения уже поставленных спектаклей, записанных концертов или образовательных экскурсий по музеям.

За эти два с лишним месяца творческая мысль актуализировала много новых художественных высказываний, которые подспудно вызревали в недавние «мирные» времена. Причем не только у Т. Бекмамбетова или В. Фокина, которые давно работают в цифровом пространстве, но и у мастеров, которые никогда не были замечены в пристрастии к виртуальному миру, таких как Е. Миронов, А. Могучий или Д. Мацуев. Изменилось и культурно-образовательное измерение музейной жизни – лучшие музеи оказались готовы к сотрудничеству с экспериментирующими режиссерами, чтобы заново взглянуть на сокровища своих коллекций. Опыт совместной работы А. Сокурова и М. Пиотровского, казавшийся эксклюзивной роскошью, оказался необходимым в новациях сегодняшней повседневной жизни.

Художник – всегда индивидуалист, даже когда у него отсутствует индивидуальность. Считается, что в одиночку любят работать писатели, живописцы или композиторы. Но даже им нужна компания, сообщество, живой отклик читателя или слушателя. Чего уж говорить о людях театра и кинематографа, филармонических музыкантах и эстрадных исполнителях. Помните, у Гёте: «Тот, кто не надеется иметь миллион читателей, не должен писать ни одной строки». Виртуальная реальность, снижая чувственное напряжение, которое возникает всегда при живом общении с искусством, компенсирует его количественно. Министр культуры РФ Ольга Любимова привела весьма впечатляющую цифру: 22 тысячи оригинальных культурных акций состоялось за минувшие два месяца в России, зрителями которых стали десятки миллионов людей, подавляющее число взрослых и детей нашей страны в тех населенных пунктах, где есть интернет.

Сегодня у нас 118 миллионов человек, то есть 81 % российских граждан, – пользователи Сети. Это число в разы превосходит количество обычных посетителей театров, музеев, концертных залов. Они начали общаться с современным и классическим искусством в условиях вынужденного заточения – но сможет ли самое совершенное искусство выдержать соревнование с обыденными радостями свободной жизни? Кто сказал, что прогулка в лесу или в парке Горького хуже посещения Большого театра или Эрмитажа? И насколько привычка воспринимать прекрасное через экран компьютера или телевизора сохранится при возможности отправиться в реальный театр или музей? И как новая экономическая реальность повлияет на иерархию трат в семейных бюджетах? Все это не новые вопросы, пандемия лишь обострила их и вытолкнула в первые строки формирующейся повестки дня.

Май 2020

«Зосталася тiльки надiя одна»

Указ президента Украины за номером 184/2020 о санкциях против российских физических и юридических лиц в интересах национальной безопасности и обороны вызвал живую реакцию как в Москве, так и в Киеве. Вполне естественную и необычайно эмоциональную.

Прежде всего потому, что в новых санкционных списках оказались всемирно известные учреждения культуры и науки Российской Федерации, такие как Эрмитаж, Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, Московский государственный университет, Российское географическое общество, исследовательские институты и целые отделения Российской академии наук.

Понятно, что, выпуская подобные указы, киевская власть решает свои внутренние проблемы. В какой-то момент ей по тем или иным причинам в противоречивом политическом контексте надо продемонстрировать приверженность традициям отечественного национализма. Проявить свою неуступчивость по отношению к северному соседу, с которым ей трудно вести диалог с позиции силы. Сделать очередной недружественный жест в адрес России, который еще больше осложнит переговорные процессы на всех дипломатических треках.

Признаюсь, что и моя первая реакция на безусловно наивный шаг киевских властей была чрезмерно эмоциональной. Может быть, потому, что он напоминал театр абсурда, в котором совсем не хотелось участвовать. Указ № 184/2020 свидетельствует о том, что В. Зеленскому в данном случае изменило прирожденное чувство юмора и самоиронии, которое позволило ему выиграть выборы в достаточно сложной президентской кампании, не разочаровав и его российских зрителей. Надеяться на то, что мировая общественность поддержит украинские санкции в отношении Эрмитажа или МГУ, по крайней мере недальновидно (не хочу и не могу использовать более сильные выражения). С таким же успехом можно призывать к введению санкций против Венеры или Меркурия. И хотя в дипломатической практике любят использовать выражение «никогда не говори “никогда”», уверен, что в данном случае оно не работает. Ни профессиональное музейное сообщество, ни мировая научная общественность не отнесутся всерьез к позиции Киева.

Очевидно и другое. Несмотря на объяснимо резкие комментарии российских политиков в отношении новых украинских санкций, никто не собирается готовить симметричный ответ. МГУ, как и другие российские вузы, не отменит набор абитуриентов с Украины, украинские учреждения культуры и науки могут сотрудничать с их российскими партнерами в случае взаимной заинтересованности. А о том, что такой взаимный интерес существует, знаю достаточно хорошо. Приведу примечательный и на первый взгляд частный пример. В Одесском археологическом музее есть собрание египетских древностей. До начала 1990-х годов за этими уникальными экспонатами наблюдали специалисты из Эрмитажа, где еще в дореволюционную пору сложилась известная школа египтологов – ученых и реставраторов. К сожалению, сегодня эти связи нарушены, специалистов-египтологов петербургского уровня на Украине, пожалуй что, и нет, коллекции, за которыми нужен профессиональный уход, с годами ветшают. Разумеется, кроме России, есть страны, в которых работают первоклассные ученые, занимающиеся Древним Египтом. Достаточно назвать Великобританию.

Но для налаживания серьезных научных и культурных контактов нужны не годы, а десятилетия. Какой же смысл рушить то, что сложилось не за один век? Политические интересы и цели меняются, культурные связи отражают глубинное тяготение народов друг к другу. Близость народов России и Украины – этническую, географическую, историческую – стоит рассматривать не как проблему, а как общее благо. Начиная с Киевской Руси и по сей день. Нет смысла скрывать конфликты и противоречия, которые сталкивали наши народы за тысячелетнюю историю формирования государственности – московской и киевской. Но в великом сплетении двух этносов формировалась уникальная историческая ткань огромного евразийского пространства, рождались культурные феномены, имеющие поистине мировое значение. Достаточно назвать творчество Н.В. Гоголя, Т.Г. Шевченко, И.Е. Репина.

Украинская культура формировалась в диалоге с культурой русской, отстаивая свою самобытность и обособленность от других. Уверен, что этот диалог был менее острым и болезненным, чем с польской или австрийской культурой, в контексте которых в силу известных исторических обстоятельств обретало самостоятельность украинское художественное творчество. Не случайно Иван Франко, гений украинской литературы, писал свои произведения не только на родном языке, но и на русском, польском, немецком. Он много переводил с русского языка, увлекаясь русской литературой, за что его нередко критиковали собратья по перу. Но все это не только не помешало, напротив, помогло ему стать глубоко национальным поэтом, утвердившим величие украинского языка в мировой литературе.

Испытываю чувство неловкости, в который раз повторяя общеизвестные факты. Корю себя за излишнюю патетику, которую хочется снизить подобающим случаю юмором. Увы, не получается. Мне слишком дорога Украина с ее неповторимой историей, уникальной культурой, замечательными талантливыми людьми, с могилами моих предков, которые, если следовать логике сегодняшней политической жизни, мне уже не доведется увидеть. Но надежда умирает последней. Именно об этом писала Леся Украинка, из стихотворения которой позаимствовал название своих заметок.

Май 2020

«Третий сектор»: жизнь или смерть?

Недавно РСПП направил письмо председателю правительства Российской Федерации М.В. Мишустину, в котором была высказана серьезная озабоченность судьбой креативных индустрий в России в связи с пандемией коронавируса и начинающимся мировым экономическим кризисом. Когда мне позвонил сотрудник пресс-центра РСПП с просьбой прокомментировать эту инициативу Российского союза промышленников и предпринимателей, мне пришлось честно признаться, что я уже отправил письмо тому же адресату, что и РСПП, впрочем, касалось оно не только организаций креативных индустрий, но всего «третьего сектора» российской экономики.

Сам термин – «третий сектор» экономики – имеет много толкований. В теоретических исследованиях очень часто им определяют всю сферу услуг, от транспортных агентств до косметических салонов. Но в узком терминологическом смысле речь идет прежде всего о некоммерческих организациях, которые имеют самые разные уставные цели. Какие бы юридические формы они ни принимали – автономные некоммерческие организации, некоммерческие партнерства, неправительственные организации, благотворительные фонды – принцип их бытования имеет общую типологию. Это организации, доход от деятельности которых не образует прибыль – он весь идет на реализацию уставных целей. В «третьем секторе» экономики такие юридические лица составляют доминирующее большинство. Это относится и к культуре, и к образованию, и к науке, не говоря уже о волонтерских движениях и благотворительных фондах, ориентированных на решение самых разных задач. Частные музеи, галереи, оркестры, театры, агентства, организующие различные праздники, студии дизайна, учреждения дошкольного воспитания, школы, вузы, образовательные и научные лаборатории, известные и неизвестные благотворительные фонды, помогающие особенным детям, людям преклонного возраста.

Сегодня в них работают сотни тысяч, если не миллионы людей, большинство из которых, как правило, не являются штатными сотрудниками этих организаций. К примеру, подавляющее число работников Московского театра мюзикла, – а с нами сотрудничает более ста семидесяти актеров и музыкантов, – предпочитают сохранять свою независимость в роли индивидуальных предпринимателей или самозанятых граждан. В такой же правовой форме существуют сотни тысяч людей, которые именуются «свободными копьями» – именно так переводится термин русского новояза «фрилансер», заимствованный, судя по всему, из романа Вальтера Скотта «Айвенго» (free lance). В более миролюбивые времена, чем те, что описаны шотландским писателем, этот термин в русском языке заметно изменился: вольных работников чаще стали называть людьми свободных профессий. То есть теми, кто не мог или не хотел быть винтиком государственной или корпоративной машины, но, сохраняя свою независимость, способен приносить немалую пользу Отечеству. И как бы ни убеждали в интернет-ресурсах, что эти самые «фрилансеры» больше других приспособлены к жизни на удаленке, это совсем не так. Ведь только в туристической отрасли нашей страны работают десятки, если не сотни тысяч гидов-переводчиков, которые остались без дела как минимум на полгода, а то и больше. А они по преимуществу не являются постоянными сотрудниками туристических агентств. То же самое относится к армии аниматоров, занимавших детишек в детских садах и школах во время домашних праздников. Где найдут заработок уличные музыканты? Список профессий легко продолжить, дополняя их самими экзотическими. Их обладатели честно делают свою работу, но их наниматели не несут перед ними никакой социальной ответственности. Их отношения прервались в тот самый момент, когда завершилась вся реальная публичная жизнь. Все остальное – на совести работодателей. Да и то если у них сохранился финансовый запас прочности.

Сохранившиеся творческие союзы более четверти века не в состоянии экономически защитить своих членов. Понимая характер нынешнего законодательства, они и не ставят перед собой таких задач. В новой России они сделали свой выбор – сохраняя творческий характер своей деятельности, они не захотели превращаться в профессиональные союзы в полном смысле этого слова. Думаю, что нынешний кризис заставит их вернуться к старой проблеме.

Можно привести еще ряд причин, по которым «вольные копьеносцы» оказались один на один с народившимся кризисом, – но все они будут безрадостны. Как и понимание того, что по мере его развития количество рабочих мест в «третьем секторе» в лучшем случае сократится в разы, а не на порядки.

В разных странах разные возможности, которые зависят от уровня экономического развития. Разное законодательство, которое регулирует отношения в этой весьма специфической сфере. В ФРГ, к примеру, более полутора миллионов человек на тех или иных условиях работает в сфере благотворительности. А количество «свободных художников» только в культуре и искусстве таково, что правительство выделило на их прямую поддержку в условиях пандемии 50 миллиардов евро. У нас иная ситуация – и законодательная, и экономическая. Надо понимать, что «третий сектор» напрямую зависит от общего уровня экономического развития и, в частности, от потребительского спроса граждан. Нет оснований полагать, что летом наступит пора всеобщего благоденствия. Мы будем выходить из кризиса не менее болезненно, чем другие страны мира. Так что в ближайшие полгода-год, а то и больше, рассчитывать, кроме как на государство, не на кого. Ни некоммерческим организациям, ни тем, кто с ними сотрудничает. Это малоприятно сознавать, но это именно так.

Апрель 2020

Время возможностей

К черту коронавирус с любым порядковым номером! Еще А.П. Чехов писал о том, что нет ничего скучнее разговора о болезнях, но люди, собираясь вместе, только о них и говорят. Кажется, что коронавирус вытеснил на периферию нашего сознания все остальные темы сегодняшнего быта и бытия. Старая частушка, заканчивающаяся вполне ядреными словами: «Что бы там ни оторвало, / Лишь бы не было войны!» – оказывается вполне применимой к текущему моменту. Что угодно, только не эта невиданная прежде зараза под номером 19!

Новая инфекция получила прописку не только в поселении Сосенском города Москвы, где находится теперь известная на весь мир больница Коммунарка, не только в Бергамо, Берлине, Париже и Нью-Йорке, но – что куда важнее – в каждой застольной и телефонной беседе, в служебных бумагах и совещаниях, в постели и на улице, куда, напомню, выходить не рекомендуется из-за соображений личной и общественной безопасности. Она рушит деловые и личные планы, ломает репутации, обваливает фондовые рынки, поворачивает вспять цивилизационные процессы, делает безработными миллионы людей, у которых нет запасов, чтобы продержаться на плаву сколько-нибудь долго… Она делает почти друзьями вчерашних почти врагов, которые вынужденно объединяются для совместной борьбы с вирусным злом. И делает почти врагами еще недавних союзников, которые решили спасаться, забаррикадировав национальные квартиры.

Правда, похоже, придется существовать с этим новым вирусом всю оставшуюся жизнь, надеясь, что через полтора-два года он станет нестерпимо родным для каждого из нас.

Но нельзя находиться в состоянии постоянного стресса, русско-американско-китайской и даже европейской рулетки: заболеешь – не заболеешь. А если заболеешь, то умрешь – не умрешь! Каждый встречный не может быть потенциальным врагом, переносчиком страшной инфекции, которая грозит тебе и твоим близким. Можно научиться носить маску, мыть каждый час руки и чихать в локоть. Куда труднее сохранить доброжелательный взгляд на самого себя и окружающих, – не только на улице, но и в замкнутом пространстве собственной квартиры. Помните, что сказано у Н.В. Гоголя в «Мертвых душах»: «Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит!..» В такие моменты нельзя поддаваться мрачным инстинктам и забывать о старинном правиле не делать окружающим того, чего бы ты не хотел получить от них. Конечно, лучше всего верить в то, что человек по природе добр, но не стоит испытывать предельные границы этой доброты.

Если хочешь выжить, надо твердо усвоить правила гигиены, которых необходимо придерживаться во время пандемии. Строго соблюдать правила самоизоляции в своем жилище. Если хочешь жить, надо основательно задуматься над тем, что будешь делать, когда инфекция уступит флагманское место наипервейшей угрозы вызовам повседневного существования. В мире, который окажется в состоянии глубокой затяжной экономической и, что важнее, психологической депрессии. Хочется верить, что она не продлится десятилетие, как Великая депрессия 1929–1939 годов, – за девяносто лет жизнь человечества обрела новое ускорение. Но, как говорится, на наш век хватит. И главное – не впадать в отчаяние. Именно в такие времена, когда кажется, что наглухо законопачены все двери, невесть почему открываются новые, наверняка не столь шикарные и большие. Но и в них будет виден свет. И он точно не окажется фарами надвигающегося локомотива в тоннеле.

Неожиданный сигнал из будущего, который промелькнул, – реализуя идею двух талантливых телевизионных менеджеров, Натальи Абрамочкиной и Артемия Гладченко, ведущие разных каналов предлагали зрителям посмотреть не только свои программы, но и работы коллег-конкурентов. Такого на нашем телевидении никогда не было. Эфир всегда был жесткой конкурентной средой, с битвой за зрителей и рекламодателей, за именитых ведущих, с лобовым столкновением контрпрограммирования… И вдруг – нечто белое и пушистое, что можно принять за призыв к всеобщему примирению. Готов согласиться с Вячеславом Муруговым, что эта акция – исторический шаг в жизни телевидения. Шаг, продиктованный пониманием общей социальной ответственности, миссии телеиндустрии, которую нужно оценивать не только по экономическим показателям. Это пример того, что во время национальных испытаний можно и нужно поступиться сложившимися представлениями о профессиональной жизни, и сделать шаг навстречу друг другу. Не думая о том, как надолго сохранится эта человеческая и корпоративная солидарность.

Уже сейчас понятно, что мир после пандемии будет иным. Но не настолько, чтобы мы его не смогли распознать. Социальное расслоение приобретет еще более жесткий характер, увеличится разрыв между роскошью и нищетой. При любой – самой щедрой – поддержке государства всем придется сильно поумерить свои аппетиты. В том числе и творческие. Понятие «бедный театр» утратит свой эстетический смысл и станет вполне житейским. Уже сегодня надо думать о том, как сохранить полноценную художественную жизнь в период жесткого экономического спада. Многим из нас доводилось переживать и самое начало 90-х годов прошлого века, и дефолт 1998 года, и кризис 2008-го, и резкое сокращение реальных бюджетов в 2014-м. Но культурная жизнь в стране не останавливалась ни на мгновение. Она просто становилась иной.

Естественно, благородные порывы творческой солидарности по мере выхода из экономической ямы будут ослабевать. Но надо воспользоваться нынешним моментом, чтобы заново осмыслить общие проблемы, которые уже сегодня объединили культурное сообщество. И они продиктованы не только групповым эгоизмом. У культуры всегда своя ответственность – не только перед настоящим, но и перед будущим.

Апрель 2020

Неслыханная простота

21 марта нынешнего года Питеру Бруку исполнилось 95 лет. Можно было бы, разумеется, добавить к его имени определение «великий» и обозначить профессию – режиссер. Но вряд ли это требуется в данном случае.

Легкое перо английского театрального критика Кеннета Тайнена выписало этот эпитет – «великий» – еще в 1962 году, когда он впервые увидел бруковского «Короля Лира», постановщику которого было 37 лет. А другого режиссера с такими именем и фамилией в истории театра XX века просто нет. Режиссера, который сумел соединить в своем творчестве, казалось, несоединимое. В опубликованной в 1987 году книге «Блуждающая точка» есть в высшей степени примечательный вопрос, который П. Брук задает сам себе: «Для Арто театр – это огонь, для Брехта – ясное видение, для Станиславского – человеческая природа. Почему надо выбирать что-то одно?»

Он не хотел выбирать «что-то одно» не из человеческой или творческой робости. Напротив, нужно было быть очень смелым человеком, чтобы признаться в равной любви к Бертольту Брехту, с которым он познакомился в Берлине в 1950 году, и к Сэмюэлю Беккету, чья творческая философия, в обиходе именуемая «абсурдизмом», оказалась столь важной в пору постановки «Короля Лира» 1962 года. Они дружили до самой смерти драматурга в 1989 году. И в память о нем в 1995 году П. Брук поставил спектакль «Счастливые дни», где главную роль сыграла жена режиссера, замечательная актриса Наташа Пэрри. Брук всегда шел своей, только ему ведомой дорогой и в этом путешествии не хотел расставаться с теми спутниками, которые ему были дороги, ни с Гордоном Крэгом, ни с Георгием Гурджиевым, философом-мистиком и музыкантом, ни со Станиславским и Мейерхольдом, о котором он много узнал от своего двоюродного брата Валентина Плучека, чья мама, Фаня Брук, была тетей британского режиссера… Особое место в его жизни занимал Ежи Гротовский, которого П. Брук приглашал для занятий со своей труппой в первой половине 60-х годов прошлого века. Брук понимал, что польский режиссер стремится к созданию «новой мессы», что он хочет вырваться за пределы театра как такового. Но они оба стремились к созданию новой общности между публикой и актерами, к той человеческой взаимозависимости, которая в японском театре обозначалась понятием «цветок».

Еще в 1975 году мой учитель Юлий Иосифович Кагарлицкий, глубокий историк английской литературы и театра, в предисловии к первому изданию на русском языке «Пустого пространства» совершенно справедливо написал: «Вряд ли найдется другой современный режиссер, о котором сказано, сколько о Бруке, и о котором пишут так долго». В 1975-м Брук отметил свой полувековой юбилей. За прошедшие с тех пор 45 лет о нем и его работах сказано на порядок больше. И вряд ли мне удастся добавить нечто существенное к тому, что было написано о Бруке за минувшие годы, хотя мне посчастливилось быть одним из авторов комментариев к «Пустому пространству», а потом сценаристом и ведущим телефильма о нем и даже посвятить ему главу в книге «Секреты одиноких комедиантов».

Но мне показалось важным написать об этом театральном мудреце именно сегодня, когда мир с такой легкостью готов проститься с теми важнейшими ценностями, которые в нашу жизнь принес XX век. С теми ценностями, которые в театре и кинематографе приумножил и приоткрыл для широкой публики Питер Брук. Только очень недальновидные люди могут писать с непонятным для меня сладострастием о крахе глобализма, о жажде разбежаться по национальным квартирам в надежде решить проблемы с пандемией коронавируса и спрятаться от экономического кризиса, гуляющего по всей планете. Стремление выживать в одиночку мало что даст. Это некая опасная иллюзия. И если мир ее не преодолеет, то в самом скором времени за это придется заплатить весьма высокую цену. Искушение выживать в одиночку вовсе не примета XXI столетия – достаточно вспомнить исполненный противоречий двадцатилетний промежуток между Первой и Второй мировой войнами, чтобы убедиться в этой простой истине. И, как всегда, в периоды чрезвычайных обстоятельств встает вопрос о балансе между гарантиями безопасности – от террористов, пандемий, техногенных катастроф, – и личной свободой, частью которой предлагают поступиться, как и принципами, если нужно добиться компромисса между жизнью и смертью. Все это имеет самое прямое отношение к жизни Брука, который вступил на свой длинный и поныне, к счастью, не завершившийся творческий путь в самый разгар Второй мировой войны. Он прекрасно знал европейский театр послевоенной поры, «театр разгромленной Европы, которая хотела только одного: оживить воспоминания об утерянных радостях». На его глазах и при его участии стала заново складываться великая мозаика мирового театра, мировой культуры, соединившая всех со всеми.

Именно он, легендарный режиссер, поставив в 1970 году «Сон в летнюю ночь», итожащий и преодолевавший наследие мировой сцены 60-х годов, на десятилетия уходит в поиски новой театральности и нового гуманизма. И дело не в шедеврах, созданных им в последние десятилетия, а среди них «Оргаст», «Махабхарата», «Вишневый сад», «Трагедия о Гамлете», а в том, что за это время он пришел к новому пониманию мира и человека. К той глубинной неслыханной простоте, которая объединяет отдельного человека с человечеством. К той простоте, о которой писал Борис Пастернак в «Волнах»: «В родстве со всем, что есть, уверясь / И знаясь с будущим в быту, / Нельзя не впасть к концу как в ересь, / В неслыханную простоту». И, углубившись в тайны мира и человека, Питер Брук с апостольской прямотой имеет право обратиться ко всем нам с ясным посланием: «Спасение не вне нас, оно в нас самих».

Март 2020

Белые пятна памяти

Само название дискуссии, которая состоялась в знаменитой Мемориальной церкви кайзера Вильгельма «Гедехтнискирхе», – «Украденные иконы – разрушенные церкви. Война против Советского Союза и «белые пятна» в немецкой памяти» – вызвало особый интерес берлинской публики. Ее устроители – Германо-российский форум и Германское общество по изучению Восточной Европы – предложили тему, которая в последние два десятилетия крайне редко становится предметом публичных дебатов.

Как правило, в Германии обсуждают проблемы, связанные с поиском и возвращением немецких культурных ценностей, перемещенных в другие страны в результате Второй мировой войны. Столь серьезный разговор о российских потерях в немецкой столице – явление по-своему уникальное. Хотя в Германии есть серьезные исследователи, которые уже не одно десятилетие исследуют урон, который нанесла гитлеровская военная машина культурному наследию СССР.

Примечательно, что в 2019 году в Кельне и Санкт-Петербурге были опубликованы две книги. Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова при участии Вольфганга Айхведе посвятили свой труд «Грабеж и спасение. Русские музеи в годы Второй мировой войны» потерям Петергофа, Царского Села, Гатчины, музеям Пскова и Новгорода. «Петергоф в Великой Отечественной войне 1941–1945», изданный Еленой Кальницкой под редакцией Павла Петрова и Татьяны Яковлевой, – это трагическая история великого паркового архитектурного комплекса, который был разграблен и разрушен фашистами. Две эти книги и послужили зачином состоявшегося разговора, тем более что в нем приняли участие их создатели – Коринна Кур-Королев, Вольфганг Айхведе и Павел Петров. Да и мы с Павлом Хорошиловым, заместителем министра культуры РФ с 1997 по 2004 год, были не случайными гостями. Именно во второй половине 90-х годов, когда мы служили в Министерстве культуры РФ, началась систематическая работа по составлению списков потерь музеев, библиотек и архивов Российской Федерации во время Второй мировой войны. Несколько раньше, но тоже в пору министерства Евгения Сидорова были сделаны важные шаги по созданию российского законодательства, посвященного «перемещенным ценностям».

Берлинская дискуссия, модератором которой стала известная журналистка Кристиана Хоффманн из «Шпигеля», была обращена прежде всего к немецкой публике. К тем белым пятнам исторической памяти немцев, которые по-прежнему существуют в современной Германии. В огромном потоке информации все труднее отличить зерна от плевел. В год 75-летия Победы над фашизмом подлинная история Второй мировой войны стала объектом политических спекуляций, – тем ценнее каждое слово правды.

В разграблении и уничтожении культурных ценностей СССР в ходе Второй мировой войны принимали участие специальные подразделения вермахта, СС, гестапо. Нацисты целенаправленно истребляли наследие Советского Союза как принадлежащее «неполноценным» народам, которые не должны были сохраниться в истории. Их задачей было уничтожение национальной культурной идентичности всех неарийцев, которым была уготована роль манкуртов, не помнящих ни роду, ни племени. Что, впрочем, не мешало вывозить в Германию ценные коллекции картин, скульптур, книжных раритетов, архивных документов, нумизматики. Счет шел на миллионы единиц хранения. Только в России было ограблено почти 160 музеев, памятники культуры попросту стирали с лица земли.

Современные исследователи в России и Германии продолжают поиски вывезенных нацистами культурных ценностей, которые сегодня в большинстве своем находятся в частных руках. Это очень сложный, кропотливый труд, требующий глубоких знаний, научной и человеческой самоотверженности. И, что немаловажно, сотрудничества со своими коллегами в разных странах. Примечательно, что не один год эта работа идет в рамках Германо-российского музейного диалога, который возглавляет Бритта Кайзер-Шустер, директор Культурного фонда немецких земель. При ее участии более десяти лет назад был создан и Германо-российский библиотечный диалог, который поддержали Минкультуры России и Фонд Прусского культурного наследия. Важную роль в контактах музейных работников сыграли руководители рабочей группы «Культура» «Петербургского диалога» – Михаил Пиотровский, директор Эрмитажа, и Герман Парцингер, один из крупнейших археологов, специалист по скифской культуре, который с 2008 года возглавляет Фонд Прусского культурного наследия.

Благодаря сотрудничеству профессионалов стало возможным возвращение в культурный и научный обиход художественных ценностей немецкого происхождения, оказавшихся в СССР, а затем в России в качестве «компенсаторной реституции». При Е. Сидорове началось рассекречивание музейных хранилищ, где находились «перемещенные ценности». Потребовались годы, чтобы разные позиции сторон по вопросам собственности на те или иные художественные объекты перестали быть препятствием к совместным поисковым, выставочным и издательским проектам.

Это общее дело начиналось в период политики «больших ожиданий», когда казалось, что идея создания общей Европы от Лиссабона до Владивостока – не утопия, а нечто вполне реальное. Атмосфера доверия между нашими народами, лидерами двух государств Владимиром Путиным и Герхардом Шредером в начале нового столетия позволяла осуществлять самые смелые проекты в сфере культуры. Большинство из них продолжает жить, хотя политические отношения между Россией и Германией вступили в полосу заморозков. Понятно, что деятели культуры ограничены политическими обстоятельствами. Но это не повод, чтобы оставлять общие старания. Особенно в наше сложное, полное неопределенностей время.

Февраль 2020

Ошибка Адорно

В эти январские дни, когда весь мир вспоминал трагедию Холокоста и освобождение Освенцима, повторял знаменитую фразу выдающегося философа и композитора Теодора Адорно: «Писать стихи после Освенцима – это варварство». Как известно, стихи писали не только после Освенцима, но и в самом Освенциме. Писали палачи и жертвы. Одни рассеялись пеплом. Выжившие узники вернулись к обычному существованию, пробуя на ощупь, может ли быть жизнь после смерти. Они учились заново жить, заново воспринимать мир в его многокрасочной полноте. Это было трудно, и не все это смогли выдержать. И, отчаявшись, добровольно уходили из жизни. Как, например, Примо Леви, оставивший после себя литературные шедевры, первым среди которых все равно будет автобиографический роман о его пребывании в Освенциме «И это человек?».

Палачи рядились в одежды обывателей, которые не ведали, что творили. Их оберегал страх быть заклейменными. Он притупился с годами. Провалы в памяти, амнезия стали своего рода амнистией, которую каждый старался выдать сам себе.

Но пепел сожженных не давал покоя живым. Вся послевоенная литература – наша, отечественная, и мировая – была опалена жаром печей лагерей массового уничтожения. Она выросла на руинах разрушенных городов и пепелищах деревень. Она воздавала почести победившим героям, тем, которые смогли остаться людьми в кровавом месиве войны. Уроки войны – это вовсе не курсы в институтах благородных девиц. Мерить нормами сегодняшней морали поведение людей, которые прошли ад, – последнее дело. Не нам судить людей, которые смотрели в глаза смерти. Но и на войне подлость остается подлостью, а предательство предательством. Война – трагическая очная ставка человека с самим собой, где он сам принимает решение, на что он готов пойти ради спасения жизни. Советские писатели – от Виктора Некрасова до Виктора Астафьева, – несмотря на жесткие ограничения цензуры, сумели выразить экзистенциальные проблемы человека перед лицом смерти, человека на войне с предельной откровенностью. Зная, что такое высоты самопожертвования и бездны самосохранения. Как часто писали про фашистов всех мастей и национальностей, что они нелюди, но проблема состоит в их принадлежности к человеческому роду. Можно считать их социальными или психологическими мутантами, – но и это не отделит их от всех остальных. Не даст ответа на главный вопрос: способна ли природа человека разрушить все запреты, им самим над собой поставленные? Разрушить культуру, которая передается от поколения к поколению не генетическим путем. Ведь культура и есть система запретов.

Этот новый опыт, наверное, самый страшный опыт в человеческой истории, потребовал осмысления – в искусстве прежде всего, но и в юриспруденции, философии, социологии, психологии, психиатрии… Нужно было заново ответить на многие вопросы, основополагающие для понимания природы человека и человеческих сообществ. Бертольт Брехт, развивая мысль Адорно в стихотворении «Скверное время для поэзии», которое он закончил в 1947 году, напишет: «В моей песне рифма / Показалась бы щегольством…» Не до рифм, не до гармоний, когда погружаешься в ад.

И никогда прежде с такой остротой не стоял вопрос о том, почему культура не уберегла человека от варварства, да что там от варварства, от зверства и оскотинивания. Этот вопрос возникал еще в пору Первой мировой войны. Достаточно вспомнить названия двух поэтических сборников Томаса Элиота – «Полые люди» и «Бесплодная земля». Но речь шла скорее о цивилизационном кризисе, кризисе культуры, но не о катастрофических трансформациях человеческой природы, когда под музыку Моцарта гнали в печи обреченных на смерть. «Потерянное поколение» 20-х годов прошлого века в американской и европейской литературе оплакивало разорвавшуюся связь времен, надеясь восстановить ее с помощью аристократических привилегий слова.

Вторая мировая война с предельной ясностью обнажила трагический дуализм человеческого бытия. Этот дуализм восходит к праотцам, ко времени изгнания из Рая. В нашем общем прошлом Каин убил Авеля. И Сын Божий был предан и распят. Перечитайте «Бурю» Шекспира или «Братьев Карамазовых» Достоевского – и вы обнаружите многое из того, обо что споткнулось человечество в XX столетии. Но не было такой катастрофической ясности. Не было трансформации, которая заставляет по сей день сомневаться в том, что человек все-таки предрасположен к альтруизму, а не к жестокости. Нацизм привел к грехопадению не сотни, а миллионы людей. И как жить после грехопадения?

Когда слышу разговоры о равенстве ответственности нацистской Германии и СССР за беды Второй мировой войны, то вижу своего отца, искалеченного под Сталинградом. И вечную боль в его глазах – уже во время войны он узнал, что его первую жену и их двоих детей умертвили в Хмельнике Винницкой области, где до войны жило 22 тысячи евреев, а после войны – всего несколько десятков человек. Большой удачей своей жизни считаю тот день, когда удалось побывать на местах массовых захоронений в Хмельнике. Там их девять. И по сей день леденит душу фраза местного жителя, сказанная про моих сестру, брата и их маму: «Они не мучились, их просто сожгли в начале 1942 года». Известно, кто сжигал, кто стоял в оцеплении, кто забирал дома и имущество сожженных. Эту историю не перепишешь, как бы кому ни хотелось. И у каждого из нас свой личный Нюрнберг.

Январь 2020

Как жили мы борясь

22 января в преддверии сразу двух юбилеев – 70-летия Михаила Гусмана и собственного 75-летия – Полад Бюль-Бюль оглы устроит «Вечер для друзей» в Московском театре мюзикла. Понятно, что героем вечера будет Полад, но ясно и то, что братья Гусманы – Юлий и Михаил – вместе с ним, но каждый на свой манер, – воспоют легендарный город, родной Баку, у которого в советское время был только один конкурент в мире – Одесса. Великий интернациональный город на берегу Каспия, отправивший в большой мир множество прекрасных и талантливых людей, которые по сей день именуют себя бакинцами.

Я пишу об этом городе, не скрывая своего пристрастия к нему, пишу, как бакинский гуда, то есть свекор, невестка которого родилась в Баку, соединив в себе все многоцветье азербайджанской столицы.

Как сказал классик, дружба – понятие круглосуточное, и к тому же географически безграничное. Поэтому даже в большом зале нашего театра не хватит мест для всех друзей Полада и Миши. В их судьбах Баку и Москва переплетались во времени с Киевом и множеством других городов СССР, ближнего и дальнего зарубежья, – но в конечном счете именно эти две столицы оказались центрами притяжения в их зрелые годы. Михаил Гусман перебрался в Москву в 1986 году и стал звездой журналистики, молодой композитор Полад Бюль-Бюль оглы оказался здесь и того раньше, но оба никогда не прерывали связь с землей, на которой они родились. Каких бы высот и званий они ни достигали, Баку остался тем местом, которое дает им силы и наполняет их головы солнцем творчества и радостью бытия. Они оба, каждый по-своему, постигали самые разные формулы – жизни, власти, искусства, дипломатии. И не стеснялись того, что формула дружбы требовала не знаний высшей математики, а простого живого человеческого чувства. Как и формула любви. Их трепетное отношение к родному городу во многом связано с тем, что в бакинской земле похоронены их родители, чью память они свято чтут. Можно не верить в магию чисел, но ведь совсем не случайно сегодняшний вечер друзей и для друзей затянется за полночь, и первый тост в честь 70-летия Михаила Гусмана прозвучит, скорее всего, из уст Полада Бюль-Бюль оглы, который будет отмечать свое 75-летие 4 февраля.

Для Полада Москва – особый город. Здесь в музыкальной редакции Всесоюзного радио в середине 60-х начиналась его всенародная слава в огромной многонациональной стране. Сюда он приехал Чрезвычайным и Полномочным Послом независимого Азербайджана в 2006 году, после того, как 18 лет отслужил на посту министра культуры своей республики в советские и постсоветские времена. Однажды во время встречи министров культуры СНГ с президентом Азербайджана Гейдаром Алиевым я позволил себе сказать, что Полад – лучший и многоопытнейший из всех нас. На что Гейдар Алиевич ответил, лукаво улыбнувшись: «Мне думается, что я его только шлифую…» И тогда я, к общему облегчению, выпалил: «Значит, у вас будет самый отшлифованный министр культуры в мире!» Полад не зря был назначен Ильхамом Алиевым послом Азербайджана в Москве – еще в пору его творческой и министерской деятельности он открывал в Москве не только все двери, но и все сердца.

Как минимум последние десять лет мы начинаем произносить тосты друг за друга со слов: «Мы столько лет знаем друг друга, что ничего нового сказать уже невозможно…» И сегодня мне трудно не вспомнить эту ритуальную фразу. Но тут же добавить общеизвестное: талант – единственная новость, которая всегда нова. А Полад Бюль-Бюль оглы талантлив во всем – в музыке, в дипломатии, в дружбе.

Сегодня он в очередной раз решил доказать, что все мы выросли на его песнях. Мы уже давно с этим не спорим. Но он, как настоящий большой артист, знает, что каждый концерт всегда дебют. И нужно убедить публику в том, что ты не просто уважаемый аксакал.

Мне до сих пор трудно понять, что он любит больше – сочинять музыку или петь. Даже если он сам попытается ответить на этот вопрос, это не добавит ясности. Все равно будет путаться в показаниях. Его любовь к пению произросла, что называется, из сопротивления «окружающей среды», которая была представлена гениями азербайджанской музыки. Первым из них был его отец, выдающийся певец Муртуза Мамедов, прозванный Соловьем – Бюль-Бюлем, один из основоположников профессионального азербайджанского музыкального театра. Он начинал как ханенде, исполнитель мугамов, фольклорных азербайджанских вокализов-импровизаций, а закончил как выдающийся профессионал, во власти которого была любая теноровая ария мирового оперного репертуара. Именно в качестве аккомпаниатора на концерте своего отца Полад в 16 лет вышел на сцену. Его ждала блестящая композиторская карьера. Он сочинял серьезную музыку и немало преуспел в своем творческом развитии. Недаром один из его учителей, великий Кара Караев, ученик Узеира Гаджибекова и Дмитрия Шостаковича, всячески препятствовал тому, чтобы Полад занимался легкой музыкой.

Но, видимо, сама бакинская атмосфера 60-х годов прошлого века, кружившая голову не одному Поладу, требовала особого выплеска творческой энергии. В эстрадной песне он сделал то, что Вагиф Мустафа-заде в джазе, – традиции мугама они соединяли с новейшими гармониями и ритмами, рождая необычайно богатую музыкальную ткань, укорененную в традиции и остро современную. При этом всю свою жизнь Полад писал произведения для симфонического оркестра, музыку для балетов, сочинения для выдающихся инструменталистов. Элегия для скрипки с оркестром, которая прозвучит в концерте в исполнении Вадима Репина, – живое доказательство того, что Полад не пропадет и после того, как оставит концертную сцену. Тем более что его младший сын, названный в честь своего великого деда Муртузой, успешно овладевает искусством дирижирования. Он уж точно не даст пропасть музыке своего отца.

Тем не менее друзьям Полада, его зрителям и слушателям трудно себе представить, что он не выйдет на сцену в день своего столетия. Непременно выйдет и запоет, чтобы напомнить всем нам, «как жили мы борясь»! И услышит в ответ: «Не бойся, мы с тобой!»

Январь 2020

2019

Фриц и Сюзанна Редель

Пабло Неруда

Александр Попов

Анатолий Смелянский

Грета Тунберг

Харольд Принс

Татьяна Черниговская

Киаран Девейн

Махар Вазиев

Михаил Пиотровский

Александр Володин

VIII Санкт-Петербургский Международный культурный форум

«Россия – Германия. Вехи совместной истории в коллективной памяти»

26-я Минская международная книжная выставка-ярмарка

Международный кинофестиваль «Восток – Запад»

Как сохраниться в истории?

Сквозной темой VIII Международного Санкт-Петербургского культурного форума была проблема сохранения культурного кода народа в эпоху глобализации. Она, безусловно, актуальна в пору экономической, политической, научно-технической и культурной унификации, которую мы наблюдаем уже не одно десятилетие. Но не стоит забывать, что схожие процессы, в той или иной форме человечество уже проходило. Если же прогнозировать будущее, то с большой долей уверенности можно сказать одно: переход от цивилизации буквы, слова к цифровой реальности при видимых соблазнах готовит для культурного кода каждого народа, населяющего планету, новые ловушки.

Первое, что приходит на память, – строки из Послания к колоссянам святого апостола Павла: «А теперь вы отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших, не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его и облекшись в нового, который обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Эллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос». Христианство, как и другие мировые религии, по природе своей космополитично и глобально. Именно поэтому вся история христианства пронизана всепоглощающим конфликтом национальных государств и наднациональной Церкви, владычества земного и духовного. Кесарю не положено то, что положено Создателю, а Создателю положено все.

При этом культурные коды народов обладают множеством уровней, из которых далеко не все расположены к унификации. Более того, они способны трансформировать, приспосабливать к своим уникальным особенностям глобальные мифы. Напомню о примечательном труде, который был опубликован два года назад. Сборник статей «Сисиниева легенда в фольклорных и рукописных традициях Ближнего Востока, Балкан и Восточной Европы», подготовленный Институтом славяноведения РАН, представляет региональные и национальные версии металегенды о святом Сисинии, существующей не менее двух тысяч лет. Она складывается из группы сюжетов о «сакральном персонаже, противостоящем женскому демону, который причиняет вред роженицам и младенцам». У восточных славян Сисиниева легенда превратилась в заговоры от лихорадки. Эти заговоры нашли отражение и в фольклоре, и в рукописной традиции, и в пластических искусствах. Сознательно выбрал не магистральную мифологему рождающегося и умирающего божества, но некую второстепенную легенду о святом, что называется, не первого ряда, который при этом пронизывает народное религиозное сознание во множестве регионов, связанных с иудаизмом и христианством. Глобальное, универсальное вынуждено приспосабливаться к антропологически культурному коду отдельных этносов.

Тенденции глобализма, впрочем, связаны не только с праконфессиональными верованиями и мировыми религиями, но и с созданиями многонациональных империй в дохристианской и христианской истории, когда этносы оказывались во власти унифицированных законов, подчинявших себе многочисленные народы с их привычным укладом жизни, языками, верованиями, национальным бессознательным. Римское право становилось нормой на всем пространстве империи, диктующей свою волю от Атлантики до Черного моря. Чтобы сохраниться в истории, народ должен был обладать несгибаемым духом и сакральным отношением к своей вере, языку, культуре. Но и в этом случае тот или иной этнос мог исчезнуть с карты мира, растворившись в народах-завоевателях.

Славянские племена неоднократно переживали внешние воздействия иных этносов или новейших потрясений, будь то принятие христианства в Х веке, жизнь в составе Золотой Орды, модернизации Петра Великого или Александра II – вплоть до большевистской утопии, начавшейся в октябре 1917 года, и капиталистического реванша 1992 года. В результате таких трагедий формировался культурный код этносов, населяющих Россию, формировался русский народ, ставший ядром российской нации.

Следует учитывать и географические особенности бытования русского народа. Принятое противопоставление славянского «леса» и тюркоязычной «степи» слишком прямолинейно, чтобы определить особенности национального характера. Ощущение бесконечности пространства в высшей степени свойственно русскому мирочувствованию. Да и в тюркоязычном мире восприятие пространства неоднородно, что отчетливо выражается в народном искусстве. Достаточно сравнить, скажем, традиционный танец оседлых татар-земледельцев с хореографическим фольклором башкир или казахов, чтобы убедиться в этом. Татарские танцоры словно привязаны к ограниченному пространству, красота их искусства выражается в изысканности мелких движений и деталей, в башкирском танце захватывает полет всадника, не знающего преград.

Не только антропология, история, но и география влияют на судьбы народов. К этим темам постоянно возвращались в Петербурге мои коллеги из Центральной и Восточной Европы, представляющие Форум славянских культур, которому исполнилось 15 лет. Славянский мир, насчитывающий более 250 миллионов человек, на рубеже XVIII–XIX веков пытался найти пути к культурному и политическому объединению. Этому способствовали и патриотически-освободительные движения середины XIX столетия, стремящиеся к созданию национальных государств. Но панславизм в конечном счете, говоря словами Пушкина, обернулся «семейной враждой». Новая попытка объединения в XXI веке связана с инстинктом самосохранения, потребностью занять свое место в новом глобальном мире. При всем различии политических устремлений славянских государств понимание родства культур сможет прекратить вечный спор славян между собой.

Ноябрь 2019

Искусство оглядываться назад

Вечер 8 ноября 1989 года я провел в Берлине, столице ГДР, у своих друзей – Фрица и Сюзанны Рёдель.

Фриц руководил Фольксбюне, одним из самых известных театров ГДР, Сюзанна, с которой мы дружили с 1970-х, в издательстве «Хеншель» занималась продвижением советской драматургии в германоязычных странах. Они были настоящими немецкими интеллигентами, для которых марксизм был важнейшим инструментом создания справедливого и разумного общества, в котором каждый гражданин мог добиться самореализации, не разрушая общего уклада жизни.

Оба были прекраснодушными реалистами, которых люблю и уважаю по сей день, хотя Фрица уже давно нет в живых. В Фольксбюне в сентябре 1989 года состоялось знаменитое собрание интеллигенции ГДР, которая потребовала демократизации социалистической системы. Именно в спорах о том, возможен ли в реальности «социализм с человеческим лицом», мы просидели почти до утра. Уже было известно, что правительство ГДР под напором массовых митингов по всей стране приняло новые правила пересечения границы с западными странами для граждан ГДР. Правда, не было ясности, когда они вступят в силу, но многие восточные немцы уже бежали на Запад, воспользовавшись тем, что Чехия и Венгрия открыли границы с Австрией. Мы понимали, что привычный мир стремительно меняется, но недооценивали скорость изменений. Вопрос об объединении Германии, казалось в ту ночь, стоял в плоскости теоретической. Москва занимала неопределенную позицию, Лондон и Париж были категорически против. «Я так люблю Германию, что пускай их будет две» – эту едкую фразу приписывали как Франсуа Миттерану, так и Маргарет Тэтчер (ее произнесла «железная леди»). Только американцы, Рональд Рейган, а затем Джордж Буш, призывали М.С. Горбачева дать вольную восточным немцам, а руководство ГДР, как выяснилось позже, за спиной СССР вело переговоры с Гельмутом Колем. В ту памятную ночь мы что-то знали, о чем-то догадывались, чего-то не могли себе представить. И уж точно не могли вообразить, что случится завтра.

Утром 9 ноября 1989 года я отправился в Западный Берлин. Там меня ожидали мои коллеги из литературно-драматической редакции Центрального телевидения СССР, мы уже неделю работали над фильмом о выдающемся западноберлинском режиссере Петере Штайне. В 1989 Москва увидела его легендарные «Три сестры», он стал кумиром наших зрителей, что и предопределило решение руководства ЦТ.

Мой диалог с пограничником социалистической Германии на знаменитом переходе у вокзала на Фридрихштрассе со стороны, наверное, выглядел в высшей степени комично. Но мне было не до смеха: молодой гефрайтер не хотел ставить в мой паспорт штамп о переходе границы, что приводило меня в неподдельный ужас. Я представил себе кары, которые ждут меня по возвращении на Родину, и потребовал старшего. Появившийся оберфельдфебель настаивал, что пограничные правила изменены, и подтолкнул меня к американскому сержанту, который, едва взглянув на мой советский паспорт, кивнул и пропустил меня через границу двух миров. По дороге на съемку мне грезились все казни египетские, но фантастическая реальность этого дня разрушила утренние страхи. Казалось, что весь Берлин пришел в движение. Едва мы начали снимать поэтический вечер артистов Петера Штайна в Хеббель-театре, как Нелли Хертлинг, руководившая им в ту пору, вытащила меня из зала к себе в кабинет, где по телефону услышал голос моей давней западноберлинской подруги Кристины Бауэрмайстер: «Кончай заниматься ерундой. Стены больше нет, приезжай скорее…» То, что происходило на стене, мы снимали на следующее утро, а ночью мы просто рванули к нынешней Потсдамской площади, где толпы западных и восточных немцев братались друг с другом. Кого только не было на Стене и вокруг нее! Казалось, что все языки звучали здесь, и никто не нуждался в переводе. Будто на мгновение сбылась мечта Шиллера и Бетховена, и миллионы европейцев обнялись, чтобы вместе войти в новый «райский храм»!

Через десять лет, в 1999 году, в Берлине, выступая на собрании Европейского вещательного союза, вынужден был признать, что это прекрасное мгновение безвозвратно растворилось в истории. «Мы разрушили Стену – вещный символ противостояния двух противоборствующих систем, – но она не только сохранилась в сознании народов и отдельных людей, она стала еще выше». Поглощение ГДР при демонстративном нейтралитете Советского Союза прошлось по судьбам миллионов людей, которые не были «первыми учениками» в своем социалистическом Отечестве. Объединение двух Германий произошло на базе Основного закона ФРГ 1949 года со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поиск «социализма с человеческим лицом» обернулся капиталистической реальностью, где многим восточным немцам просто не было места.

Разрушение Берлинской стены стало символом изменившегося за последние тридцать лет мира. Из двуполярного он стал многополярным. Вчерашние противники стали союзниками. Экономическая конвергенция предопределила конвергенцию политическую и даже идеологическую. Но не оставляет ощущение упущенных возможностей, связанное прежде всего с тем, что в какой-то момент был утрачен интерес к диалогу. После падения Стены коллективный Запад решил, что он вышел победителем в холодной войне, забыв о том, что победители со временем нередко оказываются в крупном проигрыше. И сегодня всем приходится заново обустраиваться в реальности XXI века, которая так не похожа на ту утопию, что увлекала многих из нас тридцать лет назад. Только не надо думать, что позади нас никого нет.

Ноябрь 2019

«Если смерти, то мгновенной…»

Память порой отвратительно иронична, мучительно гротескна. И начинаешь ненавидеть сам себя, хотя от самого себя никуда не деться. Это твой, а не чужой круг воспоминаний и ассоциаций.

В последние дни, когда после варварского убийства девочки из Самары стали заново обсуждать отмену моратория на смертную казнь, в памяти постоянно всплывала строка из «Прощальной комсомольской» Дм. и Дан. Покрассов на стихи М. Исаковского: «Если смерти, то мгновенной…» Даже тем, кто никогда не знал этой песни, воспевавшей героизм юных красноармейцев времен Гражданской войны, стоит задуматься над ее мудростью: мгновенная смерть, как и легкая рана, много лучше мучительного долгого перехода из нечто в ничто. Не исключу, что М. Исаковскому были знакомы слова Гая Юлия Цезаря: «Легче находятся люди, которые добровольно идут на смерть, чем такие, которые терпеливо переносят боль». А быть может, даже и записанные Платоном слова Сократа, к которым обращался Н. Бердяев: «Бояться смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто же не знает ни того, что есть такое смерть, ни того, не есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто знают наверное, что она есть величайшее из зол».

Тема смерти в мировой культуре – одна из центральных. И не только потому, что она антитеза жизни. Она еще и преддверие бессмертия. Или забвения. И для того, чтобы избежать забвения, совершают самые разные поступки – величественные и низменные. Не случайно Григорий Горин написал свою горькую трагикомедию «Забыть Герострата!», парадоксально пояснив, что смерть сама по себе ровным счетом ничего не значит. Забвение – это и есть переход в ничто.

Тайна смерти сопутствует человечеству на протяжении его многотысячелетней истории. Ее постижение притягивало лучшие умы цивилизаций. Но никто, пожалуй, не дал окончательного ответа – ни поэты, ни патологоанатомы. Да и возможен ли он?

Понимание конечности человеческого бытия наполняет это бытие особым смыслом и ценностью. И хотя экзистенциалисты утверждали, что смерть является такой же бессмыслицей, как и жизнь, многие из них все же не отрицали того, что человек способен преодолеть бессмыслицу и обрести свою героическую индивидуальность перед лицом смерти. Перечитайте «Маленькие трагедии» А.С. Пушкина и попробуйте заново почувствовать, как его герои, бросая вызов страху смерти, устремляются в вечность. И вечность эта приоткрывается в любви и искусстве – их не способны уничтожить ни каменная десница, ни яд, ни чума.

Буддисты рассматривают жизнь и смерть как единое целое. Для них смерть – зеркало особого рода, в нем отражается смысл жизни. Она ведет в мир, где нет страдания. Рабиндранат Тагор дает свое понимание этой истины: «Жизнь в ее целом никогда не принимает смерти всерьез…» В исламе смерть в вере и за веру – это высшее благо, открывающее праведнику дорогу в рай. Подобное отношение к смерти характерно и для христианства. Примечательна максима Иоанна Златоуста: «Всегда ожидай, но никогда не бойся смерти, то и другое черты мудрости». Пожалуй, лишь иудаизм, своего рода религия жизни, рассматривает смерть как зло. Но и в нем есть понимание смерти как особого момента человеческого пребывания в мире.

В одном из своих стихотворений чилийский поэт Пабло Неруда писал о том, что надо избежать смерти «маленькими дозами», смерти, которая ежедневно, ежечасно, ежеминутно происходит в обыденной жизни. И еще страшнее она длится там, где эти «маленькие дозы» перехода в ничто и составляют смысл наказания. Медленная смерть на всю оставшуюся жизнь. Это не мгновенный переход в иное бытие, не миг ликования духа и души, не освобождение от страданий. Бесконечность длящегося наказания, постоянная очная ставка с самим собой за запертой навсегда дверью – это и есть земной ад для грешника. Поверьте, Жан-Поль Сартр вовсе не исчерпал его фразой «ад – это другие». Ад живет внутри нас, порой вырываясь наружу в бреду ложной идеи или умопомрачения от нежелания мириться с цивилизационными запретами. И нередко убийцы кричат о том, что «они стреляли в ад, как в зеркало своего “я”». За что же желать злодеям мгновенной смерти? Это благо, недоступное многим из нас.

И только осознав всерьез, что такое подлинное наказание за изуверство, можно рассуждать о том, кто, когда и почему имеет право лишать преступника жизни. И может ли этим правом распоряжаться бренный человек, способный ошибаться в толковании даже самых совершенных законов?

…Но все эти абстрактные рассуждения меркнут, когда вдруг узнаешь о смерти близкого человека, с которым тебя связывало общее дело. И смерть оказывается грозной преградой, которую невозможно преодолеть, оставаясь в мире живых.

Когда заканчивал писать эти невеселые заметки, пришла весть о том, что из жизни ушел Александр Попов, театровед и продюсер, много лет связанный с Олегом Табаковым и Анатолием Смелянским. Он работал в «Табакерке», в Московском художественном театре, в Школе-студии МХАТ, строил театральные мосты между Россией и США, а потом стал первым директором Московского театра мюзикла. Он был влюблен в магическое пространство сцены и зрительного зала, где был по-настоящему счастлив. С его родителями я более полувека назад учился в ГИТИСе. Они воспитали хорошего сына. Но это слабое утешение. В таких случаях отступают все мудреные слова. Остается самое простое – смерть-разлучница. Саша умер как праведник: заснул и не проснулся. Мгновенная смерть, о которой лишь можно мечтать. Надо ли?

«Но не хочу, о други, умирать; / Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Такое мог написать лишь гений, предвидящий свою судьбу.

Октябрь 2019

«Королевство на стол!»

Сегодня о Грете Тунберг, школьнице из Стокгольма, которая впервые вышла на одиночный пикет к зданию шведского парламента 20 августа 2018 года, не пишет только ленивый, – и профессиональные журналисты, и пользователи социальных сетей. Особенно после того, как стало известно о том, что основательнице движения «Пятница для будущего» присуждена Международная премия мира. С удовольствием присоединюсь к этому множеству, которое разделилось примерно поровну.

Тех, кто считает Грету марионеткой в руках взрослых, которые используют ее романтический порыв, никак не меньше, чем тех, кого безусловно восхищает ее поведение. Очевидно, что шведская девушка вполне искренне обращается к мировой общественности, выражая озабоченность своих сверстников будущим планеты, а значит, и живущего на ней человечества. Очевидно и то, что кто-то должен был помочь ей пройти непростой длинный путь от стокгольмской площади до трибуны ООН, где ее выступление на саммите по климату стало сенсацией. И можно только догадываться, какие цели преследовали ее наставники. Не стану заниматься конспирологией, реальность куда богаче моих фантазий.

Экология всегда была в высшей степени политизированной сферой общественной деятельности. Сколь благородно бескорыстной, столь же и зависимой от группового эгоизма международных корпораций и очевидных интересов государств, бюджеты которых зависят от поступающих в казну доходов. Квоты на выброс углекислого газа давно уже стали предметом ожесточенного спора политиков и промышленников.

Конфликт интересов настоящего и будущего приобретает все более острый характер, потому что диктует не только этическую, но и технологическую и даже цивилизационную развилку. Здесь вроде бы нет места для политического любительства даже самого возвышенного свойства. Достаточно вспомнить пьесу норвежца Генрика Ибсена «Враг народа», в которой герой, доктор Штокман, пошел против своих земляков, строящих свое благополучие на лечебницах с опасной для здоровья больных водой. И, естественно, потерпел поражение. Горожане хотели получать доход здесь и сейчас. Пожалуй, по-другому и не могло быть на рубеже XIX и XX веков. Эта пьеса всегда приходит на ум, когда сталкиваешься с искренним идеализмом в социальной жизни. Многое ли изменилось за прошедшие 120 лет? Думаю, многое. Хотя бы потому, что ни один фильм, ни одна театральная постановка, ни одна из «зеленых партий», которые завоевывают все большее число мест в парламентах разных государств, ни Межправительственная группа экспертов по изменению климата и Альберт Гор-младший, получившие в 2007 году премию мира, ни даже Ангела Меркель, под давлением немецких «зеленых» отказавшаяся от строительства атомных электростанций, не добились такого внимания, как Грета Тунберг и ее сверстники. Неужели Ибсен был прав, когда написал в «Строителе Сольнесе»: «Юность все перевернет»?

Теперь пятница стала почти официальным забастовочным днем школьников не только в Швеции. Движение «Пятница для будущего» объединило учащихся подростков почти всей планеты – от Австралии до Европы. Число его активистов насчитывает миллионы человек. И это заставляет задуматься не только педагогов, которые отвечают за качество образовательного процесса. Почему именно школьники? Что движет ими? И насколько они самостоятельны? Нет ответа. Кроме одного: в подростковом, юношеском возрасте есть повышенный запрос на справедливое устройство жизни и на возможность прогнозировать свое будущее.

Экологическое движение школьников стало заметным после Парижской конференции по климату, состоявшейся в 2015 году. Но только после «стояния» Греты Тунберг у здания шведского парламента оно приобрело повсеместный характер. С самого начала 2019 года экологические выступления учащихся приобрели массовый характер. Подростки, не достигшие возраста, позволяющего им голосовать, выходят на улицы, требуя внимания взрослых к общему будущему. «Один из наших главных призывов – привлечь к дебатам по климату настоящих экспертов, у которых есть решения, о которых так просят политики. Поэтому вместо того, чтобы спрашивать нас, им нужно выслушать специалистов. Если вы внимательно послушаете политиков, то услышите, что это вопрос чрезвычайной срочности. Но когда речь идет о конкретных действиях, складывается впечатление, что они никогда не слышали о климатическом кризисе, потому что они не считают его таковым», – 17-летняя экологическая активистка Ануна де Вевер уверена, что она и ее сверстники имеют право на свои демонстративные действия во имя будущего.

И в этом они не многим отличаются от молодежи 60-х годов XX века, требовавшей «революции немедленно», протестующей против капиталистической системы в целом под троцкистскими и даже маоистскими лозунгами, против несправедливой войны во Вьетнаме в США или дискриминации из-за политических взглядов в ФРГ. Впрочем, с одним существенным отличием – действия нынешних школьников носят подчеркнуто мирный характер. В 60-е годы среди бунтующей молодежи Запада было немало радикалов, которые переходили к открытому террору, к вооруженному противостоянию с властью. Нынешние экологические диссиденты используют достаточно цивилизованные способы борьбы за свои убеждения. В конце концов, прогулы школьных занятий вряд ли можно считать уголовным правонарушением. А выступление в ООН – революционной пропагандой.

Заключая, позволю себе еще раз напомнить знаменитую пьесу Ибсена. Строитель Сольнес в шутку сказал маленькой Хильде, что когда она вырастет, то станет принцессой в построенном им королевстве. Хильда, поверив, выросла в твердой уверенности, что Сольнес выполнит обещание. Она выросла, а королевства никто не подарил. Как известно, эта история заканчивается самоубийством строителя Сольнеса – он не перенес своего обмана. Только это не принесло Хильде счастья.

Октябрь 2019

Честная сцена

Недавно телевизионный канал «Культура» представил новый проект Анатолия Смелянского, посвященный выдающимся российским театральным художникам – Давиду Боровскому, Сергею Бархину и Эдуарду Кочергину. Автор объединил три сорокапятиминутные новеллы общим названием – «Изобретение пространства». И название это в высшей степени справедливо.

Три совсем не похожих друг на друга мастера – ключевые фигуры отечественной сценографии второй половины XX и начала XXI века – создавали свои сценические миры, словно заново открывая возможности вертикалей, горизонталей, диагоналей, кругов и эллипсов, либо взрывающих коробку сцены, либо открывающих в ней новую неведомую гармонию. Театр – это мистерия пространства и времени, режиссеры, художники, актеры, мастера и подмастерья творят ее сообща, и пойди пойми, кто главный. Но выбор Смелянского вовсе не случаен, хотя в центре его программ – архивные съемки 2006 года, которые – по случаю – так и могли остаться в безвестности. Не остались. И начинаешь верить в то, что случайность – лишь высшее проявление закономерности.

Один из самых важных театральных мыслителей последней трети XX века и первых десятилетий народившегося XXI, Смелянский своим зорким исследовательским видением определяет тех, кто был вровень режиссерам, преобразившим отечественный театр в минувшие шесть десятков лет. Он точно знает, что художники, укорененные в театральном ремесле, не только мастера, но и мастеровые, были свободнее своих великих коллег в волшебстве сценических фантазий. Даже когда растворяли эти фантазии в замыслах Товстоногова, Ефремова, Любимова, Эфроса или Додина. В разговорах со Смелянским эти гениальные (вполне сознательно, без каких бы то ни было преувеличений использую подобный эпитет. – М.Ш.) преобразователи театрального искусства не выпячивают своей творческой роли. Им не надо самоутверждаться. Они самодостаточны. Они с легкостью отдают пальму первенства режиссерам, с которыми они работали. Просто потому, что знают себе цену. Им важно пространство не само по себе – все они, каждый на свой манер, выражали в нем движение времени и вневременность бытия. Сиюминутность и большие линии истории. Они знают, что коробка сцены способна вместить все. Если к ней относиться честно, она откроет многие из своих тайн. Как, собственно, и человеческая жизнь.

Они переживали периоды оттепельных надежд, сладостно-удушливого застоя брежневской поры, демократического возбуждения горбачевской перестройки, распад СССР, открывший капиталистическое неведомое и консервативную ностальгию по никогда не бывавшему. Они жили тем, чем жил народ огромной распадающейся страны.

Их человеческие и творческие судьбы уникальны. Внук академика архитектуры Сергей Бархин, киевский мастеровой Давид Боровский, крещенный тюремными крестами Эдуард Кочергин по-разному пришли в мир искусства. В их жилах текла разная творческая кровь. Но все они обладают бесстрашием в созидании, опираясь на традиции тех великих открытий, что были совершены гениями первой половины XX века. Они не стеснялись забираться им на плечи, чтобы обрести новую свободу. В советском и российском театре XX века было немало выдающихся спектаклей. И среди их создателей всегда можно найти имя одного из тех мастеров, которым посвящен цикл «Изобретение пространства».

Они не завидовали друг другу. В их общении торжествовала царственная дружественность. Никогда не забуду, как в конце 70-х годов прошлого века на Таллинской сценографической биеннале каждый из них требовал, чтобы я подошел к Софье Марковне Юнович, замечательной художнице и прелестной женщине, и объяснился в любви к ее работам и к ней самой. Они не боялись соперничества. И щедро делили свою любовь с окружающими их коллегами. Именно поэтому Смелянский ведет свой рассказ из музея-мастерской Давида Боровского, ушедшего тринадцать лет назад, вскоре после их последнего разговора, не боясь обидеть двух других своих собеседников. Разные, они все же одного корня в искреннем и благоговейном отношении к театру.

В самом начале своего рассказа о Сергее Бархине Смелянский вспоминает строки, написанные Давидом Боровским: «А вот идет Бархин…», разгадывает в них внутренний ритм белого стиха и с невероятным музыкальным чутьем, умением извлекать поэзию из прозы жизни выдерживает его ритм и энергию во всем своем повествовании. Поддержанный режиссером Алексеем Шеметовским, который тщательнейшим образом сопрягает изобразительное и музыкальное, доказывая, что телевизионная программа в талантливых руках не уступает по выразительности кинематографу, Смелянский словно возвращается в пору своей юности, когда он завораживал горьковское студенчество своими чтецкими талантами. В новой работе он еще раз утверждает свое глубинно театральное происхождение, которое часто не совпадает со справкой из паспортного стола.

Юноша из Горьковского пединститута, занявшийся в студенческие годы Михаилом Булгаковым, сам оказался героем театрального романа, который длится уже многим более полувека. Зачарованный сценой еще в Горьковском театре юного зрителя, коротко проработав в Центральном театре Советской Армии, отдав почти сорок пять лет Московскому художественному театру в пору дерзаний и терзаний двух Олегов – Ефремова и Табакова, спасший Школу-студию МХАТ в период исторических перемен, Смелянский по сей день сохранил наивную веру в то, что подлинное бытие существует лишь в волшебной коробке театрального пространства. И это помогает жить.

Сентябрь 2019

Одесса

Много лет тому назад, во второй половине 70-х годов, эстрадный ансамбль Азербайджанской ССР, которым руководил Полад Бюль-Бюль оглы, приехал в Одессу. На стол легендарного администратора Димы Козака, который всегда был важнее любого директора местной филармонии, легла афиша коллектива, где черным по белому было написано, что вести концерт будут два артиста разговорного жанра – Георгий Какалов и Юрий Кукуй. Со слов Полада цитирую реплику Козака: «Не знаю, какие они конферансье, но фамилии у них – кассовые!»

Перефразирую Диму Козака: как бы ни воспринимали зрители новый фильм Валерия Тодоровского с блестящим ансамблем известных артистов, название у него кассовое – «Одесса». Этот город, нафантазированный и реальный, в который сегодня из Москвы добраться труднее, чем в Париж, по-прежнему притягивает всех без исключения. И его уроженцев, которые, разлетевшись, прославили его по всему миру. И тех, кто знает Одессу лишь по прозе И. Бабеля, К. Паустовского, В. Катаева, Ю. Олеши, И. Ильфа, Е. Петрова, – великой южнорусской школе писателей, вживе представленной сегодня М. Жванецким. И даже тех, кто, никогда не побывав в этом многоголосом городе у Черного моря и не увлекаясь чтением русской литературы, пускаются в пляс, едва услышав первые такты знаменитой песни Модеста Табачникова «Ах, Одесса, жемчужина у моря…».

Не собираюсь рецензировать киноработу моих друзей, есть критики, которые лучше меня разбираются в экранном искусстве. Просто обрадовался, как и Виктор Лошак, что авторы фильма сумели избежать пошло-юмористического представления этого великого города и его обитателей, смысл жизни которых не умещается в выдуманных третьеразрядными юмористами анекдотах. Не обижая создателей фильма, признаюсь, что, сидя в зрительном зале, не мог удержаться от воспоминаний, – параллельно экранному сюжету прокручивая собственную киноленту. И был благодарен В. Тодоровскому за эту счастливую возможность вернуться в прошлое.

Когда герой Л. Ярмольника, глава большой семьи, упоминает улицу Бебеля, куда он ходил в Одесское областное управление КГБ, то в сознании вспыхнула выдуманная мною, но одновременно достоверная, судя по рассказам свидетелей, картина, которую сочиняю всю свою жизнь. Мой прадед Иосиф, одесский портной, который жил на этой самой улице Бебеля, вместе с прабабушкой Хаей лежат на мостовой, застреленные фашистскими солдатами по дороге в гетто, где они прожили бы тоже считаные дни. Говорят, он пытался вырваться из колонны, чтобы забрать из дома забытые прабабушкой лекарства, его застрелили, прабабушка кинулась к нему, и ее жизнь тоже оборвала автоматная очередь охранника. Трое их сыновей были в Красной Армии, как и мужья их дочерей. А старики, которые были моложе меня нынешнего, не смогли уехать из Одессы. Эту историю мне рассказал бабушкин брат дядя Сема, прошедший всю войну, от первого до последнего дня.

Уже в начале 2000-х мы с Виктором Лошаком пришли на улицу Бебеля, которой вернули ее прежнее название – Еврейская, во двор с ветхим двухэтажным домом, где родились моя бабушка и моя мама. Молодые ребята, которые мыли машины из шлангов, прекратили свое веселое занятие и, узнав, зачем мы пришли, стали рассказывать о том, как они оберегают наше семейное гнездо, будто это был памятник исторического значения. Не потому, что я был в ту пору министром культуры России, о чем они знали, а потому, что в Одессе любили петь песни по субботам, когда по телевизору шла программа «Жизнь прекрасна», которую мы вели с Леной Перовой.

Ребята говорили так живописно, что на мгновение мне показалось, будто они мои сверстники. Я словно вернулся в свое детство, когда пешком с Седьмой станции Большого Фонтана ходил в школу на Пятую станцию и, экономя на трамвайном билете, пил незабываемую крем-соду с ледяной газировкой, а потом подкармливался шелковицей, которой в Одессе было полным-полно.

И хотя это учение длилось всего полгода, я испытал детское потрясение, узнав, что Марко Вовчок не мужчина, а женщина. И именно здесь, в Одессе, городе по преимуществу русскоговорящем, где русский был неизменно разбавлен несколькими словами на идиш, украинском, греческом или молдавском, а то и просто на матерном, я в малолетстве навсегда полюбил украинский язык и украинскую литературу.

Перевод пушкинского «Евгения Онегина» на украинский, сделанный Максимом Рыльским с изысканным совершенством, поражал мое детское сознание не меньше, чем «Энеида» Григория Сковороды. Собственно, я и учил украинский язык, положив рядом пушкинский оригинал и перевод Максима Рыльского. А потом, много лет спустя, мое сердце замирало, когда «Энеиду» и «Евгения Онегина» по-украински читал Богдан Ступка, с которым мы были дружны еще со времени его службы во львовском Театре имени Марии Заньковецкой. Его голос взлетал в небеса, полный страсти, веры и бесконечной самоиронии, которые не отрицают жизнь, но превращают ее в рыцарский жест. И ты понимал, что по-украински можно любить русскую культуру так же могущественно и благородно, как и на моем родном языке. Богдан был настоящим украинским патриотом и потому понимал, что значит Россия для Украины.

Недавно, в день российско-украинского обмена пленными, обнаружил интервью одного некогда популярного журналиста, который заявил, что надо наконец отучить российских либералов любить Украину и что настоящий украинец – это русский. А что тогда делать с белорусами? Они ведь, как и украинцы, точно не русские. Но от этого могут не меньше любить русский народ и русскую культуру. Причем как на родном, так и на русском языке. Надо наконец понять, что «Украина – не Россия» (напомню, что так называлась книга Л.Д. Кучмы, написанная, замечу, на русском языке). Но и невозможно забывать, что исторически, человечески, душевно связывает наши народы. И насколько глубока эта связь. Не верите – отправляйтесь в Одессу моего отрочества.

Сентябрь 2019

Случай Доминго

После триумфального выступления Пласидо Доминго в конце августа нынешнего года на Зальцбургском фестивале, где выдающийся певец вместе с Нино Мачаидзе выступил в концертной версии оперы Дж. Верди «Луиза Миллер», ему предстоит в высшей степени неприятное разбирательство в Лос-Анджелесе. Более тридцати лет П. Доминго играет важную роль в культурной жизни этого города, по сей день являясь генеральным директором Оперы. Он участвовал в первой постановке этого одного из крупнейших в США музыкальных театров, который открылся в 1986 году оперой Дж. Верди «Отелло». В премьерном спектакле П. Доминго исполнил заглавную партию, а в 2000 году возглавил труппу. После того как восемь певиц и одна танцовщица обвинили его в сексуальных домогательствах, которые имели место в 80-х годах прошлого века, тридцать творческих сотрудников Оперы Лос-Анджелеса уже в 2019 году, отвечая на вопрос корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», заявили, что певец, дирижер и к тому же генеральный директор всегда испытывал интерес к молодым певицам и они замечали его «непристойное поведение».

Пресс-служба театра сделала заявление о том, что в отношении Пласидо Доминго будет начато служебное расследование, для которого привлекут специальных экспертов со стороны, – они должны определить, станет ли административное разбирательство поводом для начала уголовного расследования. Впрочем, девять заявительниц могут подать в суд напрямую. Тем более что единственная из них, которая открыла свое имя для широкой общественности, певица Патрисия Вульф, выдвинула обвинение П. Доминго в сексуальных домогательствах не в Лос-Анджелесе, а в Вашингтоне, где они вместе работали в 80-е годы XX века. Расследование еще не началось, а американские импресарио, как и часть их европейских коллег, заморозили свои отношения с великим певцом. Первыми начали в Филадельфии – там отменили концерт П. Доминго, назначенный на середину сентября. Впрочем, некоторые европейцы демонстративно не обращают внимания на случившееся. Но овации в Зальцбурге, которыми провожали певца после «Луизы Миллер», не станут аргументом в суде.

Когда мы с моими редакторами обсуждали тему первой программы «Агора», которая вскоре откроет новый сезон, то решили остановиться именно на «случае Доминго». Как кажется, именно в нем сошлось множество социальных, правовых, этических, психологических и общекультурных проблем, которые находят разное решение в Европе, Америке, Азии или Африке. То, что выглядит нормой в одной стране, становится преступлением в другой. То, что считалось милым флиртом в Старом или Новом Свете сто или пятьдесят лет назад, сегодня может стать предметом уголовного процесса.

После бурных 60-х годов XX века, когда молодежные революции, прокатившиеся по странам Западной Европы и Северной Америки, кардинально изменили представление об общественной и частной морали, то явление, что сегодня именуют сексуальными домогательствами, было привычным делом, похоже, к обоюдному согласию сторон. Это было ровно то десятилетие, когда Пласидо Доминго не скрывал своего естественного интереса к красивым сослуживицам, которые, потерпев более тридцати лет, объявили о его притязаниях. И хотя первое уголовное дело, связанное с сексуальными домогательствами, в США рассматривали в 1975 году, общество не было столь озабочено тем, кто к кому и как относится на работе. Все изменилось в 1990-х, а в новом столетии борьба с сексуальными домогательствами приобрела гипертрофированный характер, отменив такое ключевое юридическое понятие, как презумпция невиновности. Случай Доминго – ярчайшее тому подтверждение. До служебного разбирательства включаются репрессивные механизмы общественного мнения. И если в Европе, особенно во Франции или в Италии, еще в начале века посмеивались над американскими правилами в этой сфере, то сегодня никому не до смеха. Даже там, где климат располагает к любовной неге. И особенно в тех случаях, когда подозреваемым есть что терять. Замечу, что обвиняемыми в сексуальных домогательствах становятся состоявшиеся и состоятельные персоны – в случае победы в суде заявительницы могут получить немалые деньги. После дела Вайнштейна обвиняемыми в сексуальных домогательствах стали десятки известных актеров, руководителей компаний и бизнесменов – от Кевина Спейси до главы «Студии Амазон» Роя Прайса. С них было что взять.

Но Пласидо Доминго не какой-то там Харви Вайнштейн, которого сегодня выставляют монстром американской киноиндустрии. О великом певце вздыхают миллионы женщин разных возрастов во всех странах мира. Ему и хотеть ничего не надо – его природное обаяние способно творить эротические чудеса. Даже в 78 лет. И все же, пусть это кому-то покажется нелогичным, опровергающим все мои предшествующие рассуждения, считаю, что общество и правосудие должны вставать на защиту женщин. Сексуальное домогательство, а тем более насилие, – непоправимая травма, которая преследует жертву всю ее жизнь, способна сломать судьбу, нанести непоправимый вред здоровью. И об этом нельзя забывать. Особенно о тех сотнях тысяч, а то и миллионах безвестных женщин, которые неинтересны авторам светской хроники.

Но, проходя мимо красивой женщины, не могу не бросить на нее восторженный взгляд, даже если его могут счесть сексуальным домогательством. «Так природа захотела, почему – не наше дело…»

Сентябрь 2019

«Других я различаю голоса…»

На уход из жизни выдающегося американского продюсера и режиссера Харольда Смита Принса (его не стало 31 июля в столице Исландии) «Российская газета» откликнулась сразу. Но все же спустя неделю после этого грустного для десятков миллионов людей события рискну написать свои короткие заметки об этом удивительном человеке, чье творчество во многом определяло жизнь Бродвея, а значит, и всей театральной Америки во второй половине XX века и в первые два десятилетия века XXI. О некоторых его предшественниках и современниках, повлиявших на жизнь мировой сцены. О людях, с чьим уходом истончились, если не исчезли вовсе, связующие нити, которые соединяли Бродвей XX века с европейской жизнью XIX столетия, ее фольклорными истоками и традициями. В лучшем случае сохранившиеся в современной художественной практике, что называется, по гегелевскому закону отрицания отрицания.

Свою творческую жизнь Харольд Принс, которого все называли Хал, начал вскоре после окончания Пенсильванского университета. Он занимался театром еще в студенческие годы, а после службы в армии в 1950 году пришел в офис Джорджа Эбботта, признанного короля Бродвея с 1920-х по 60-е годы. Принс до конца жизни оставался предан этому магическому пространству на карте театрального мира между 40-й и 59-й улицами западной стороны Манхэттена. Именно здесь он почти за три четверти века стал «чемпионом мира» по количеству полученных премий «Тони» (к 2006 году он владел 21-й). Здесь он был при жизни удостоен звания «легенда Бродвея». Здесь получил право сочинить свой последний спектакль, соединивший лучшее, что создано им в течение всей творческой жизни. На английском яснее звучит многозначность названия этой постановки – «Бродвей Принса».

Впрочем, этот спектакль был не только Бродвеем Принса, но и Бродвеем Джорджа Эбботта, Флоренза Зигфелда, Джерома Роббинса, Джорджа Гершвина, Ирвинга Берлина, Леонарда Бернстайна, Джерри Бока, Эндрю Ллойда Уэббера, Стивена Сондхайма – это далеко не полный перечень гениев, вместе с которыми Хал Принс стал живым символом Бродвея, полным энергии и художественных фантазий. В 2017 году, когда он выпустил этот спектакль, он был уже не «принцем», но настоящим королем Бродвея, таким же признанным авторитетом, каким был его первый наставник Джордж Эбботт, названный «Учеником чародея».

Джордж Эбботт доказал, что бродвейские продюсеры могут быть долгожителями, – ушел из жизни 107-летним в 1995 году. Он вышел на подмостки в 1913-м, когда Бродвей дарил зрителям водевили, бурлески, эстрадные и музыкальные обозрения. В 1910 – 20-е годы Бродвей был полон разнообразных талантов, которые знали толк в развлечениях. Пожалуй, более других в этом был сведущ конферансье Флоренз Зигфелд, который по совету своей гражданской жены Анны Хелд решил создать американскую версию парижского кабаре «Фоли-Бержер». Серия спектаклей «Безумства Зигфелда», которые шли на Бродвее с 1907-го по 1931-й, открыла не только множество блестящих универсальных актрис и актеров, но особый бродвейский стиль, в котором парижский эротизм соединился с «новым американизмом», уверенной деловитостью и спортивной энергией, наполняющей зрителя неистребимой жаждой жизни. В них осуществлялась мечта новых американцев, вырвавшихся из маленьких местечек и городков Европы в неведомый мир. В «безумных» шоу Зигфелда – «Зигфелд Фоллис» – мечтали работать все молодые барышни Америки. Впрочем, мало у кого была такая же счастливая судьба, как у героини Барбры Стрейзанд в фильме «Смешная девчонка».

Отдавая дань проницательности Флоренза Зигфелда, Эбботт выбрал свой путь на Бродвее. Он был одним из создателей синтетического подвида музыкального театра, который в конце концов назвали мюзиклом. Для него композитор стал первым среди равных создателей спектакля – авторы либретто и стихов становились полноправными участниками творческого процесса. Равно как режиссер и хореограф. Хал Принс успел застать период работы Д. Эбботта над мюзиклом «В этом городке», где композитором был молодой Леонард Бернстайн, хореографом – начинающий Джером Роббинс, либреттистами – Бетти Комден и Адольф Грин. Одной из вершин творческой дружбы Хала с ними в 1960-м стала «Вестсайдская история».

Родившийся в 1928 году в семье немецких евреев, натурализовавшихся в Америке, Принс проходил военную службу в Германии – без этого жизненного опыта он вряд ли смог бы поставить «Кабаре» в 1966 году, это был его первый режиссерский опыт. Равно как и за два года до этого выпустить в качестве продюсера «Скрипача на крыше». И чего стоит признание Х. Принса о том, что он кардинально переработал художественное решение «Кабаре» после того, как во время второго своего приезда в Москву в 1966 году посмотрел в Театре на Таганке любимовские «Десять дней, которые потрясли мир»…

Мне посчастливилось познакомиться с Х. Принсом во время его второго приезда в Москву, в 2016 году. Он приехал по приглашению Дмитрия Богачева, возглавлявшего тогда российскую дочернюю компанию международного холдинга «Стейдж Энтертейнмент». Хал приехал посмотреть русскую версию «Фантома оперы» – он был первым постановщиком этого мюзикла Э. Ллойда Уэббера. У него было несколько выступлений, в том числе и для тех, кто профессионально связал свою судьбу с мюзиклом. Слушая Принса, в очередной раз убедился в том, насколько условны границы между «художественным» и «коммерческим» театром, сколько субъективизма в разговорах о «театре-доме» и «театре-отеле». Принс всю жизнь проработал на Бродвее, который в глазах многих – не только в России и Европе, но и в Америке, – считается местом, проклятым для искусства. Но своей жизнью, творчеством Хал Принс доказал: если ты служишь искусству в себе и способен отзываться на боль бытия и преодолевать ее, – ты остаешься художником, где бы ни работал. Для творчества на Бродвее нужны огромные талант и воля. Принс как настоящий художник всегда чувствовал себя учеником. Но он всегда был подлинным чародеем.

Август 2019

Сделать ставку

Хочу написать заметки о судьбе телевидения в эпоху интернета. Залезаю в поисковую систему, открываю книгу Владимира Саппака «Телевидение и мы», чтобы в очередной раз удивиться прозорливости автора, которого болезнь заточила в пространстве комнаты и увела из жизни в 1961 году в возрасте сорока лет. Но каждую минуту на экране монитора вспыхивает «Сделать ставку» и предложение по цене первого шага в четыре тысячи рублей. А рядом мелькает еще что-то сверхзазывное. И прежнее телевидение с его девятью минутами рекламы в час начинает казаться верхом целомудрия.

У меня нет оптимизма по поводу будущего того телевидения, с которым так или иначе связана вся моя жизнь. Но и пессимизма тоже нет. Хотя совершенно очевидно, что на наших глазах радикально меняются каналы коммуникаций, по которым многообразное содержание – от новостей до развлекательных программ – попадает к зрителям. Изменяется характер отношений отдельного человека с потоками печатных, звуковых и визуальных материалов, распространяемых с помощью современных технологий. Популярная сегодня среди граждан разных возрастов фраза: «А я телевизор вообще не смотрю, у меня и дома-то его нет» – ровным счетом ничего не значит. Они пользуются поисковыми системами, гаджетами, состоят в различных социальных сетях – и все это напичкано самым разным контентом. Они подключены к новейшим платформам, чтобы быть в курсе модных художественных течений. Популярные блогеры становятся звездами YouTube или Инстаграма, заводят собственные видеоканалы, которые по количеству просмотров не уступают самым рейтинговым проектам телевидения. Словом, отказ от традиционного телесмотрения не означает обретения ментальной свободы от того, что транслируют средства массовых коммуникаций, как их ни называй. Мы все существуем в плотном информационно-развлекательно-рекламном потоке, к которому подходит любой эпитет. Потоком можно восхищаться, можно его проклинать. Причем не менее сильно, чем предшествующие средства коммуникаций, которые, казалось, должны были радикально изменить жизнь человечества.

На наших глазах заканчивается существование эфирного телевидения. В 90-е годы прошлого века шла нешуточная борьба (удержусь от слова «война») за владение метровыми и дециметровыми частотами. Эффект появления НТВ доказал, что эфирное телевидение может приносить серьезные политические и финансовые дивиденды. Но единственным бескровно успешным ее результатом, как показала история, стало появление канала «Культура», чье рождение было во многом связано с нежеланием власти усиливать ни одну из частных телевизионных империй, которые бились за «пятую кнопку». Спустя четверть века эта «битва за метры» кажется такой же далекой, как золотая лихорадка середины XIX столетия.

Разумеется, в телеиндустрии происходят не менее сложные процессы. И конкуренция обрела новую остроту. Но современные технологии не ограничивают создателей контента. Они предлагают им многообразные возможности доставки любых визуальных проектов к зрителю. Сегодня за сравнительно небольшие деньги можно самостоятельно формировать свое общение с тем коммуникационным феноменом, который мы по традиции называем телевидением. Поэтому так обострилась борьба за аудиторию, чье предпочтение конвертируется в доходы производителей контента и рекламодателей. Но конкурентами оказываются не только телевизионные корпорации. В борьбу вступили те, кто выходил на рынок коммуникаций с несколько иными целями, чем создание собственных визуальных программ. Перемещение зрительских предпочтений в пространство интернета создало новых игроков, которые хотят максимально эффективно распорядиться возможностями более свободной, чем традиционное телевидение, коммуникационной стихии.

Перетекание рекламных ресурсов в интернет стало тревожным сигналом не только для печатных СМИ, но и для традиционного ТВ. Рекламодатели острее, чем кто бы то ни было, чувствуют реальную ситуацию рынка. Аудитория традиционного ТВ стареет, в активную жизнь приходят новые поколения, которые получают контент с помощью новых, быстро обновляющихся гаджетов. Как заметил один из моих знакомых, сегодня, когда в ходу мощные смартфоны, уже неловко пользоваться на публике ноутбуком и планшетом – это выглядит архаизмом.

Сериал в смартфоне диктует другой режим смотрения, чем на телеэкране, а значит, и иной творческий формат. Если один эпизод длится 12–15 минут, – это уже роскошь! Для зрителей, привыкших к полутора минутам видео в Инстаграме, и такой сериал может показаться утомительным. Упрощение, которое чаще всего выдают за концентрацию мысли, становится нормой. Интернет диктует свои правила игры, при том что создатели развлекательных проектов, как правило, знакомые все лица – других просто нет. Но нарождаются поколения, которые никогда не смотрели традиционное ТВ. Как писал В. Саппак, жильцы коммунальной квартиры расходятся по своим комнатам, усаживаются у своих телевизоров, но смотрят одну передачу. А когда совершаются исторические события, например полет первого человека в космос, то именно телевидение объединяет обитателей нашей планеты. Интернет скорее соединяет, нежели объединяет их. По отношению к телевидению он играет приблизительно ту же роль, какую телевидение играло по отношению к печатной книге. Все проще и стремительнее.

Не хочу быть ретроградом, но все же напомню мысль Ильи Ильфа из его «Записных книжек»: «В фантастических романах главное – это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет».

Июль 2019

Трудный дар зрелости

В доме приемов Министерства иностранных дел РФ состоялась презентация трехтомного труда российских и немецких историков «Россия – Германия. Вехи совместной истории в коллективной памяти». Примечательно, что это не академическое исследование, но учебное пособие, посвященное ключевым моментам нашего общего прошлого в XVIII, XIX и XX веках, которое предназначено школьникам, студентам и их преподавателям. Впрочем, не только им: прочитав его, что называется, залпом, могу уверить, что оно интересно всем, кого мало-мальски интересует европейская история.

Принципиальной особенностью работы стало то, что большинство статей написано в соавторстве русскими и немецкими исследователями. В ряде случаев, когда академические разногласия помешали созданию общего единого текста, составители предлагают две точки зрения на одно событие, которые не просто комментируют друг друга, но являются взаимодополняющими. Впрочем, подобных редакторских решений куда меньше, чем совместных статей, и касаются они крайне сложных тем. Таких, к примеру, как события 1939 года, когда был подписан Германо-советский договор о ненападении, более известный под названием «Пакт Молотова – Риббентропа». Вокруг этого международного документа по сей день идут споры, причем не только и не столько научного характера. Но авторы статей, посвященных этой сложной теме, – Бианка Пиетров-Эннкер и Александр Чубарьян, придерживающиеся несхожих взглядов на договор 1939 года, на то, что ему предшествовало и на его последствия, тем не менее остаются в рамках академической корректности, которая отличает все три тома этого учебного пособия. Замечательный пример, которому стоит следовать при подготовке отечественных школьных учебников истории.

В 2013 году был выпущен в свет на русском и немецком языках самый сложный том – об истории XX века. Понятно, что в такого рода исторических исследованиях современная политика играет немаловажную роль. Можно вспомнить рассказ выдающегося французского историка Марка Блока, казненного фашистами в 1944 году: «С 1830 года – это уже не история», – говаривал один из наших лицейских учителей, который был стар, когда я был очень молод, – «это политика». И далее Блок рассуждал о том, что даты, конечно, могут двигаться, но когда ты пишешь о современной истории, о 1930-м или 1940-м, то тебя искушает не только политика, но и социология, и даже журналистика. К чести российских и немецких ученых, работающих вместе с 1997 года, когда по решению президента РФ Бориса Ельцина и канцлера ФРГ Гельмута Коля была создана совместная комиссия по изучению новейшей истории российско-германских отношений, они оказались выше того, что называется сложностями текущего момента. Желание ученых обратиться к эпохе Просвещения и «долгому XIX веку» не было предопределено потребностью оставить территорию политики и перебраться в пространство истории. Им было важно рассмотреть события XX века в долгосрочной обратной перспективе, выявить те болезненные узлы наших отношений, которые привели к трагедиям прошлого столетия. Жесткость взаимных оценок, которые звучали из уст политиков в XVIII и XIX веках, не отменяла при этом внутреннего тяготения друг к другу. В естественных и социальных науках, философии, в художественной культуре России и Германии мы находим важные взаимные отражения, рефлексии, которые обретают новую жизнь на чужой почве. Достаточно вспомнить диалоги Ильи Обломова и Андрея Штольца из великого романа Гончарова, чтобы убедиться в единстве противоположностей. Про немцев не скажешь словами Ключевского «Быть соседями – не значит быть близкими». Мы – близкие соседи, можно даже сказать – породненные соседи. И это несмотря на пережитые трагедии, приводившие, казалось, к вековой ненависти.

Между томом о XX веке и томом о XVIII веке прошло пять лет. И хотя после кризиса на Украине межгосударственные отношения России и Германии были во многом заморожены, ученые сочли необходимым продолжить работу. Для этого потребовались не только научное мужество и исследовательская мудрость. А. Чубарьян и В. Ищенко с российской стороны, Х. Мёллер и Х. Альтрихтер – с немецкой вместе с коллегами сделали все возможное, чтобы завершить работу над уникальным проектом. Он был первым в серии совместных работ Института всеобщей истории РАН с зарубежными коллегами из стран Евросоюза. Первым общим учебным пособием, предназначенным для средних и высших учебных заведений государств с разными образовательными стандартами, с разным – порой чувствительно разным – отношением к тем или иным событиям истории. Этот труд – весомое опровержение рассуждения Фридриха Ницше об истории и историках: «Никогда не выживет тот народ, который воспринимает трактовку своей истории глазами соседа». Это коллективное исследование доказывает, что взаимозависимость друг от друга далеко не всегда является злом. А сближение точек зрения – вовсе не предательство национальных интересов.

Тот факт, что президент РФ Владимир Путин и Федеральный канцлер ФРГ Ангела Меркель направили приветствие ученым и издателям обеих стран, работавшим над трехтомником почти 10 лет, конечно, придает этому интеллектуальному событию политическое измерение. Прежде всего потому, что в нынешней весьма непростой межгосударственной повестке дня сотрудничество подобного рода нечасто. Но, уверен, уважительное отношение лидеров России и Германии к высокопрофессиональной работе большого коллектива историков связано не только с политикой. Они прекрасно понимают значение исторического знания в жизни человека. И поэтому вполне уместно вспомнить знаменитое изречение Марка Туллия Цицерона: «Не знать истории – значит всегда быть ребенком». А это в высшей степени опасно в нынешнем взрослом мире.

Июль 2019

Мера всех вещей

Пока на публичном уровне обсуждают проблемы, связанные с искусственным интеллектом, с самим определением этого феномена и возможными путями его создания, ряд ученых самых разных специальностей ломают головы над тайнами человеческого мозга. Именно это направление научного поиска привлекает сегодня исследователей, наиболее остро чувствующих запрос времени. Инвестиции в подобные разработки в США, Китае и Европе в последние годы увеличились многократно, и лишь часть получаемых результатов окажется востребованной в тех практиках, которые прокладывают пути создания искусственного интеллекта. (Замечу, что Россия заметно отстает в финансировании этого направления научной деятельности и, похоже, не собирается в него вкладываться, что вряд ли разумно.)

Постижение феномена человека во многом зависит от того, сумеет ли наука сколько-нибудь внятно определить степень зависимости человеческого поведения от деятельности его мозга, то есть доказать справедливость самого названия нашего вида homo sapiens – человек разумный. И это не менее важно для формирования образа будущего, чем космические разработки, достижения в области ядерной физики или исследования мирового океана. Дело не только в том, что «умные живут долго» – так называлась выпущенная незадолго до ее ухода из жизни книга Натальи Петровны Бехтеревой, выдающегося нейрофизиолога, которая руководила Институтом мозга с 1990 по 2008 год, необходимо понять, как живут умные и неумные, чего можно от них ожидать. И насколько справедлива гипотеза Бехтеревой, что «правда мозга и жизни общества, по-видимому, едина».

Можно сколько угодно спорить о различных идеологических и политических моделях бытования обществ и государств, о преимуществах и недостатках этих моделей, но в любом случае, пока мы недостаточно полно (чуть было не написал «до конца», но это конечное знание нам вряд ли доступно в обозримое время) представляем себе, что такое человек, что им движет, каковы перспективы его телесного и духовного развития, будет трудно остановиться на одной из них. Тем более что в истории человечества они существуют не только сменяя одна другую, не только параллельно, но нередко внутри одной общественной формации, противоречиво и взаимодополнительно. Традиционализм востребован в той же степени, что и либерализм.

Консерватизм заложен в самой природе человека. Рождение и смерть, интимное влечение друг к другу, не всегда связанное с продолжением рода, физиологические циклы женщин и мужчин вряд ли изменились за последние сорок тысяч лет доминирования homo sapiens на нашей планете. Но в не меньшей степени нашему виду свойственна тяга к новизне, к открытию и созданию прежде неведомого и не существовавшего.

Человек разумный нередко нерасчетлив в своем поведении. Насколько оно определяется деятельностью мозга? И только ли мозга? Умнейшая Т.В. Черниговская не раз повторяла, что «мозг принимает решение за 30 секунд до того, как человек это решение осознает», а «30 секунд – это огромный период времени для мозговой деятельности». Но что происходит с человеком в эти 30 секунд?

И только ли деятельность мозга делает человека человеком? Все эти вопросы имеют не только фундаментальное научное значение. Ими интересуются практики самых разных профессий – от политтехнологов до маркетологов (что, увы, нередко одно и то же). Все, кто ищет пути к манипулированию общественным и даже интимным поведением человека, кто пытается вызвать искусственно сформированную потребность в выборе того или иного политика или покупке ненужного товара. Растущая с геометрической прогрессией уверенность в том, что современные инструменты маркетинга способны творить чудеса, с большой долей вероятности может оказаться опасной самонадеянностью.

Человек, который кажется гибким и готовым к компромиссу, боящийся всего на свете, не желающий преступать порог боли, в критических обстоятельствах способен на иррациональные поступки. Он способен проявлять беспримерное мужество перед лицом смерти. И взрываться бунтом без видимых причин. Любые рациональные объяснения, любые идеологические мотивации, как правило, выглядят достаточно плоско.

Человек загадочен не только в своем величии, но и в парадоксальной низменности поведения. Когда все моральные предохранители, все общественные регламенты, все религиозные запреты оказываются отброшенными за ненадобностью. Когда зло, по определению Ханны Арендт, становится банальным, обыденным. Когда в газовые камеры отправляют под музыку Моцарта, которую любят и палачи, и жертвы.

Можно назвать это грехопадением, можно говорить о разрушении нравственных принципов общества, о ложных социальных догматах, которые вдалбливали в национальное сознание, о тотальном страхе и отчаянии, но все эти объяснения вряд ли с должной полнотой раскроют трансформацию людей, которые принадлежат к виду человека разумного. Сказать о нацистах или о фашистах самых разных толков «нелюди» – значит уйти от проблемы, которая возникает в подобных случаях. Проблемы, которая заключается в том, что они тоже принадлежат к роду человеческому.

И поэтому в высшей степени недальновидно определять поведение человека простыми мотивациями – жаждой власти, денег или удовлетворением плотских потребностей. Или сетовать, как это делали в недавние времена, на провалы идеологической работы. Социальные прогнозы, которые строятся только на подобных объяснениях, неизбежно дают сбой. В данном случае простота хуже воровства. И коль скоро, по Протагору, человек есть мера всех вещей, то самопознание есть наивысшая забота человечества.

Июль 2019

«Здесь можно сотворить мир»

В минувший четверг, 23 мая 2019 года, исполнилось тридцать лет со дня смерти Георгия Александровича Товстоногова. 23 мая 1989 года после генеральной репетиции «Визита старой дамы» он сел за руль своей машины и по дороге скончался, едва успев припарковать автомобиль. Ему было всего 73 года. Его мгновенная смерть была трагична не только для его близких, не только для актеров и сотрудников тогда еще ленинградского Большого драматического театра. В казенных словах «советское искусство понесло невосполнимую утрату…» содержался реальный весомый смысл.

Утрата казалась катастрофически невозможной. И поистине невосполнимой. Для всего мирового театрального сообщества и для миллионов зрителей. Помню серые от горя лица К. Лаврова, О. Басилашвили, С. Юрского… всей труппы БДТ и многих других режиссеров и актеров из самых разных уголков большой страны, которые приехали разделить общее горе. Г.А. Товстоногов был не просто выдающимся режиссером первоклассного, легендарного театра. Он оказывал глубокое влияние на все современное ему сценическое искусство, о чем П.А. Марков написал в своем «Дневнике театрального критика». Г.А. Товстоногов не только демонстрировал класс мастерства, он был своего рода камертоном, по которому определяли чистоту творческого тона его собратья по профессии. Даже в ту уже позднюю его пору, когда казалось, что его режиссерская чувственная энергия истончилась и он восполняет ее высочайшим профессиональным умением.

Именно в эти последние его годы он подолгу не отпускал меня из своего кабинета в мои нечастые наезды в Ленинград. Его интересовало все – от книжных новинок и театральных сплетен до большой политики. Он принимал стремительное изменение мира вокруг него с мудрым любопытством, предчувствуя крутой исторический поворот, который ему не суждено будет пережить (но об этом не знали ни он, ни я). Иногда мне казалось, что его тяготит театральное и человеческое одиночество. Но прежде всего ему было необходимо впитать в себя как можно больше деталей повседневной жизни. Деталей, столь необходимых для театрального творчества. Он поразительным образом умел выстраивать из них мир подробно достоверный и одновременно художественно напряженный. Его театральная магия превращала в эпос любой частный случай (об этом точно написал А. Смелянский, размышляя о товстоноговской постановке «Пяти вечеров» А. Володина). Г.А. Товстоногов отчетливо понимал, что искусство рождается не только (и даже не столько) из сора жизни, сколько из того подспудного движения бытия, трагического хаоса, который выталкивает на поверхность жизни нечто незавершенное, требующее разгадки и художественной формы. Его укорененность в грузинском искусстве определяла особый романтический строй, который придавал чувственную теплоту его петербургскому академизму. Он как никто, наверное, в современном ему театре умел создавать спектакли большого стиля, в которых рефлексировали образы величественного города, отлитого в классических формах. Но Товстоногов остро чувствовал, что под этими совершенными формами нервно пульсирует причудливое сознание героев Гоголя и Достоевского, доходящее до умопомрачения.

У Г.А. Товстоногова были свои непростые отношения с советской властью. Сын репрессированного отца, он знал не только парадную сторону социалистической реальности. Он тонко чувствовал правила игры в советской Византии. И старался не переступать «красных флажков», хотя его режиссерский темперамент водил его по самому краю, а порой и заводя за край. Но он всегда оставался человеком искусства, а не человеком политики. Напомню, что он писал в своей книге «Зеркало сцены»: «Тридцать шагов в длину. Двадцать в глубину. Вверх – на высоту занавеса. Пространство сцены не такое уж большое. В этом пространстве могла бы разместиться современная квартира – она получится не такой уж ненатурально просторной. Здесь можно разместить сад. Пожалуй, уголок сада, не больше. Здесь можно сотворить мир. Мир высоких человеческих страстей, противостоящих низости, мир деяний и мир сомнений, мир открытий и высокий строй чувств, ведущих за собой зрительный зал».

Г.А. Товстоногов ревностно оберегал этот свой мир. От пошлости и скверны повседневной жизни. От варягов, от собственных выросших учеников, желающих самостоятельности. Когда его спрашивали о том, почему он не выращивает своего преемника, он отвечал, что делать это – все равно что заставлять мужа выращивать любовника для своей жены. Его называли театральным диктатором Ленинграда. Но он был не просто умудренным, но мудрым диктатором. В ином случае Кирилл Юрьевич Лавров, человек необычайного благородства и таланта, не стремился бы до конца своих дней сохранять дух театра Товстоногова.

Тридцатая годовщина ухода Георгия Александровича из жизни прошла тихо, даже незаметно. Если бы не верная Ирина Шимбаревич, которая проработала рядом с ним его последние одиннадцать лет, наверное, никто бы и не собрался у его могилы на Тихвинском кладбище в Александро-Невской лавре. Разве что ограничились бы поминальными восклицаниями в социальных сетях. Не стоит никого судить. Время безжалостно. Даже к воспоминаниям. То, что многим ныне живущим людям нередко кажется, что история мира началась в тот день, когда они появились на свет, – это вполне обычное явление.

Довольно часто, когда вспоминают Г.А. Товстоногова, оживают звуки его чуть гортанного голоса, вызывающего к жизни строки Николоза Бараташвили: «Цвет небесный, синий цвет…» – они предваряли поэтически озорной спектакль «Ханума». Но мало кто помнит, чем заканчивается пронзительное стихотворение грузинского классика: «Это легкий переход / В неизвестность от забот / И от плачущих родных / На похоронах моих. / Это синий негустой / Иней над моей плитой / Это сизый синий дым / Мглы над именем моим».

Г.А. Товстоногов безбоязненно дочитывал это стихотворение до конца. Его не страшила безвестность.

Май 2019

Плоды просвещения

Один из моих ближайших друзей, узнав, что я собираюсь посвятить очередную телевизионную «Агору» социологическому исследованию «Левада-центра», выявившему одобрительное отношение к деятельности Сталина большинства граждан современной России, настоятельно советовал мне не делать этого. Его позиция была схожа с той критикой, которую я услышал уже после того, как программа вышла в эфир. Мол, «зачем вспоминать этого тирана, причинившего столько горя нашему народу. О таких надо забыть. И желательно навсегда».

В подобном подходе к тем явлениям, которые считают мировым злом, есть свой резон. Достаточно вспомнить замечательную пьесу Григория Горина «Забыть Герострата!», написанную почти полвека тому назад. Трагикомедию о Герострате из Эфеса, который летом 356 года до нашей эры сжег храм Артемиды и под пытками признался, что сделал это, мечтая обессмертить свое имя. Жители Эфеса присудили его к смерти и приняли решение сделать все, чтобы его имя было забыто навсегда. Преступник принял смерть, но случай этот был зафиксирован свидетелем событий Феопомпом. Его записи сохранились лишь фрагментарно – на них ссылается римский писатель-моралист I века н. э. Валерий Максим, оставивший подробный рассказ о Герострате. Ни добро, ни зло не исчезают бесследно. Если кто-то не хочет вспоминать о тиранах, то всегда есть другие, кто тиранов не только не забывает, но и боготворит. Сталин – не Герострат. После 1927 года ему уже ничего не надо было доказывать ни современникам, ни потомкам. Победа над Троцким, а потом и Кировым прибавила золотых лучей в его почти божественном нимбе. В глазах всего мира он стал символом страны, победившей фашизм. И хотя у Черчилля так и не нашли слов о том, что Сталин «принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой», эта апокрифическая фраза добавила блеска великому мифу о Сталине.

Ни XX съезд КПСС, который состоялся в феврале 1956 года, с партийной осторожностью вскрывший беззакония, творившиеся в СССР в период правления Сталина, ни различные периоды десталинизации, пик которых приходился на вторую половину 50-х – первую половину 60-х годов, а затем на вторую половину 80-х – 90-е годы прошлого столетия, так и не смогли отправить эту политическую фигуру в небытие. Миф о Сталине оказался могущественнее многих других мифов российской и советской истории, с годами приобретая все новые черты. И уже в XXI столетии появились, как писал В. В. Маяковский, «молодые превоспитанные люди», делающие вид, будто они твердо уверены в том, что именно Сталин создал на земле государство социальной справедливости. Впрочем, и немолодые тоже. Им нет дела до реального Сталина и реальной истории СССР – у них совершенно иные, вполне прагматические цели и задачи. Политический бизнес нуждается в подобном инструментарии. Здесь легко нарушают христианские заповеди и творят кумиров. И тогда черное легко назвать белым. Можно говорить о Сталине как о магнетической, бесконечно разнообразной, не поддающейся художественному воплощению фигуре. Можно разыгрывать вокруг его биографии мистерии, точнее, превращать в мистерию историю его жизни. Можно проклинать его. Но невозможно забыть. И нужно ли? Мы никогда не поймем природу добра, если не познаем природу зла.

Наши отношения со Сталиным – некогда реальным человеком, превратившимся в мифологического персонажа, усложняются тем, что любая его демифологизация частью общества рассматривается как покушение на историю нашей страны, как антипатриотизм и даже русофобство. Логика подобных рассуждений крайне проста: если вы не любите Сталина, то вы оплевываете победу в Великой Отечественной войне, достижения индустриализации, атомный проект и даже космическую программу! Таким образом, отказываясь от Сталина, вы отказываетесь от всего лучшего, что было создано в Советском Союзе в XX столетии, ибо он – это мы, это наше прошлое, в которое, как известно, нельзя стрелять из пистолета, ибо оно может ответить пушечным выстрелом. А несколько сотен тысяч погибших во время репрессий – это законная плата за достижение всеобщего благоденствия.

Тут не грех вспомнить знаменитую пьесу Сартра «Мухи», в которой Эгисф, убивший царя Аргоса Агамемнона, сумел убедить все население города, что они вместе с ним виновны в злодейском убийстве, – они ведь слышали, как кричал Агамемнон, однако не пришли его защитить. Но виновность тирана никогда не тождественна судьбе народа. И не надо путать государство с Отечеством, политическую систему с Родиной. Это не просто пошлая, это подлая подмена.

Большая русская, многонациональная советская литература XX века – от М. Шолохова и А. Платонова до А. Солженицына и Ч. Айтматова – посвятила тысячи страниц, чтобы рассказать о судьбе простого человека и судьбе великого народа, состоящего из этих простых людей, которая предопределила нашу историческую жизнь, подняв ее над скверной бытия. Она определила нравственные ориентиры осмысления прошлого. И не надо думать, что это сделано напрасно. Критическое осмысление прошлого необходимо – только в этом случае мы окажемся достойны настоящего будущего.

Можно долго рассуждать о том, что возрождение мифа о Сталине предопределено сегодняшними проблемами нашей жизни. Прежде всего острым ощущением социальной несправедливости современного российского общества. Это так и не так. Не стоит забывать, что «утраченный рай» советского прошлого культивируется из года в год. Было бы странно, если бы это не приносило своих плодов. Миф – это вполне комфортная среда обитания для многих пользователей жизни.

Именно поэтому, похоже, мы не собираемся переубеждать тех, кто верит, что Солнце вертится вокруг Земли. При том, что их немало – почти треть населения развитых стран. Слава богу, что они не занимаются созданием авиационной и космической техники.

Одна из важнейших проблем современной России – это потребность в создании архитектуры нашего общего будущего. Для ее решения придется оставить миф о Сталине в прошлом.

Май 2019

Жизнь как судьба

Недавно в рамках церемонии закрытия Международного кинофестиваля «Восток – Запад. Золотая арка» мне выпала честь вручать премию «За вклад в кинематограф». Высокое жюри предполагало, что ее получит сам Марлен Мартынович Хуциев, так как приняло решение еще при его жизни. Но смерть не прислушивается к земным голосам, даже к мнению уважаемых кинематографистов во главе с Рустамом Ибрагимбековым. После ухода Марлена Хуциева все согласились с тем, что эту премию примет Резо Гигинеишвили, один из самых ярких его учеников.

Как известно, Василий Гроссман разделял понятия жизни и судьбы. А Андре Моруа записал однажды, что именно смерть превращает жизнь в судьбу. Но в случае Марлена Хуциева, как и ушедшего вслед за ним Георгия Данелии, на мой взгляд, все иначе. Уже при жизни это были художники, обладающие не только анкетными данными, но биографией, их жизненный путь выкристаллизовался в судьбу задолго до их смерти. Еще в пору земного бытия они были не просто свидетелями стремительно меняющихся исторических эпох, они сумели выразить самую суть этих перемен, в которых хрупкая надежда на запоздалую весну остужалась ледяными ветрами зимних холодов. Они понимали, что в России свои представления о временах года, и после оттепели далеко не всегда наступало лето. Не случайно, наверное, что лейттемой самого просветленного фильма М. Хуциева и Ф. Миронера были пронзительные строки Алексея Фатьянова: «Когда весна придет, не знаю…»

Они были художниками, укорененными в русской культуре, которая всегда отличалась всемирной отзывчивостью. Они были первооткрывателями новых направлений, порой опережая своих итальянских, французских, британских сотоварищей по искусству. И уж точно – не отставали от них. М. Хуциева нередко называют советским Антониони, но точно так же можно назвать М. Антониони итальянским Хуциевым. Они остро чувствовали угрозу гуманистическому идеалу человека и человечности, который был заново отвоеван во время Второй мировой войны и который чуть было не утратили уже в мирное время.

На похоронах М. Хуциева было совсем немного народа. Г. Данелию пришло провожать несколько большее количество людей, хотя, как справедливо писал автор репортажа в одной из популярных газет, могло прийти и должно было бы прийти в двадцать раз больше. Не случилось. При том что из жизни ушли последние по-настоящему великие мастера отечественного кинематографа, которые рассказали нам о нас самих, о нашей жизни и о мире вокруг нас много больше, чем кто бы то ни было другой. И я, вслед за многими моими сверстниками и друзьями, тоже посетовал на то, что на прощании с М. Хуциевым и Г. Данелией не было, что называется, широких народных масс. И прежде всего молодежи, в том числе и молодежи кинематографической. А потом понял, что сетования мои сродни брюзжанию. Пришли те, кто не мог не прийти. И это было важнее толпы любопытствующих. Пришли те, для кого М. Хуциев и Г. Данелия останутся не просто холодными классиками, а необходимыми предшественниками, на чьих плечах можно увидеть нечто такое, что невозможно было бы открыть и прозреть без них. И не надо злиться на тех, кто не пришел, не увидел, не простился. Надо постараться понять, что у каждого, кто живет, вступая в третье десятилетие XXI века, свой XX век, который они могут воспринимать уже отстраненно, как мы воспринимали век XIX, без чувственных эмоциональных связей, выбирая лишь то, что необходимо.

Я начал читать историю мирового театра и литературы в начале 1971 года в улан-удэнском Институте культуры, старательно рассказывая о веках минувших. Но настоящий азарт лектора охватывал меня, когда я приступал к современности, к тому, что еще не отлилось в классические формы, что не устоялось, бурлило всеми цветами радуги на наших глазах. И все действующие лица казались необходимыми, равно как и их произведения, будоражащие умы и сердца зрителей. Прошло почти полвека, я по-прежнему вхожу в класс к своим студентам, чтобы рассказывать о театре XX века, но лет десять назад поймал себя на мысли, что мой курс трудно назвать повествованием о современном театре, – он о сценическом искусстве и драматургии минувшего столетия. Прекрасного, великого, яростного, – но прошлого. И мне не надо рассказывать о нем так, будто оно длится по сей день и по-прежнему важны все мельчайшие детали и многие имена, о которых позабыли даже специалисты. Этот XX век живет во мне, он никуда не денется, он умрет вместе со мной. Но нужен ли он моим студентам во всех подробностях, которые остались для меня бесконечно дорогими? И чувствую ли я так же остро, как они, перипетии нынешнего времени? Перечитываю старые пьесы, которые казались такими важными еще три десятилетия назад, – немецкие, французские, английские – и не без грусти понимаю, что мои молодые собеседники вполне могут без них обойтись. Время безжалостно, оно, как ластиком, стирает из перешедшего в прошлое настоящего имена и фамилии, еще недавно казавшиеся бессмертными. Одно из своих первых исследований почти полвека назад я писал о необычайно популярном в двадцатые и тридцатые годы XVIII века английском драматурге Джордже Лилло, авторе пьесы «Лондонский купец», положившей начало целому направлению «мещанской драмы». Сегодня о нем забыли даже британцы. И не надо сетовать на их невнимание к национальной культуре. Национальная память тоже безжалостно избирательна.

Кто из дорогих нам людей XX века останется в истории отечественного и мирового кинематографа спустя столетия? Увы, для потомков многие имена окажутся ничего не значащим сочетанием букв. И не нам их винить за это. «Нам не дано предугадать, / Как слово наше отзовется…» Но уверен, что благодать, о которой писал Федор Тютчев в этом стихотворении, не покинет Марлена Мартыновича Хуциева и Георгия Николаевича Данелию ни на том, ни на этом свете.

Апрель 2019

«Покорно непонятной власти…»

Недавно Российский книжный союз выступил с заявлением по поводу решения украинских властей ввести ограничительные санкции против одиннадцати российских издательств, а также интернет-магазинов, где в режиме онлайн можно приобрести литературу на русском языке.

Примечательно, что все они попали в указ президента П. Порошенко от 20 марта 2019 года, который вводит санкции в отношении 294 юридических и 848 физических лиц, причастных к строительству Керченского моста, проведению выборов в Донбассе и инциденту в Азовском море. Таким своеобразным образом украинские власти решили осуществить мечту В. Маяковского, приравняв перо к штыку. Думаю, что руководству «Эксмо», АСТ, «Книжного мира», «Центрполиграфа» и других уважаемых российских издательских домов, равно как и книжных магазинов, только в страшном сне могло пригрезиться, что они угрожают украинской государственности и украинскому народу. Но, видимо, в предвыборные недели на Украине решили, что можно превратить сказку в быль, и запрещение ввоза в страну романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита» мотивируют тем, что в предисловии к этому изданию упоминается режиссер Ю. Кара, считающийся в Киеве украинофобом. До таких жестких действий украинские власти еще не доходили, хотя желание ограничить распространение русскоязычной литературы на Украине появилось давно, – как правило, его объясняют защитой государственного языка и национальной государственности. Насколько я могу понять, эти защитительные, с точки зрения официального Киева, меры коснутся не только российских издательств, но и собственно украинских, если они продолжат печатать книги на русском.

На 26-й Минской международной книжной выставке-ярмарке, на стенде, где были представлены издания, выпущенные на Украине, книги на украинском и русском соседствовали друг с другом. Их было примерно поровну. Причем на русском языке можно было прочитать не только писателей из России, но и украинскую классику и современную литературу. Произведения Леси Украинки, Григория Сковороды, Ивана Франко, Ивана Драча, Василя Стуса. Именно на это стоит обратить внимание. Любое ответственное национальное государство должно быть заинтересовано в расширении влияния отечественной культуры. И если этим всерьез обеспокоены мои киевские коллеги, то какой же резон запрещать издания на русском языке? Им ведь не хуже, чем мне, известно, что значительная часть населения Украины – до 60 процентов граждан – по-прежнему предпочитает читать и говорить по-русски, а за пределами Украины, в странах Восточной и Центральной Европы, в Азии по сей день украинскую культуру легче представить на русском. Это вовсе не умаляет уникальной роли украинского языка, его мирового значения. За пределами Украины на украинском языке читают и говорят миллионы людей, но игнорировать сложившиеся реалии тоже нет смысла. Прежде всего исходя из интересов распространения украинской культуры, приобщения к ней всего населения многонациональной Украины и жителей зарубежных государств.

Национал-патриотически озабоченным гражданам может показаться странным, что московский чиновник печется о распространении украинской культуры. Но пора, наконец, понять, что человеку русской культуры довольно странно быть недоброжелателем культуры украинской. При том что родственники нередко враждуют между собой куда более болезненно, чем соседи, они остаются родственниками. К тому же, если проводить политику «зачистки» литературы, которая враждебна украинской государственности, то, боюсь, что энтузиасты из Киева найдут крамолу в произведениях Григория Саввича Сковороды и Николая Васильевича Гоголя, Ивана Франко и Михаила Булгакова. Даже Леся Украинка, которая всю жизнь отстаивала права украинской литературы, одно стихотворение написала на русском – из него я и позволил себе позаимствовать строку в качестве заглавия этих заметок. Надеюсь, что из-за этого ее не назовут предательницей национальных интересов. О ныне живущих литераторах вспоминать не стану, чтобы не усложнять им жизнь на Украине, а мертвые, как известно, сраму не имут. К какому бы этносу мы ни причисляли киевского князя Святослава Игоревича, который так напутствовал воинов перед битвой с византийцами, слова эти равно используют и в России, и на Украине.

Если следовать логике киевской власти, то в России не надо издавать произведений Тараса Шевченко, который уделил немало строк поношению «москалей». Да и у других украинских классиков при желании можно найти нечто такое, что способно раззадорить бдительную российскую общественность. Но в данном случае ничего глупее позиции «око за око» быть не может. Кому хочется окриветь – да к тому же сразу на оба глаза? При всех крутых оборотах СМИ в России и на Украине отношение двух народов друг к другу, быть может, и не назовешь идеальным, но и враждебным назвать нельзя. Интерес россиян и украинцев друг к другу по-прежнему велик, и искусственные ограничения его не могут отменить. Тем более сегодня, когда технологии позволяют обходить преграды для получения достоверной информации и необходимого контента.

Решения киевских властей, направленные против российских издательств, ударяют прежде всего по интересам украинских читателей. Как справедливо отмечено в заявлении Российского книжного союза, «запрет доступа к книгам – плохая аналогия с печальными событиями ушедшего XX века». Тяготение наших народов и наших культур друг к другу «покорно непонятной власти». Не считаться с этим – в высшей степени недальновидно.

Март 2019

Одной любви музыка уступает…

В пресс-центре ТАСС мы вместе с сэром Киараном Девейном, директором Британского совета, сообщили о том, что в конце июля 2019 года гастролями балетной труппы Большого театра в Лондоне откроется перекрестный Год музыки между Россией и Великобританией. А закончится он в июне – июле 2020 года в Москве большим Фестивалем музыки Генделя, в котором примут участие артисты из Туманного Альбиона. В пресс-конференции приняли участие замминистра культуры России Алла Манилова, руководитель балета Большого театра Махар Вазиев, заместитель посла Великобритании Линдси Сколл и Майкл Бёрд, возглавляющий Отдел культуры британской дипломатической миссии.

Некоторое время назад один из моих добрых знакомых, блестящий и многоопытный российский дипломат, после рассказа о планах провести этот перекрестный год с британцами мгновенно задал вопрос: «Это будет перекрестный год похоронной музыки?» Находясь на острие наших контактов с англичанами, он задал этот вопрос не без веских оснований. Нынешние отношения с Великобританией оставляют желать лучшего просто потому, что хуже, казалось, уже некуда. Но сегодняшняя международная практика в значительной степени отличается от той, что была общепринята сравнительно недавно, когда культурные обмены были напрямую связаны с политическими интересами. Понятно, что политика и сегодня старается диктовать культуре, но эта диктовка в значительной степени опосредована и неимперативна.

Поэтому не случайно, что за неделю до упомянутой пресс-конференции 4 марта в ГМИИ имени А.С. Пушкина открылась беспрецедентная выставка фигуративной живописи Лондонской школы, где представлено более 80 работ выдающихся современных британских мастеров – Фрэнсиса Бэкона, Люсьена Фрейда, Р.Б. Китая и их не менее именитых соотечественников. Она открылась в годовщину знаменитого инцидента в Солсбери, который спровоцировал высылку российских дипломатов и новый виток санкций против нашей страны, яростную антироссийскую кампанию в западных СМИ. В день годовщины премьер-министр правительства Великобритании Тереза Мэй нанесла визит в Солсбери. Все эти обстоятельства, видимо, не позволили Чрезвычайному и Полномочному Послу Ее Величества Лори Бристоу прийти на открытие выставки в ГМИИ имени А.С. Пушкина. Не думаю, что устроители выставки – британцы и русские – задумывались об этих привходящих обстоятельствах, их беспокоили совсем другие проблемы. Открытие прошло при огромном стечении представителей художественной общественности Москвы, интерес к классикам современной британской живописи сильнее политической конъюнктуры.

Буквально через два дня после объявления о проведении перекрестного Года музыки в Москву приедет группа британских историков по приглашению РФФИ, Института всеобщей истории РАН и МГИМО, где должна пройти конференция, посвященная проблемам «имперского наследия» России и Великобритании. Наконец, в последнюю неделю марта 2019 года Москву посетит мой добрый знакомый, директор лондонского Музея науки сэр Иан Блэтчфорд, благодаря усилиям которого в 2015 году англичане смогли увидеть поистине уникальную выставку «Космонавты», посвященную советской космической программе, а в 2018-м – замечательный музейный рассказ о трагической судьбе семьи последнего русского царя Николая II.

Профессиональные и человеческие связи сохраняются сегодня практически при любой политической погоде. Даже нынешние, мягко говоря, недружественные отношения с властями Украины не отменяют контактов деятелей культуры и науки двух стран и даже гастролей именитых исполнителей. Общеизвестно, что отношения россиян с британцами довольно часто приобретали характер военно-морского и экономического противостояния, особенно обострившегося после Октябрьской революции 1917 года. «Англичанка гадит!» – любимая присказка не только в XIX столетии и не только по отношению к королеве Виктории. Но не стоит забывать ни династического родства двух монархий, ни прагматических союзов, которые заключались в интересах двух государств – и в XIX веке во время войн с Наполеоном, и в XX веке – во время двух мировых. История, как писал Томас Манн, «колодец глубины несказанной». Чего только там не найдешь для подкрепления «любимой мысли», любой необходимой в данный момент времени политической интерпретации прошлого. К примеру, из писем П.И. Чайковского можно извлечь множество самых резких пассажей в адрес британской политики, но с какой нежностью он отзывается о романах Диккенса и Теккерея. С какой благодарностью за тот восторженный прием, который ему оказывала английская публика! Достаточно перечитать знаменитую статью Виссариона Белинского «“Гамлет”, драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета», чтобы заново пережить глубинную связь русской и английской жизни: «“Гамлет”!.. понимаете ли вы значение этого слова? – оно велико и глубоко: это жизнь человеческая, это человек, это вы, это я, это каждый из нас, более или менее, в высоком или смешном, но всегда в жалком и грустном смысле…» Не думаю, что на каком-то другом языке об английском гении писали так страстно и глубоко.

Перекрестный Год российской и британской музыки должен принести множество открытий. И прежде всего разубедить немалую часть нашей публики, что Великобритания – «страна без музыки» (так называлась книга немецкого критика Оскара Адольфа Германна Шмитца, опубликованная в 1904 году). Британия подарила миру множество шедевров музыкальной культуры – от джиги, хорнпайпа и балладной оперы до произведений Перселла, Генделя, Элгара, Бриттена, не говоря о «Битлз» и «Роллинг стоунз».

Изменит ли этот перекрестный год отношения России и Британии? Не уверен, ведь музыка все-таки уступает любви. Хотя, как писал А.С. Пушкин, и у любви есть своя мелодия.

Март 2019

Как найти верный путь?

Когда в Москве наступит 14 февраля, в Далласе в Южном методистском университете пройдет дискуссия «Поиски пути: “мягкая дипломатия” художественных обменов между Россией и США». Кроме университета, организаторами дискуссии стали Meadows Museum и Ассоциация директоров художественных музеев США. Участие в этом российско-американском диалоге руководителей Государственного Эрмитажа Михаила Пиотровского и Нью-Йоркского музея современного искусства (МоМа) Гленна Лоури, директора российского отдела Государственного департамента США Николаса Берлинера, других известных специалистов в области «культурной дипломатии» превратит Тауэр-центр Южного методистского университета в дискуссионную площадку, за которой будут внимательно следить профессионалы музейного дела России и США, да и не только они.

Когда я получил приглашение из Далласа, то на ум пришел на первый взгляд не имеющий отношения к предмету дискуссии старый анекдот. Мальчик возвращается из школы домой, закончив учебный год, приносит дневник, в котором по всем предметам, кроме пения, стоят двойки, а по пению выставлена пятерка. И его отец, изучив дневник, гневно восклицает: «И он еще поет!»

И вправду, когда российско-американские отношения, что называется, хуже некуда, когда под американскими санкциями находятся крупнейшие экономические институции России, представители государственных ведомств и крупного бизнеса, когда по американской инициативе разрушают договоры, сдерживающие гонку вооружений, когда Москва и Вашингтон не находят понимания в способах решения серьезных конфликтов в разных уголках мира, кому нужна эта «игра в бисер»? Что она может изменить в нынешней политической и экономической реальности, когда американцы готовы обвинять нашу страну чуть ли не во всех смертных грехах. Неужели обмен между МоМа и Эрмитажем, Метрополитен-музеем и ГМИИ имени А.С. Пушкина, Meadows Museum и Третьяковской галереей способен как-то повлиять на позиции двух ядерных держав?

Всякий раз в поисках ответа на эти вопросы опасаюсь впасть в грех гордыни. Слишком часто – в самых разных странах – сталкивался с ледяным скепсисом специалистов по политике, которые рассматривали культурные обмены как ярко раскрашенную бумажную ширму, которая, быть может, способна что-то скрыть, но уж точна непригодна для того, чтобы уберечь от серьезной беды.

Сегодня модно рассуждать о роли «мягкой силы» в мировой политике, но военные и финансисты точно знают, что мягкой силы не бывает. И все же – нравится это кому-то или нет – культура имеет значение. Причем более глубокое, фундаментальное, чем кажется на первый взгляд. В том числе в сфере международной политики.

Эта позиция руководства нашей страны, руководства российского внешнеполитического ведомства неизменна на протяжении без малого тридцати лет. И прежде всего потому, что русская культура неизменно притягательна, причем не только в своих высоких классических образцах. Без ее присутствия в мировом пространстве не складывается то полное, универсальное представление о человеке и человечестве, которое необходимо для понимания и переживания вызовов XXI века. Столкновение с неизвестным требует не только рационального знания, но и интеллектуальной интуиции, которая сродни художественным прозрениям. Боюсь, что этого недостает прагматикам, погруженным в сиюминутные заботы.

Обмены между музеями – это не прихоть профессионалов. Это не бизнес, который приносит повседневный доход. Это прежде всего открытие важнейших смыслов, которые проявляются от соединения художественных шедевров из разных коллекций в общем пространстве или от экспонирования известных вещей в новой музейной среде. Когда МоМа собирало воедино все композиции Василия Кандинского, пригласив к сотрудничеству лучшие музеи мира, среди которых был Русский музей, когда Музей Гуггенхайма, руководимый в ту пору Томасом Кренцем, отдавал практически все свое пространство для того, чтобы в 2005 году сделать выставку с символическим названием «Россия», на которую в Нью-Йорке стояли очереди, растянувшиеся на всю Музейную милю, – это были события, важные не только художественному сообществу двух стран. Выставку в Музее Гуггенхайма открывал В.В. Путин – и на то были серьезные основания. Страна, обладающая такой культурой, при всех сложностях ее экономического развития, формирования институтов, безусловно, требует уважения, своего места среди государств – мировых лидеров. Кому-то может показаться, что эти слова звучат излишне патетически, даже лукаво, но уверен, что мои оппоненты не правы.

Как известно, обмены между государственными музеями России и музейными собраниями США были приостановлены в 2010 году, после решения судьи федерального округа Колумбия Ройса Ламберта о том, что библиотечная коллекция любавических раввинов, известная как библиотека Шнеерсона, которая никогда не покидала Россию, должна быть передана американским хасидам. Ройс Ламберт в качестве штрафа за неисполнение решения суда назначил ежедневную выплату в размере 50 тысяч долларов США. Еще одно судебное решение открывает широкие возможности ареста российского государственного имущества. Уже в 2013 году российская сторона предложила заключить специальный договор, обеспечивающий юридическую неприкосновенность российских культурных ценностей, направляемых на временное экспонирование в музеях США, но его обсуждение было заморожено в 2014 году.

Поскольку Ассоциация директоров американских художественных музеев не раз обращалась к высшим властям своей страны с просьбой найти выход из сложившейся ситуации, то дискуссия в Далласе может инициировать новый этап переговоров по достижению взаимоприемлемого соглашения. С учетом нынешней политической обстановки среди экспертов преобладают пессимистические настроения. Впрочем, как говорил Бен-Гурион, чтобы быть реалистом, нужно верить в чудеса.

Февраль 2019

«Никогда не толпился в толпе»

Мы будем отмечать 100-летие Александра Володина 10 февраля. Каждый по своей воле и на свой манер, так как, спасибо провидению, никто не проявил бюрократического рвения и не создал высокую комиссию, которая подготовила бы официальную программу празднования юбилея этого удивительного драматурга, киносценариста, поэта и прозаика.

Вовсе не хочу сталкивать его с теми замечательными писателями, в память о которых подобные комиссии создаются, – но, смею полагать, что самого Володина подобные официальные празднества не порадовали бы. Он – при всей своей поистине всенародной известности – действительно, не любил «толпиться в толпе». И при своей писательской и человеческой смелости производил впечатление почти застенчивого человека, который не стремился падать на амбразуру бескомпромиссных споров. Он прошел войну, был ранен, награжден, но окончил сценарный факультет ВГИКа в 1949 году, в разгар развернувшейся по всей советской стране борьбы с космополитизмом, которая не позволяла человеку, при рождении получившему фамилию Лифшиц и отчество Моисеевич, рассчитывать на слишком светлое будущее. Поэтому будущий Александр Володин проделал прямо противоположное радищевскому путешествие из Москвы в Петербург и оказался редактором на «Леннаучфильме», что по тем временам для таких, как он, можно было считать выигрышем по трамвайному билету. В Ленинграде он оставался до самой смерти, которая пришла к нему 17 декабря 2001 года, здесь он и похоронен на кладбище в Комарове рядом со своей женой Фридой.

Большую часть своей жизни он работал – причем вполне успешно в советское время, когда нужно было идти на множество компромиссов, чтобы выпустить спектакль и уже смонтированный фильм. Но в нем всегда жило чувство художнического сопротивления. Наверное, поэтому, вспоминая Геннадия Шпаликова, который, по зоркому слову Володина, «в жизни успел быть только молодым», он цитирует его, Шпаликова, то ли выкрик, то ли всхлип: «Не хочу быть рабом! Не могу быть рабом!»

Вряд ли кто-то лучше самого Александра Володина сможет написать о его жизни и судьбе. «Рассеянно меня топтала, / без злости, просто между делом. / Рукой махнула, перестала, / а растоптать и не успела. / Потом слегка посовестилась / и вяло оказала милость: / подкинула с небесной кручи / удачи и благополучья. / А под конец, зевнув устало, / вдруг закруглилась, как сумела, – / несчастьями не доканала, / счастливым сделать не успела». В этой сжатой поэтической скорописи – 82-летняя жизнь человека, который заставлял плакать и смеяться, выражаясь казенным языком, не одно поколение советских и постсоветских людей.

Впервые я увидел его издали в самом начале 70-х годов прошлого века в знаменитой ленинградской «Щели». Этот буфет был зажат между двумя гостиницами – «Асторией» и «Англетером», который тогда носил название «Ленинградская». Он работал с раннего утра, поэтому туда тянулись представители ленинградской творческой интеллигенции. Володин был один, сосредоточившись над стаканом, наполовину наполненным коньяком, и не собирался выходить из этого состояния. Объяснение этого публичного одиночества можно найти в «Записках нетрезвого человека»: «Не могу напиться с неприятными людьми». Уже много позже, но еще в 70-е годы, мы встретились у Бориса Зингермана, мудрейшего театрального философа, благо его квартира находилась в том же доме, что и редакция журнала «Театр», где я тогда работал, – и в этом общем искрящемся опьянении Володин открылся как изысканный собеседник.

«Фабричная девчонка», первая пьеса А. Володина, была написана в 1955 году и поставлена в 1956-м в Ставропольском драматическом театре. Но только в 1957 году, после спектакля Бориса Львова-Анохина в Центральном театре Советской Армии, Александр Володин проснулся знаменитым. Этому немало способствовала дискуссия в журнале «Театр», где спорили не только и не столько о художественных достоинствах пьесы и спектакля, сколько о социальной позиции автора, который в стране победившего коллективизма отстаивал право человека идти наперекор подавляющему большинству. Женька Шульженко, фабричная девчонка, не хотела жить «над пропастью во лжи» и отстаивала это право ценой общепринятого социалистического благополучия. В пьесе А. Володина не было ни пророческих интонаций А.И. Солженицына, ни социального пафоса В.С. Розова – природе володинских героев все это чуждо, они просто «хотят идти в ногу с самими собой». Удивительным образом финал «Фабричной девчонки» в своем жизнелюбивом смехе сквозь слезы – «Танцуют все!» (это последняя реплика пьесы) – по интонации напоминает финал фильма Ф. Феллини «Ночи Кабирии», который вышел на экраны в Италии в том же году.

Можно назвать А. Володина российским неореалистом или даже социалистическим сентименталистом, но дело не в терминах. После страшной мировой войны жизнь каждого отдельного человека обрела особый смысл – и на Западе, и на Востоке. Крушение тоталитарных идеологий образовало вакуум, который можно было заполнить только человеческим теплом, неотделимым от человеческого достоинства.

С «Фабричной девчонки» пришла слава, которая была умножена новыми пьесами и сценариями, спектаклями в ленинградском БДТ и московском «Современнике», фильмами Н. Михалкова, Г. Данелии, П. Тодоровского и даже С. Герасимова. В видимом бытописании володинских пьес и сценариев скрывалась магия притчи, звучала глубинная музыка жизни – наиболее прозорливые режиссеры открывали эту тайну его письма. «Безвыходных положений нет», – напишет А. Володин в «Записках нетрезвого человека». И ему хочется верить на слово.

Февраль 2019

2018

Галина Волчек

Гарик Сукачев

Михаил Ефремов

Борис Олейник

Вольтер (Франсуа-Мари Аруэ)

Дмитрий Лихачев

Анатолий Собчак

Олег Табаков

Олег Ефремов

Бертольт Брехт

Международный гуманитарный проект «Минская инициатива»

XX Международная книжная ярмарка интеллектуальной литературы Non/fiction

VI Бакинский международный гуманитарный форум

Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов

Московский художественный театр имени А.П. Чехова

Дворец культуры имени С.П. Горбунова

Московский театр мюзикла

Центр искусств Михаила Барышникова

Предновогоднее

«Моя бабушка курит трубку, трубку курит бабушка моя…» Гарик Сукачев вместе с Михаилом Ефремовым заводили труппу театра «Современник», которая отрывала этот хит рок-группы «Неприкасаемые» с азартом, при этом не забывая поглядывать на Галину Борисовну Волчек. ГБ, как ее величали во время этого праздничного фейерверка, глядела на своих питомцев с любовью и даже удивлением, будто открывала в них неведомые ей прежде качества. Гарик Сукачев словно забыл, что когда-то он называл эту песню грустной, – день рождения Г. Волчек, сопряженный с возвращением труппы в здание на Чистых прудах, заканчивался неподдельным весельем, и зрители в зале были готовы взлететь на сцену, чтобы добавить жару в неистовый перепляс современниковцев самых разных возрастов. От этой бьющей через край энергии было невозможно оторвать глаз, она словно выплескивалась из экрана телевизора, невольно заставляя притоптывать ногами, несмотря на то что Первый канал заканчивал показ юбилейного вечера Г.Б. далеко за полночь.

В такие моменты очень трудно быть пуристом, отстаивающим аристократические привилегии высокой литературы и драматургии. Да и кому известно, где границы этого аристократизма? Не раз вспоминал о том, как гениальный М.С. Щепкин, сценический соавтор А.С. Грибоедова, А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, практически до самых своих последних дней не мог примириться с драматургией еще одного русского национального гения – А.Н. Островского, уверенный, что автор «Грозы» испоганил русскую сцену запахом купеческих смазных сапог и дурной русской речью. Да и история «Современника» – это постоянная борьба за возможность рассказывать на сцене историю жизни в ее повседневной подлинности, пробиваясь к той правде человеческого существования, которую опутывали лозунгами, извлеченными из марксистско-ленинской фразеологии. Можно, конечно, порассуждать о сходстве и различиях Виктора Розова и Николая Коляды или Джона Осборна, автора «Оглянись во гневе», и Майка Пэкера, сочинившего «Анархию», – но в данном случае речь только о том, что настоящий театр всегда чуток к лексике времени. Даже когда она отторгает какую-то часть профессионалов и зрителей своей площадной грубостью. Рожденный в середине 50-х годов прошлого столетия «Современник» был феноменом социалистического неореализма, внимательным к жизни страны, но и к жизни отдельного, частного человека, который не хотел быть только винтиком в большом государственном механизме. Нужно было найти точные слова, выражающие внутренний мир обычных людей, который не исчерпывался языком радиоточки. Понятно, что сценическое искусство создает свой художественный текст, превосходящий диалоги и монологи, сочиненные драматургом. Но Россия – литературоцентричная страна, новейшая культура которой во многом определяется традициями русского романа XIX столетия. Слово-действие не менее важно, чем монтаж режиссерских аттракционов, психологическая достоверность поведения героев пробуждает театральную метафору.

Моя строгая тетушка, аспирантка глубокого ученого-филолога Ю.Г. Оксмана, выпустившая из 2-й, а потом и из 57-й московских школ немало блестящих математиков с первоклассными литературными талантами, относилась к русскому языку и русской речи не менее благоговейно, чем И.С. Тургенев. При этом она восхищалась удивительной способностью нашего литературного языка вбирать в себя голос времени через гомон уличной толпы. Восхищалась его пластичностью и умением адаптировать к собственным потребностям любое иностранное выражение. Она взывала к простоте высказывания и презрительно относилась к упрощениям, ведущим к деградации мысли. В современной литературе с чем-то примирялась, с чем-то не могла примириться, – но понимала, что каждая эпоха рождает свой лексический строй, порой пугающий, но неотвратимый. Если вспомнить тот поистине исторический слом в русском языке, когда небесная музыка литературы Серебряного века сменилась революционным новоязом первого послереволюционного десятилетия, упрощенным для десятков миллионов людей, постигающих азы грамоты, то нынешние игры рэперов окажутся детскими шалостями. Великий русский язык на протяжении послереволюционных десятилетий вырывался из тех оков нового бюрократизма, в которые пытались заковать слова и мысль читающей нации.

Угроза «блатной музыки» оказалось не менее властной, чем советский «канцелярит». И если обсценная лексика рождена, как сказал бы М.М. Бахтин, материально-телесным низом, карнавалом, если угодно, праздничным торжеством телесности, то уголовный жаргон вырос во мраке тюремных казематов, в смраде каторжного существования. Его влияние на советскую культуру оказалось столь велико, что блатные песни стали непременным атрибутом не только бытовой жизни. Казалось, что лагерный быт проник во все поры жизни. Всем известно, что И.В. Сталин просил Леонида Утесова на приеме в Кремле в честь спасения полярников в 1935 году спеть «С одесского кичмана», тем самым узаконив то, что никогда не решились бы пропустить к исполнению бдительные сотрудники Главлита и Главреперткома. По сравнению с этой блатной одесской песней «Моя бабушка курит трубку…» – образец высокой поэзии.

Но и это испытание русский язык выдерживает с подлинно аристократическим достоинством, отделяя зерна от плевел, сохраняя память о великом фольклорном и литературном наследии. Русская культура принадлежит к тем великим органическим феноменам, которые способны защититься от любых напастей. Она выбирает из внешнего мира то, что ей внутренне необходимо для развития, и отторгает все чуждое и враждебное. Нужна ли ей для сохранения своей идентичности помощь государства и общества? Важна, но до определенных пределов. На отношения культуры и государства распространяется завет, приписываемый Гиппократу: «Прежде всего не навреди». Прошу считать эти заметки предновогодним тостом в честь русского языка и русской культуры.

Декабрь 2018

Делай что должно

В столице Белоруссии открывается ежегодная конференция международного проекта «Минская инициатива». Ее участники подведут итоги своей работы за четыре года, проведут специальную сессию, посвященную памяти замечательного украинского поэта и общественного деятеля Бориса Олейника, а также встречи театральных деятелей, литераторов, переводчиков Белоруссии, России и Украины.

«Минская инициатива» была учреждена 2 декабря 2014 года для сохранения и развития гуманитарных связей творческой и научной интеллигенции трех соседних славянских государств. Родилась без указки сверху, по внутренней потребности тех людей, которые считали необходимым сохранить общее культурное пространство трех славянских народов. Среди них был и Борис Олейник, возглавлявший украинский Фонд культуры. В 2016-м, в год тридцатилетия Чернобыльской трагедии, к этому проекту присоединились представители естественно-научных и инженерных специальностей. И это притом, что отношения между Киевом и Москвой становились все хуже, а после инцидента в Керченском проливе подошли к крайне опасному рубежу.

Само наличие такого международного проекта, который объединяет усилия белорусов, украинцев и русских, у многих вызывает удивление, граничащее с неприязнью. И не только на Украине. В периоды обострения национальных чувств, в пору, когда Россию в украинских политических кругах и средствах массовой информации называют не иначе как «страной-агрессором», подобные встречи творческой и научной интеллигенции трех славянских стран кому-то могут показаться чуть ли не предательством государственных интересов. Тем более что встречаются не маргиналы, а молодые по преимуществу люди, активно участвующие в культурной жизни своих стран, – поэты и прозаики, художники, деятели театра, ученые. Они прекрасно понимают всю сложность, весь драматизм нынешней политической обстановки. Уверен, что каждый из них – патриот своей страны и своего народа.

Если угодно, «Минская инициатива» объединила патриотов своих народов и своих государств, которые живут не только настоящим, но и будущим. Людей, обладающих твердым знанием, что все войны заканчиваются миром, который потребует если не прощения друг друга, то хотя бы понимания того, что произошло, мотивов поведения каждой из сторон. У интеллигенции есть особое этическое чувство, которое сродни прозрению. Оно определяет долженствование поступков, движет ими. Даже тогда, когда поступки эти кажутся кому-то из ряда вон выходящими, невозможными, неприличными в конкретных предлагаемых обстоятельствах. Как бы ни называли такое поведение радикальные патриоты в Киеве, Москве и Минске, в нем есть высшее понимание исторической близости трех братских народов, у которых не может не быть общего будущего, какую бы политическую стратегию ни использовали власти предержащие в Киеве. Блоковое мышление, участие в тех или иных политических конструкциях, новые церковные расколы и конфигурации не могут отменить того, что было предначертано исторической судьбой, самой этнической природой трех народов, выросших из одного генетического корня. Знаю, что в современной украинской науке существуют различные – порой прямо противоположные – точки зрения по поводу происхождения белорусов, украинцев и русских, но, как говорится, будем честны: ни у кого из нас нет ни другой истории, ни другой географии. Нет другого глобуса, как бы кому того ни хотелось.

Патриотизм, любовь к своей стране и культуре не предполагает изоляционизма. Он не должен мешать пониманию другой культуры, другого взгляда на мир, другого мирочувствования. Порой это горькое знание. Его совсем непросто добыть в современном политическом противостоянии, но, похоже, оно необходимо тем, кто год от года пытается связывать распадающиеся отношения между русскими и украинцами.

За время существования «Минской инициативы» читающей публике уже были представлены два альманаха Terra poetica, где были опубликованы на трех языках новая поэзия и «малая» проза Белоруссии, России и Украины. Премьера альманаха современной драматургии состоится сегодня в Минске. Изначально было принято решение сделать это издание трехъязычным. Здесь печатают произведения на языке оригинала, рассчитывая на то, что чуткие литераторы способны проникнуть в глубину языков соседних народов. Так оно и получается: за время совместной работы над альманахом Terra poetica, который издают на Украине, сложились человеческие и творческие связи. Молодые авторы стали переводить произведения друг друга, и результаты этой работы появляются в киевских, минских и московских журналах. На конференции переводчиков, которая начнется сегодня в Минске, будут обсуждать не только профессиональные проблемы, связанные с духовным погружением в культуру другого народа, но и вопросы, которые находятся в практической плоскости. При всех трудностях художественного перевода не менее сложно сегодня привлечь внимание читающей России к современной украинской и белорусской литературе и, в свою очередь, добиться того, чтобы современная русская проза и поэзия стали достоянием украинского читателя на языке Шевченко и Франко. Обсуждение подобных проблем в сегодняшней чуть ли не предвоенной обстановке может казаться интеллигентской «игрой в бисер», пустыми занятиями людей, которые не хотят видеть реальности. Отвечу на это знаменитыми строками Бориса Олейника: «Я родивсь безнадiйним романтиком / Дон Кiхот у масштабi села…» Такие сельские Дон Кихоты и творят великую историю. Ведь не случайно по количеству переизданий «Дон Кихот» Сервантеса стоит на втором месте после Библии.

Декабрь 2018

Правда и истина

Завершившаяся XX Международная книжная ярмарка интеллектуальной литературы, названная два десятилетия назад Non/fiction, сегодня вмещает все пространство литературы, как fiction – художественной, выдуманной, творчески мифологичной, так и той, что полностью отвечает ее названию, то есть документальной, научно-популярной, образовательной. Романы В. Набокова, А. Иванова, В. Сорокина, Г. Яхиной уживаются с томами из серии «ЖЗЛ», написанными не менее маститыми современными авторами – от Д. Быкова до А. Варламова, а также бестселлерами на любой вкус – от «Очаровательного кишечника» до книг по гастрономии.

И все же в самом замысле этой ярмарки, которая в нынешнем году отмечала свой двадцатилетний юбилей, равно как и в ее названии, конечно же, есть вызов, связанный с тем внутренним противоречием, что, как кажется, существует между образным и рациональным постижением мира. И как бы просветители в XVIII столетии ни пытались примирить два этих подхода к бытию в едином понятии Разума, как бы ни доказывал великий Гегель, что в конечном счете науки и искусства делают одну великую работу, довольно часто внешние противоречия оказываются важнее глубинного единства.

По остроумному замечанию Ноя Юваля Харари, человек разумный, homo sapiens, не всегда соответствует этому высокому определению, наши собратья по разуму с момента своего появления на свет были склонны к сплетням и мифотворчеству. (Напомню звонкую мысль Трумэна Капоте: «Вся литература – это сплетня».) Разграничение коллективного мифа и научного знания, равно как и появление авторской литературы, – длительный процесс, который занял не одно тысячелетие. В периоды, когда сомнению подвергаются фундаментальные принципы разрушающихся исторических формаций, когда разваливаются идеологические системы и режимы, с особой остротой возникает потребность в позитивном знании, которое кажется куда надежнее любых мифологем. Впрочем, не только в подобные периоды. Эта потребность существует всегда, хотя не всегда она может претендовать на первенство в общественном сознании. Именно поэтому важнейшие идеи эпохи порой высказывают персонажи сомнительных нравственных качеств. Помните, в мольеровском «Дон Жуане», написанном в 1665 году, на вопрос Сганареля о вере заглавный герой дает совершенно еретический по тем временам ответ: «Я верю, Сганарель, что дважды два – четыре, дважды четыре – восемь». Если не веришь в небеса, если не нуждаешься во вне тебя находящемся нравственном законе, то остается уповать только на конкретное знание и на те принципы, которые ты сам должен для себя сформулировать. Собственно, в этом и заключается экзистенциальная трагедия, которой трудно избежать человеку, дерзающему жить вне мифологического пространства.

Потребность в документальной литературе, в литературе факта рождается тогда, когда общество переживает фундаментальный идеологический кризис, и не только в странах, сбросивших с себя шинель тоталитаризма. Документальная драма обрела мощь в 60-е годы прошлого века благодаря германоязычным авторам-антифашистам, которые рассчитывались с прошлым, опасаясь за будущее Европы и мира. Но еще в «Оглянись во гневе», своеобразном манифесте британских «рассерженных молодых людей», появившемся на свет в 1956 году, Джон Осборн обрушивается на обветшавшую идеологию архиепископа Кентерберийского и на проповеди Джона Бойнтона Пристли. Именно в конце 50-х годов XX века возник запрос на новый документализм и в США. Причем не только в non/-fiction, но и в том сегменте литературы, которую принято называть художественной. «Новый журнализм» Т. Вулфа, Т. Капоте, Н. Мейлера стал своего рода творческой мистификацией, вымышленная литература рядилась в одежды достоверной и добросовестной журналистики. Том Вулф, один из родоначальников и теоретиков этого направления, конечно же, не был искренен, когда писал, что «журналистика – это искусство, а современная литература – старорежимная пошлятина». Но в таком подходе был ответ на запрос времени.

«Правды, и ничего кроме правды» требуют тогда, когда устали от идеологических интерпретаций как прошлого, так и настоящего. Когда интерпретация становится назойливой манипуляцией, затрудняющей поиск достоверного знания. Слова утрачивают смыслы, перестают быть важнейшим инструментом, упорядочивающим хаос бытия.

В такие периоды художественная, сочиненная литература отступает перед документалистикой во всех ее проявлениях – от мемуаров и исторических сочинений до томов архивных документов, публикация которых, как правило, дает толчок новым интерпретациям прошлого.

Документальная литература – это своего рода акт доверия к читателю. Он сам – без посредника в лице автора-сочинителя или автора-толкователя – должен разобраться в происходящем. Дойти до сути своим умом по мере собственных возможностей. Он хочет сам осмыслить тот или иной факт, ввести его в контекст своего опыта. И этот индивидуальный процесс познания сродни акту творчества. И, конечно, неизбежно возникает вопрос о том, какое знание нужно современному человеку? Чем успокоится его пытливый разум и взволнованное сердце?

В России последней трети XIX века не было согласия насчет того, что важнее для человека – правда или истина. Достоевский в дневниках 1877 года, похоже, отдает предпочтение Истине («Всякий, кто искренно захотел истины, тот уже страшно силен»). Тургенев в одном из последних стихотворений в прозе «Истина и Правда» (июнь 1882 года) отдает предпочтение Правде. («Истина не может доставить блаженства… Вот Правда может… За Правду и умереть согласен».) Но человек так устроен, что хочет не только возможного, но и невозможного. Правды и Истины. Знания позитивного, но и метафизического. Добытого им самим в пору раздумий и тревог о судьбах Отечества. XX книжная ярмарка Non/fiction доказала это убедительно.

Декабрь 2018

Кто пьяный дикарь?

Минувшая неделя давала множество поводов для публичной полемики на актуальные темы, как, впрочем, и все предшествующие, но меня не отпускала одна, на первый взгляд вполне академическая, проблема.

В конце октября в рамках Форума, посвященного борьбе с антисемитизмом, ксенофобией, расизмом, меня попросили быть модератором «круглого стола», который должен был обсудить вопросы, связанные с ролью культуры в этом благородном деле. Казалось, все просто, на уровне аксиомы. Если Волга впадает в Каспийское море, а Земля вращается вокруг Солнца, то культура должна быть могущественным инструментом противодействия антисемитизму, ксенофобии и расизму. Разве не так?

Но чем больше я размышлял об этой проблеме, тем больше сомнений у меня возникало. Уж на что многомудрым и веротерпимым был Франсуа-Мари Аруэ, вошедший в историю под именем Вольтер, но ведь он назвал Шекспира «пьяным дикарем» только потому, что его, просвещенного французского классициста Вольтера, представления о культуре не совпадали с художественными принципами елизаветинского Возрождения. Понятно, автор «Гамлета» благополучно ушел из жизни в 1616 году, так что Вольтер не мог призвать его к ответу на этом свете, но кто знает, как разрешилась бы эта коллизия, будь они современниками, – театральные драки не были диковиной ни во Франции, ни в Великобритании. Увы, разное понимание культуры приводит к неизбежным, порой трагическим конфликтам.

Крайний пример – история с так называемым «дегенеративным искусством». Как известно, прежде, чем вступило в действие постановление правительства нацистской Германии, предписывающее в 1938 году изъять из музеев, галерей и частных коллекций работы художников-авангардистов, зараженных «большевистско-еврейскими идеями», то есть Ван Гога, П. Клее, О. Кокошки, М. Шагала, П. Пикассо, В. Кандинского и других им подобных, Имперское министерство народного просвещения и пропаганды устроило выставку произведений «дегенеративного искусства» в здании галереи мюнхенского парка Хофгартен. Ее открыли 19 июля 1937 года. А за день до этого Адольф Гитлер выступал на открытии «Большой германской художественной выставки» в мюнхенском «Доме немецкого искусства», где были представлены «правильные» с точки зрения нацистской верхушки произведения современной немецкой визуальной культуры. Речь Гитлера заканчивалась следующими палаческими словами: «Отныне мы будем вести беспощадную очистительную войну против последних у нас элементов культурного разложения…» За «культурное разложение» предусматривалось уголовное наказание, но и без судебных решений для большинства немецких художников наступили зловещие времена. Временное и пространственное сопряжение двух этих выставок было тоже очевидным пропагандистским ходом: немецкий народ должен был понять, что такое настоящее искусство, настоящая культура, имеющая правильный воспитательный посыл, а что является уничижением немецкой нации, отвратительной карикатурой на все высокое и благородное. Как тут не вспомнить знаменитый пассаж фюрера: «Каждый художник, который изображает небо зеленым, а траву голубой, должен быть подвергнут стерилизации». И большинство жителей Третьего рейха не считало такую культурную политику чем-то из ряда вон выходящим. Понятно, что через 80 лет, прошедших с той поры, многое изменилось, в том числе и в оценке тех или иных явлений искусства. Но утверждать, что в Германии 1933–1945 годов не было культуры и культурной политики, я не возьмусь. Это была культура, основанная на нацистской идеологии, настаивающая на своей исключительности и превосходстве по отношению к культурам других народов мира. А среди ее представителей были такие мастера, как Р. Штраус, Г. Грюндгенс, Г. Гауптман, М. Хайдеггер и, к сожалению, немало других. Нацистская идеология была осуждена Нюрнбергским трибуналом, предана проклятию человеческим сообществом. А как быть с немецкой культурой тех горьких лет?..

Понятно, что нацистская Германия – особый трагический случай в истории мировой культуры. Но вспомним, что писали не самые последние европейские литераторы накануне Первой мировой войны, как, занимая националистические позиции, они стравливали народы Европы, и вопрос о том, является ли культура инструментом противостояния антисемитизму, ксенофобии, расизму, обретет новый смысл.

Понятие глобализации вовсе не изобретение XX и XXI веков. Но именно в новые и новейшие времена в процессе формирования буржуазных государств с особой остротой по сей день встает вопрос национальной идентичности. Гражданские универсалии оказываются недостаточными для самоопределения конкретного человека. Даже в США, где, казалось, все народы и расы переплавились в одном плавильном котле, вопросы национального многообразия вновь оказались в повестке дня. Образовавшиеся после распада СССР, Югославии, Чехословакии государства сосредоточились на утверждении своих национальных корней, что связано в первую очередь с языком как важнейшим системообразующим элементом культуры. Отстаивая свои национальные особенности, деятели культуры порой забывают об общечеловеческих ценностях, о гуманизме как важнейшем фундаменте человеческого общежития. Голос крови в пору кризиса идеологий оказывается важнее голоса разума и этического чувства. Можно сказать, что национализм – враг национальной культуры, но это утверждение, увы, может быть опровергнуто немалым количеством примеров. Горько, но факт: на определенных этапах национального развития культура может отстаивать лишь ценности определенного этноса. Не исключаю, что эти этапы будут преодолены в последующем, но какое историческое время будет необходимо?

Ведь не случайно Франсуа Эли Жюль Леметр справедливо полагал, что «терпимость – это трудная добродетель, для некоторых труднее героизма».

Ноябрь 2018

По образу и подобию

25 октября в столице Азербайджана откроется VI Бакинский международный гуманитарный форум, идею которого в 2010 году одобрили президенты Азербайджана и России – Ильхам Алиев и Дмитрий Медведев. За восемь лет этот форум стал авторитетной международной площадкой, где для обсуждения актуальных проблем современного бытия собираются видные государственные и общественные деятели, духовные лидеры, известные деятели культуры, науки, образования, нобелевские лауреаты в различных областях знания.

Предстоящее высокое собрание в Баку не станет исключением. Его сквозная тема – «Формирование нового мира и нового человечества: креативность и развитие человека».

Сама постановка вопроса потребует серьезного внимания не только к актуальным проблемам, которые неизбежно поглощают энергию и время всех участников дискуссии, но и углубленного погружения в прошлое, равно как и попытки предугадать тенденции грядущих эпох.

Надо отдавать себе отчет в том, что создание нового человека и человечества – задача в высшей степени амбициозная. И многократно заканчивавшаяся поражением тех, кто брался за ее решение. Само понятие несовершенства человека – сакрально. И одновременно в высшей степени противоречиво. Ведь Бог сотворил человека «по образу Нашему и по подобию Нашему…». При этом он был создан «из праха земного», и Господь «вдунул в лице его дыхание жизни…». Тема отлучения от Бога – ключевой трагический сюжет всех религий, признающих Ветхий Завет. И, как ни парадоксально, для богоборческого сознания этот сюжет не менее важен и исполнен драматизма.

Система запретов, табу, которая есть в любой религии и любой культуре, – мощный инструмент влияния на человеческое сообщество. «Культура начинается с запретов» – эти слова Юрия Лотмана опираются на тысячелетние традиции. Запреты – это древнейший способ сформировать ценностно ориентированного человека, оградив его, если угодно, от самого себя, своих саморазрушительных инстинктов, которые нередко обрушиваются на окружающий мир. Сформировавшиеся системы запретов, минимальной из которых в современном государстве является право, – это, по существу, выражение недоверия человеческой природе, которую многие считают либо этически нейтральной, либо агрессивной. Помню, сколько дискуссий вызвала появившаяся полвека назад статья выдающегося советского генетика Владимира Эфроимсона «Родословная альтруизма» (впоследствии он написал книгу с таким же названием). Идея врожденной человеческой доброты оспаривалась не только официальными и официозными марксистами, настаивавшими на решающей роли социальной среды в формировании личности, но и представителями биологической науки, полагавшими, что тонкий цивилизационный слой скрывает рвущуюся наружу природную тягу к агрессии и жестокости.

Дуализм человеческой природы, борьба духовного «верха» и материально-телесного «низа» по сей день составляет волнующую драму бытия, которая на протяжении всей истории человечества является предметом не только интеллектуальной рефлексии, но и эмоциональных взрывов. Увы, мы все реже и реже повторяем строки Софокла: «Много есть чудес на свете. Человек их всех чудесней!..» – и стесняемся лишний раз процитировать знаменитую «Речь о достоинстве человека» Джованни Пико делла Мирандолы (1496). Опыт XX и XXI веков с особой настойчивостью заставляет усомниться в правоте утверждений о том, что «человек по природе добр». Впрочем, и в эпоху Возрождения, которая заново открывала доблесть человеческого бытия, существовало понимание определенной опасности отсутствия правил и регламентов. Не случайно девиз Телемской обители, которую создал Франсуа Рабле в «Гаргантюа и Пантагрюэле», – «делай что хочешь» – был ограничен множеством условий, связанных с происхождением, образованием и т. д. А Томмазо Кампанелла, автор знаменитой утопии «Город Солнца», настроен куда критичнее: «Люди порочные по природе работают хорошо только из страха перед законом или Богом».

В истории Нового и Новейшего времени было несколько в высшей степени рискованных попыток переделать человеческую природу. Одна из них выпала на жизнь всех тех, кто жил в России с 1917 по 1991 год. Создание «советского человека» было грандиозным утопическим экспериментом, который провалился сам по себе и повлек за собой крушение огромной советской страны. Многим, даже в высшей степени прозорливым людям казалось, что человек не в состоянии осмыслить и эмоционально обжить стремительно меняющийся мир. У А. Платонова в наброске «Человек, который будет…» разворачивается именно эта мысль: «Вышло, что человек, трудясь над переделкой мира, забывал параллельно переделывать себя. Поэтому великое естествознание шло человеку не в пользу и в спасение, а в погибель. Пример этому война 1914 года». И хотя мы найдем немало утверждений, будто советский эксперимент по созданию нового человека принес ожидаемый результат и на свет появился некий «хомо советикус», с этим трудно согласиться. Будь эксперимент действительно удачным, Советский Союз не развалился бы с такой скоростью, его должна была бы спасти новая историческая общность – советский народ, о формировании которой КПСС объявила в 1975 году. Но этого не произошло. История пошла другим путем. В вузовском курсе «Сопротивление материалов», по понятным причинам, не было ни слова сказано о человеке, – но именно он обладает удивительной способностью сопротивляться внешним воздействиям и обстоятельствам. В его консерватизме – залог выживаемости. Хорошо это или плохо – не мне решать. Но дело обстоит именно так.

Именно поэтому, размышляя о возможностях развития человека и человечества, не стоит забывать о его природе, которая связывает его со всем сущим на этом свете, с великим круговоротом бытия. Мы все-таки стремимся к постоянству – даже когда бредим новизной. Есть ли в этом залог добродетели?..

Октябрь 2018

Город, который всегда со мной

Чувство города… Не умозрительная привязанность, а любовь, которая не требует объяснений и рассудочных резонов. Оно волнует, но приносит умиротворяющее чувство биологического покоя, радости возвращения к истокам твоего естества. Даже если город был местом семейных трагедий. Но ведь и семейного счастья тоже.

Первый из них – Кант, где я родился без самого малого семьдесят лет назад, откуда меня увезли девятимесячного, когда отец получил новое назначение. Киргизы говорят, что человек непременно возвращается умирать в то место, где на землю пролилась первая капля его крови. Кто знает… Когда через пятьдесят три года после рождения впервые приехал в этот уютный город в Чуйской долине, то душу мою посетила удивительная благодать, которая не позволяла думать о неизбежной смерти.

Мысли о смерти не покидали меня в другом таком же небольшом городке почти в самом центре Украины. В Винницкой области Хмельник известен своими уникальными минеральными водами и памятниками культуры разных эпох. Об этом с вами поделятся самые разные поисковые системы. В которых, разумеется, нет упоминания о том, что здесь, в еврейском местечке с таким же названием, родился мой отец в 1912 году, отсюда 12 лет от роду, сиротой, пошел искать счастьях в шахтах Донбасса, сюда вернулся незадолго перед войной. Женился, увидел дочь, но не увидел сына, который родился, когда отец ушел в армию. Его первая семья не смогла уберечься от фашистов. Здесь они и покоятся, в одной из девяти братских могил, где захоронили более двадцати тысяч евреев. Как сказал мне один из местных жителей про мою родню: «Они не мучились, их просто сожгли…» Спасибо моим киевским друзьям, которые помогли мне добраться до этих могил.

Не мучились и мой прадед с прабабушкой – их расстреляли около их дома в Одессе на улице Бебеля по дороге в гетто. Здесь родилась моя мама. В Одессе я жил почти полгода в середине 50-х годов у сестры моей бабушки, в доме из ракушечника с земляным полом, ходил в русскую школу на 4-й станции Большого Фонтана. Был потрясен, когда узнал, что Марко Вовчок не мужчина, но это не помешало мне навсегда полюбить особую мелодику украинского языка и литературы. Когда в этом доме собиралась вся одесская ветвь моей семьи, было ясно, что такое настоящая радость бытия. В середине 50-х, несмотря на все потери и страхи, укрепилась та вера в прекрасное будущее, которая родилась в пору праздничных салютов 1945 года.

Затаив дыхание, сидел под столом в нашей комнате в московской коммуналке и слушал, как взрослые шепотом обсуждали закрытую часть доклада Н.С. Хрущева на XX съезде КПСС. И боялись поверить в то, что можно бояться чуть меньше, чем прежде…

В Москву меня привезли летом 1949 года, в деревянный двухэтажный дом на углу Краснопролетарской и Селезневской улиц, неподалеку от знаменитых Селезневских бань и ровно напротив пожарной каланчи, где до заключения в Бутырскую тюрьму один день под стражей держали Маяковского. И что бы ни было записано в моей метрике, я по сей день ощущаю себя москвичом.

Сравнительно недавно, в начале нынешнего тысячелетия, один мой петербургский знакомый спросил по телефону у другого моего петербургского товарища: «Ты в городе или в Москве?» Ленинградско-петербургский снобизм в отношении Москвы и москвичей знаком мне с самого отрочества. Императорский Петербург своей сочиненной красотой всегда вызывает у меня восторг – но любовь отдана Москве. Москве как городу, который, изменяясь в размерах, приобретая новых и новых жителей, во многом сохранил ту душевность, которая отличала его веками. Как говорили до революции, «Санкт-Петербург – это голова России, а Москва – ее сердце». Это определяло социальный и культурный код москвичей и петербуржцев даже в те поры, когда потомственных горожан осталось совсем немного. Замечу, что Петербург сохранился во многом благодаря тому, что большевики вернули столицу в Москву, которая из-за своего нового столичного статуса потеряла множество замечательных исторических мест. Да и строительный зуд 1990-х – начала 2000-х, казалось, добивал историческую Москву. Но все же…

Моего старого дома, который до революции принадлежал московскому борцу Василию Сычеву и где в годы моего детства в нашей коммуналке жили его потомки, уже нет. Но рядом сохранился храм Преподобного Пимена Великого в Новых Воротниках, который не закрывали в советское время, – туда моя еврейская бабушка вместе с нашими русскими и татарскими соседками ходила освящать куличи. Бабушка была чемпионом нашей коммуналки именно по куличам. Запах пасхального теста моего детства странным образом возвращается ко мне, когда сегодня вхожу в узбекскую пекарню у метро «Коломенская», рядом с домом моей мамы. Когда в 1968 году наша семья соединилась в новой 53-метровой квартире, полученной от ЗИЛа, где тогда работала мама, это была далекая окраина, заводской поселок, сегодня – чуть ли не центр города… Когда сюда провели метро, я знал наизусть названия всех станций – сегодня это невозможно. Москва стала мегаполисом, но от этого не перестала быть городом, который на протяжении веков разрастался хоть и хаотично, но естественно, как живой организм. Отсюда ее особое тепло. Здесь даже «понаехавшие» вроде меня ассимилируются быстрее, чем в любом другом городе России, а может быть, и мира, и становятся москвичами.

У меня нет розовых очков: именно в таких городах социальные противоречия острее, чем где бы то ни было. Москва не исключение. И все же это город, открытый к людям. Особенно в последние годы. Город, у которого много проблем, но и много надежд. Город, который всегда с тобой.

Август 2018

Закон есть закон

Декларация прав культуры Д.С. Лихачева, которая была представлена 1 сентября 1995 года во время встречи со студентами Санкт-Петербургского гуманитарного университета профсоюзов, осталась, безусловно, важным документом. На него стоит обратить внимание тем, кто будет работать над новым законом о культуре.

Прежде всего потому, что культура определялась в нем как общее благо, противостоящее эгоистическим интересам отдельных социальных групп общества. Как духовная субстанция, обеспечивающая идентичность и единство нации и отдельных народов, ее составляющих. Как универсальная ценность, стоящая выше любых партийных идеологических систем.

Эта Декларация отражала сущностные общенациональные интересы в пору серьезных политических баталий. И одновременно в ней была выражена естественная петербургская потребность освободиться от советского проклятья, которое обрекало некогда блестящий императорский столичный город на «областную судьбу». Эти два обстоятельства не позволили Декларации обрести законодательную форму.

Д.С. Лихачев был идеологом присвоения Санкт-Петербургу титула «культурной столицы России», которое сумел реализовать А.А. Собчак. Демократ-романтик, А.А. Собчак в первой половине 90-х умел проявлять политическую волю и трезво оценивать ситуацию. Понимая, что Москва не упустит своего положения политической и финансовой столицы России, он нашел для Санкт-Петербурга особое место в новой государственной конструкции. «Культурная столица России» должна стать туристическим центром мирового масштаба. Русская Венеция должна затмить Венецию итальянскую.

Декларация Д.С. Лихачева и программа А.А. Собчака казались многим преждевременными мечтаниями. Но уже в 90-е годы они приносили реальные результаты.

Острейшей проблемой той поры были новые отношения социальных институтов с собственностью. А.А. Собчак делает поистине царские подарки Эрмитажу и Русскому музею – дворцовые постройки, пусть и находящиеся в «убитом состоянии», умножают возможности музейной и хозяйственной деятельности.

В острейшей борьбе готовились законопроекты, связанные со всем комплексом имущественных отношений, некоторые из них – о музеях-заповедниках, заповедных территориях – будут приняты только в следующем, XXI веке. Законодательная и исполнительная власть остро нуждалась в корпусе законов о культуре, в том числе в тех сферах, которые были недостаточно или вовсе не разработаны советским законодательством.

Из-за отсутствия необходимых бюджетных средств учреждения социальной сферы, в том числе и культуры, в начале 90-х годов XX века получили реальную экономическую самостоятельность, восполняя дыры государственного финансирования собственной хозяйственной деятельностью. В первое десятилетие века XXI, когда бюджет получит возможность финансировать культуру «полным рублем», ограничения в использовании внебюджетных средств – в том числе и законодательные – станут серьезной темой дискуссий. Таковыми остались и по сей день.

Не надо забывать, что интересы сферы культуры находили – или не находили! – отражение в тех вновь принятых кодексах законов и законодательных актах, которые имели универсальный характер: в Кодексе законов о труде, в Уголовном и Гражданском кодексах. К сожалению, так и не удалось доказать, что «свободный художник» имеет мало общего с «индивидуальным предпринимателем» и нуждается в особой законодательной защите. Больной темой отечественного законодательства стало отождествление культуры со сферой услуг со всеми вытекающими отсюда последствиями. Травму от этого подхода не удалось заживить до сих пор. И прежде всего потому, что во многом сохраняется фундаментальное недопонимание реального значения культуры в социально-экономическом развитии общества и государства. Но так или иначе, ко второй половине 2018 года мы имеем весьма серьезное правовое обеспечение сферы культуры, которая – тем не менее – нуждается в базовом универсальном законе. Можно было бы поставить вопрос и о создании Кодекса законов о культуре, но на это могут уйти даже не годы, а десятилетия. Кодекс потребует внесения поправок в другие кодексы и в десятки, если не сотни действующих законодательных актов.

Любые законопроекты отражают интересы тех или иных социальных групп и политических партий, а в некоторых случаях – сильных лоббистов, преследующих свои эгоистические цели. Это общепринятая мировая практика законотворческой деятельности. Ее невозможно избежать и при работе над новым законом о культуре.

Но необходимо понимать, что закон есть закон. Он должен защитить граждан от эстетического и идеологического субъективизма чиновников и группового эгоизма профессионального сообщества. Одновременно он должен предоставить профессиональному сообществу конституционное право на свободное неподцензурное творчество, определив границы влияния бюрократии, которая, в свою очередь, должна иметь определенный инструментарий для качественного государственного менеджмента. А для этого необходимо законодательно утвердить механизмы государственной поддержки, которые в равной степени нужны гражданам и деятелям культуры.

Все это – в высшей степени непростые задачи. И не всякая дорога ведет к храму.

Август 2018

Больше чем театр

Долго сомневался, стоит ли сейчас писать о Московском художественном театре имени А.П. Чехова. И пришел к выводу, что сделать это необходимо: самое время напомнить о том, что мы имеем дело не с обычным сценическим предприятием, где ставят новые и старые пьесы, где служат несколько сотен актеров, режиссеров и сотрудников, – но с неким важнейшим, основополагающим институтом национального и мирового театрального искусства. Уверен, что ни в коей мере не оскорблю памяти Олега Павловича Табакова, всем нам дорогого и любимого, который ушел от нас десять дней назад. Напротив, мне это необходимо сделать именно из уважения к нему и его предшественнику и учителю – Олегу Николаевичу Ефремову.

Понимаю, что мои коллеги как чемпионы мира по чтению между строк будут искать в этих заметках не столько смыслы, сколько имена и фамилии. Хочу сказать сразу, что не владею никакой реальной информацией, да и, честно говоря, не хочу ее знать. К этой теме можно будет вернуться по прошествии приличествующего количества дней, но уж точно не раньше, чем через месяц.

Поэтому обращусь ко временам совсем далеким.

В 1973 году, когда в Москве проходил XV Конгресс Международного института театра при ЮНЕСКО, мне, в ту пору молодому репортеру журнала «Театр», посчастливилось брать интервью у Ли Страсберга, легендарного педагога, актера, продюсера и режиссера. Родившийся в австро-венгерском местечке Буданов (теперь это запад Украины), в 1908 году он вместе с мамой Идой и папой Борухом-Меером уехал в Нью-Йорк, где почти через пятнадцать лет впервые увидел Московский художественный театр. «Мы все, молодые нью-йоркские актеры, заболели Станиславским и его спектаклями, а потом, уже в середине 20-х, влюбились в Музыкальный театр Немировича-Данченко, но не изменили драматической труппе МХТ, великим артистам, составляющим грандиозный ансамбль». Как известно, эстетические, этические, педагогические принципы К.С. Станиславского оказали огромное влияние на подготовку актеров в США – и тех, что творили на сцене, и тех, кто работал в кинематографе. «Моя жизнь в искусстве» была заказана К.С. Станиславскому в США и впервые появилась на свет в 1926 году в издательстве «Little, Brown and Company». Из рассказа Ли Страсберга: «К концу 20-х мы были апологетами Станиславского и его метода (в американском издании книги используется слово «метод», а не «система», как в русском переводе. – М.Ш.). И когда в 1931 году мы вместе с Гарольдом Клерманом и Черил Крауфорд создали Group Theatre, мы не скрывали, что будем развивать принципы Московского художественного театра. Мы сформулировали принципы “американской актерской техники”, которые основывались на методе Станиславского». Одним из основателей Group была Стелла Адлер, которая получила хорошую выучку в Американской актерской лаборатории у актрисы Художественного театра Марии Успенской, оставшейся в США после гастролей. Со Стеллой Адлер, которая была великой актрисой, а потом и великим педагогом, Ли Страсберг разойдется во взглядах на творческую методологию в 1934 году после того, как Адлер побывала в Париже на практике у К.С. Станиславского. Они просто разругались по поводу того, что считать основой системы – эмоцию, вызванную правильным физическим действием, или воображение. И Страсберг ушел из театра. Они продолжали дружить по-человечески, но вместе никогда не работали, хотя их оценки гастролей МХАТ в Париже, где москвичи давали «Анну Каренину» и «Любовь Яровую», были схожими. «Мы уехали из Парижа обескураженными. Все было так и не так. Нам показалось, что мы обогнали своих учителей в изучении человеческой и актерской природы. Притом что следовали их путем. В парижских спектаклях не было того душевного трепета, который покорил нас однажды и навсегда». Эти слова Ли Страсберг произносил в огромном пустом ресторане еще не перестроенной гостиницы «Москва» шепотом и как бы извиняясь: он понимал, что и в 1973 году для русского уха они звучали еретически. Он говорил о том, какими экспериментами занимался уже в легендарной Actors Studio, где он начал работать в 1949 году, через два года после ее основания, а с 1952 года стал ее руководителем. Среди его учеников – Мэрилин Монро, Пол Ньюман, Дастин Хоффман, Марлон Брандо…

Тогда, в 1973 году, Страсберг признался, что его обрадовала встреча с Олегом Ефремовым: «Похоже, что Художественный театр снова стал живым делом. Для нас всех это важно…»

К сожалению, не могу – из-за отсутствия места – сколько-нибудь подробно процитировать выступление Ежи Гротовского в Москве, куда он приехал во время Сезона польского театра, который проходил в 1976–1977 годах. И говорил о наследии Станиславского и Немировича как о жизненно важных и актуальных ценностях – и в его личной, и в общемировой жизни. Через день уже в редакции журнала «Театр» после его выступления, в котором Гротовский еще раз подтвердил свою верность искусству психологического анализа человеческой жизни, многоопытный мудрец Г.А. Товстоногов произнес только одну фразу: «Снимаю шляпу».

В мировой культуре К.С. Станиславский занимает место рядом с Л.Н. Толстым, Ф.М. Достоевским, А.П. Чеховым, П.И. Чайковским, С.В. Рахманиновым, К.С. Малевичем или В.В. Кандинским – с гениями русского искусства и литературы. С великими революционерами художественного творчества, которые расширили пространство представлений о мире и человеке. С одним только существенным исключением – его наследникам каждый день, уже на протяжении многих десятков лет, приходится доказывать, что метод Художественного театра сохранил свою магическую силу. Влияние К.С. Станиславского на современный театр самоценно. Но в то же время зависит от творчества его последователей куда как в большей степени, чем репутация Толстого или Достоевского – от качества современной русской литературы.

Март 2018

Без дум себялюбивых!

23 февраля Леонид Кучма, который был президентом Украины с 1994 по 2005 год, заявил, что «Украина никогда не была государством в полном смысле этого слова, а сегодняшнее положение украинцев ужасно…»

Это заявление, которое не оставили без внимания ведущие информационные агентства, тем более примечательно, что оно сделано через две недели после того, как Леонид Кучма вместе с двумя другими бывшими президентами Украины – Леонидом Кравчуком и Виктором Ющенко – подписал обращение к действующему президенту Украины Петру Порошенко. «Обращаемся к Вам с просьбой поддержать инициативу об объявлении 2018 года – Годом утверждения государственного языка. С неколебимой твердостью утверждаем, что этот шаг укрепит фундамент украинской государственности в такое бурное время нашей истории, будет способствовать консолидации общества и покажет нашим зарубежным партнерам нашу твердость и уверенность в собственных идеалах…» (оригинал обращения написан на украинском языке). Далее выражается надежда, что Петр Порошенко поддержит укрепление позиций государственного языка в институтах власти и в публичном пространстве украинского государства.

Обращение бывших президентов Украины было опубликовано в развитие позиции 178 депутатов Верховной рады, которые еще в ноябре прошлого года выступили с подобной инициативой, объясняя ее тем, что «государственный язык является самым важным объединяющим фактором Украины, а в условиях внешней агрессии – одним из ключевых факторов национальной безопасности…» (перевод с украинского). Стоит обратить внимание и на то, что 23 февраля 2018 года был опубликован подписанный Порошенко закон Украины «Об особенностях государственной политики по обеспечению суверенитета Украины на временно оккупированных территориях в Донецкой и Луганской областях», который в политическом сообществе рассматривают как юридическую базу для силового решения Киевом проблемы самопровозглашенных республик и отказ от «минских договоренностей».

Вновь, как и в феврале – марте 2014 года, утверждение государственного языка становится важной частью стратегии правящей элиты Украины, которая не принесет мира в восточные области страны. Не забудем, что потребность в самоопределении Донбасса и Луганщины в 2014 году возникла в том числе и потому, что большинство жителей этих регионов после переворота в Киеве ощутили угрозу для сохранения национальной идентичности. Один из первых законопроектов Верховной рады в марте 2014 года утверждал фактический запрет русского языка на всей территории страны, что не могло не вызвать взрыва возмущения в русскоязычных регионах Украины. И поэтому несмотря на то, что он был принят большинством голосов депутатов, он так и не вступил в силу – Александр Турчинов, который с 22 февраля 2014 года был председателем Верховной рады, не решился его подписать.

Возможность учиться на родном языке, вести на нем делопроизводство была гарантирована гражданам Украины законом «Об основах государственной языковой политики», который основывался на Конституции Украины, Декларации прав национальностей, законодательном акте «О ратификации Европейской хартии региональных языков или языков меньшинств». Утверждая украинский язык в качестве государственного, этот закон позволяет использование языков меньшинств в «государственной, экономической, политической и общественной жизни…». Статья 3, определяющая права языкового самоопределения, содержит положения о том, что каждый гражданин Украины «независимо от этнического происхождения, национально-культурной самоидентификации, места проживания, религиозных убеждений имеет право пользоваться любым языком в общественной и частной жизни, изучать и поддерживать любой язык». За отмену этого закона постоянно выступают не только правые радикалы, но и представители всех партий, которые так или иначе разыгрывают националистическую карту. Инициатива объявления 2018 года Годом утверждения государственного языка может стать еще одним шагом в этом направлении. Шагом, который, с моей точки зрения, направлен не на консолидацию украинского общества и государства, а на возникновение новых конфликтов на национальной почве.

Примечательно, что именно в этом году исполняется 15 лет книге Л. Кучмы «Украина не Россия», пронизанной искренней любовью к Украине и уважительным отношением к России. Ее автор понимает, что украинцы и русские – это тысячелетие живущие бок о бок близкие соседи и родственники. Замечу – безо всякой иронии, – что книга эта написана на русском языке. Что ни в коей мере не умаляет его патриотизма, любви к Украине, утверждения украинской идентичности. К сожалению, книгу эту в свое время не слишком внимательно прочитали и в Москве, и в Киеве. А сейчас, похоже, в нее и вовсе не заглядывают. Думаю, что напрасно.

В свое время у некоторых политиков в Москве вызывало раздражение само ее название, хотя в нем нет никакого вызова. Как писал Л. Кучма, это только констатация объективной истины. И многие в России слишком поздно поняли, что Украина действительно не Россия. А украинские националисты обвиняли Л. Кучму в том, что он, показывая переплетенность исторических судеб двух народов, утверждал зависимость Украины от России. Понятно, что и русскоязычие автора вызывало самые яростные нападки.

Но хотя Украина не Россия, историческое двуязычие украинской нации не проблема, а богатство, которым стоит распорядиться с умом. И оно ни в коей мере не умаляет величия украинского языка, его национальной уникальности. Поэтому не случайно я выбрал для названия этих заметок строку из стихотворения Ивана Франко, который, свободно владея 14 языками, писал свои произведения не только на родном, но и на русском, польском, немецком. И при этом оставался великим украинским поэтом. Он точно знал, что «себялюбивые думы» никому не приносят ни радости, ни пользы.

Февраль 2018

После «перезагрузки»

21 февраля 2012 года в Москве во Дворце культуры имени С.П. Горбунова открылся первый в России Театр мюзикла. Поскольку этот театр, который с 2014 года получил от столичного правительства право называться Московским театром мюзикла, надеюсь, навсегда стал важнейшей частью моей жизни, было бы странно, если бы я не вспомнил об этом в моих еженедельных заметках. Боюсь, что не проявлю выработанной с комсомольских времен «партийной скромности», но все-таки постараюсь рассказать о некоторых эпизодах нашей шестилетней истории в контексте более важных политических и художественных событий…

16 августа 2010 года в три часа дня в Нью-Йорке, в Центре искусств Михаила Барышникова, мы вместе со старшим заместителем Государственного секретаря США Джудит Макхейл, ее и моими коллегами, сотрудниками дипломатических миссий при ООН и просто любопытствующими друзьями смотрели и слушали результаты двухнедельной лаборатории, посвященной американской и советской популярной музыке 20 – 30-х годов XX века. Мне казалось, что, сделав часовое ревю, над которым вместе со мной работали замечательный музыкант Левон Оганезов, чья дочь Даша к тому же оказалась профессиональным хормейстером, один из моих самых любимых, изобретательнейший художник Семен Пастух и продюсер-романтик Александр Попов, я навсегда отделаюсь от замучившего меня наваждения доказать всему миру, что советские и американские композиторы первой половины минувшего столетия в своих творческих устремлениях были не просто близки друг другу, но и черпали свое вдохновение из общих этнических и культурных источников. Михаил Барышников и его помощники окружили нас товарищеской заботой и вниманием – без них этот опыт не удался бы никогда.

Молодые американские и российские исполнители за две недели нашли общий – музыкальный прежде всего – язык общения друг с другом. Атмосфера дружественности, царящая на подмостках, выплескивалась в зрительный зал – это было еще одно важное эмоциональное подтверждение разумной необходимости «перезагрузки» в российско-американских отношениях. Наша скромная затея оказалась вполне уместной в контексте больших политических событий, скрепленных работой комиссии «Медведев – Обама», – сегодня сами эти воспоминания могут показаться эфемерно далекими и неприличными с узкопатриотической точки зрения. Но что было – то было. А в то время казалось, что будущее российско-американских отношений если и не безоблачно, то прагматично-дружественно. Не случайно Дмитрий Медведев и Барак Обама получили в подарок изданную переписку между Александром II и Авраамом Линкольном, включенную в каталог выставки «Царь и Президент», которую показывали в Москве и Вашингтоне. Письма эти, как правило, заканчивались словами «Ваш добрый приятель Александр» и «Ваш преданный друг А. Линкольн». В них, как и в схожей по интонациям переписке И. Сталина и Т. Рузвельта в пору сотрудничества во время Второй мировой войны, видели важные исторические образцы и основания для будущих отношений.

С какой бы остротой и видимой непримиримостью ни разворачивались нынешние отношения между нашей страной и США, не стоит забывать, что политическая история – всегда своеобразный маятник. И самое темное время ночи случается перед рассветом…

Джудит Макхейл в тот августовский день 2010 года вместе с благосклонной публикой была столь щедра в похвалах, что мне показалось, будто все ждут от нас продолжения. И что новый мюзикл может стать серьезным вкладом в развитие дружественных отношений между Российской Федерацией и США. Мы даже хотели показывать его президентам двух наших стран.

Тщеславие нередко оказывается сильнее здравого смысла. И в данном случае оно сыграло со мной шутку. Словом, без всякого злого умысла, а скорее по легкомыслию, граничащему с глупостью, я вступил на территорию, которая уже давно была занята. Имею в виду не Бродвей и не Вест-Энд – у меня нет агрессивной мании величия. Речь о наших российских просторах, где к началу 10-х годов XXI столетия в высшей степени успешно работали такие первоклассные продюсеры и режиссеры, как В. Тартаковский, А. Болонин, Д. Богачев, Ю. Шварцкопф, М. Сафронов, К. Стрежнев, Е. Писарев и ряд других уважаемых коллег.

В новом деле, которое начиналось в ДК имени С.П. Горбунова, видели некое чудачество отставного министра, которое должно было скоро пройти. Очень хорошо помню скептические лица корифеев отечественного мюзикла, приехавших из своих столичных гнезд на читку еще не оконченного либретто в филевские лесные дали. Им было ясно, что грядет неминуемый провал, – да и мне казалось, что все это скоро закончится. Даже несмотря на то, что Д. Смелянский, опытнейший театральный продюсер, успевший поработать и советским директором, увидел в нашем начинании некое перспективное дело.

А тут и «перезагрузка» закончилась. Закончилась еще до трагических событий на Украине. Уже в 2013 году в США начался новый виток русофобии. Вместе с генеральным директором театра А. Новиковым, хормейстером Т. Солнышкиной, режиссером М. Швыдкой, двумя дирижерами – С. Иньковым и А. Ткаченко, техническим директором Л. Полонской, прекрасными актерами и сотрудниками мы взяли курс на «импортозамещение». Но, переехав на Пушкинскую, в бывший кинотеатр «Россия», мы все-таки пришли к выводу, что стоит заново поставить наше первое российско-американское сочинение – «Времена не выбирают». Ведь мюзикл – самый оптимистический вид искусства.

Февраль 2018

«Я уцелел случайно»

Бертольту Брехту 10 февраля 2018 года исполнилось бы 120 лет. И хотя споры о его человеческой судьбе и судьбе его наследия не стихают до сих пор, для меня очевидно, что в истории мировой культуры он останется одним из тех художников, которые, погрузившись в трагическую реальность XX столетия, продолжали размышлять о «проклятых вопросах человечества».

Когда перечитываешь его стихотворения, пьесы, теоретические трактаты и публицистику, кажется, что они написаны не в первой половине XX века, а в наши дни, когда между миром и войной размыты жесткие границы. Как между добром и злом. Брехтовский марксизм, жесткое понимание зависимости человеческих ценностей от социальных обстоятельств может казаться вульгарным, но поэзия его текстов и парадоксальность его мышления превращает любую вульгарность, любую грубость жизни, любую ее пошлую реальность в вечный вопрос о смысле бытия, ответ на который важен для всех. Хотя, впрочем, быть может, важен не ответ, а сам процесс его поиска. Он взывал к разуму потому, что именно здравый смысл противостоял «коллективному бессознательному» – основе фашистской государственности. Коллективному безумию он противопоставлял интеллект – самый важный инструмент в борьбе с нацизмом.

Не могу отделаться от странной параллели. Помните, во втором акте чеховской «Чайки» беллетрист Тригорин говорит будущей актрисе Заречной: «Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще и гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе. Об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека…» У героя Чехова, как кажется, есть выбор, которым он, кокетничая, обольщает наивную барышню. У Брехта этого выбора нет. В его поэтическом послании «К потомкам», которое в конце 30-х годов положит на музыку Ханс Эйслер, он определит миссию творчества в эпоху борьбы с фашизмом: «Право, я живу в мрачные времена. / Беззлобное слово – это свидетельство глупости.<…> Что же это за времена, когда/Разговор о деревьях кажется преступлением, / Ибо в нем заключено молчание о зверствах!» Он сам напоет-наговорит эту балладу 13 декабря 1953 года, – и в этой записи горечи будет больше, чем надежды. «Ненависть к подлости / Тоже искажает черты / Гнев против несправедливости / Тоже вызывает хрипоту». Великий (знаю, что он не любил это слово, и тем не менее его нельзя не употребить!) художник, проживший труднейшую жизнь, он просил потомков о снисходительности. И знал почему.

В 1956-м, в год его смерти, другой великий немец Лион Фейхтвангер сказал о нем возвышенно, но правдиво: «Нетерпеливый поэт Брехт написал стихотворения и пьесы Третьего тысячелетия… Ныне живущие предчувствуют его значение; лишь будущие поколения поймут его творчество в полном объеме». И хотя автору «Лже-Нерона» и «Братьев Лаутензак» было свойственно обольщаться, в случае Брехта он оказался совершенно прав.

В отличие от своего собрата по перу Брехт глядел на мир трезво и прямо. Он стремился не обольщаться никем – даже самим собой. Мальчишкой, служившим санитаром в военном госпитале в последний год великой войны, он научился «не глазеть, но видеть». Будь он горнистом на солдатских сборах, он писал бы о героях, которые «не боятся умирать на рассвете». Но он видел отстреленные и отрезанные конечности. Он познал «блевотину мира» раньше, чем первую любовь. И не то чтобы потерял иллюзии. Но привык поверять их реальностью. В любом случае у него появились серьезные сомнения насчет человеческой доброты и благородства. В «Разговорах беженцев» физик Циффель скажет от имени самого Брехта: «Я бы никому не посоветовал поступать по-человечески, не соблюдая величайшей осторожности. Слишком большой риск».

У Брехта было повышенное чувство опасности: он уехал из Германии 28 февраля 1933 года, на следующий день после поджога Рейхстага, так как в списках нацистов он числился «немцем с подмоченной репутацией». Уехал, добившись всеевропейской славы в Берлине, который в двадцатые годы прошлого века был одним из важнейших центров мировой культуры. Брехт полагал, что он ненадолго покидает город, где «Трехгрошовая опера» принесла ему настоящий успех в 1928 году, но вернуться на родину ему удалось только после того, как Советская армия вместе с войсками союзников разгромили Третий рейх.

В 1935 году Брехт и Вайгель побывали в Советском Союзе. И хотя, как свидетельствуют очевидцы, внешне он остался доволен поездкой, чувство опасности заставило его искать пристанище в скандинавских странах. Долгие годы он безуспешно пытался искать своих немецких товарищей и коллег, пропавших в СССР в тридцатые годы. В 1938-м, через год после того, как арестуют и расстреляют его друга и переводчика Сергея Третьякова, он напишет свое знаменитое стихотворение «Непогрешим ли народ?» – и навсегда окажется под подозрением у «верных сталинцев».

Именно поэтому он не останется в Советском Союзе и в 1941 году. Отправится в США. И после войны, возвращаясь в Европу, Брехт будет работать в драматическом театре Цюриха столько времени, сколько было нужно, чтобы получить швейцарское гражданство для себя и для членов своей семьи. Два швейцарских гения – Фридрих Дюрренматт и Макс Фриш – в это время оттачивали свои таланты в подмастерьях у Брехта, а будущий создатель «Берлинского ансамбля» получит не только гражданство, но и гарантию своей независимости в ГДР, где он сможет на равных говорить и с Вальтером Ульбрихтом, и с Отто Гротеволем, продолжая отстаивать интересы немецких трудящихся. Он знал все риски в своей игре с властью. Он знал, что не выиграет, но и проигрывать не хотел.

…В берлинском доме-музее Брехта стоит заглянуть на кухню, где по сей день хранится выдраенная до блеска утварь. Брехт очень любил вкусно поесть и прекрасно готовил. Но он знал также и то, что инструменты для приготовления пищи могут стать и орудиями пыток.

Февраль 2018

2017

Александр Калягин

Александр Чубарьян

Томас Манн

Василий Соловьев-Седой

Кристофер Ле Брюн

Кеннет Фелд

Пол Биндер

Майкл Кристенсен

The Ringling Brothers and Barnum & Bailey

Институт всеобщей истории РАН

Королевская академия художеств

«Вот счастье! Вот права…»

Марк Захаров написал однажды, что больше всего его заботят отношения с публикой и властью. Он не лукавил, хотя не сказал о главном – как всякого настоящего художника, его больше всего беспокоят отношения с небесами. Все ведь читали пушкинское «Из Пиндемонти» и точно знают, что «зависеть от царя, зависеть от народа, / Не все ли нам равно…» Но, как говорится, знание знанием, а жизнь жизнью.

Сегодня в среде художественной интеллигенции эхом отзываются слова Александра Калягина, председателя Союза театральных деятелей России, о том, что, по его мнению, существует некая продуманная кампания по дискредитации культуры и ее деятелей. Об этом он заявил на чрезвычайном внеочередном заседании Секретариата СТД России, призвав своих коллег не политизировать ситуацию, но разобраться в ней по существу. Он говорил от своего имени, но уверен: в данном случае замечательный артист и прирожденный лидер, некогда удивительным образом сыгравший В.И. Ленина в спектакле О. Ефремова по пьесе М. Шатрова «Так победим!», выступал от большинства своих товарищей по искусству. Можно, конечно, не вдаваясь в подробности, с ходу опровергнуть подобное заявление лидера театрального сообщества, сославшись на гипертрофированную эмоциональную возбудимость представителей актерского цеха.

Но дело не только в так называемом «деле Серебренникова», втягивающем в свою орбиту все новых «фигурантов», которых до судебного приговора правильнее считать добропорядочными коллегами. Но и в агрессивном, на поверхностный взгляд искусственно нагнетаемом контексте. Во избежание неверных толкований скажу сразу: уверен, что никакой «линии Кремля» здесь нет. Пишу это, как говорят дипломаты, в личном плане, высказываю свое собственное суждение, которое мне кажется верным. Хотя бы потому, что я достаточно хорошо знаю своих уважаемых коллег, которые занимаются культурной политикой. Было бы наивно думать, что кто-то из серьезных людей во власти заинтересован в конфронтации с деятелями культуры.

Но речь не об истине, а об ощущениях деятелей культуры. Вновь повторю вполне банальное, что перед законом все равны. Точно так же все равны и перед средствами массовой информации. Но не стоит забывать (и это тоже общеизвестно), что художники, какими бы победительными они ни выглядели на телеэкранах, люди хрупкие, рефлексирующие по поводу и без повода острее, чем прочие смертные. При всей профессиональной привычке к публичности, они, как правило, оберегают пространство своей частной жизни – личной и творческой. Подлинные мастера предпочитают высказываться в своих произведениях, а не в популярных ток-шоу. Разумеется, всегда есть исключения, но они лишь подтверждают правила. К тому же следует помнить слова Талейрана: язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли.

Могут сказать, что театральное – и в целом сообщество деятелей культуры выступает в защиту своих коллег по чисто корпоративным соображениям. Из-за опасения, что каждый из них может оказаться на месте Серебренникова и его сотоварищей. Не стану отбрасывать этот мотив – все мы знаем, как непросто, педантично соблюдая действующее законодательство, сделать порой самое нехитрое дело. И как сложно создать театральный спектакль или кинофильм. Ведь не зря кардинал Ришелье вполне беззлобно утверждал: «Дайте мне шесть строчек, написанных рукой самого честного человека, и я найду в них то, за что его можно повесить».

Ощущение того, что деятели культуры как бы лишены права на презумпцию невиновности, безусловно, не прибавляет им творческого энтузиазма. А когда размеры заработной платы ведущих мастеров культуры становятся достоянием гласности и публичного обсуждения, то, естественно, у людей, чьи доходы в разы, а то и на порядок меньше, возникает твердое ощущение, что их кумиры нечисты на руку. Можно, конечно, сказать, что во всем виноваты СМИ, но ведь кто-то – использую слово М.С. Горбачева – подбрасывает эту первичную информацию. Понятно, что по Основному Закону нашей страны мы живем в социальном государстве, но давно уже не социалистическом. А потому «партмаксимум», как это ни обидно для кого-то, давно уже перестал быть гражданской добродетелью. Отдельным людям искусства платят немалые деньги за их уникальный талант, за их исключительность, которая доставляет радость десяткам миллионов их почитателей. Поверьте, счет таким художникам в нашей – как и в любой другой – стране идет на единицы. А многотысячный отряд работников российской культуры живет скромнее своих коллег из системы образования или здравоохранения. И это обстоятельство должно быть в центре внимания в большей степени, чем иные проблемы.

Важно понимать, что культура и люди, ее создающие, вовсе не нахлебники, непонятно почему претендующие на народные деньги. Не разрушители нравственности, а творцы, расширяющие наши представления о мире, создатели новых смыслов. Необходимо вывести, наконец, культуру и искусство из унизительного пребывания в сфере услуг, где она приравнена к парикмахерским и прачечным. Поверьте, я не имею ничего против парикмахеров и работников прачечных!.. Но художественное творчество влияет не на чистоту сорочек – оно призвано очищать человеческие души! Неужели так трудно уловить различие?

…Едва собрался направить эти заметки в редакцию, как обнаружил новое обращение Н. Поклонской по поводу оскорбления чувств верующих и заявление К. Райкина о необоснованных проверках его театра, которые, по его мнению, связаны с его сравнительно недавним выступлением по поводу чиновничьей цензуры. Ничего нового, но подумать есть о чем.

Ноябрь 2017

Флейты водосточных труб

Со школьных лет помню, что Октябрьская революция раскрепостила творчество масс. Причем не только социальное, но и художественное. Сколько раз я повторял слова о великой утопии, которая вдохновила (и вдохновляет!) мастеров культуры, расширяющих границы творчества, мечтающих о преобразовании человека и мира, устремленных к небесным горизонтам неведомого, но справедливого и прекрасного будущего.

Эта магическая мифология земного рая на земле увлекала вовсе не прекраснодушных глупцов, но людей, вполне искушенных в жизни и в искусстве. Какие имена! Маяковский, Мейерхольд, Шостакович, Есенин, Эйзенштейн! Можно не расставлять инициалы – гении в них не нуждаются! Революция отталкивала сиюминутной жестокостью, но покоряла величием перспективы: Блок, Горький, Станиславский, Вахтангов, Таиров, Малевич, Белый, Брюсов, проклиная кровавое лихолетье военного коммунизма, видят в ней своего рода чистилище, предшествующее великой прекрасной эпохе. Прекраснодушный романтизм К.С. Станиславского раскрывается в полной мере, когда читаешь его режиссерские пометки к задуманной им постановке байроновского «Каина», – около имен главных персонажей фамилии большевистских лидеров: Ленин, Троцкий…

Понятно, что до сей поры деятелей российской культуры делят на тех, кто принял революцию, и тех, кто ее не принял. Одних – уничтожили большевики, другие отправились в вынужденную эмиграцию. Творчество «у бездны на краю» одних увлекло в эту самую бездну, других, переживших периоды мессианского подъема, научило эквилибристике.

И через 100 лет после российского Октября, перевернувшего не только нашу страну, но и весь мир, – революция 1917 года рассматривается как высшее благо для искусства, проторившее новые дороги в будущее. Этот подход преобладает на всех крупнейших выставках, посвященных столетнему юбилею, от экспозиции в Королевской академии художеств в Лондоне до масштабной визуальной рефлексии на темы пророчества Велимира Хлебникова в Государственной Третьяковской галерее под названием «Некто 1917-й». Но что же на самом деле Октябрьская революция дала великому русскому искусству? И что безвозвратно отняла у него?

Всемирно-историческую роль нового русского искусства определили произведения, созданные во второй половине XIX и в первые десятилетия XX века. Это вовсе не умаляет величия гениев первой половины XIX столетия – Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Глинка, по существу, сформировали наше национальное самосознание, национальную культуру нового времени, дали ей современный художественный язык. Их укорененность в русской жизни затруднила восприятие их произведений за пределами нашего Отечества, но от этого вовсе не умалила ни их величия, ни нашей национальной потребности в них.

Но, осознавая это, нельзя не признать, что и в XXI столетии для всего человечества мы остаемся страной, где творили Толстой, Достоевский, Чехов, Горький, Чайковский, Станиславский, Блок, Бунин, Гумилев… Где раздвигали границы возможного Кандинский, Малевич, Татлин, Филонов, Стравинский, Скрябин, Прокофьев… Шедевры Серебряного века и пророчества русского авангарда, как и великие произведения первых десятилетий советской власти, создавали мастера, укорененные в дореволюционной русской культуре, с ней органически связанные. Великие художественные открытия, которые станут фундаментом нового искусства XX века, новые творческие пути, которые будут увлекать деятелей революционной эпохи, были угаданы до событий 1917 года. Невероятное творческое напряжение «эпохи канунов» дало грандиозные творческие результаты. Какую их часть можно было поставить на службу победившему пролетариату?

Русская культура конца XIX – начала XX столетия была обращена прежде всего к тем слоям общества Российской империи, которые называли «читающей Россией». В 1913 году из 174,1 миллиона населения только 14,2 % жило в городах, где далеко не все рабочие получали начальное четырехклассное образование. Тут не до стихотворений о Прекрасной Даме, не до «Облака в штанах». И именно эта – не читающая – Россия во главе с партией большевиков становится субъектом исторического переворота огромной империи. То, что казалось поэтическим хулиганством в 1912 году, когда в первом поэтическом сборнике кубофутуристов во главе с Маяковским, Крученых и Бурлюком «Пощечина общественному вкусу» было предложено «сбросить Пушкина с парохода современности», после 1917-го стало грубой повседневной реальностью. И хотя Ленин обладал вполне буржуазно-консервативными эстетическими вкусами, для него политика была важнее поэтики. Русская культура, созданная в предреволюционной империи для сотен тысяч избранных, должна была выдержать очную ставку с восставшими многомиллионными массами, которые крушили дворянские гнезда, разоряя библиотеки и художественные коллекции. «Культурная революция» первых послереволюционных лет решала не столько просветительские, сколько политические вопросы. Нужно было обучить массы не просто грамоте, но грамоте большевистской, что было куда важнее для правящей партии.

Хочется верить, что русская культура выдержала испытание трагическим XX веком. Она выжила вместе с народом, пытаясь преодолеть невосполнимые утраты. Пытаясь ответить на вызовы «века-волкодава». Но все чаще вспоминаю горькие слова Сергея Аверинцева: «Двадцатый век скомпрометировал ответы, но не снял вопросы». И на них некому отвечать, кроме нас.

Ноябрь 2017

Я поведу тебя на батл…

Появление на канале «Культура» двух участников рэп-батлов – ветерана Хана Замая и молодого чемпиона Гнойного, победившего в финале батл-марафона не знавшего поражений Оксимирона, вызвало крайнее раздражение ревнителей высокой духовности и – одновременно – удивление той части молодежной аудитории, которая, похоже, узнала о существовании канала «Культура» только благодаря приглашенным туда рэп-кумирам.

И тем не менее после того, как рэп-батл между Оксимироном и Гнойным, который состоялся 6 августа в Санкт-Петербурге и был выложен в YouTube в ночь на 14 августа, просмотрели почти 25 миллионов человек, высокобровым обозревателям стало невозможно делать вид, что это заурядное явление маргинальной субкультуры.

Ни в коей мере не желая хоть как-то уязвить мой любимый телеканал, тем не менее позволю себе заметить, что сравнение количества зрителей, которые являются его почитателями, и числа тех, кто увлекается батлами, будет явно не в его пользу. Не думаю, что канал «Культура» когда бы то ни было в ограниченном времени смотрели 36 миллионов человек – эта цифра взята мною из информации об одном из батлов Оксимирона, выложенного в YouTube. Разумеется, статистика далеко не всегда является единственным и сокрушительным аргументом в споре. Количество почитателей Стаса Михайлова и Евгения Петросяна куда больше, чем читателей Андрея Платонова или Иосифа Бродского. Но тем не менее феномены массовой культуры, привлекающей миллионы зрителей и слушателей, безусловно, требуют внимательного к себе отношения. При этом попытка понять совсем не предполагает прощения и приятия.

Как и Сергей Александрович Есенин, я не собираюсь «задрав штаны бежать за комсомолом». Хотя бы потому, что, если я и сумею задрать штаны, одно из моих оперированных колен в любом случае меня подведет.

Как я понял из многих возмущенных посланий, нашедших место в социальных сетях, главный упрек в мой адрес состоял в том, что я вообще обратил внимание на это явление и посмел связать его с высокой культурой. С точки зрения моих интеллигентных оппонентов нужно было сразу вывести рэп-батлы, их участников и фанатов за рамки подлинного эстетического творчества – и на этом поставить точку. «Как можно допускать эту мерзость, использующую обсценную лексику, на канал, где звучит Бетховен и Пушкин!» – это самое слабое из того, что я услышал после программы «Агора», в которой участвовали Гнойный и Хан Замай. Здесь для меня не было чего-то неожиданного. Подобная критика в адрес «Культуры» звучала пятнадцать лет назад после программы «Культурная революция», посвященной русскому мату и его роли в бытовании нашего «великого и могучего».

Не надо быть ханжами и делать вид, что мы не знаем, каким образом делают детей и как работает кишечник. Когда мы говорим о культуре того или иного народа, той или иной эпохи, надо помнить, что она, выражаясь термином Михаила Бахтина, амбивалентна, высокое предполагает наличие низкого, духовное – материально телесного, религиозный пост не отменяет Масленицы. Карнавальная культура Античности, Средневековья, Ренессанса, пусть на время позволяющая заменить верх низом, стыд – бесстыдством, выражала коренные противоречия человеческой природы. И делала это с вызывающей свободой. Достаточно открыть «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле, чтобы убедиться в этом сполна (только читайте его либо на языке оригинала, либо в переводе Николая Любимова, который был безупречно интеллигентен, поэтому не боялся называть вещи теми именами, с которыми они сохранились в народной карнавальной традиции).

Замечу, что обсценная, вненормативная лексика в рэп-батлах вовсе не является основным инструментом в литературном творчестве словесных дуэлянтов. Она возникает как некий акцент, усиление мысли, взрывающая течение речи метафора, не более того. На самом деле интеллектуальное пространство литературных поединков наиболее ярких российских представителей этой субкультуры куда шире, чем в их американских аналогах. В российских рэп-батлах можно услышать не только скрытые цитаты из Гумилева, но и обращение к немецкой философии, как классической, так и современной. Дуэлянты не пропускают возможности унизить соперника, обвиняя его не только в незнании жизни, но и в незнании русской и мировой культуры. И хотя Гнойный не без оснований говорит о том, что американские рэперы достигли недосягаемой виртуозности во владении языком, уверен, что они уступают российским по масштабу миропонимания. Притом что поединки рэперов на всех континентах выдержаны в стилистике дворовой драки, правда, не предполагающей крови.

Это своего рода ярмарочная дуэль, участники которой пародируют рыцарский турнир, сознательно снижая его до драки на палках. Они переплавляют реальную ненависть, накопившуюся в обществе, в клоунское представление – и ненависть становится безопасной. Это ярмарочная интеллектуальная игра, где в бисер играют люди, обладающие не только мозгами и юмором, но еще и гениталиями. Именно поэтому она столь энергетически заразительна. Но здесь – в отличие от высокого искусства – никто не требует «гибели всерьез». Участники батлов не скрывают, что все происходящее для них игра и только игра. Они ухмыляются в ответ на предложения участвовать в разных пропагандистских кампаниях и уверены, что сумеют устоять перед коммерческими соблазнами. Насколько им хватит самоиронии? Готовы ли они посвятить свою жизнь игре и только игре? Можно сколько угодно цепляться за цитаты из Шиллера или Хейзинги, отождествлявших игру с высшим проявлением человечности, но мы-то знаем, что игра не спасет от реальности. И кроме батлов есть много чего такого, на что стоит тратить интеллект, талант и эмоции. Впрочем, как кажется, они понимают все это не хуже меня.

Сентябрь 2017

Мифы истории

18 сентября 2017 года в Институте всеобщей истории РАН состоялась открытая академическая дискуссия «История и миф», участники которой рассматривали самые разные аспекты этой далеко не новой проблемы, тем не менее не утратившей своей актуальности по сей день. Ее инициатором стал Центр истории исторического знания ИВИ, возглавляемый М. Бобковой.

Сам факт, что кроме историков в ней приняли участие социологи, философы, этнографы, нейропсихологи и представители других наук, свидетельствует о том, что на этот раз обсуждение известной проблемы выходит за рамки идеологического спора.

Открывая конференцию, А. Чубарьян вспомнил, как рассматривали вопрос соотношения мифа и истории в начале 60-х годов прошлого столетия на одном из исторических конгрессов в СССР: мифология объявлялась враждебной марксистско-ленинскому знанию, так как она не соответствовала материалистическому пониманию мира, – дальнейших обсуждений в ту пору не предполагалось. Но совершенно очевидно, что мифологическая составляющая в той или иной степени присуща любому коллективному и индивидуальному восприятию мира, – эта мысль, которая звучала в выступлениях многих участников, не вызывала возражений. Однако проблема состоит в том, как соотносится научное знание о прошлом и мифологические представления о нем в современной жизни. Ведь известно, что мифы творятся настоящим для будущего. Поспевает ли за этим творчеством историческая наука?.. Насколько она готова отстаивать свои права на истину?

Можно искать любые конспирологические объяснения того, почему эта дискуссия состоялась за полтора месяца до даты столетия Октябрьского переворота, полагаю, что все они будут спекулятивными. Директор ИВИ М. Липкин подчеркнул, что дискуссия имеет научный, а не актуально-политический смысл. Но тем не менее совсем отказаться от прошлого опыта невозможно, как учили меня на занятиях по марксистско-ленинской философии, во всякой случайности надо искать закономерности. К тому же, хотим мы того или не хотим, это, безусловно, всемирно-историческое событие обросло многочисленными мифами, созданными искусственно или самопроизвольно, зародившимися в недрах народной жизни, в том коллективном бессознательном, которое творит мифологию на протяжении всей истории человечества. Это относится не только к существу захвата власти большевиками, но даже к лингвистическому ее оформлению. То, что В.И. Ленин называл переворотом, в процессе укрепления коммунистической власти стало величаться Великой Октябрьской социалистической революцией. При жизни моих дедов и родителей, да и при моей – до второй половины 80-х годов XX столетия – происходила своего рода сакрализация истории СССР, в том числе ее первой страницы, описывающей 25 октября (по старому стилю) 1917 года, а затем началась ее десакрализация, которая, стремясь приблизиться к правде, порой создавала новые мифологемы.

Отношения истории и мифа вовсе не так просты, как кажется некоторым публицистам, которые при этом могут находиться по разные стороны идеологических баррикад. История отстаивала свою научную миссию в создании достоверной картины прошлого, вырываясь из плена мифологии. Но мифология при этом по сей день не хочет уступать науке, используя для своего укрепления в общественном поле все достижения современной науки и техники.

Люди моего поколения помнят, что в каждом клубе можно было наткнуться на один из двух плакатов, утверждавших, что важнейшим из искусств для нас является кино, а религия есть опиум для народа. Под первым стояла фамилия Ленина, под вторым – Маркса. Не стану ерничать по поводу роли киноискусства в эпоху телевидения и интернета, она, несомненно, скромнее, чем в пору, когда «народ безграмотен». Но про второй могу с высокой долей достоверности сказать, что Карл Маркс не был автором подобного пассажа. В его понимании никто не создавал религию для народа – народ сам творил ее. Но классики марксизма, которые были вовсе не пустыми людьми, какими их любят нередко изображать в современной России, посвятили немало страниц своих сочинений феномену рождения мифологии из самой мистерии человеческого бытия. Разумеется, они были не только философами, но и политическими мыслителями, поэтому прекрасно понимали, что мифологией, а особенно мифологизацией тех или иных событий можно манипулировать в интересах властей предержащих, как, впрочем, и в интересах тех, кто эту власть хочет низвергнуть.

Своекорыстная трактовка прошлого разного рода историками-пропагандистами неизбежно порождает оскорбительные определения великой науки – «политика, опрокинутая в прошлое», пожалуй, самое невинное из всех возможных. Но конъюнктурные манипуляции такого рода по своему качеству и долговечности не способны конкурировать с подлинным мифотворчеством, созидателем которого всегда является народ или значительная часть народа, которая нуждается в устойчивом, незыблемом и доступном понимании окружающего мира. Как справедливо отметил А. Шубин, миф – в отличие от науки – создает упрощенную модель реальности. Понятно, что и наука – не только из-за желания быть доступной, но и из-за ограниченности наличного знания – далеко не всегда готова передать сложность явлений окружающего мира во всей их полноте. Но научное познание – в отличие от мифологического – способно совершенствоваться, меняться, усложняться. Оно не скрывает, что имеет дело с неопределенностью. Миф – напротив – утверждает себя в общественном сознании как истина в последней инстанции.

Сегодня как никогда нужны горькие и «низкие» истины – за «возвышающий обман» человечеству уже не раз приходилось расплачиваться непомерной ценой. И это, что называется, научный факт.

Сентябрь 2017

После праздника

10 мая 1945 года в своем последнем радиообращении к немецкому народу по Би-би-си, которые он вел всю войну, Томас Манн сказал: «Как горько, когда ликование мира достается ценой поражения и глубочайшего унижения собственной страны!» Но он никогда не отождествлял нацистский режим и немецкий народ. Еще в ноябре 1941 года, когда Геббельс убеждал жителей Третьего рейха, что в случае поражения их всех – вместе с гитлеровской верхушкой – «повесят на одной веревке», Манн твердо стоял на том, что «народ всегда способен начать сначала». И он был прав – какой бы сложной и драматичной ни была судьба немецкого народа во второй половине XX века. В пору гитлеровских побед, в сентябре 1942 года, Манн не скрывал своего презрения к нацистскому режиму: «Во что я верю неколебимо, – в то, что Гитлер не сможет выиграть эту войну, и эта вера основана больше на метафизических и моральных, нежели на военных причинах».

Его взгляд на Россию, особенно на русскую литературу, которую он еще в своем раннем рассказе 1903 года «Тонио Крёгер» назвал «святой», не менялся во времени. И в этой связи уместно вспомнить его письмо одному из лучших переводчиков русской литературы на немецкий язык Александру Элиасбергу, датируемое маем 1917 года: «Мир с Россией! Союз с Россией! Ведь это ложь, что все русское во Франции лучше понимают, чем у нас. Никогда, даже в 1914 году, я не испытывал ни малейшей неприязни к России и русскому духу». Томас Манн мог бы повторить эти слова и в мае 1945 года, понимая, какая страна вынесла на себе основные тяготы битвы с нацизмом.

Какие бы исторические травмы ни нанесли тысячелетнему российско-германскому родству две мировые войны, диалог двух народов и двух культур не прекращался ни в XX, ни в XXI веке. Май 2017 года в Германии во многом проходит под знаком русской культуры. На следующий день после переговоров федерального канцлера ФРГ Ангелы Меркель и президента Российской Федерации Владимира Путина в Сочи, которые комментировали все мировые СМИ, в Марбахе открылась выставка, посвященная Райнеру Марии Рильке и Марине Цветаевой. Как известно, «нации общаются вершинами». Поэты впервые встретились в мае 1926 года в швейцарском местечке Валь-Мон, неподалеку от замка Мюзо, где Рильке был вынужден жить, надеясь поправить здоровье. Цветаева приехала к нему вместе с Борисом Пастернаком, который познакомился с Рильке во время его первого приезда в Россию, в апреле 1899 года. Тогда молодой немецкий поэт мечтал получить аудиенцию у Л.Н. Толстого, и ему дали рекомендательные письма к Л.О. Пастернаку, в ту пору работавшему над иллюстрациями к роману «Воскресение». Л.О. Пастернак отвел Рильке к Л.Н. Толстому – эта встреча навсегда привязала Рильке к России и русской литературе. (Справедливости ради надо отметить, что интерес к России пробудила в нем Лу Андреас-Саломэ, окончившая Петершуле в Санкт-Петербурге, дочь царского генерала, русско-немецкая писательница, философ, психоаналитик, подруга Фридриха Ницше и Зигмунда Фрейда, с которой Рильке связывала долгая близость. Поэту был 21 год, когда он встретился с 36-летней Лу.) Через двадцать пять лет Рильке расскажет польскому литератору В. Гулевичу о своих первых московских впечатлениях: «И вот на что я наткнулся: в сумерках возвышались очертания храма, в тумане по сторонам его стояли паломники, ожидающие, когда откроются двери. Это необычное зрелище потрясло меня до глубины души. Впервые в жизни мной овладело невыразимое чувство, что-то вроде чувства родины…»

Для Цветаевой значение Рильке в пору очередного кризиса европейской культуры, предопределившего мировую войну и череду революций, было огромным: «Рильке не есть ни заказ, ни показ нашего времени, – он его противовес. Войны, бойни, развороченное мясо розни – и Рильке». Их переписка 1926 года – пронзительная лирико-философская проза XX века. Увы, она была краткой – 29 декабря 1926 года Рильке скончался в Монтрё.

В апреле 2015 года во Фрайбурге, где сестры Цветаевы, Марина и Анастасия, жили и учились в начале XX века, был установлен бюст Марины Ивановны работы А. Бурганова. А в нынешнем мае там же будет открыт Центр Марины Цветаевой, которая была по-настоящему привязана к этим краям: «Нет ни волшебней, ни премудрей / Тебя, благоуханный край, / Где чешет золотые кудри / Над вечным Рейном – Лореляй».

14 мая в Готе, в замке Фриденштайн, который был заложен в 1643 году герцогом Эрнстом Саксен-Готским, давшем ему символическое название «камень мира», откроется выставка шедевров из московского ГМИИ имени А.С. Пушкина. Это своего рода знак благодарности за участие Герцогского музея Готы в экспозиции, посвященной творчеству Лукаса Кранаха Старшего и его потомков, которая стала одним из важнейших событий музейной жизни России в 2016 году. Обмен такого рода шедеврами – знак высокого расположения и доверия друг другу. А 16 мая в Берлине будет представлен новый проект Ильи и Эмилии Кабаковых… И хочется верить, что во всем этом есть важные приметы будущего.

В России и Германии по-разному отмечают дни завершения Второй мировой войны в Европе. Но есть общее понимание того, что в 1945-м был окончательно разгромлен преступный нацистский режим, который принес неисчислимые беды миру, в том числе и самому немецкому народу. Это понимание выстрадали лучшие сыны Германии, среди которых хотел бы вспомнить Генриха Бёлля, по словам Льва Копелева, одного из самых русских немецких писателей. Не случайно во время прощания с ним в июле 1985 года друг Бёлля священник Герберт Фалькен закончил свою проповедь такими словами: «От имени усопшего мы молим о мире и разоружении, о готовности к диалогу, о справедливом распределении благ, о примирении народов и прощении вины, лежащей тяжким бременем особенно на нас, немцах».

Май 2017

«Услышь меня, хорошая…»

В середине прошлого века среди музыкантов гуляла шутливая присказка: «Все, что не написал Дунаевский, написал Соловьев-Седой». Мы вспомнили ее, когда репетировали спектакль-концерт, посвященный 110-летию замечательного композитора, который прошел в день его рождения в Московском театре мюзикла. Когда Василий Владиславович Соловьев-Седой, внук «маршала песни» (так при жизни называли его деда), предложил нам сделать спектакль-концерт, у меня возникли некоторые сомнения.

Притом что Василий Павлович Соловьев-Седой при жизни был классиком советской песни, одним из самых известных авторов популярной музыки в СССР, мне казалось, что многие его сочинения принадлежат истории. Истории великой, но ушедшей навсегда страны и истории ее музыкальной культуры. Понятно, что два сочинения великого ленинградца, написанные им о своем любимом городе, – «Вечерняя песня» («Слушай, Ленинград») на стихи Александра Чуркина и «Подмосковные вечера» на стихи Михаила Матусовского – поют постоянно, но насколько на слуху у широкой публики его другие песни? И чем они могут увлечь современного слушателя?

Прежде чем ответить на эти довольно долго мучившие меня вопросы, напомню читателям историю «Подмосковных вечеров» – просто для того, чтобы отвести от себя подозрения в психическом расстройстве. Как известно, «Ленинградские вечера» В. Соловьев-Седой и М. Матусовский написали незадолго до того, как им предложили сочинить песню для документального фильма «В дни Спартакиады». Поскольку спортивные соревнования проходили в Подмосковье, а документалисты требовали немедленно прислать им хоть что-нибудь, то Матусовский поправил текст, заменил «ленинградские вечера» на «подмосковные», Соловьев-Седой сделал новый вариант музыки – и песня «Подмосковные вечера» наряду с двумя спортивно-строевыми хорами была отправлена в Москву. Там ее нещадно разругали, но все сроки сдачи киноленты давно прошли, и она осталась в картине. История о том, как ее отказался записывать Марк Бернес, давно стала легендой. Когда песня стала знаменитой в исполнении Владимира Трошина, Бернес не мог себе простить издевательств над стихами Матусовского. Ведь он долго объяснял поэту, что речка не может «двигаться и не двигаться», а любимая не может смотреть «искоса», да к тому же еще «низко голову наклоня».

Впрочем, в 1957 году В. Соловьева-Седого больше волновала судьба другой его песни, которую он сочинил на стихи Евгения Долматовского, – «Если бы парни всей земли…». Она была написана специально для Международного фестиваля молодежи и студентов, и авторы возлагали на нее большие надежды. Но, как известно, именно «Подмосковные вечера» стали визитной карточкой Фестиваля 1957 года, получив Первую премию и Золотую медаль на песенном конкурсе…

Чем больше мы погружались в музыкальный мир Соловьева-Седого, который от природы был награжден композиторским гением, тем сильнее хотелось открыть его нашим сегодняшним слушателям. Прежде всего молодым, которые поют другие песни и слушают другие стихи. Его музыка по-прежнему свежа и заразительна. Классика на то и классика, что не растворяется во времени. Он сумел претворить в песне великие открытия русской классической музыки, сохранив при этом связь с народным творчеством. В.П. Соловьев-Седой – выдающийся мелодист, его созвучия накрепко остаются в памяти даже не слишком искушенных людей, которые сразу готовы подпевать только что прозвучавшей мелодии. Этот магический дар сделал его невероятно популярным в XX веке. Он сохранил свою власть и поныне. Александр Чуркин, один из многолетних друзей и соавторов Василия Павловича, записал разговор Л.О. Утесова и И.О. Дунаевского, свидетелем которого он был в конце 30-х годов. Утесов: «Пожалуй, ты единственный, кто может сочинить такую мелодию, что люди запоют ее прямо по дороге с концерта». Дунаевский: «Нет, почему же? На ленинградском музыкальном небосклоне восходит новая звезда – молодой Соловьев-Седой. Не хочу быть пророком, но уверен: ему суждено большое плаванье…» В этом диалоге все правда. Не случайно в 1942 году обруганный за «цыганщину» «Вечер на рейде» сразу запели моряки на всех флотах, да и не только они. Строки А. Чуркина «Прощай, любимый город…» повторяли во всей стране со щемящей надеждой на скорое победное возвращение.

В 1942 году Василий Павлович Соловьев-Седой встретился с Алексеем Ивановичем Фатьяновым, большим русским поэтом. Ученик Алексея Дикого и Алексея Попова, он мог бы стать замечательным драматическим актером, но судьба распорядилась иначе. Для Соловьева-Седого, который сочинил с А. Фатьяновым такие шедевры, как «На солнечной поляночке», «Соловьи», «Первым делом, первым делом самолеты», это было счастливое сотрудничество. Все знали, что он никогда не сочинял музыку просто на стихотворную «рыбу», он всегда ждал рождения высокой поэзии – это пробуждало его композиторское творчество. С А. Фатьяновым они работали именно так.

Было бы глупо не понимать, что В. Соловьев-Седой, как и другие композиторы его эпохи, часто выполнял социальный заказ. Но уровень этого исполнения был виртуозным. Даже работая на заказ, он пытался раскрыть не мнимые, а истинные потребности времени. Расслышать созвучия повседневности. В. Соловьев-Седой всегда щадил своих слушателей, оберегая их от бессмысленной патетики, не играл в поддавки с публикой…

…Когда звучит песня «Услышь меня, хорошая…», у меня всегда глаза на мокром месте. Эту песню Соловьев-Седой написал для своей глухонемой дочери.

Апрель 2017

«Все мы русские»

Февральскими ночами мучил один и тот же страшный сон – мне поручено поставить в Государственном Кремлевском дворце праздничный концерт, посвященный столетию революционных событий 1917 года. Это пресное словосочетание – «революционные события 1917 года» – надо воплотить в яркое зрелище, созвучное мощи и трагизму того исторического поворота в истории России, который вызвал поистине планетарные тектонические сдвиги.

В ночном кошмаре пытаюсь склеить «Боже, царя храни» с «Марсельезой» и «Интернационалом», «Несвоевременные мысли» Максима Горького со строками из «Окаянных дней» Ивана Бунина и строфами из «150 000 000» Владимира Маяковского. К утру «Всенощную» Рахманинова перекрывают бесконечные частушки на мотив бессмертного «Яблочка», которые сочиняли в годы Гражданской войны и белые, и красные. «Справа лагерь, / Слева лагерь /, Все мы русские, / Стерегут молодцы / Нас французские». Просыпаюсь с горьким пониманием того, что по сей день трудно примирить непримиримое. Это в абстракции палачи и жертвы, победители и побежденные, волки и агнцы готовы к всепрощению и примирению. В реальности все трагичнее и болезненнее.

Конечно, можно попробовать занять философски-остраненную позицию по отношению к собственной истории, так, наверное, и делают мудрые люди. Тогда все едино – октябристы, кадеты, Союз русского народа, эсеры или большевики с меньшевиками. Все наше, родное, а значит, мы всему и наследуем, без изъятий и ненависти. Но мудрецы, далекие от сиюминутных страстей и от страстей как таковых, – редкостны. Большинство, пусть и поверхностно, пусть ложно, но зато самодостаточно погружено в эмоциональные миражи, которые вытесняют подлинную историю. Но, впрочем, оставим игры с большинством.

Важно понять, кто ты сам. Во что сегодня верил бы мой прадед, дед моей мамы, одесский портной, расстрелянный вместе с прабабушкой фашистами, которые вели их в гетто. Во что бы верил мой дед, которому в четырнадцать лет во время предпогромной стычки с казаками прострелили коленку, и он считался героем революции 1905 года, что не помешало ему оказаться в ГУЛАГе и выйти оттуда живьем. Правда, уже без особой веры в победу коммунизма во всем мире. Но и без особого неверия в этот странный результат мировой революции. Не сомневаюсь, что мой отец, проживший жизнь советского человека во всей ее полноте, отмечал бы сегодня ноябрьские праздники, как делал это при жизни. Советская власть, которой он служил верой и правдой – в шахтах Донбасса и на земле Украины в Винницкой области, в окопах Сталинграда и в подмосковных военных городках – сделала его, сироту, настоящим человеком, которым я горжусь по сей день. Распад СССР был для него подлинной трагедией, после которой он продолжал состоять в КПСС, как многие ветераны, не задумываясь над тем, что эта партия юридически прекратила свое существование. Они, победители, не растеряли веру в революционные идеалы, которые объединяли, как и Победа в Великой Отечественной войне, многонациональный советский народ. С ними можно было не соглашаться, спорить, но трудно было их не уважать. Хотя бы потому, что они отстаивали свое право на осмысленно, а не впустую прожитую жизнь. Революционный год – февраль и октябрь – освободил не только моих сородичей из местечек на юго-западе Российской империи. Кого-то с наганом, кого-то без оного. Национальные окраины огромной империи пришли в движение вслед за историческими потрясениями в сердце метрополии. А где-то и раньше них.

И всякий раз, когда я понимаю, что кроме правды моего отца и его товарищей была другая правда и другая жизнь, которую важно пережить и принять, меня нередко охватывает чувство не то чтобы сыновней вины, но уж точно чувство неловкости, которую не преодолеть отсылками к исторической справедливости. Несмотря на мучительное расставание с юношескими поэтическими революционными образами, навеянными строками Булата Окуджавы о «комиссарах в пыльных шлемах». Несмотря на то, что с годами стало ясно: не надо грезить о «социализме с человеческим лицом», так как «человеческое лицо» может быть безо всякого социализма. Впрочем, мне с трудом удается разглядеть это человеческое лицо в реальном капитализме. Наверное, потому, что с годами ослабевает зрение.

Но только глухие к чужим страданиям пламенные революционеры не могут расслышать боль, которая прорывается, к примеру, в размышлениях князя Ивана Шаховского о судьбе Российской империи и ее аристократии. Да и просто о судьбе русских людей, связавших свою жизнь с Белым движением, которые искали горького пристанища на чужбине. Понятно, что эта боль притупилась с годами, но все равно осталась болью. Даже в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (с 1929 года – Королевство Югославия), где бывшие царские офицеры и генералы получали те же воинские звания, что и на исчезнувшей Родине, но уже в королевской армии, им пришлось далеко не сладко. Что уж говорить про другие города и веси.

Помню, как в 1979 году в Белграде, задыхаясь от собственной смелости, граничащей с ужасом, отправился на кладбище, где в 1929 году был перезахоронен прах барона Врангеля, умершего в Брюсселе в 1928 году. В поисках церкви Святой Троицы, где находилась могила, спросил на скверном сербском языке у проходящей мимо красивой немолодой дамы, не поможет ли она мне найти дорогу к захоронению. Подозрительно взглянув на меня, она спросила по-русски: «Вы из Москвы?» И, получив утвердительный ответ, сказала с нескрываемым презрением: «Раньше надо было думать!..»

Но раньше думать было некогда. Всему свой срок. Наступил ли он сегодня? Отвечу по-чеховски уклончиво: «Если бы знать…»

Март 2017

Заложники вечности

Так случилось, что выставка «Революция. Русское искусство 1917–1932», посвященная 100-летию Октябрьского переворота, открылась для широкой публики в Королевской академии искусств в один из самых сложных, наверное, периодов российско-британских отношений со времени завершения Второй мировой войны. И дело не только, что называется, в большой политике.

Даже мое поначалу вполне мирное посещение Палаты общин Парламента Ее Величества, где предполагалась встреча с депутатами, образовавшими группу взаимодействия с российскими коллегами, вполне скоро превратилось в вежливую, но жесткую дискуссию. Честно говоря, я не собирался выходить за рамки своего мандата, напомнив, что занимаюсь международным культурным сотрудничеством, но почти каждый из моих собеседников считал своим долгом чуть ли не прокурорским тоном произнести ряд фамилий и географических названий, не имеющих ничего общего ни с Толстым, ни с Достоевским, ни с Чеховым, ни с Шекспиром, ни, понятно, с Ясной Поляной, Стратфордом-на-Эйвоне или с Таганрогом. Вспоминаю об этом, вовсе не желая хоть как-то обидеть своих британских знакомых: в конце концов, каждый имеет право на свое видение проблем современного мира. Просто мне пришлось им напомнить, что это относится и к нам тоже.

Понятно, далеко не всегда культура накрепко пересекается с политикой. Как правило, гастроли Большого и Мариинского театров, музейные экспозиции или драматические спектакли из России в Лондоне и Эдинбурге оценивают критики, владеющие своей профессией столь высококлассно, что им нет нужды выходить за ее пределы. Но скажу честно: в случае с новой выставкой в Королевской академии искусств было от чего поволноваться. Как говорится, искусство искусством, но при слове «революция» от политики увернуться достаточно сложно. К тому же британские СМИ никогда особо не жаловали ни царскую, ни новую Россию, ни тем более СССР. Постоянством доброжелательности к нашей стране отличалась разве что газета британских коммунистов «Утренняя звезда» (Morning star), по которой шестьдесят лет назад я начинал учить английский язык. Но она канула в Лету незадолго до развала СССР и запрета КПСС, а остальные британские газеты, журналы, радиостанции даже в годы нашей естественной близости во время Первой и Второй мировых войн сохраняли определенную настороженность к российским союзникам. И хотя задушевные беседы с лондонскими таксистами, куда более дружелюбные, чем с парламентариями, оставляли некоторые надежды на то, что русофобия британских СМИ не затронула толщу народной жизни, все же возникали опасения, что у членов Палаты общин больше шансов прийти на выставку русского революционного искусства, чем у водителей кэбов.

Словом, Кристофер Ле Брюн, президент Королевской академии искусств, шел на определенные политические риски при всей уверенности в том, что художественное творчество выше любой политики. Ведь трудно развеять устойчивое убеждение, что искусство революционной поры всегда пронизано идеологией, что оно погружено в определенный политический контекст эпохи и всегда заражено и заряжено имени Авторы и кураторы выставки – здесь ключевую роль сыграла Наталья Мюррей, российский историк искусства, долгое время живущая в Великобритании, – тоже не могли избежать могущества и магии революционной эпохи. Но одновременно постарались взглянуть на нее глазами историков, которым чужды сиюминутные страсти и страхи. Уверен, что через сто-двести лет, когда политические и художественные конфликты 10 – 30-х годов XX столетия утратят современную злободневность, актуальную рефлексию, которой мы больны по сей день, окажется, что сближения не менее важны, чем непримиримые столкновения.

Но со времен Великого Октября прошло всего сто лет, и нужна безусловная смелость, чтобы разместить в одном выставочном пространстве художественные отображения Ленина, Троцкого, Сталина, их врагов и единомышленников. Нужно расслышать гул революционной эпохи, ее внутреннее единство, чтобы рядом с соцреалистическими полотнами Исаака Бродского, увековечившего вождя революции, или пропагандистскими плакатами Густава Клуциса поместить работы Казимира Малевича, Марка Шагала, Василия Кандинского. Нужно разглядеть взаимосвязь между классическими фотопортретами Моисея Наппельбаума и визуальными экспериментами Эль Лисицкого и Александра Родченко. Пожалуй, лишь на киноэкранах здесь представлены скорее единомышленники, творческие соперники, но не антагонисты: кадры из фильмов Сергея Эйзенштейна, Дзиги Вертова, Якова Протазанова и других гениев революционного кинематографа сообщают всему происходящему праздничный динамизм. Авторы выставки так точно и соразмерно выстроили ее внутренний сюжет, что от всего этого разнообразного великолепия не возникает ощущения раздражающей эклектики. Они сумели выявить глубинные связи, взаимную рефлексию явлений, принадлежащих к одной эпохе, к общему времени и пространству рождающейся Советской страны. Композиция выставки отражает возникновение и развитие художественных и политических иллюзий, которые объединяли разных мастеров, которые часто враждовали друг с другом, как и их политические покровители. Неслучайно завершением экспозиции, ее постскриптумом становится «Комната памяти», где на экране сменяются лица героев эпохи в фас и профиль с датами ареста и ухода из жизни.

Но, похоже, мистерия творчества обладает большей властью, чем мистерия повседневной жизни. Поэтому создателям этой грандиозной выставки можно не бояться СМИ. Даже британских.

Февраль 2017

Страсти-мордасти

Как законченный марксист всегда точно знал, что если история повторяется дважды, то первый раз это трагедия, а второй раз – фарс. А если трижды или четырежды? Когда все грабли уже давно разобраны и практически не на что наступать. Когда все перепутали трагические и комические маски и пойди разбери, кто Коломбина, кто Арлекин, а кто Панталоне. Тут и автору «Капитала» впору сойти с ума.

Тем более что без всяких Маркса и Энгельса берусь собрать не двадцать, а двести тысяч писем от граждан, которые будут вполне серьезно озабочены тем, к примеру, что использование слова «викинг» в любом контексте угрожает национальной безопасности Российской Федерации. После чего – отзываясь на волеизъявление вышеупомянутых взволнованных граждан, – можно было бы провести закрытый показ одноименного фильма, где специально отобранные люди будут считать количество оскорблений, нанесенных его авторами православным, мусульманам, иудеям, буддистам, адвентистам седьмого и всех других дней, атеистам, не говоря уже о представителях секс-меньшинств. И это только малое количество конфессий и социальных групп, участники и приверженцы которых могут почувствовать себя оскорбленными, просто выйдя на улицу и оглядевшись по сторонам. С ними-то и надо работать в особом, что называется, эксклюзивном формате.

Как было сформулировано в одном советском анекдоте о собрании ячейки КПСС: «Сейчас беспартийные выйдут, и мы прочтем закрытое письмо Белинского Гоголю». Ничего плохого в таком подходе нет. Коль скоро целых двадцать тысяч людей, половина из которых наверняка до сей поры и слыхом не слыхивала о Матильде Кшесинской, а вторая половина училась в школе по учебникам, где Николая II называли «Николаем кровавым», обеспокоены возможным аморальным воздействием фильма Алексея Учителя на остальных 146 миллионов 818 тысяч 993 граждан России, то почему бы не пойти им навстречу. И почему бы очаровательному депутату вторично не подать запрос в Генеральную прокуратуру по поводу того, что безответственные кинематографисты совсем не думают о чувствах верующих? А в ответ уже Алексей Учитель, вместо того чтобы художественно решать проблему всеобщего ублажения, подает в суд на квалифицированного юриста, небезуспешно занимавшего высшую прокурорскую должность в Крыму. Нас ожидают как минимум два судебных процесса на заданную тему. Жить становится не только лучше, но и явно веселее. В этой истории мне больше всего жаль судей, решения которых не удовлетворят ни одну сторону, какими бы разумными они ни были.

А тут и в Северной столице накаляются нешуточные страсти. И глава Законодательного собрания города В.С. Макаров, профессор, за плечами которого три высших образования – военное, экономическое и юридическое, – считает возможным сравнить значительную часть петербургской интеллигенции с распущенными девчонками, распевавшими с амвона главного православного храма страны оскорбительные вирши. И только за то, что эта самая интеллигенция, не оппозиционеры там какие-нибудь, не дай бог, а вполне законопослушные и образованные граждане имеют свою точку зрения по поводу юридически-хозяйственной принадлежности Исаакиевского собора. Я, конечно, ликую, что глава законодателей Санкт-Петербурга никому не напоминал о злодеях, выпрыгнувших прямо с наганами из своих местечек в черте оседлости, – в данном случае Зиновьев с Каменевым могут спать спокойно. Должно не спаться только Алексею Учителю и потенциальным прокатчикам его еще не завершенного фильма, так как некая грозная организация «Христианское государство – Святая Русь», само название которой наводит на мысль о симулякрах, грозит поджигать все кинотеатры, где могут показывать богохульную «Матильду», а любое упоминание о ней предлагает считать призывом к «русскому майдану». РПЦ сразу открестилась от этих «поджигателей», прекрасно понимая, что они своими явно неадекватными призывами компрометируют каждое из четырех слов, из которых состоит название удивительной структуры.

Словом, кипят нешуточные страсти, которые у мало-мальски рассудительных людей вызывают чувство недоумения. И от уровня дискуссий, и от очевидности интересов, которые не имеют ничего схожего с общественным и государственным благом. И дело не только в том, что все эти перебранки, которые явно перешагнули грань парламентских дебатов, выглядят нелепо, ставя всех участников в неловкое положение. Хуже другое: забалтываются важные проблемы, суть которых не проясняется от количества обращений в правоохранительные органы. Кому-то, может быть, и важно, изменял ли Николай II Александре Федоровне, но куда важнее, что произошло с Россией, с ним самим и со всей его семьей после его отречения от престола.

Хочется верить, что любая дискуссия не предполагает ни гражданского, ни физического смертоубийства одной из сторон. Не раз упоминал о том, что немалая часть граждан Российской Федерации считает, что Солнце вертится вокруг Земли. Но это вовсе не означает, что они собираются нарушать земные законы, уклоняться от уплаты налогов или подкарауливать очередную жертву в темном переулке. Поэтому им надо терпеливо, не используя внелитературной лексики, объяснять, как устроен мир. Что, к слову сказать, делали и в Исаакиевском соборе, который ошеломил меня в детстве и как величественная архитектурная ода православию, и как пространство для чудесного маятника Фуко. Не надо думать, что все эти страсти-мордасти такая уж безобидная вещь. Вспомните финал одноименного рассказа Максима Горького: «Придут Страсти-Мордасти, / Приведут с собой Напасти; / Приведут они Напасти, / Изорвут сердце на части! / Ой беда, ой беда! / Куда спрячемся, куда?»

Февраль 2017

Язык мой – враг мой?

Выступая на церемонии празднования Дня соборности, президент Украины Петр Порошенко весьма жестко раскритиковал тех политиков, которые считают возможным, чтобы Донбасс оказался за пределами страны. Не мое дело заниматься конспирологическими толкованиями речи лидера соседнего государства – не могу достоверно ответить на вопрос о том, кого имел в виду П. Порошенко. Но, так или иначе, он высказал свою однозначную позицию о территориальной целостности Украины через два дня после того, как тридцать три депутата Верховной рады, представляющие разные политические партии, внесли законопроект о государственном языке, который включает в себя в том числе и статью об отмене закона Украины «Об основах государственной языковой политики», принятого в 2012 году.

Напомню, что одной из причин политической, а затем и военной конфронтации между Киевом, Донецком и Луганском стала отмена этого закона Верховной радой в 2014 году сразу после февральского переворота и смещения В. Януковича с президентского поста. Согласно этому закону, в 12 из 27 регионов Украины допускалось официальное двуязычие. Естественно, что такой либеральный подход к бытованию русского языка на Украине не мог устроить политиков, пекущихся о росте национального самосознания. Но даже в марте 2014 года, во время головокружения от успехов «революционного майдана», исполняющий обязанности президента Украины А. Турчинов не решился подписать постановление Верховной рады об отмене «Основ». Он, видимо, понимал последствия подобного решения. Впрочем, его осторожность ни на что не повлияла – Донбасс уже отстаивал свои права на максимальную автономию от Киева, на самоопределение. Мы еще раз убедились в том, что не только материальные интересы, но и духовные потребности становятся движущей силой тех или иных исторических процессов.

Сегодня, почти через три года после этих событий, когда не слишком успешно предпринимаются попытки найти компромисс между Киевом и самопровозглашенными республиками на востоке Украины, внесение очередного законопроекта о государственном языке выглядит, мягко говоря, в высшей степени непродуманным шагом. Не хочется думать, что это сознательная провокация, направленная на усиление отчужденности Донбасса от остальных регионов страны. Наверняка тридцать три депутата, которые внесли этот законопроект, чувствуют себя настоящими патриотами Украины – на практике получится ровно наоборот. Запрет на использование русского языка во всех сферах государственной, муниципальной, общественной и культурной жизни, в СМИ и книгоиздательстве, в образовании всех уровней и в сервисе уж точно не будет способствовать укреплению единства украинской нации, которая – помимо этнических украинцев – состоит из людей разных национальностей, использующих свой родной язык не только дома, в кругу семьи. Защита двуязычия вновь становится не только культурной, но и социальной, политической необходимостью.

Закон Украины 2012 года «Об основах государственной языковой политики» коррелировался со всеми европейскими документами в этой сфере, прежде всего с «Европейской хартией региональных языков или языков меньшинств», которая была принята в Страсбурге 5 ноября 1992 года. Уверен, что новый законопроект не отвечает современным европейским подходам к правам национальных меньшинств, в целом к правам человека – людей лишают возможности использовать родной язык в социальной жизни. Опять же, не мое дело заниматься тем, как украинские депутаты будут разбираться со своими европейскими коллегами. Но отказ от использования русского языка, который – наряду с украинским – остается родным языком значительного числа граждан Украины, сегодня вряд ли разумен.

Какая судьба ждет русскоязычные учреждения образования, культуры? Что станет с русскими театрами, газетами, электронными СМИ? Можно ли, к примеру, представить Киев без Русского театра имени Леси Украинки, где работали и работают выдающиеся актеры и режиссеры, чье творчество стало неотъемлемой частью украинской культуры? И неужели в Одессе нельзя будет издать произведения Бабеля, Олеши или Катаева на языке оригинала? Настаивать на том, что русский язык бытует на Украине лишь как язык империи – Российской или Советской, что он является принадлежностью эпохи «завоевателей», по меньшей мере исторически некорректно. Соглашаясь с тем, что Украина не Россия, хочу в очередной раз обратить внимание на то, что немалая часть великой литературы Украины была создана на русском языке. Произведения Гоголя и Булгакова, проза Тараса Шевченко, как и ряд его поэтических произведений, отдельные стихотворения Леси Украинки и Ивана Франко были написаны по-русски. Творческий феномен Гоголя подтверждает уникальную возможность гения принадлежать сразу двум культурам – русской и украинской. В последние десятилетия было написано немало блестящих работ об авторе «Мертвых душ» и «Вечеров на хуторе близ Диканьки» именно как об украинском писателе. Пожалуй, лучшие из них принадлежат Юрию Барабашу, главному научному сотруднику Института мировой литературы Российской академии наук. В 2004 году он был удостоен Национальной премии Украины имени Тараса Шевченко за монографию «Если забуду тебя, Иерусалим. Гоголь и Шевченко: сравнительно-типологические опыты», которую написал на украинском языке.

Неловко повторять прописные истины: двуязычие Украины – это ее богатство, а не родовая травма. Этнические русские на протяжении столетий жили в пределах современной Украины, они стали неотъемлемой частью украинской нации. Так же, как некогда украинцы, переехавшие на Дон и Кубань, составили золотой фонд России. Понятно, сегодня не работают прекраснодушные заклинания о том, что ребята должны жить дружно. Но нельзя же лишать людей права говорить, писать, думать на родном языке.

Январь 2017

«Там слон понимает по-русски»

Из США пришло сообщение о том, что хозяева знаменитого цирка The Ringling Brothers and Barnum & Bailey, который был основан без малого 150 лет назад, приняли решение о его закрытии после окончания майской программы 2017 года. Кеннет Фелд, глава Feld Entertainment, чья семья владеет этой легендарной компанией с середины XX века, был вынужден пойти на столь серьезный шаг из-за резкого падения продаж билетов на представления.

Многие цирковые эксперты связывают коммерческие неудачи К. Фелда с тем, что он вынужденно отказался использовать в своих программах слонов, не выдержав борьбы с обществами защитников животных. Любимцы публики исчезли из манежа, а вместе с ними пошли на убыль доходы компании, что, в конечном счете, привело к решению о ее закрытии. По существу, мы присутствуем при закате огромной цирковой империи, но при этом никому и в голову не придет, что все дело в недобросовестной конкуренции со стороны, скажем, Большого Московского цирка или какой-то другой труппы из-за рубежа, и уж тем более не слышно голосов, требующих ограничить присутствие иностранных цирковых программ на аренах Нового Света. К сожалению, стратегия компании К. Фелда, в которой не отражались новые вызовы времени, определила ее судьбу.

Мировое цирковое искусство, как и требования к нему, его география, самый контекст его существования, заметно изменились и за минувшие сто пятьдесят лет, и – особенно – за четыре последних десятилетия, с той поры, когда в 1977 году в Нью-Йорке жонглер и клоун Пол Биндер вместе со своим коллегой Майклом Кристенсеном создали знаменитый The Big Apple. Они вернули на американскую почву дух европейского цирка, его душевные отношения со зрителями. Но еще больший удар по традиционной цирковой индустрии США и Канады был нанесен через семь лет Ги Лалиберте и Жилем Сен-Круа, создателями теперь уже легендарного Цирка дю солей, Цирка Солнца, который в XXI веке превратился в огромную цирковую корпорацию, где работает более 4000 человек. В 1993 году о себе заявил еще один, ныне прославленный канадский коллектив – Цирк Элуаз. В начале 2000-х в столице Квебека (Канада) показал свою первую программу театр-цирк «Семь пальцев одной руки», а Монреаль благодаря серьезной финансовой поддержке государства, стимулирующей развитие циркового искусства, стал подлинной столицей циркового мира. Здесь многочисленные цирковые компании и школы собрали под свои знамена не только лучших артистов из разных стран, но и первоклассных режиссеров, сценографов, хореографов, вспомогательный персонал…

Как правило, новые цирковые коллективы работают без животных, получая за это специальные гранты международных и национальных организаций «зеленых». Но бывают и примечательные исключения, – например, знаменитый французский Театр-цирк «Зингаро», в котором под руководством его создателя и идеолога Бартабаса рождаются пленительные спектакли, где люди и лошади становятся единым целым, где не всегда поймешь, кто ведущий, а кто ведомый. Не случайно Бартабас признался однажды, что с людьми ему бывает значительно сложнее, чем с лошадьми.

Но, так или иначе, очевидно, что большие цирковые номера с участием хищников, крупных экзотических животных, чем всегда славился и цирк братьев Рингли, Барнаума и Бейли, как и русский и советский цирк, сегодня принимают далеко не во всех странах. И как бы мы ни гордились гуманными методами отечественных дрессировщиков, рожденными в творчестве легендарных братьев Анатолия и Владимира Дуровых, каких удивительных результатов в работе с животными ни добивались бы замечательные цирковые семьи Филатовых, Запашных, Багдасаровых, Павленко, очевидно, что современное цирковое искусство претерпевает серьезнейшие изменения.

Мы по-прежнему гордимся замечательными традициями отечественного циркового искусства. И сегодня на манежах и цирковых сценах нашей страны работают выдающиеся артисты. По-прежнему российские мастера получают заслуженные награды на престижных цирковых конкурсах и фестивалях. Но проблемы, над которыми сегодня ломают головы наши цирковые мудрецы, начались еще в конце 80-х годов. Когда открылись границы и работа в зарубежных компаниях перестала означать измену Родине. Когда начала разрушаться система Госцирка СССР и не только отдельные цирки, но и создатели номеров решили стать самостоятельными предпринимателями. Когда исчезли большие цирковые спектакли, которые составляли славу советского цирка, – достаточно вспомнить работы Марка Местечкина, прошедшего школу Вс. Мейерхольда, знающего толк в том, что Мастер называл «монтажом аттракционов». Замечу, что создатели Цирка дю солей и других канадских коллективов пошли по пути создания целостных представлений, в значительной степени опираясь на опыт советского цирка. Была разрушена – и по сей день не восстановлена – целостная система воспитания молодых артистов.

Уверен, что все эти – и другие – проблемы российского циркового искусства невозможно решить с помощью ограничения гастролей зарубежных коллективов. Такой подход выдает – как бы помягче сказать – наивность авторов этой идеи. На самом деле нужна административная и творческая воля в создании государственной программы поддержки циркового искусства в России. Как в СССР или как в Канаде – кому что нравится.

И не стоит забывать, что у истоков династии Запашных был «иностранный гастролер», выдающийся клоун Мильтон, которого звали Карл Томпсон.

Январь 2017

2016

Андре Мальро

Джон Мильтон

Имре Кальман

Вера Макинская

Алексей Хомяков

Юрий Тынянов

Нелли Гаджинская

Максуд Ибрагимбеков

Полад Бюль-Бюль оглы

Театр Кабуки

Королевский фестивальный зал

Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина

Государственный исторический музей

Союз театральных деятелей Российской Федерации

Перевод с японского

Как бы ни оценивали – восторженно или сдержанно – в Москве и Токио результаты завершившегося визита президента Российской Федерации В.В. Путина в Японию и его договоренности с премьер-министром С. Абэ, никто не может отрицать, что началось реальное движение в сторону полноценной нормализации отношений между нашими странами. Неслучайно на совместной пресс-конференции В.В. Путин выразился вполне однозначно: «Нужно в конце концов как-то понять, что фундаментальные интересы и Японии, и России требуют окончательного, долгосрочного урегулирования, вот в чем все дело».

Впечатляет и количество подписанных документов (их более восьмидесяти), и, что не менее важно, сам неформальный, не вежливо-протокольный, а подчеркнуто дружеский характер встречи двух лидеров. И, безусловно, шаги, сделанные навстречу друг другу. Пусть кому-то они покажутся незначительными, но достаточно назвать решение о выдаче пятилетних виз и смягчение визового режима для граждан обеих стран, чтобы почувствовать изменение общей тональности отношений. Понятно, что не во всех своих решениях наши японские партнеры совершенно свободны, но они обозначили не только вектор интересов, но и вектор желаний, и сделали это вполне самостоятельно. Уверен, что в ближайшие два года мы постараемся, как советует С. Абэ, покинуть «цитадели недоверия», совместная работа наполнится реальным содержанием. Но чем большее число проектов будет осуществляться между нашими странами, чем большее количество людей в них будет участвовать, тем важнее нам будет не только понять, но и почувствовать наших японских партнеров. Будет трудно добиваться сообща поставленных целей, не учитывая особенности миропонимания и мирочувствования друг друга.

Когда тридцать лет назад впервые попал в Токио на спектакли Театра Кабуки, был ошеломлен не столько тем, что происходило на сцене, сколько бурными страстями, волнами, накрывавшими зрительный зал. И тогда же написал, что японские зрители Кабуки ведут себя как болельщики во время хоккейных матчей. Они кричали не только при появлении любимого актера, но и в моменты драматических поворотов сюжета, когда герой или героиня могли по неведению попасть в скверную историю, грозящую неволей или смертью. И тогда зал начинал скандировать, желая уберечь добродетель от злодейства. Мне тогда казалось, что такое поведение зала в первую очередь связано с тем, что стиль кабуки родился в городской среде в XVII столетии и в сравнении с более древним, монастырски-эзотерическим театром, представляет демократическое искусство, доступное простолюдинам. Это объяснение требовалось хотя бы потому, что в Советском Союзе, куда Театр Кабуки время от времени приезжал на гастроли, его спектакли воспринимали почти благоговейно, затаив дыхание глядя на сцену, где, как казалось, священнодействовали японские актеры.

С годами понял, что иностранцы воспринимают скорее внешний облик спектаклей Театра Кабуки, их эстетическое совершенство, которое магически воздействует на публику. Но для японцев сюжеты Кабуки – это важная подоснова их жизни. Как любые сказочные истории, они приоткрывают завесу над тайнами национальной психологии, национального характера. Представитель Россотрудничества в Токио, тонкий знаток японской культуры Константин Виноградов справедливо заметил, что, не погружаясь в японские сказки, в традиционное японское искусство, невозможно понять характер японца, в котором прагматизм соединяется с доверчивостью, а самурайская несгибаемость – с интеллигентской рефлексией. И это не столько результат внешних воздействий, сколько предопределенная сконцентрированность на внутренней жизни каждого человека в отдельности и народа в целом, во многом связанная с бытием нации, на протяжении более чем тысячелетия изолированной от внешнего мира. Впрочем, самопознание не всегда связано с географическим изоляционизмом. Достаточно вспомнить знаменитые строки Гёте из его статьи о Шекспире: «Наивысшее, что может достичь человек, это осознание своих собственных убеждений и мыслей, познание самого себя, которое ведет к истинному познанию духа и мыслей других». В конце концов каждый человек – это обитаемый остров, но кто населяет его, какие мысли и чувства, зависит от множества причин. Японцы сохранили личностную обособленность от других, несмотря на видимость коллективной, корпоративной жизни и историческую необходимость принимать не ими созданные правила. Но, похоже, они познали себя столь глубоко, что оказались способны к познанию не только внутренней, но и внешней жизни других народов.

Нескоро принимающие решения, непросто и в высшей степени избирательно допускающие до дружеского общения, они умеют держать данное слово и дорожат человеческими отношениями. Они знают, как важно «сохранять лицо» – для японцев это не эвфемизм, не фигура речи, но этический императив, который выше любых меркантильных интересов. Мы не настолько отличаемся друг от друга, чтобы сообща не восхищаться произведениями Л.Н. Толстого, Ф.М. Достоевского, Исикавы Такубоку или Кобо Абэ, но и не настолько схожи, чтобы понимать их совершенно одинаково. У нас разное отношение к ритуалам и символам человеческого поведения. Разное отношение к миру, во многом связанное с различным соотношением человека и пространства – безбрежного в России и ограниченного в Японии. Наверное, поэтому нам легче сделать новое, нежели довести до совершенства привычное. Поэтому при видимом сходстве неизбежно проявятся трудности перевода.

Впрочем, похоже, у нас появилась общая надежда. Как писал замечательный японский художник и поэт XVIII века Бусон: «Я поднялся на холм, / Полон грусти – и что же: / Там шиповник в цвету» (пер. В. Марковой).

Декабрь 2016

Средство овладения судьбой

Что бы ни писали об Андре Мальро при его жизни и особенно после его смерти (он ушел 23 ноября 1976 года, едва отметив свое 75-летие), в историю культуры он вошел как один из самых важных персонажей XX века. Его репутацию не смогла разрушить ни разоблачительная книга Оливье Тодда, вышедшая в 2001 году, ни язвительные суждения современников, ставивших под сомнение его искренность и добропорядочность. Приведу лишь цитату из выдающегося французского философа Раймона Арона, заметившего, что Мальро «на треть состоит из гениальности, на треть – из фальши и на треть – из непостижимого».

Не то чтобы его биографическая легенда была неколебимой. Просто из нее нельзя выбросить то, что происходило на самом деле. И эта реальность его поступков и деяний перевешивала любые пересуды и домыслы. И даже расследования, щеголяющие достоверностью. Вовсе не случайно Шарль де Голль сказал, что само присутствие Мальро рядом с ним создает ощущение, что он застрахован от посредственностей.

Выставка «Голоса воображаемого музея Андре Мальро», созданная в ГМИИ имени А.С. Пушкина под дерзновенным кураторством Ирины Антоновой, раскрывает не только интеллектуальную историю выдающегося литератора, философа искусства, борца за освобождение Георгия Димитрова, участника Гражданской войны в Испании, героя Сопротивления и министра информации и культуры в правительствах де Голля, но и природу важнейших идей XX столетия, к которым Мальро имел самое непосредственное отношение. Эту экспозицию можно было назвать «Апологией Мальро», несмотря на то, что она отражает все крутые повороты его жизни, в том числе и те, что привели его от левых, почти коммунистических взглядов к голлизму, традиционно считающемуся правой, консервативной политической доктриной.

Как известно, Мальро еще в студенческие годы увлекся не только восточными культурами, но и идеями китайской революции. Шанхайские события 1927 года стали неотъемлемой частью романа «Удел человеческий», за который в 1933 году он получил Гонкуровскую премию. Когда Мальро приехал в СССР на учредительный съезд Союза советских писателей, Сергей Эйзенштейн уговаривал его начать работу над экранизацией этой книги, а музыку к будущему – так и не состоявшемуся – фильму собирался сочинять Дмитрий Шостакович. Мальро произнес на съезде пламенную речь, за которую впоследствии его нередко упрекали, прежде всего за пассаж о строительстве Беломорско-Балтийского канала, но он был искренне увлечен революционным творчеством и гениальностью своих советских друзей. Сохранились его фотографии с Борисом Пастернаком, Всеволодом Мейерхольдом, Исааком Бабелем. Позже он запишет, что» «революция – это каникулы жизни». Но и в первый свой приезд в Советскую Россию в 1929 году, и во второй – в 1934-м, он был уверен, что революция – это сама жизнь. Он, правда, никогда не понимал, почему большевикам не нравится Достоевский, который оказал огромное влияние на его литературное творчество и философские взгляды. Впрочем, в послевоенные годы станет ясно, что отношение к автору «Бесов» далеко не единственное, что разделяет его с идеологами и практиками большевизма. Мальро не скрывал своей антикоммунистической позиции в годы холодной войны, что не мешало ему – уже в качестве министра культуры – развивать сотрудничество с Советским Союзом в 60-е годы. Он встречался с Екатериной Фурцевой в Париже в 1967 году, вместе с ней открывал выставку «Русское искусство от скифов до наших дней» в Гран-Пале. А в 1968-м два министра культуры посетили ГМИИ имени А.С. Пушкина, где их встречала Ирина Антонова. Не тогда ли и родился замысел поистине революционной по тем временам выставки «Париж – Москва»?

Мальро всю жизнь увлекался диалогом и трансформацией произведений искусств, взаимной дополнительностью великого искусства Востока и Запада. Еще в начале 30-х годов он сочинял выставки «готико-буддийского» и «греко-буддийского» искусства, которые стали прародительницами его «Воображаемого музея». Попытку практической реализации этой уникальной идеи он сделал лишь в 1973 году, в год смерти Пикассо. Андре Мальро принадлежал к тому поколению мыслителей-гуманистов, которые пытались найти важнейшие архетипические эмблемы и смыслы, объединяющие человечество. Он не был наивен в этих поисках – не надо путать идеализм с простоватостью. Он раскрывал глубинную связь произведений, созданных мастерами разных цивилизаций и континентов. В напряженном диалоге и трансформации искусства он угадывал всечеловеческую общность, не тождество, но высокое сродство. Диалог шедевров не предполагал войны на истребление незнакомого. Как известно, «нации общаются вершинами».

В искусстве для него всегда был важен не только художник, но и публика. Свое философское размышление о художественной культуре он назвал «Психология искусства». Первый том этого блистательного труда вышел в 1947-м и назывался «Воображаемый музей».

Ирина Антонова, Марина Лошак, все, кто имел отношение к выставке ГМИИ имени А.С. Пушкина, проявили творческое смирение, назвав свой труд в высшей степени деликатно – «Голоса воображаемого музея Андре Мальро». Как бы не претендуя на тотальную реализацию гениального замысла. Но их экспозиция – тотальна. В дерзости сопоставлений шедевров Востока и Запада, древнего и современного искусства, в понимании всечеловеческих смыслов и значений, она приглашает нас к постижению величия высокой трагедии человеческого бытия. Трагедии, которая и делает нас людьми.

Не случайно Андре Мальро понимал искусство как средство овладения судьбой.

Декабрь 2016

Нас возвышающий обман…

Выставка «Боги и герои Древней Греции» в Государственном историческом музее, которая стала завершающим аккордом Перекрестного года Россия – Греция, – событие не только культурно-политическое, но и сентиментально-ностальгическое.

Парадоксальным образом оно возвращает каждого посетителя и в «детство» европейской цивилизации, и в наше собственное детство, в чудесные или не слишком чудесные школьные годы, когда в ранцах учеников пятого класса хранился учебник истории, на обложке которого была изображена голова задумавшейся Афины Паллады. Увидев ее в подлиннике, который некогда украшал Акрополь, снова становишься школьником, у которого от встречи с чудом перехватывает дыхание. Личное время твоей жизни словно смыкается с большим историческим временем. Глядя на скульптуры Зевса и Артемиды, Геракла и Аполлона, примеряя на себя шлем, в котором, наверное, Гектор сразил Патрокла, ты чувствуешь себя частицей в песочных часах тысячелетий. И одновременно полагаешь, что твоя судьба и твое бытие имеют некий смысл и значение. Хотя твердо помнишь, кто плетет нити судеб героев и полубогов, кто властен их прервать. «Герои гибнут, когда вступают на красный ковер, предназначенный только богам» – в памяти всплывают странные пророчества, за которыми сегодня не надо спешить к дельфийским оракулам. И снова завораживают строки Софокла: «Много есть чудес на свете, / Человек их всех чудесней…» С этой верой отправлялись в свои героические путешествия Одиссей и Ахиллес, Эдип и Антигона… Реальные судьбы в мифологическом пространстве, где правит рок, против которого бунтуют трагические герои. Надо расслышать миф в обыденности. Или возвысить обыденность до мифа.

Всему этому научили нас греки, их мифы, их легенды, их история, которая обрела могущество благодаря возвышенной тяге к сочинительству. Реальная и легендарная Греция переплетены накрепко, неразрывно – и не хочется думать, что достоверно, а что выдумано. Достоверна поэзия мифа, которая кружит голову, из которой, как кажется, невозможно освободиться.

И понимаешь, почему сегодня, как и два, и три тысячелетия назад, все чаще звучат слова: «Не трогайте наши мифы. С ними жили наши предки. С ними хотим жить и мы». Очная ставка с историей куда трагичнее, чем любое мифологическое бытие. Но дело, видимо, не только в этом. Гилберт Честертон весьма убедительно объяснил, почему легенда вызывает большее уважение, чем история, – легенду сочиняет «вся деревня», а историю пишет «одинокий сумасшедший». «Мир желает быть обманутым, так пусть же его обманывают» – эти слова Карло Карафы, кондотьера и папского легата, кардинала, ставшего главой канцелярии папы Павла IV, могут начертать на своих знаменах любые технологи, работающие с общественным сознанием в новейшее время. Притом что надо понимать: никто никогда не творил «опиум для народа», сам народ творил этот «опиум», который помогал ему чувствовать себя комфортно в океане трагической неопределенности. Именно поэтому человечество похоже на мальчика, который спрашивает ученого отца: «Папа, объясни мне, зачем нужна история…» Этот вопрос, как известно, побудил Марка Блока, выдающегося историка, убитого фашистами, написать одну из самых важных для меня книг на свете – «Апологию истории». Ремесло историка сродни искусству врача-офтальмолога, который должен вернуть остроту зрения людям, привыкшим плохо различать картину Вселенной.

Не хочу быть самонадеянным – у меня нет рецепта, как исправить мир и людей, в нем обитающих. Тем более что всю свою жизнь безуспешно пытаюсь выбраться из плена представлений, которые казались истинными до определенной поры, диктовали правила поведения, способы решения социальных и личных проблем. Расставание со страной «реального социализма», создавшей свою самодостаточную мифологию, оказалось мучительнее, драматичнее, чем кажется сегодня. Историческая трагедия породила миллионы личных трагедий. Не могу сказать, что навсегда распрощался с марксизмом, – это было бы легкомыслием. В периоды исторических катастроф он предлагает весьма серьезную методологию постижения их причин и следствий. Но не дает, разумеется, ответов на все вопросы бытия, над которыми ломали голову ученые разных направлений. Многие справедливо утверждали, что бытие не всегда определяет сознание. Случается и наоборот. Чему доказательство – природная склонность человечества к мифотворчеству. Стремление не только творить мифы, но и жить внутри них.

Европейская история выросла в пространстве греческой и римской античности, где мифология не поглотила до конца историографию. Она добилась признания в эпоху христианства, которое, по справедливому замечанию М. Блока, является «религией историков». Но история, как и любая другая наука, демифологизировала представления о мире и человеке. В коротких заметках невозможно рассказать о том, как христианство – восточное и западное – искало и находило определенный компромисс с научным знанием. Но подлинная наука неизменно, по природе своей, стремится к разрушению сакральности, к разгадке тайн мироздания – и в этом не ведает авторитетов. Научная история – не исключение. Но мы и сегодня, как и три четверти века назад, когда М. Блок писал свою книгу, находимся на стадии «экзамена совести»: «Всякий раз, когда наши сложившиеся общества, переживая беспрерывный кризис роста, начинают сомневаться в себе, они спрашивают себя, правы ли они были, вопрошая прошлое, и правильно ли они его вопрошали». Ведь «нас возвышающий обман» дороже только тьмы «низких истин». А истины бывают и высокими.

Ноябрь 2016

О любви и дружбе

Уверен, что найдутся люди, твердо уверенные в том, что «круглый стол», посвященный проблемам цензуры, который собрал театральную общественность и представителей чиновничества, не имеет большого смысла. Мол, нечего после драки снова махать кулаками. Стороны еще до этого обсуждения пришли к выводу, что цензура в Российской Федерации запрещена Основным законом страны, а стражи правопорядка должны обеспечивать защиту всех социальных и культурных явлений, которые находятся в конституционном поле.

Все так и не совсем так. По одной простой причине: споры о вкусах иной раз, а в последнее время, к сожалению, все чаще и чаще, заканчиваются либо начальственным окриком, что мы наблюдаем в регионах, либо простым хулиганством, выдающим себя за патриотическую борьбу с… (см. запись протокола посещения Н.С. Хрущевым выставки в Манеже 1 декабря 1962 года), – последнее, как правило, случается в столицах.

Не надо думать, что цензура произросла лишь на нашей национальной почве. И хотя некоторые ее исследователи полагают, что отсутствие точного определения института цензуры в Оксфордском словаре английского языка и Новом международном словаре Вебстера свидетельствует о чужеродности самого явления для англосаксонского мира, смею заверить, что это вовсе не так. Не забираясь в бездны европейской истории, напомню, что при Генрихе VIII в 1529 году была введена жесткая цензура, против которой боролись вплоть до 1695 года, когда был отменен печально известный «Акт о разрешениях». Это была совсем не простая борьба, в которой участвовали высокие умы британской культуры.

Одним из самых знаменитых памфлетов против цензуры в Англии было знаменитое сочинение Джона Мильтона «Areopagitica», опубликованное в 1644 году. Его пафос не потерял смысла и в новейшие времена: «Когда истина выходит на борьбу, мы оскорбляем ее, заставляя с помощью цензуры и запрещений сомневаться в ее силе. <…> Убить хорошую книгу – то же, что убить хорошего человека; тот, кто убивает человека, убивает разумное создание, подобие Божие; но тот, кто уничтожает хорошую книгу, убивает самый разум, действительное, истинное подобие Господа». Бернард Шоу наверняка вспоминал об этом памфлете Драйдена, когда написал: «Наиболее законченной формой цензуры является убийство». Замечу, что «Акт о разрешениях» был не последним бастионом британской цензуры. Театральные сатиры Генри Филдинга так разозлили сэра Роберта Уолпола, возглавлявшего правительство Великобритании, что в 1737 году был принят Закон о театральной цензуре, вынудивший Филдинга прекратить занятия драматургией, но побудивший его стать великим прозаиком, автором гениального «Тома Джонса, найденыша».

Замечу, что этот закон был принят почти за 60 лет до того, как Екатерина II решила упорядочить разнообразие запретительных ведомств и учредила в Российской империи институт цензуры, что произошло, как известно, в 1796 году. Впрочем, есть одно существенное отличие от Туманного Альбиона. В России к цензуре, как и к власти, всегда относились с сакральным ужасом. Не случайно герой романа В.В. Набокова «Дар» Федор Годунов-Чердынцев проницательно замечает: «В России цензурное ведомство возникло раньше литературы; всегда чувствовалось его роковое старшинство». Если считать, что первый индекс запрещенных сочинений на древнерусском языке был включен в «Изборник» 1073 года, а «Слово о полку Игореве» появилось через сто лет, то с В. Набоковым не поспоришь.

Это «роковое старшинство» цензуры было ощутимо и во время «круглого стола» в Союзе театральных деятелей, где, в частности, обсуждали выступление Константина Райкина на минувшем съезде СТД, – впрочем, в отсутствие самого руководителя театра «Сатирикон», что, безусловно, определяло некоторую неловкость происходящего. У всех выступавших – а они имели счастье работать не только в новой России, но и в СССР – есть своя история отношений с советским цензурным ведомством – и у М. Левитина, и у И. Райхельгауза, и у А. Вилькина, и у А. Бородина, и даже у А. Калягина. Потому никого из них не надо убеждать в том, что сегодняшняя театральная практика кардинально отличается от всего, что происходило в пору идеологического господства КПСС. Даже у меня не выветрились из памяти ежемесячные путешествия из редакции журнала «Театр» в здание издательства «Искусство», где наш милейший цензор гулял своим красным карандашом по рецензиям о спектаклях О. Ефремова, Г. Товстоногова, Ю. Любимова и А. Эфроса и выискивал антисоветчину в исторических изысканиях об отношениях К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. И всем участникам дискуссии не надо было доказывать, что сегодня ничего подобного нет и в помине. И про Конституцию знают, и про Положение о театре, где все права и свободы театральных деятелей прописаны самым подробным образом.

Их опасения связаны не с отсутствием базовых документов, защищающих свободу творчества, а с людьми, которые, несмотря на свои ответственные должности, этих документов никогда не читали. С людьми, которые уверены, что имеют право отстаивать свои взгляды, используя в качестве аргументов свиные головы и склянки с мочой.

В Российской Федерации прописаны все процедуры, которые определяют возможность запрещения произведений искусства и литературы, – такое право имеет только суд. И никто другой. Но одновременно надо понимать, что прения прокурора и адвоката – это вовсе не искусствоведческая дискуссия. А потому надо выстраивать новые отношения театра и общества, заниматься просветительской деятельностью, воспитанием публики. Уверен, что в этом едины все деятели театра – и те, кто разделяет тревогу К. Райкина, и те, кому она кажется беспочвенной.

Ноябрь 2016

Попытка написать пейзаж

Редактор телеканала «Звезда» был настойчив, и я согласился дать интервью по поводу странных событий, разворачивающихся вокруг еще не завершенной картины Алексея Учителя о знаменитой балерине Матильде Кшесинской.

Честно говоря, перед отлетом в Ереван, где мне предстояли важные встречи, как говорили в старые времена, с руководителями ряда министерств и ведомств, меньше всего хотелось с серьезным видом рассуждать об очевидном идиотизме очередной малоизвестной общественной организации, которая решила прославиться «наездом» на одного из лидеров отечественной кинематографии. Но отказ выглядел бы малодушием. Тем более что коллеги готовы были прислать съемочную группу в аэропорт. Вспомнил Тригорина из чеховской «Чайки», который рассказывал Нине Заречной о том, что он любит писать пейзажи, но как русский писатель-гражданин он понимает, что должен говорить о народе, его страданиях, правах человека… И дал согласие на интервью. Словом, Армения Арменией, но Матильда Кшесинская вместе с государем императором Николаем II должны стучать в мое сердце. Тем более в дни, когда, отметив праздник народного единства, мы плавно перетекали к размышлениям о 99-летии Октябрьского переворота.

Еще раз сформулирую свою позицию по существу. Отметив при этом, что незавершенный фильм бесплатно получил беспрецедентную известность, хотя его никто не видел и никто не знает, каким он получится на самом деле. Словом, с Алексея Учителя уже причитается.

Теперь самое время перейти к вопросам оскорбления чувств верующих и русского патриотизма. Для меня остается загадкой, как может оскорбить кого бы то ни было ненаписанная книга и незавершенный фильм, о котором невозможно судить по невнятному рекламному клипу. С таким же успехом можно предъявить претензии ко всем великим художникам, которые имели дерзость выразить представление о распятом Божьем Сыне, – как известно, на этих полотнах он лишен покровов.

Кровавое убийство Николая II и его семьи – преступление большевиков, которое нельзя оправдать. Российский император и его близкие приняли мученическую смерть, встав в ряд с великими страстотерпцами мировой истории. Только человек без сердца решит оспаривать решение Русской православной церкви о причислении Николая II и его семьи к лику святых как мучеников и страстотерпцев. Только человек, лишенный элементарного здравого смысла, захочет закрыть глаза на трагическую противоречивость этой исторической фигуры.

Николай II был реальным героем, со страстями, заблуждениями, роковыми ошибками. Он не был глуп и слабоволен, каким чаще всего его изображали послеоктябрьские историки. В такой же степени он не был Николаем «Кровавым». В годы его правления Россия окончательно оправилась от последствий Крымской войны и заняла достойное место среди мировых держав – не только по военной мощи, но и по росту экономического развития, по благосостоянию граждан. Накануне Февральской революции положение рабочего класса в кайзеровской Германии было много хуже, чем в России. Но судьба Николая II оказалась катастрофичной. Как и судьба Российской империи. В его жизни случай Матильды Кшесинской – не самое страшное прегрешение. Больший исторический грех – его отречение от престола. Он объяснял его нежеланием крови и братоубийственной войны. Но именно его отречение от престола освободило от присяги русскую армию, офицерский и генеральский корпус, во многом привело к самоуничтожению государственную жизнь Империи. Эта трагическая ошибка привела, в конечном счете, к череде революций, что смели с подмостков истории семью Романовых и российскую монархию. Именно поэтому в Красной армии было не меньше царских офицеров, чем в армиях белых. Эхо революций 1905–1917 годов будет отзываться в российской истории почти до конца XX столетия. Эхо императорского отречения. Впрочем, не судите, да не судимы будете. Кто я такой, чтобы давать оценку поступкам последнего российского императора?

Надеюсь, что своими рассуждениями я не оскорбил ничьих религиозных или патриотических чувств. Даже тех неизвестных мне людей, которые полагают, что имеют право говорить от имени всего российского народа, провокационно сталкивая власть и творческую интеллигенцию. Что делать накануне Дня народного единства было совсем негоже. Впрочем, и в другие дни тоже. Цензура толпы – наихудшая из цензур, хотя всякая цензура нехороша сама по себе. Подлинное творчество, сколь бы бесстрашным оно ни было, содержит этические ограничители в самом себе. Они куда могущественнее внешних запретов. Но искусство – всегда «езда в незнаемое». Об этом неведомом «незнаемом» далеко не всегда догадываются обычные люди, которые при этом могут быть вполне добропорядочными.

Господи, как же я не хотел заниматься всеми этими совершенно бессмысленными разборками, которые не стоят ни таланта Алексея Учителя, ни тем более светлой памяти святых страстотерпцев Романовых. Всякий раз повторяю себе, что не надо идти на поводу у малообразованных и агрессивных граждан, которые хотят навязать обществу свою маргинальную повестку дня. Не надо пускать их в публичное пространство с их причудливыми представлениями о мире, которые выглядят так, словно еще не было Коперника и Ньютона.

…Летел в Ереван, перечитывая «Уроки Армении» Андрея Битова, где бытие соседнего христианского народа раскрывается с щемящей и радостной подробностью. С любовью и благодарностью к миру и людям, в нем живущим, которая свойственна настоящим русским писателям. С любовью, которая, конечно же, могущественнее любой маргинальной злобы.

Ноябрь 2016

Приди! И я все упрощу!

Начну со старого школьного анекдота: «Детей так напугала сказка “Аленький цветочек”, что они не досмотрели ее до конца и вышли покурить».

Вспомнил эту незатейливую шутку, когда началась дискуссия о том, что можно и что нельзя читать сегодня в начальной и средней школе, какая художественная литература способна воспитать современного молодого человека, а какая окажется разрушительной для его индивидуальности. Не думаю, что нынешние дети осведомлены о «свинцовых мерзостях жизни» (М. Горький) в меньшей степени, чем о них знали мои сверстники шестьдесят и более лет назад. Какой бы прочной ни была идеологическая броня марксистско-ленинской идеологии в сталинской или брежневской редакции, она не предохраняла от реального барачно-коммунального бытия настолько, чтобы мы всерьез верили в аистов, приносящих детей, предварительно найденных в капусте. А уж чего можно было наслушаться в очередях за мясом или маслом, а временами и за хлебом! Никакой «Моральный кодекс строителей коммунизма» не ограждал от самых низменных подробностей повседневного существования, что бы мы ни читали после нашего уличного знания, все было возвышенно-прекрасным. Потому что настоящее искусство, настоящая литература завораживает глубиной высоких чувств – даже если погружается на дно жизни. Ведь «Яма» А.И. Куприна не только социальный очерк об ужасе продажного секса, но и повесть о потребности всякого человека в любви и сострадании. Кто не понимает этого, тот не способен отличить чувственность от похоти. Мои сверстники более полувека тому назад умели различать «свойства страсти», как их различают и сегодня подростки, несмотря на все причуды гормональных революций.

В школе на выпускном экзамене по русскому языку и литературе я писал сочинение на тему «Роль пейзажа в романе М.Ю. Лермонтова “Герой нашего времени”». Прямо скажу, в свои семнадцать лет я не был книгочеем – этот шедевр русской словесности станет моей настольной книгой лет через двадцать. Но, покидая стены школы, все мои одноклассники могли более или менее осмысленно и связно рассуждать и о тайнах литературы, и – что не менее важно – о смысле жизни. Мы даже увлекались политикой. Не могу забыть, как мы чуть не подрались 15 октября 1964 года в скверике около школы, когда кто-то из нас вслух читал газету «Правда», где сообщалось о том, что Н.С. Хрущев освобожден от должности Первого секретаря ЦК КПСС и на это место избран Л.И. Брежнев.

Непростительную ошибку совершают те, кто думает, что все это не по силам нынешним подросткам. Понятно, что их круг чтения отличается от той литературы, что читали мы в отроческом возрасте. Но не настолько, чтобы мы перестали понимать друг друга. И не настолько, чтобы они перестали размышлять о «проклятых вопросах бытия». Уверен, что нынешнее юношество способно не только скользить по безбрежному океану интернета, но отличается умением отделять зерна от плевел. Я не готов, как писал поэт, «задрав штаны, бежать за комсомолом», я не могу до конца согласиться с весьма глубоким на самом деле суждением Генрика Ибсена о том, что «молодость всегда права», – права, конечно, но все же не всегда. И тем не менее я завидую не их молодости, что бессмысленно, а новому качеству их жизни. Которое в первую очередь определяется значительно большей социальной свободой и неограниченной доступностью знаний, немалая часть которых в СССР была тайной за семью печатями. В России выросло уже не одно, а два «непоротых» поколения, способных по-новому воспринимать изменчивое время.

Современное научное знание – даже в рамках школьного курса – требует умения осмыслить многообразие мира, его бесконечную сложность. И курсы художественной культуры, литературы и искусства в школе должны развивать творческие способности подростка. А это невозможно без серьезной – классической и современной – литературы. Признаюсь, я впервые прочитал Ветхий и Новый Заветы в 1967 году, когда Симон Маркиш блистательно читал нам, студентам-театроведам, курс античной и средневековой литературы. Не могу сказать, что для нас это было легкое чтение, мы соотносили ее с общей историей человечества и историей культуры в частности. Безусловно, для глубинного постижения ее нам не хватало веры. Но не думаю, что она и сегодня легче для понимания современного подростка, чем «Война и мир» или «Преступление и наказание».

Когда-то Альбер Камю написал, что школа готовит к жизни, которой на самом деле не существует. Это о своей алжирской школе 30-х годов прошлого века. Не хотелось бы, чтобы практика современного российского образования подтверждала эту грустную мысль на нашей отечественной почве. Понятно, что реальное бытие сложнее, противоречивее, трагичнее любого школьного знания. Но у «юноши, начинающего житье», должны быть хоть какие-то интеллектуальные силы и навыки, чтобы не испугаться реальных проблем, с которыми он на самом деле сталкивается не только после выпускного экзамена, но и на протяжении школьной жизни. Ведь школа – это не уединенный остров, отделенный от скверны материкового бытия. Она концентрирует в себе все противоречивые тенденции современного общества, в котором живут дети и взрослые. Можете упрекать меня в вульгарном марксизме, но я уверен, что социально-экономическое бытие имеет над нами не меньшую власть, чем любые образовательно-воспитательные учреждения.

Разумеется, можно упростить учебную программу – по любому предмету, включая литературу. Только жизнь упростить нельзя. И об этом не стоит забывать.

Октябрь 2016

Искусство, обращенное в будущее

25 сентября в брюссельском Пале-Бозаре завершилась масштабная выставка «Европа 1945–1968. Травма и возрождение». Точнее, ее первая редакция. Созданный по инициативе бельгийских, российских и немецких кураторов под эгидой московского ГМИИ имени А.С. Пушкина, Центра современного искусства Карлсруэ и Пале-Бозара, этот уникальный проект весной 2017 года будет представлен в России, а осенью – в Германии. Более 180 работ из Франции, Италии, ФРГ и ГДР, Польши, Чехословакии, Венгрии, Советского Союза и других государств разделенного Старого Света, отобранные из ведущих музеев и частных коллекций, объединенные единым временем и пространством создания, обнаруживают удивительную общность, парадоксальное родство, которое, как оказалось, не в состоянии разрушить ни железные, ни каменные стены, воздвигнутые в послевоенной Европе.

Пикассо и Врублевский, Александр Дейнека и Фернан Леже, Генри Мур и Вадим Сидур, Лучо Фонтана и Франциско Инфантэ-Арана, Макс Бекман и Элий Билютин, Ричард Гамильтон и Михаил Рогинский… Некоторые из них наверняка могли не знать друг друга, они объединились в выставочном пространстве Пале-Бозар после физической смерти. Но их искания оказались во многом схожими, каким бы разным ни было окружающее их социальное бытие. Их соединили осмысление трагедии войны и потребность пробиться к свету надежды. К возрождению гуманизма, который казался погребенным под руинами разгромленных городов. Погребенным вместе с десятками миллионов людей, которые были героями и жертвами мировой войны. Он казался навечно преданным анафеме палачами, считавшими совесть химерой.

Всегда поражался тому, что единство искусства в XX столетии существовало поверх любых барьеров, демонстрируя фундаментальную общность развития человечества. Каким бы жестким ни был цензурный пресс, по-разному сконструированный на Востоке и Западе. Испытание на прочность проходили все художники послевоенной эпохи, и в истории остались лишь те, кто это испытание выдержал с честью.

Итальянский неореализм, художественная культура «молодых рассерженных» британцев, советское искусство оттепельной поры, рожденные усилиями разнонациональных гениев в два первых послевоенных десятилетия, имеют так много схожих эстетических характеристик, так много общих смыслов, что перед ними отступают громоздкие идеологические конструкции, казавшиеся незыблемыми для политтехнологов эпохи холодной войны. Разумеется, после Второй мировой войны европейцы оказались в разных социальных реальностях. Но и на Востоке, и на Западе надо было осмыслить не только природу героизма, но и природу палачества. Не только высоты самоотверженного мужества, но и бездны падения человека. Очная ставка со смертью всегда открывает предельные состояния и отдельных людей, и народов, да и человечества в целом. Здесь не скрыться от очной ставки с самим собой. И на Востоке, и на Западе надо было искать ответ на ключевой вопрос о природе человека. Проще простого назвать фашистов нелюдью, но проблема состоит в том, что они тоже принадлежали к роду человеческому. Они рождались от любящих матерей, ели, пили, любили, слушали музыку и читали книги. Послевоенное искусство ощутило настоятельную необходимость разобраться в мистической тайне превращения тихих обывателей в убийц и садистов. Проще всего было поставить социальный диагноз: это «взбесившиеся мелкие буржуа». Куда страшнее было признаться в том, что бацилла ненависти к себе подобным готова поработить каждого из нас, каждого, кто не сумеет выработать иммунитет к этой заразе. Именно поэтому проблема соотношения добра и зла выражается не только в социальном искусстве, но в произведениях, которые погружаются в недра подсознательного. Именно в эти послевоенные десятилетия новый смысл приобретает старая истина, что граница между раем и адом находится внутри каждого из нас.

Послевоенное искусство Востока и Запада по-разному переживает травму войны. Впрочем, здесь все решает не география, а политика. Победители так же оплакивают своих мертвых, как и побежденные. Но горькая участь последних умножается потребностью вырваться из морока, в котором они жили и за который умирали почти полтора десятилетия. Они должны были разрушить в самих себе лживую легенду о тысячелетнем рейхе, требующем крови не только инородцев, но и его верных сынов. Правда о фашизме оказалась слишком горьким, почти смертельным, лекарством.

Тем более важно, что европейское искусство во всем многообразии стилевых поисков и идеологических противоречий было обращено в будущее. В горниле Второй мировой войны европейские гуманистические традиции приобрели новую закалку. Они вселяли веру в человечество, которое оказалось способным, несмотря на пророчество Теодора Адорно, писать стихи и после Освенцима.

Обо всем этом шла на речь на круглом столе европейских интеллектуалов, который завершал работу выставки в Брюсселе. Даже по составу участников было ясно, насколько переменилась современная жизнь. Русские, преподающие в итальянских университетах, поляки, работающие во Франции, венгры, создающие свои полотна в Германии, стали не исключением, каким они были до падения Берлинской стены, но обыденностью, на которую сегодня никто не обращает внимания.

Но нынешняя обыденность оказалась полна новых вызовов, которые вновь и вновь заставляют говорить о кризисе европейских ценностей. Сможем ли мы сохранить веру в лучшее будущее, которая помогла выжить нашим отцам и дедам? Не хочу даже думать о том, что на этот вопрос нет утвердительного ответа.

Сентябрь 2016

Надо платить!

В 1993 году, когда я служил заместителем министра культуры Российской Федерации, в приемной раздался звонок. Секретарь попросила меня снять трубку: «Вам звонит вдова Кальмана!» Время было веселое, мог позвонить и сам Имре Кальман, поэтому я сопротивлялся.

Честно говоря, был уверен, что никакой «вдовы Кальмана» уже не существует в природе. Но поскольку она назвала телефон музыкального агентства в Вене, которое охраняло права на музыку автора моих любимых оперетт, выхода у меня не было. Она говорила на прекрасном дореволюционном русском языке, но суть разговора не требовала изыска бунинской прозы. «Скажите мне, пожалуйста, господин министр (в немецком и австрийском протоколе так называют заместителей министра. – М.Ш.), Екатеринбургский театр музыкальной комедии давал на гастролях в Израиле “Принцессу цирка”?» Я ответил утвердительно. «Вы знаете, что за это надо платить?!» Дальше наш разговор превратился в мой монолог о том, как в России любят произведения Имре Кальмана. Ее голос звучал вежливо, но настойчиво: «Надо платить!»

Вторая жена Имре Кальмана была русской. Вера Макинская родилась в Перми в 1907 году, вместе с мамой в годы революции уехала за границу. Она вышла замуж за 46-летнего Имре Кальмана после того, как в 1927 году встретила его в Вене, где в Театре «Ан дер Вин» репетировали его оперетту «Герцогиня из Чикаго». Вера Кальман умерла в Цюрихе 26 ноября 1999 года, пережив мужа на 46 лет.

Наш разговор с вдовой Имре Кальмана происходил в те времена, когда мы еще по-советски избирательно относились к вознаграждениям авторов из-за рубежа. Но вскоре тема авторских прав, прав на интеллектуальную собственность стала одной из ключевых на переговорах о нашем вступлении во Всемирную торговую организацию. Поскольку мне приходилось участвовать в работе разных комиссий, где обсуждалась эта проблема, то я часто вспоминал разговор с замечательной русской женщиной, умевшей хранить память о великом муже и отстаивать его – и свои – права. Я вспомнил о нем и во время недавних переговоров с владельцем венского музыкального агентства «Джозеф Вейнбергер», основанного в 1911 году. Оно защищает права некоторых венских классиков XX века, в том числе и Имре Кальмана. Мы обратились в него, чтобы заключить договор, разрешающий на определенных условиях поставить «Принцессу цирка» в Московском театре мюзикла, создать спектакль, где мы соединим музыкальное и цирковое искусство. Вполне доброжелательные и в высшей степени профессиональные сотрудники агентства «Джозеф Вейнбергер» потребовали от нас представить все изменения, которые российские аранжировщики внесли в оригинальную музыку, дать полную информацию о составе оркестра, показать, что мы сделали с оригинальным либретто, какие новации внесли в поэтические тексты и прочая, прочая, прочая. Выполняя обязанности агентства по авторским правам, они доблестно защищали не только финансовые интересы автора, но и само его произведение, которое ни в коей мере не должно подвергаться грубому воздействию чужой творческой воли. Собственно, ради этого и должны создаваться любые авторские агентства, как и агентства по смежным правам, вне зависимости от их социального статуса и честолюбивых амбиций их руководителей. У меня нет уверенности в том, что крупные игроки на этом рынке лучше защищают интересы своих клиентов, чем небольшие организации, в которых не утрачен личный контакт с автором или его наследниками. Понятно, что у них нет огромных совокупных доходов, но есть понимание важности каждого художника, с которым они имеют дело. Наличие в России таких структур, как РАО или РОАС, которые должны иметь многочисленные отделения по всей стране, не отменяет необходимости существования небольших литературных, музыкальных, актерских агентств или отдельных агентов, защищающих интересы своих клиентов, в том числе и перед названными многопрофильными корпорациями. Потому что помимо защиты авторских и смежных прав эти структуры должны уметь продвигать произведения своих авторов на внутренних и зарубежных рынках, оберегать от любых искажений, а не только собирать отчисления за их использование.

Если сегодня в российском реестре актерских агентств насчитывается около шестидесяти организаций и, наверное, еще три десятка существуют вне этого реестра, то ситуация в области филармонической музыки или в литературном деле в значительной степени иная. Так же скудно представлены в российской художественной жизни драматургические и сценарные агентства, которые должны стоять между автором и иными рыночными институциями, будь то театр или киностудия. Думаю, что самая непростая ситуация у композиторов, призвание которых – сочинять симфонии, оперы или балеты. Их заказчиками могут быть только крупные симфонические оркестры или именитые оперные театры. Но подобные заказы – единичны. Именно поэтому необходимы агентства, которые смогли бы, рискнув сравнительно небольшими средствами, создать портфель музыкальных произведений, были бы способны заинтересовать ими крупные музыкальные коллективы. Подобная система создается не по мановению волшебной палочки – на это нужно достаточно длительное время. И если мы хотим ускорить этот процесс, то государственные органы должны создать условия, в которых агентства подобного рода чувствовали бы себя юридически уверенно, отстаивая интересы своих клиентов. Тогда всех уровней чиновники будут знать, как ответить, если кто-то из авторов или их наследников скажет: «Надо платить!»

Август 2016

Новость позапрошлого века

Лидер партии «Справедливая Россия» Сергей Михайлович Миронов, выступая недавно на Всероссийском молодежном образовательном форуме «Территория смыслов на Клязьме», выступил с инициативой предложить Государственной Думе седьмого созыва рассмотреть вопрос об изменениях в 13-й статье Конституции РФ.

В этой статье, как известно, утверждается идеологическое и политическое многообразие российского общественного бытия. Пункт 2-й этой статьи запрещает введение государственной или обязательной идеологии. Собственно, это положение российской Конституции и вызывает негативное отношение С. Миронова. Впрочем, он оговорился, выступая перед молодыми лидерами, мол, государственная идеология быть должна, но обязательной лучше чтобы не было. Спорить с Сергеем Михайловичем вроде бы нет надобности, хотя бы потому, что пересмотр статей Конституции Российской Федерации, входящих в ее 1, 2 и 9-й глав, согласно статье 135 Основного закона нашей страны, не может быть осуществлен Федеральным Собранием и требует созыва Конституционного собрания, а это достаточно длительный процесс, который может дестабилизировать социальную жизнь в стране, чего, как говорится, никому не желаю.

Но Миронов далеко не единственный политик, который взыскует государственной идеологии. Важно понять, что для России ее создание – дело не последней четверти века. Потребность в ней испытывали весьма серьезные государственные умы в самые разные исторические эпохи развития Российской державы. Они при этом считали необходимым утвердить законность не только монополии на власть, но и на духовную жизнь подданных. Понятно, что их совсем не заботила многопартийность, в их лексиконе и слова такого не было, это узелок на память С.М. Миронову.

Можно спорить, кто первым сформулировал мессианскую идею о том, что «Москва – Третий Рим, а четвертому не бывать», митрополит Зосима в 1492 году или старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в 1523–1524 годах. Но очевидно, что уже при великих князьях Иване III и Василии Ивановиче тема глубинной преемственности от Византии, а следовательно, от Римской империи, как и историческое будущее Московского царства, приобретает не только теологически-религиозное, но и политическое значение. Замечу, что московские великие князья и религиозные лидеры утвердили свою преемственность от Византии значительно плодотворнее, чем правители Сербии и Болгарии, которые в ХIV веке пытались превратить Тырново в новый Константинополь, но потерпели очевидную неудачу.

До определенного исторического момента потребность в государственной идеологии вызревает в спорах о необходимости сформулировать более широкое и системообразующее понятие – национальную идею. Идею, которая определит миссию и смысл русской национальной жизни. Но в отличие от национальной идеи государственная идеология становится продуктом интеллектуальной деятельности победившей бюрократии: царской, императорской или советской – в данном контексте не имеет большого значения. Бюрократии, которая создает ее под нужды управления, минимизируя риски и проблемы. При тоталитарных режимах государственная идеология становится своего рода светской религией, как марксизм-ленинизм в Советском Союзе.

В отличие от государственной идеологии, по определению имеющей временные рамки, национальная идея выражает мессианскую бесконечность бытования этноса или нации. Между известной триадой графа Сергея Уварова «Православие, Самодержавие, Народность» и знаменитой сентенцией Владимира Соловьева: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности» – дистанция огромного размера. Не случайно сама государственная «триада» появилась на свет в докладе при вступлении С. Уварова в должность министра народного просвещения в 1833-м: по существу, он рассматривает ее как некие скрижали веры и одновременно как инструмент управления подведомственной ему отраслью, «умами юношества». Через сорок лет известный русский литературовед и этнограф А.Н. Пыпин, будущий академик, оставивший профессорскую должность в Санкт-Петербургском университете в 1861 году из-за несогласия с политикой Министерства народного просвещения во главе с Е.В. Путятиным, определит идеологическую модель С. Уварова как «официальную народность». Эта «официальная народность», по существу, и была государственной идеологией России до Февральской революции 1917 года.

С легкой руки А.С. Хомякова начиная с 30-х годов XIX века в России разгорается полемика не по поводу государственной идеологии, а по поводу национальной идеи. И длится уже не одно столетие. Те же люди, которые в 1993 году были авторами российской Конституции, не только не выступали против необходимости создания национальной идеи для новой России, но и инициировали работу различных групп ученых, призванных создать ее различные версии. Замечу, безуспешно. Национальная идея – не свод законоположений и ценностных аксиом. Она должна произрасти из глубин народной жизни, если угодно, самозародиться в ней. Она должна одухотворяться чувством, близким каждому народу, живущему в нашей стране.

Именно поэтому президент Российской Федерации В.В. Путин дал свое определение национальной идеи – «это патриотизм». Любовь к Отечеству, к большой и малой родине, в отличие от навязанной государственной идеологии, – естественна для каждого человека, она способна объединить многонациональную российскую нацию. Не отменяя при этом ни разночувствования, ни разномыслия.

Июль 2016

Искусство исторической науки

Стопятидесятилетний юбилей Российского исторического общества был отмечен с научным изяществом в жанре торжественного минимализма. И дело не только в том, что замечательная московская городская усадьба на Воронцовом Поле, где разместилась штаб-квартира РИО, не предназначена для помпезно-многочисленных собраний – ее большой зал вмещает едва ли сотню человек. Просто руководители общества во главе с Сергеем Нарышкиным стремились придать всему происходящему деловой характер, который позволил всем выступавшим затронуть некоторые реальные проблемы исторического знания и просвещения.

Ученые-историки всегда находились в непрерывном диалоге с государством и обществом, испытывая их властные запросы. Но неменьшие сложности были порождены внутренними методологическими противоречиями самого исторического знания, его вековой потребностью стать в один ряд с точными науками, не утратив при этом своей гуманистической миссии.

Как известно, покровительница истории Клио была восьмой в прекрасном семействе муз, расположившись между Терпсихорой и Уранией. Почему искусство истории у древних греков находилось между танцем и астрономией? Об этом остается только догадываться – любое современное острословие вряд ли приблизит нас к истине. Важнее другое: родовая принадлежность воссоздания и осмысления прошлого к сфере художественной, творческой переживалась учеными-историками как тяжелый груз, от которого хотелось избавиться любыми способами. Искусство истории веками прорастало в науку. Потому что родовая принадлежность эта казалась родовой травмой. Искусство не просто провоцировало достоверность вымысла, оно к тому же предполагало искусность, когда внешняя красота оказывалась дороже внутренних противоречий, а правдоподобие могло заменять правду. Предания старины требовали проверки документами и фактами, исследовательской логикой и только тогда обретали характер подлинного знания.

Но все же где находится истина человеческого бытия – в мифологическом мире Гомера или в исторических сочинениях Геродота и Фукидида? Это по сей день открытый вопрос.

Бальзак утверждал, что нет ничего глупее, чем факт, но его романы, как известно, оказали огромное влияние на Карла Маркса. Классик русского исторического романа Ю.Н. Тынянов неизменно подчеркивал, что начинает там, где исторический факт заканчивается, но разве от этого его «Кюхля» или «Смерть Вазир-Мухтара» менее увлекательно и правдиво открывают для нас тайны минувших времен? Можно отважиться и назвать А.С. Пушкина гениальным историком, понимая при этом, что его «Капитанская дочка» и «История Пугачевского бунта» – взаимодополнительны. Написаны десятки тысяч страниц о том, что Сальери не подсыпал яд в бокал Моцарта, а Борис Годунов не убивал маленького царевича Димитрия в Угличе, но кто лучше автора «Евгения Онегина» умел сопрягать большие линии истории с безднами человеческой психологии? Впрочем, и «Евгений Онегин», «энциклопедия русской жизни», есть выдающееся историческое сочинение, гениальный лирический документ целой эпохи, который повествует о ней полнее любого исторического исследования. В этом смысле нельзя не упомянуть «Войну и мир» Л.Н. Толстого, роман, который по сей день в общественном сознании занимает место подлинной истории России времен Александра I. Как бы ни старались ученые своими комментариями восстановить подлинную реальность описываемых событий, могущество и магия толстовского текста делают их усилия в немалой степени тщетными.

Ни в коем случае не хочу умалить величия исторической науки, этой особой отрасли знания, «успехами которой измеряется степень просвещения нации» (так писал член Совета РИО Я.К. Грот в «Обращении» к своему августейшему ученику и почетному председателю Общества цесаревичу Александру Александровичу в 1873 году). Но, наверное, не случайно первым председателем Русского исторического общества был поэт Петр Андреевич Вяземский, а членами его почитали за честь быть известные русские литераторы. Как не случайно и то, что выдающиеся русские историки были значительными, первостепенными писателями, которые внесли колоссальную лепту в развитие российской словесности. Именно поэтому уверен, что успех исторического просвещения – а это наиважнейшая задача РИО – во многом зависит от солидарной деятельности историков и деятелей художественной культуры. Притом что высшей миссией науки является демифологизация исторических процессов, а искусство – даже документальное – по природе своей тяготеет к мифотворчеству.

Этого сущностного противоречия не стоит опасаться. Просто о нем необходимо помнить, когда идет речь о бытовании исторического знания в современном обществе, которое, хотя и называется информационным, тяготеет к самым разным мифологемам. И это важно учитывать, когда речь идет о формировании образовательных планов. Речь не идет о синхронизации, а тем более унификации преподавания литературы и истории. Но между ними не должно быть узкопрофессиональных преград. И было бы в высшей степени интересно подумать о создании своего рода «перекрестных» программ, которые позволили бы рассматривать те или иные страницы российской истории с помощью строгого, объективного научного знания и сводного субъективного литературного творчества. В.О. Ключевский, впрочем, писал о том, что искусство любят люди, которым не удалась жизнь. Кому же она удалась?

Июнь 2016

Что оставим внукам?

Когда линия прекращения огня между Азербайджаном и Арменией вновь становится линией фронта, где льется кровь и гибнут дети соседних государств, всегда вспоминаю Нелю Гаджинскую, друга нашей семьи, ушедшую из жизни на рубеже веков.

Энциклопедически образованный киновед, она родилась в Баку во времена, когда почти никого не смущало, что ребенок может принадлежать сразу двум народам – азербайджанскому и армянскому. И когда между ними началась война, за Нелю было по-настоящему страшно, казалось, что ее разрывает надвое эта бойня, которая была против ее естества. Как и для жены моего младшего сына, тоже родившейся в Баку, как и для моего внука, в котором перемешано уж никак не меньше пяти кровей.

Притом что в Баку меня величают «азербайджанским гудой», меня и в Ереване считают своим. И хотя во мне нет ни капли ни азербайджанской, ни армянской крови, я обязан многим этим двум великим народам просто потому, что они одарили меня близкими людьми – по духу и по родству. Притом что я родился в Киргизии, могилы моих предков – кроме московских кладбищ – разбросаны по Украине, большинство из них, к сожалению, братские. Такая судьба не только у моей семьи. Она типична для страны, в которой я прожил большую часть своей жизни. Смешанных браков в Советском Союзе было великое множество. Никому тогда и в голову не могло прийти, что может наступить день и час, когда центральная власть ослабнет настолько, что соседние народы пойдут войной друг на друга. Шекспировская трагедия о Ромео и Джульетте, рожденная, напомню, враждой двух равно уважаемых семей из Вероны, оказалась спроецированной на безбрежное постсоветское пространство, затронула сотни тысяч, миллионы людей. Русские семьи, да и просто русскоговорящие, были вынуждены покинуть многие новые государства, где у них не было будущего, перебираясь в Россию или в дальнее зарубежье. Тенденция к моноэтничности стала чертой демографической реальности на постсоветском пространстве. Азербайджано-армянские, киргизско-узбекские, российско-украинские и российско-грузинские противоречия выстраивали зримые и незримые стены между народами – и стало казаться, что их легче признать и узаконить, чем разрушить, на худой конец – пробить в них окна и двери. Мы привыкли жить с замороженными на неопределенное время конфликтами. Но это хорошо только тем, что в такие периоды люди не убивают друг друга.

Известно, что войну легко начать и очень трудно закончить. Еще труднее преодолеть ее последствия – прежде всего в умах, сердцах и душах враждовавших народов.

Недавно, когда во время дискуссии в Третьяковской галерее с сэром Киараном Девейном, генеральным директором Британского совета, мы вспомнили англо-ирландский конфликт в его историческом развитии, боевые действия Ирландской республиканской армии, которые подавляли британские вооруженные силы, Александр Архангельский, ведущий этого вечера, задал вопрос, весьма характерный для русского, да и британского сознания: «Так, значит, при межэтнических конфликтах искусство бессильно? Как и вообще бессильно при решении любых реальных проблем?» Мы с сэром Киараном, ирландцем по происхождению, получившим блестящее британское биоинженерное образование, просто по долгу службы не могли ответить ему утвердительно. Вера в волшебную силу искусства – родовое отличие каждого человека, который занимается культурой, а тем более международным культурным сотрудничеством. Эта вера дает силы для эмоциональных или осмысленных, но всегда необходимых поступков. Даже если они не приносят немедленных результатов.

Притом что мысль о бессилии искусства возникает всякий раз, когда льется настоящая, а не бутафорская кровь, а от пуль погибают люди, которым уже никогда не суждено, как актерам на подмостках, после гибели встать и выйти на поклоны под аплодисменты публики. Слова «пушки» и «музы» складывают в разных сочетаниях, но в любом случае бойцам, едва вернувшимся с поля боя, невозможно читать стихи и петь песни, призывающие к милосердию и состраданию к врагу. Искусство военного времени далеко от политкорректности. «Убей!» – как бы ни критиковали Илью Эренбурга за это обращение, опубликованное в газете «Красная звезда» 24 июля 1942 года, – оно выражало кровавую суть войны. «Убей!» – или убьют тебя. И не надо думать, что нынешнее просвещенное и технологичное время что-то изменило в этой страшной трагедии человеческого выживания перед лицом смерти. Нужны сверхусилия, чтобы вчерашние враги смогли различить друг в друге сближающие человеческие черты, – только для этого надо посмотреть друг на друга не через оптику снайперской винтовки. Впрочем, род человеческий парадоксален: во время Гражданской войны в Испании республиканцы и франкисты устраивали перерывы в боевых действиях, чтобы поиграть друг с другом в футбол. А после окончания спортивных баталий заново начинали убивать друг друга.

Десять лет назад я присоединился к моим азербайджанским и армянским друзьям и коллегам, которые попытались восстановить хрупкий диалог между интеллигенцией двух народов. Увы, он прервался несколько лет назад, а события недавних месяцев, похоже, и вовсе отодвинут его на неопределенное время. Мне кажется, что это будет ошибкой, – хотя сегодня даже мне сложно представить, как мои близкие друзья из Баку и Еревана сядут за один стол и произнесут здравицы друг за друга. Но мир нужен всем. И, разумеется, никакое искусство не в состоянии остановить войну. Оно способно лишь повлиять на людей. Уже немало. Не стоит оставлять внукам наши застарелые распри. Они этого не заслуживают.

Май 2016

Война и мы

В прошлом году, когда 9 мая по большим и малым городам и населенным пунктам России прошел «Бессмертный полк», во главе которого рядом с Василием Лановым и Ириной Купченко шел президент Российской Федерации Владимир Путин, желающих участвовать в этой акции было великое множество.

И, пожалуй, не столько потому, что им захотелось шагать в одном строю с высоким начальством. Многие из них, увидев по телевизору это поминальное шествие, совершенно стихийно вытаскивали фотографии своих воевавших родственников и присоединялись к движущимся колоннам.

Только по Москве прошли около трехсот тысяч людей, движимых чувством благодарности к своим родителям, к своим бабушкам, дедушкам, а то и к прабабушкам и прадедушкам, которые выстрадали Великую Победу. Вовсе не хочу впадать в пафос, тем более что в прошлом году его удалось избежать всем участникам и даже организаторам «Бессмертного полка». Личная интонация, личные переживания потеснили неизбежный официоз.

9 Мая мы всегда отмечали дома, задолго до того, как он стал официальным и государственным праздником в 1965 году. Поминали мертвых и пили за здравие живых. Для меня это вечернее застолье осталось в памяти как нечто глубоко интимное, домашнее. Три брата бабушки прошли всю войну и остались в живых – каждый из них был готов повторить знаменитый эпиграф из пьесы Михаила Рощина «Эшелон»: «Будь проклята война – наш звездный час!» Их родителей – моих прадеда и прабабушку – фашисты расстреляли в Одессе, около дома, где родились мои бабушка и мама. Об их смерти сыновья и дочери узнали, когда вернулись в освобожденную Одессу.

После прошлогоднего «Бессмертного полка» мои не слишком сентиментальные сыновья потребовали от меня фотографии их деда, моего отца, который потерял во время войны свою первую семью – жену и двоих детей. Как мне сказал спустя десятилетия, когда мы стояли у одной из девяти братских могил города Хмельника Винницкой области, последний летописец здешнего Холокоста: «Они не мучились, их просто сожгли в январе 1942 года». Мой отец, с 12 лет работавший в шахтах Донбасса, дошел до Сталинграда, где был искалечен, но на всю жизнь связал себя с армией. Он скупо говорил о войне, ордена и медали надевал только в День Победы и не мог слышать немецкой речи. Он не был разговорчив и со своими внуками, но они гордились им не просто как своим дедом, но как дедом-фронтовиком. Повторю, это была наша личная, семейная гордость, семейное предание, которое, конечно, было связано с большими линиями истории. Она соотносилась с ними, как эпопея Юрия Озерова «Освобождение» с такими лентами, как калатозовские «Летят журавли» или «Баллада о солдате» Григория Чухрая, где образы войны, масштабные социальные катастрофы отражаются в частной, казалось, жизни героев. «Лейтенантская литература» 60-х, начало которой положили Виктор Некрасов и Эммануил Казакевич еще на излете 40-х годов прошлого века, для большинства советских читателей была ближе той прозы, что, по выражению Ильи Эренбурга, была написана «в свете победных салютов». Эта литература обжигала достоверностью человеческого поведения на войне, где надо было сохранить веру, фундаментальные представления о добре и зле, нарушая при этом многие из Десяти заповедей. И стараясь притом, при возможности, не нарушать их.

Совсем недавно узнал, почему один мой добрый знакомый, видный немецкий консервативный политик, столь расположен к России. В их семье все поколения помнят историю его отца, который мальчишкой воевал на Восточном фронте, уже в конце войны попал в засаду, устроенную советскими солдатами, был тяжело ранен, бежал и нарвался на пожилого русского бойца, который, увидев истекающего кровью молодого немца, не стал его добивать, махнул ему рукой, мол, беги, если можешь, – и умчался в ту сторону, где гремел бой. Эта история напоминает позднюю прозу Астафьева, фронтовика-окопника, который переживал войну в мельчайших деталях, в подробностях, неведомых штабным начальникам. Нельзя судить тех, кто командовал фронтами, кто вел счет на сотни тысяч солдат, за то, что они не могли думать о каждом конкретном человеке, – но у взводных, у ротных командиров, у тех, кто вел счет на единицы, была своя правда и свой маневр.

Война имеет множество измерений, как и человек на войне. Не нам, родившимся и жившим в мирное время, прикладывать наши моральные мерки к кровавым событиям прошлого. Можно только склонить голову перед подвигом, не забывая, что война – это смерть, кровь и слезы.

Но я – не о прошлом, о настоящем. На пасхальный Крестный ход грешно собирать по разнарядке. И в «Бессмертный полк» – также грешно. Сердечное дело, рожденное искренним порывом молодых телевизионных журналистов на томском частном канале, не должно превратиться в официозный ритуал, на который собирают людей с помощью административного ресурса, который, к сожалению, угадывается сегодня в рвении местных властей, желающих загодя приготовить победную реляцию о проведенном празднике. Такое рвение способно убить любое настоящее дело, превратить его в обязаловку, в мертвечину. Не надо душить прекрасные порывы. Надо попробовать их сберечь – во имя прошлого и будущего.

Май 2016

Минск. Опыт преодоления

В столице Белоруссии открылась вторая встреча движения «Минская инициатива», объединившего представителей научной и творческой общественности Белоруссии, России и Украины. Она проходит под названием «Чернобыль: преодоление» и посвящена той техногенной и экологической трагедии, которая обрушилась на европейскую часть СССР тридцать лет тому назад.

Кроме ученых-гуманитариев, деятелей культуры, писателей в ее работе принимают участие специалисты в области безопасности атомной энергетики, физики-ядерщики, представляющие Росатом, Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт», Институт проблем безопасного развития атомной энергетики Российской академии наук, Институт проблем безопасности атомной энергетики Национальной академии наук Украины, Харьковский национальный физико-технический центр, Институт геохимии окружающей среды НАН Украины, профильные академические институты Белоруссии, Объединенный институт ядерных исследований. Пусть это перечисление не покажется излишне пространным, важно, чтобы читатель понял: публично в таком составе и на таком уровне ученые наших стран не встречались давно. Отчасти помог случай – в эти дни в Минске проходит VIII выставка и конференция «Атомэкспо – Беларусь 2016».

В дискуссиях о последствиях Чернобыльской катастрофы принимают участие также ученые, занимающиеся проблемами ядерной безопасности в их политическом измерении – сегодня проблемы нераспространения ядерного оружия, к сожалению, приобрели новую актуальность.

Название поселка, где случилась авария на атомной электростанции, Чернобыль, стало словом-символом, которое давно употребляют в расширительном значении, желая подчеркнуть масштаб и последствия той или иной рукотворной или природной катастрофы. В этом смысле разрыв России и Украины – это своего рода исторический Чернобыль, прервавший сближение двух народов, длящееся не одну сотню лет. Не стану заглядывать в бездонный колодец прошлого, но даже события двадцатипятилетней давности вовсе не предполагали того драматического поворота событий, которые начались после 21 февраля 2014 года, когда несостоявшийся внутриукраинский политический компромисс, по существу, вверг страну в пучину гражданской войны.

Войны, которую по сей день немалое число украинцев считают военным противостоянием с Россией. Именно поэтому первая трехсторонняя встреча белорусской, российской и украинской творческой интеллигенции, которая прошла в начале декабря 2015 года в Минске, вызвала критику ряда киевских СМИ, отражающих позицию части украинского общества. Суть претензий к украинским участникам минского собрания продиктована радикальными политическими взглядами: нельзя вести диалог с представителями враждебного, если не вражеского государства. Замечу, что и в российском общественном мнении можно обнаружить подобные настроения. Но Россия не воюет с Украиной. Тем более с украинским народом. Знаю, что словами о генетической и исторической связи белорусов, русских и украинцев не стоит злоупотреблять. Впрочем, дело не только в этнической близости и общей истории. Любой политический, да и житейский прагматизм предполагает добропорядочные отношения с соседями. К тому же нельзя забывать о том, что любые войны заканчиваются миром, а вражда оборачивается если не любовью, то хотя бы взаимопониманием. Опыт Советского Союза, России и Германии во второй половине XX века доказывает: то, что казалось невозможным, становится возможным. И если в пору моих детских игр в войну никто не хотел быть «фрицем», то мои дети играли совсем в другие игры, и слово «фриц» означало для них только имя мужа моей немецкой сокурсницы.

Пишу о вещах вполне очевидных, но в пору политической турбулентности, когда у многих сдают нервы, о них стоит напоминать. И в связи с этим хочу заметить, что потребность в диалоге между белорусскими, русскими и украинскими деятелями науки и культуры, интеллигентами и интеллектуалами рождена вовсе не в Кремле, как считают некоторые эксперты в Киеве. Это естественный долг людей, осознающих ответственность перед своими народами. И, как всегда, особая миссия движет людьми культуры – посредниками между обществом и властью. Именно поэтому так важна встреча литераторов наших стран, которая состоится в Союзе писателей Белоруссии. Украинские участники минской встречи особо оговорили, что они приехали в столицу Белоруссии, что называется, в личном качестве, и их можно понять. Но все учредители движения «Минская инициатива», россияне и белорусы, как и украинцы, создали его по своей воле, понимая, что отношения между нашими народами – непреходящая ценность, не подвластная политической конъюнктуре. В Минске собрались люди, чьи политические взгляды, отношения к тем или иным вопросам современной жизни и историческим событиям могут не совпадать. Но они понимают, что нужно искать точки сопряжения.

Полное название пленарного заседания наши белорусские хозяева сформулировали следующим образом: «Чернобыль. Преодоление. Вклад научной и творческой интеллигенции Белоруссии, России и Украины». Этот вклад был огромен – с первых же дней ликвидации последствий аварии в Чернобыле и на месте, и в Москве, и в Минске, и в Киеве работали сотни, тысячи первоклассных специалистов, которые помогли избежать наихудшего развития событий. Достаточно вспомнить многочасовое заседание руководства ЦК Компартии Украины, где решали вопрос о возможной эвакуации всех жителей Киева, только позиция академиков Леонида Ильина и Юрия Израэля сумела предотвратить этот опаснейший шаг. Кто знает, может быть, через тридцать лет, когда будут вспоминать о нынешних российско-украинских отношениях, проведут конференцию с подобным названием – «Преодоление. Вклад научной и творческой интеллигенции Белоруссии, России и Украины». Хочется в это верить.

Апрель 2016

Явление Принса

Приезд 88-летнего Харольда Принса в Москву прошел без фанфар и красных дорожек, хотя он приехал посмотреть на русскую версию своей постановки «Призрака оперы», американский оригинал которой в нынешнем году отмечает 30-летие. Юбилей юбилеем, но он приехал работать, – репетиции с актерами московского дивизиона «Стейдж энтертейнмент» чередовались с дискуссиями и выступлениями, посвященными проблемам музыкального искусства и судьбе самого Харольда Принса, легендарного продюсера и режиссера.

Он не был в Москве полвека, но до сих пор продолжает вспоминать, какое неизгладимое впечатление на него произвела постановка «Мастера и Маргариты» в Театре на Таганке и встреча с Юрием Любимовым. Столь же острые переживания вызвал у него «Евгений Онегин» в режиссуре Римаса Туминаса, который он успел посмотреть в свой нынешний приезд в Театре имени Евг. Вахтангова. «Это по-настоящему музыкальный спектакль, настоящий мюзикл!» – восклицание Принса в целом отражает его взгляды на театр, в том числе и на тот вид искусства, которому он посвятил всю свою жизнь. Хороший спектакль – всегда музыкален, плохой – лишен музыки, гармонии и красоты.

Х. Принс пришел на Бродвей во второй половине 40-х годов прошлого века. Это было удивительное время для театров, которые принято называть коммерческими. Наряду с классикой развлекательного музыкального искусства здесь ставили серьезные драматические спектакли. «Смерть коммивояжера» Артура Миллера и «Трамвай “Желание” Теннесси Уильямса прославили не только авторов этих пьес, но и определили новый виток творчества их постановщика Элиа Казана. Как и многие известные американские театральные режиссеры той поры, Казан сформировался под влиянием открытий Московского художественного театра. И вовсе не случайно Принс после того, как получил звание бакалавра искусств в Университете Пенсильвании, решил посвятить себя драматическому искусству. В послевоенное время в США драматический театр начал отвоевывать все новые территории, – именно тогда начала развиваться сеть региональных театров, которые вскоре займут важную нишу в американской провинциальной культуре. Молодые люди, которых прельщала слава Ли Страсберга, Морриса Карновского или того же Элиа Казана, искали счастья реализации именно в этих новых творческих институциях. Так что Харольд Принс был не одинок. Но судьба распорядилась иначе – он попал на работу в продюсерскую компанию великого Джорджа Эббота, чье имя еще в предвоенную пору было накрепко связано с Бродвеем. У Эббота Принс научился многому, благо было чему учиться. Стоит вспомнить, что Джордж Эббот до своей необычайно успешной продюсерской карьеры был известен как драматург и режиссер. Он одним из первых начал работать в звуковом кинематографе, в частности, в 1930 году он был одним из соавторов сценария знаменитого фильма «На западном фронте без перемен», который он написал вместе с Эрихом Марией Ремарком и Уолтером Энтони. Когда в 1993 году отмечали столетие Бродвея, то Джордж Эббот, которому к тому времени исполнилось 105 лет, был единственным участником этого празднества, который был старше юбиляра.

Я вовсе не собираюсь пересказывать биографию Харольда Принса. Но, размышляя о судьбе Х. Принса, его художественных и человеческих исканиях, начинаешь понимать, что Бродвей – это не просто место, где делают деньги, но это важная культурная среда, где порой рождаются настоящие художественные шедевры. Рождаются тогда, когда созданием спектаклей занимаются такие серьезные люди, как Принс. Он стал самостоятельным продюсером в 1954 году, а уже в 1957 году со своим партнером Робертом Гриффитом представил публике безусловный театральный шедевр – «Вестсайдскую историю» Леонарда Бернстайна, режиссером и хореографом которой был Джером Роббинс. Принс, как правило, искал своего рода творческую подпитку в большой литературе. И если шекспировские «Ромео и Джульетта» словно были написаны для музыкальной сцены, то в других случаях требовалась особая художественная зоркость продюсера, а затем и режиссера. Нужно было обладать проницательнейшим умом, чтобы разглядеть в замечательном романе «Прощай, Берлин» Кристофера Ишервуда, одного из классиков английской поэтической драмы первой половины XX века, сюжет для спектакля «Кабаре». Требовалась настоящая университетская образованность, чтобы открыть широкой публике мифологический образ Суини Тодда, демона-парикмахера с Флит-стрит, загадку которого пытался разгадать Томас Элиот, один из самых главных англоязычных поэтов прошлого столетия.

Разговаривая с Х. Принсом, вспоминаешь полковника Фрилея, героя романа Рея Брэдбери «Вино из одуванчиков», которого юный герой Чарли называл «машиной времени». Когда я рассказал Принсу, что мы открывали программу Года русского языка и литературы в Лондоне фильмом «Любовь» с Гретой Гарбо по роману Л.Н. Толстого, он начал рассказывать о великой актрисе немого кинематографа так, будто расстался с ней вчера. И точно так же стал вспоминать подробности жизни Марлен Дитрих в Нью-Йорке, едва в разговоре возникла тема ее романа с Э.М. Ремарком. Как настоящий режиссер, он помнит историю в деталях и мельчайших подробностях, для него прошлое неизменно прорастет в настоящее, а настоящее – в будущее. Режиссура – это не только искусство соотношений, но и искусство переходов, трансформаций времени и пространства. Всю жизнь проработав на Бродвее, Х. Принс не считает мюзикл низким жанром, – ведь не случайно в Москве он говорил о том, что этот вид искусства становится все серьезнее. И не только потому, что с годами уходит оптимизм.

Апрель 2016

Без Максуда

Максуд Ибрагимбеков ушел из жизни на второй день Навруз-байрама, который в нынешнем году начали отмечать 21 марта. Считается, что в праздничную неделю умирают праведники, люди, особенно угодные небесам. Можно сказать и так. Но Максуд, наверное, удивился бы, если бы его назвали праведником, да и с небесами у него были, судя по всему, непростые отношения. Он был человеком страстным и мудрым, раненным жизнью и исполненным благоговения перед нею.

Он, безусловно, был человеком верующим, но вера его была основана на гуманистических ценностях великих предшественников, а отношения со смертью были глубоко личными, спрятанными от посторонних глаз. Он исследовал человека бесстрашно, но не беспощадно, оставляя своим героям некий важный шанс, возможность выйти на очную ставку со смертью, быть может, заблуждающимися, но не предавшими себя и своих близких. Максуд принадлежал к тому поколению советских людей, чье детство было опалено войной, сталинскими репрессиями, а молодость пришлась на время хрущевской оттепели, когда воздух разрешенной свободы пьянил и вселял надежды. Это было время, когда в домах азербайджанской интеллигенции чаще говорили на русском, нежели на родном языке. Да к тому же Максуд был обитателем города, который сам по себе составлял некий многоязыкий космос, где слово «бакинец» обозначало принадлежность к особому этносу. Разве что только одесситы на равных могли в этом мире соперничать с бакинцами. Как и Одесса, Баку был реальным и одновременно нафантазированным городом. Где сама жизнь была праздничной авантюрой с неизменно хорошим концом. Где жили лучшие в мире девушки, где дружба не знала пределов, где мудрость стариков могла соперничать разве что с прекраснодушием молодых его обитателей. Максуд был истинно азербайджанским писателем, патриотом азербайджанской культуры и азербайджанской жизни как таковой. Он прекрасно и образно говорил на азербайджанском языке. Но писал на русском. Феномен Максуда в том, что при этом он не изменял своей национальной идентичности, оставался азербайджанским писателем. Так же как Чингиз Айтматов, написавший все свои главные книги на русском языке, был писателем киргизским. Соотношение языка и этнической принадлежности литератора – тема особая. Но в жизни и в творчестве Максуда Ибрагимбекова все было предельно органично: он был азербайджанским писателем, который писал по-русски, но ни для него, ни для его читателей в этом не было никакой проблемы.

Максуд был певцом своего города, своего народа, своей страны. Он чувствовал великое разнообразие азербайджанской провинциальной жизни, умел удивить глубоким знанием местных нравов Шеки или Нахичевани. Он прекрасно знал историю Азербайджана, великолепно чувствовал его природу. Но при всем том он был писателем, укорененным в современности. Городским писателем, черпающим силы и уверенность в особой энергии мегаполиса. Он необычайно остро чувствовал драму течения времени. Он знал, что любые перемены требовали если не героизма, то хотя бы мужества.

Разумеется, творчество Максуда вырывалось за границы современного городского ландшафта. Он писал о войне, питая надежду, что столкновение со смертью не всегда разрушительно для человека. И хотя он назвал одну из лучших своих пьес весьма определенно «За все хорошее – смерть», он знал, что отношения жизни и смерти куда сложнее, чем кажется многим людям. Он писал социальные драмы, производственные пьесы, как их называли в 70 – 80-е годы. «Мезозойская история», посвященная знаменитому нефтянику Фарману Салманову, первооткрывателю сибирской нефти, поставленная в Малом театре Борисом Равенских и пожаром прошедшая по театральным подмосткам всей огромной советской страны, была частью культурной программы, обязательной для делегатов XXV съезда КПСС. Но Максуд умел, если использовать термины фигурного катания, любую обязательную программу сделать произвольной. Он всегда писал о людях, которых знал и любил, которым сострадал и которыми гордился. Он знал, что под грузом любых идеологических систем существует то великое чудо, которое Ф.М. Достоевский называл «живой жизнью». Для Максуда это чудо было всегда связано с его родной землей.

Его последнюю повесть я читал в рукописи, сидя в Баку в гостиничном номере. В ней реальность переплеталась с вымыслом. И неожиданно в каких-то героях я распознавал, к примеру, сходство с родителями Юлика и Миши Гусманов: папа – известный врач, которого постоянно вытаскивают к именитым больным, мама – преподаватель, благодаря которой большая часть бакинской молодежи знает английский язык. Потом, уже совсем перед уходом из жизни, Максуд напишет об этой семье несколько страниц в сборник воспоминаний, которые младшие Гусманы издали в память о своих родителях, но и это документальное эссе будет полно того романтизма, который был неотъемлемой стихией художественной прозы Максуда.

Как всякий мудрец, он обладал особым зрением и чувством самоиронии. При внешней невозмутимости он был страстным, даже яростным собеседником, к каждому слову которого было важно прислушаться. В любой компании он был первым среди равных – это звание доставалось ему, что называется, по умолчанию.

Максуд Ибрагимбеков был великим азербайджанским писателем, который писал на русском языке. А потому в равной степени был открыт и городу, и миру. Боюсь, что его уход разорвал важную связующую нить между азербайджанской и русской литературой. Будем учиться жить без Максуда.

Март 2016

Смерть гуманизма?

Мои школьные представления о том, что Западная Римская империя рухнула под натиском разноплеменных полчищ варваров, были сильно поколеблены в середине 60-х годов. Перед поступлением в театральный институт я прочитал пьесу Фридриха Дюрренматта, первая редакция которой была написана еще в 1948 году. Она подтолкнула меня к пониманию того, что все было совсем иначе, чем в моих детских фантазиях.

В 476 году Ромул Великий не проигрывал никаких грандиозных сражений. Низложения императора добилась его охрана во главе с Одоакром, варваром, который прожил довольно длинную по тем временам жизнь: он родился в 433-м и умер в 493 году. Он был вполне гуманен: сместив своего бывшего патрона с престола в марте 476 года (замечу, 1540 лет тому назад) и провозгласив себя через несколько месяцев, в сентябре, королем Италии, Одоакр назначил Ромулу Великому приличное содержание. И неважно, к какому племени он принадлежал, был ли он готом, скиром, ругом или гунном. Для римлян он был варваром, живущим по законам империи. Дюрренматт опирался на вполне серьезные научные источники, хотя, понятно, швейцарский парадоксалист, ученик Бертольта Брехта наполнил эту историю столь грустной иронией, которую не могли запечатлеть никакие летописи. На свой манер он развивал шпенглеровские идеи о закате Европы. Не случайно дюрренматтовский Ромул охлаждал воинственный пыл своего префекта Спурия Тита Мамма словами: «Рим давно умер. Ты жертвуешь собой ради мертвеца, ты сражаешься за мираж…» В 476 году разлагающаяся Западная Римская империя растворилась в истории, утратив ценности, сколько-нибудь привлекательные для новых обитателей ее территорий.

Только в период расцвета империи способны притягивать иноверцев, обращать их в свою веру. Достаточно вспомнить знаменитый апокриф о встрече маркиза де Кюстина с Николаем I, который объяснил ему, что такое русский народ. Когда на придворном балу император спросил маркиза, много ли русских в зале, де Кюстин ответил: «Все, кроме меня и иностранных послов, Ваше величество!» – «Вы ошибаетесь, – возразил Николай I, – вот этот мой приближенный – поляк, вот немец. Вон стоят два генерала – они грузины. Этот придворный – татарин, вот финн, а там крещеный еврей». – «Тогда где же русские?» – спросил де Кюстин. «А вот все вместе они и есть русские».

Октябрьский переворот 1917 года, а затем самороспуск СССР изменили все кардинально. Российская империя, как и империя Советская, утратившие идеалы и ценности, разрушенные внутренними противоречиями, развалились на самостоятельные национальные квартиры, в которых поляки захотели быть поляками, казахи казахами, грузины грузинами, а украинцы украинцами. Голос крови оказался важнее любых универсальных идей. А тем более тех, что обнаружили свою историческую бесперспективность. Правда, это несколько иная тема.

Вернемся к пьесе Дюрренматта. Она была написана за шестьдесят с лишним лет до того, как Тило Саррацин, известный немецкий политик, в прошлом член Социал-демократической партии Германии, выпустил в свет в 2010 году книгу под названием «Германия. Самоликвидация». В ней он весьма радикально высказался об угрозе исчезновения немецкой нации под натиском «новых кочевников» из стран третьего мира, которые не собираются интегрироваться в социальную жизнь Германии, но, напротив, готовы подмять ее под себя, подчинив своим правилам и обычаям. Еще шесть лет назад книга Саррацина вызвала острейшую негативную реакцию у значительной части немецкой общественности, отстаивающей принципы политкорректности. Выйди она сегодня – не уверен, что ее автор был бы вынужден оставить работу в совете директоров Немецкого федерального банка. Миграционные волны последних лет, террористические акции в Европе и США, кровавое утверждение ИГИЛ (организация, запрещенная на территории РФ. – М.Ш.) изменили обывательское отношение к людским потокам, тянущимся с Ближнего Востока и из Северной Африки в Европу.

Миграция в глазах многих европейцев стала не только проблемой, но и угрозой для их привычного существования. Угрозой, способной трансформировать всю европейскую цивилизацию. Обыватель запуган не только настоящим, но и будущим. По прогнозам демографов, при нынешнем режиме рождаемости в 2050 году в Европе без учета мигрантов будет начитываться 600 миллионов собственно европейцев, что на 128 миллионов меньше, чем было в 2000 году. Как справедливо заметила Ольга Четверикова, «в последний раз столь значительное сокращение европейского населения наблюдалось только во время эпидемии чумы в 1347–1352 годах». Европа оказывается неспособной выжить без притока мигрантов.

Но они в состоянии изменить генотип европейской культуры. Именно поэтому многим кажется, что угрозой становится политкорректность. Так, в романах «Мечеть Парижской богоматери» Елены Чудиновой 2005 года или в бестселлере Мишеля Уэльбека «Покорность» (другой перевод – «Подчинение») 2015 года Франция становится мусульманской страной с помощью обычных демократических процедур. А коль так, то сами демократические институты должны быть поставлены под сомнение. Если мы хотим спокойствия и комфорта, то надо отменять многие завоевания всей европейской истории, прежде всего базовые принципы гуманизма и демократии. Подобные рассуждения весьма характерны для все более «правеющего» общественного мнения Европы. Конечно, все равны, но кто-то равнее других – сегодня это стало расхожим рассуждением. Думаю поэтому, что новый Джордж Оруэлл не заставит себя ждать.

Только нужно помнить, что расчеловечивание человека происходит довольно быстро – на эту тему много писали люди поумнее меня. Оно начинается с того самого момента, когда высокомерие исключительности становится мотивом борьбы с другими, которым в этой исключительности отказано. И мы стоим перед опасным выбором. Но в ту минуту, когда мы откажемся от выстраданных гуманистических ценностей, мы сделаем первый шаг в небытие.

Март 2016

«Две равно уважаемых семьи…»

Завтра, 25 февраля, в Лондоне, в Королевском фестивальном зале, торжественно откроется Перекрестный год русского языка и литературы в Великобритании и английского языка и литературы в Российской Федерации.

Британский симфонический оркестр «Филармония» под руководством известного дирижера Франка Штробеля и замечательный русский скрипач Вадим Репин исполнят новое симфоническое сочинение Афродиты Раикополу (Aphrodite Raickopoulou), написанное в качестве звукового оформления к знаменитому фильму режиссера Эдмунда Голдинга 1927 года «Любовь» с Гретой Гарбо и Джоном Гилбертом в главных ролях. Сценарий этой ленты был написан по роману «Анна Каренина», одному из наиболее часто экранизируемых произведений классика русской литературы. Афродита Раикополу, известный британский композитор греческого происхождения, посвятившая новое сочинение Вадиму Репину, год назад покорила лондонскую публику, создав экспрессивную звуковую дорожку к фильму Фридриха Мурнау «Фауст» 1926 года, одному из шедевров немого кино.

Перекрестный российско-британский год стартует в период весьма серьезного охлаждения отношений между двумя государствами, которое вызвано множеством объективных и субъективных причин, различным подходом к поиску решений острых проблем современной мировой политики, нередко несхожим пониманием того, что принято называть европейскими ценностями.

Британская русофобия, истоки которой восходят еще к первой четверти XVIII столетия, получила свое развитие на протяжении последующих столетий и в высшей степени сильна и поныне. (У нас, к примеру, не любят вспоминать о том, что еще Дж. Свифт характеризовал русских как «нацию варваров и дикарей», которые являются большей угрозой для цивилизованного мира, чем в свое время готы и вандалы.) В свою очередь, в России и поныне сильна уверенность в том, что «англичанин гадит». Российская и Британская империи были историческими соперниками на протяжении двух столетий, что, впрочем, не мешало им вступать в союзы, когда возникала угроза их представлениям, как должен быть устроен мировой порядок, например, в период войны с Наполеоном. Замечу, что подобный – вполне прагматичный – подход в отношениях с Великобританией был унаследован и Советским Союзом, достаточно вспомнить переписку Сталина и Черчилля времен Второй мировой войны.

Но как бы ни складывались политические и экономические отношения между нашими странами, взаимный интерес проявился еще в середине XVI столетия. Хотя некоторые исследователи считают, что первыми англоманами были Александр и Семен Воронцовы, – такую, по его мнению обидную, кличку дал им один из фаворитов Екатерины Великой Платон Зубов, но англоманами можно считать и Ивана IV, и Бориса Годунова, не говоря уже о Петре I. Петр I провел в Великобритании почти четыре месяца, дружественно встреченный королем Вильгельмом Оранским. Будущий российский император со свойственной ему основательностью изучил все достижения современной Британии – от политического устройства до строительства военного флота и организации артиллерийского дела. Самые прозорливые английские умы увидели в нем «одного из великих правителей мира» (Ричард Стиль). Не случайно конец XVII – начало XVIII века считают вторым «золотым периодом» британской Россики (первый был во второй половине XVI столетия). Разумеется, русская аристократия и в XVIII, и в XIX веках ориентировалась прежде всего на континентальную Европу. Первая английская школа была открыта в Санкт-Петербурге Джоном Элмаром только в конце 1793 года. Но ведь из истории наших отношений не выбросишь замечательное суждение княгини Екатерины Романовны Дашковой из ее «Путевых заметок»: «Англия мне более других государств понравилась. Правление их, воспитание, обращение, публичная и приватная их жизнь, механика, строения и сады, все заимствует от устройства первого и превосходит усильственные опыты других народов в подобных предприятиях». Это не поверхностные суждения путешественницы – княгиня Дашкова жила в Эдинбурге, где учился ее сын с 1776 по 1779 год. Там она общалась с экономистом Адамом Смитом, философом Дэвидом Юмом, историком Уильямом Робертсоном. Она стала почетной гражданкой Эдинбурга, а в 2010 году ее именем назвали учрежденный в местном университете Русский центр.

События нынешнего Года языка и литературы двух стран связаны с датой, которую отмечают во всем мире, – 400 лет назад, 23 апреля 1616 года, умер Шекспир. В его честь один из поездов Московского метрополитена на год станет шекспировским, его пассажиры смогут услышать строки великих произведений автора «Гамлета» и «Короля Лира». (Надеюсь, что аналогичный поезд, посвященный русской литературе, мы сможем запустить в лондонском метро.) После Великобритании пьесы Шекспира чаще всего ставят в России, он давно стал частью и русской культуры, и русской жизни. Не случайно Павла I в Европе называли «русским Гамлетом».

О взаимовлиянии русской и английской литературы XIX и XX веков написаны блестящие исследования. В этих связях немало возвышенного и авантюрного. Достаточно вспомнить имя Марии Игнатьевны Закревской-Бенкендорф-Будберг, «музы двух писателей и двух разведок». О ней, равно как и Максиме Горьком и Герберте Уэллсе, чьей любовницей она была, наверняка будут вспоминать не раз в течение этого года. И еще о многом, что сближает наши культуры и наши народы, британцев и россиян, «две равно уважаемых семьи».

Февраль 2016

Свой среди своих

Завтра Поладу Бюль-Бюль оглы исполнится 71 год.

Его недавний юбилей в 2015-м отмечали двумя праздничными концертами в Москве и Баку, куда съехались его друзья и поклонники из разных концов света. При всех его государственных должностях министра и посла чествовали прежде всего выдающегося музыканта. Любимого композитора и певца, подарившего людям счастливую возможность запеть вместе с ним «Ты мне вчера сказала…», а потом завертеться в силу своих хореографических возможностей в яростном танце. Его вокальные циклы, раскрывающие мелодизм народной азербайджанской поэзии, и музыка к кинофильмам давно уже стали классикой, его балеты и сочинения для симфонического оркестра уверенно вошли в репертуар театров и филармонических площадок. Он не подвел своего великого отца, за уникальный голос прозванного Бюль-Бюлем – Соловьем. Словом, чествовали сына Соловья, который, как и его отец, сам покорил необъятные просторы разных стран своим соловьиным пением.

Нынешний день рождения Полада Бюль-Бюль оглы всего на три дня отстоит от другого юбилея – 6 февраля 2006 года он в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла Азербайджанской Республики вручил копии верительных грамот заместителю министра иностранных дел Российской Федерации Григорию Карасину и приступил к работе на новом для себя дипломатическом поприще. 13 апреля того же года в Кремле он был принят президентом Российской Федерации В.В. Путиным, и его посольская жизнь обрела законную полноту. Полад любит повторять: «Если бы кто-нибудь даже в 80-е годы сказал мне, что я буду ездить по Москве, по Кутузовскому проспекту, в машине с флагом посла иностранного государства, я бы посчитал его сумасшедшим!» Но он ездит именно так уже десять лет, удивляя умением отстаивать интересы своего государства, азербайджанского народа, которым он безгранично предан, и вызывать любовь и уважение в стране пребывания, как говорят дипломаты, в России, где его по-прежнему узнают на улицах. Он свой не только у нас, где для него открыты любые двери, его любят и помнят на всем постсоветском пространстве.

Полад стал директором республиканской филармонии в 1987 году при Кямране Багирове, который был тогда первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана. Через год, в 1988-м, он стал министром культуры Азербайджанской ССР, когда республикой руководил Абдул-Рахман Везиров. Он пережил на этом посту и «черный январь» 1990 года, и распад СССР, и трагические месяцы правления Народного фронта, который привел к власти Аяза Муталибова, а затем Абульфаза Эльчибея. Это было труднейшее время в истории Азербайджана, когда речь шла о сохранении государственности. И Полад Бюль-Бюль оглы доказал, что он не только в состоянии отвечать за дело, которое ему поручили, но и умеет взять на себя смелость действовать самостоятельно в интересах страны и народа. Эти высокие слова были подкреплены пистолетом, который в эти годы лежал у него в столе и порой тоже выступал важным аргументом в спорах.

Именно поэтому Гейдар Алиевич Алиев разглядел в Поладе не просто очередного министра, который волею исторических судеб оказался на высоком посту, но человека, который сумел уберечь культуру Азербайджана от развала и элементарного разграбления. Разумеется, Г. Алиев ценил Полада как музыканта, как любимца многих поколений советских людей. Но быть талантливым музыкантом и талантливым министром вовсе не одно и то же. Именно при Г. Алиеве Полад стал крупным государственным деятелем и при этом сохранил уважение людей культуры. Умение ладить с творческим сообществом, где каждый норовит всегда искать поддержки только у первых лиц государства – нелегкая задача для руководителя отрасли. Она требует дипломатии высшей пробы, пусть не обижаются мои коллеги-дипломаты. И Полад, который был министром культуры Азербайджана восемнадцать лет, овладел этим искусством в высшей степени. Но у него никогда не было головокружения от успехов, его никогда не покидала самоирония, что спасительно не только для него одного. В самом начале 2000-х, когда в Баку проходило совещание министров культуры СНГ, на встрече с президентом Азербайджанской Республики я всячески нахваливал Полада. Гейдар Алиевич посмотрел на него лукаво и сказал: «Не хвалите так, я его еще шлифую». Естественно, мне пришлось ответить на это замечание короткой репликой: «Тогда у вас будет самый отшлифованный министр культуры в мире!» К счастью для нас с Поладом, первым засмеялся Г. Алиев.

Он действительно отшлифовал Полада. Думаю, что именно поэтому Полад Бюль-Бюль оглы так органично вошел в новую для себя роль. Его назначение в Россию было в высшей степени мудрым шагом нынешнего президента Азербайджана Ильхама Алиева. Понятно, что Ильхам Гейдарович, сам окончивший МГИМО, прекрасно знает уникальность дипломатической службы, ее профессиональную исключительность. Он знает, что ее эффективность зависит от умения налаживать и развивать контакты с местными властями. Именно поэтому он и назначил на должность Чрезвычайного и Полномочного Посла Азербайджана в России Полада Бюль-Бюль оглы, которого все в нашей стране принимают за своего. Быть послом России в странах СНГ, как и послами стран СНГ в России, совсем не легкая задача. У каждой страны, где все, казалось, говорят с тобой на одном языке, где все, что называется, свои, – собственные интересы, несхожие взгляды на те или иные процессы. Порой острые конфликты. Здесь важно найти ту интонацию общения, которая позволит сохранить хрупкий баланс дружественности и независимости. И удерживать его при любых обстоятельствах. Полад искуснейшим образом владеет этим секретом. Так что мне есть у кого поучиться.

Февраль 2016

2015

Нино Манфреди

Эрнст Равенштейн

Владимир Набоков

Георгий Товстоногов

Лев Дуров

Петер Штайн

Исаак Дунаевский

Михаил Жванецкий

Олег Ефремов

Театр на Бронной

Санкт-Петербургский государственный академический театр балета имени Леонида Якобсона

Х Фестиваль российской культуры в Японии

Российский государственный академический Большой драматический театр имени Г.А. Товстоногова

Международный культурный форум Шелкового пути

Государственный академический Большой театр России

Государственный музейно-выставочный центр «РОСИЗО»

Концертный зал имени П.И. Чайковского

Гоголь-центр

Московский художественный театр имени А.П. Чехова

«Щелкунчик» в глобальной политике

Недавно на сцене Токийского международного концертного зала Санкт-Петербургский театр имени Леонида Якобсона представлял «Щелкунчика» П.И. Чайковского, любимый предрождественский и предновогодний балет российской публики. Почти пять тысяч японских зрителей с благодарностью и восторгом внимали волшебству музыки и мастерству российских танцовщиков. Еще одно подтверждение того, что рождественские сказки, в которых добро должно обязательно победить зло, нужны людям, где бы они ни жили. Именно такие сказки смягчают сердца и помогают открывать детям подлинные смыслы бытия. А они, как и положено детям всех стран, времен и народов, начинают понимать, что лучше быть благородным отважным Щелкунчиком, чем злобным Мышиным королем.

Санкт-петербургским «Щелкунчиком» завершался Х Фестиваль российской культуры в Японии. В нынешнем году его посетили более 652 тысяч японских зрителей. Почти тысяча российских артистов, режиссеров, художников, кинематографистов, музыкантов выступали в сорока префектурах страны. И всегда с неизменным успехом. Разумеется, что в нынешних непростых экономических условиях организаторы вынуждены были сократить свои планы, но даже сухая статистика доказывает, что такого уровня контактов между россиянами и японцами нет ни в одной из других сфер нашего сотрудничества. За эти десять лет в рамках фестиваля с художественной культурой из России познакомились 13 миллионов 202 тысячи жителей Страны восходящего солнца. Надо понимать при этом, что российское культурное присутствие не исчерпывается только фестивальной программой – на коммерческие гастроли сюда приезжают Большой и Мариинский театры, лучшие симфонические оркестры, свои выставки здесь устраивают крупнейшие музеи нашей страны.

Какими бы сложными ни были политические и экономические отношения между двумя государствами, а Япония, как известно, присоединилась к политике санкций против России, проводимой США и Европейским союзом, активное развитие наших культурных связей символизирует продолжающийся диалог между двумя соседними народами. Именно поэтому во время открытия Х Фестиваля в мае нынешнего года председатель российского оргкомитета, председатель Государственной думы С.Е. Нарышкин огласил приветствие президента России В.В. Путина, а японская сторона подготовила приветствие премьер-министра Японии С. Абэ. И на церемонии закрытия прозвучали приветственные обращения министра иностранных дел Японии Кисида Фумио и С.Е. Нарышкина, в которых была отмечена особая роль культуры в современной жизни, полной новых угроз и вызовов.

Подробность моего отчета может вызвать неудовольствие читателей, но в данном случае детали необходимы. Отношения между государствами имеют свои ритуалы, их нарушение – всегда дурной знак с неизвестными последствиями. И в Японии это понимают не хуже, чем в России. Ритуал всегда противостоит хаосу, непредсказуемости. А непредсказуемость провоцирует ложное понимание происходящего. Какие бы проблемы международной политики сегодня ни обсуждали, одним из ключевых слов остается слово «доверие». Кризис доверия отражается на поведении всех ключевых участников современной политической жизни. И не только на них. Чаще всего это связано с непониманием подлинных мотивов поведения сторон. И именно эта невозможность или нежелание объяснить поведение другого и кажется непредсказуемостью. К.С. Станиславский часто говорил актерам, что на сцене они должны заботиться не только и даже не столько о себе, но о своих партнерах. «Играй другого» – этот важный художественный завет создателя театральной системы может пригодиться и в международных отношениях. Вопрос в том, все ли участники современных политических процессов к этому готовы. И везде ли почитают Станиславского, как в России.

Скольжение по поверхности океанов информации создает лишь иллюзию верного понимания происходящих событий. Погружение требует времени и сосредоточенности, которых, как правило, не хватает. Явления искусства, разумеется, не могут заменить серьезной политической аналитики, но они в концентрированной образной форме доносят те смыслы, которые ускользают от производителей информации. Я вовсе не противопоставляю одних другим, но невозможно понять мотивы поведения народа и его отдельных представителей без понимания фундаментальных духовных, культурных ценностей, которые вырабатывались веками, а то и тысячелетиями.

Нужно время, чтобы понять не только сходство, но и различия. Разная история, разный опыт, разный национальный генетический код. Разное пространство бытия, наконец. Японцы, привыкшие жить скученно, тесно, особенно ценят обособленность своего индивидуального пространства. Они не любят панибратства и ненужной близости, сторонятся физических прикосновений малознакомых людей. Каждый жест в японской культуре имеет особое значение, близкое к ритуалу. Иностранец может легко перепутать, не понять символику жестов. Да и слов тоже. Японцы не любят обижать собеседника прямым отказом – чтобы не использовать слово «нет», вместо ответа они станут говорить с тобой о совсем посторонних вещах, хотя бы о погоде.

Именно поэтому так важно, обрадовавшись сходству, научиться уважать различия. И если Щелкунчики всех времен и народов похожи друг на друга, то Мышиные короли у всех разные.

Декабрь 2015

Как в кино

«Фильм должен начинаться с землетрясения, а потом напряжение должно возрастать» – эти слова, которые приписывают режиссеру триллеров Альфреду Хичкоку, сегодня определяют повседневную действительность.

Когда 11 сентября 2001 года я увидел, как рушатся башни-близнецы в Нью-Йорке, то сначала подумал, что американские телевизионщики повторяют знаменитый трюк великого режиссера Орсона Уэллса шестидесятилетней давности. Как известно, он вместе с актерами Театра Меркури сделал для радио постановку «Войны миров» Герберта Уэллса в октябре 1938 года так достоверно, что более миллиона слушателей поверили, будто инопланетяне действительно приземлились в Нью-Джерси и спровоцировали волнения в радиусе ста километров вокруг Нью-Йорка. Увы, сентябрьские события 2001 года не были телепостановкой. Хотя операторы снимали их так, будто кто-то сочинил первоклассный сценарий и была сделана мастерская раскадровка, расписанная для множества камер. И до сих пор меня не покидает ощущение, что те мерзавцы, что готовили этот многоходовой теракт, насмотрелись голливудского кино. Так же как и бандиты, что захватывали зрителей мюзикла «Норд-Ост» и принесли смерть детям и учителям в школу осетинского Беслана.

То ли трагедии реальной действительности пробуждают мрачные фантазии кинематографистов, то ли кинематографические эффекты подсказывают стилистику проведения террористических актов, – поди разбери. «Искусство – прихлебатель жизни», – уверял великий Гёте. Но сегодня не так просто поверить в безусловную правоту гения. Кажется, что и последние трагедии – взрыв российского самолета над Синаем, когда погибли 224 человека, равно как и кровавый день террора в Париже, унесший жизни сотен людей, расстрел российского военного самолета турецкой ракетой – сочинены по какому-то чудовищному сценарию фильма ужасов. Увы, в нынешней жизни мы научились различать жанровые различия: фильм-катастрофа обычно заканчивается спасением героев, фильм ужасов несет гибель практически всем персонажам. Некогда выдающийся философ Теодор Адорно поставил под сомнение саму возможность сочинять стихи после пылающих печей Освенцима. Но и философам свойственно ошибаться. Уверен, что уже сейчас талантливые сценаристы по заказу продвинутых продюсеров разрабатывают синопсисы будущих кинолент, рассказывающих о событиях, подобных тем, что случились в Париже или в небе над Синаем. Они торопятся успеть за жизнью, хотя уже сами сформировали некие общие модели поведения в катастрофических ситуациях. Как и сами эти ситуации. Сценаристы хотят уподобиться не только политикам, от которых зависит внешняя оболочка бытия, но и самому Создателю. И им кажется, что они могут предугадать не только случившееся, но и то, что еще только может произойти.

Но жизнь торопится куда-то со страшной скоростью, пестрая и непонятная, завораживающая этой пестротой и непонятностью, словно в детском калейдоскопе. Искусство стремится поспеть за этой меняющейся реальностью, но, похоже, не догоняет.

Вспоминаю, с какой скоростью играют некоторые молодые музыканты, – стараются кого-то догнать. То ли ускользающие смыслы, то ли каких-то других виртуозов. Знаю, что совершаю чудовищную подмену, замешивая воедино жизнь и искусство, они существуют в разных измерениях. Но зачем же они пустились наперегонки? Искусство старается выиграть это соревнование, но у него есть самые простые ограничения. В конечном счете продолжительность фильма определяется выносливостью мочевого пузыря обычного зрителя – это прозаическое соображение, принадлежащее уже упомянутому Хичкоку, демонстрирует житейское здравомыслие. У жизни нет подобных ограничений, ее ускоряющаяся длительность ведет не к писсуару, но к небытию. А с этим не дано справиться никому, даже тем безумцам, что пытаются уверить нас, будто можно жить вечно.

Футурологи пугают, что уже к 2030 году мы перестанем различать виртуальную и подлинную реальность. Вернее, в психофизиологическую реальность вторгнутся всевозможные искусственные заменители, способные провоцировать различные чувства – от гнева до удовлетворения. И что сопротивляться этому будет практически невозможно. Кино создаст иллюзию подлинного бытия, иллюзию, в которой нас удовлетворят искусственные образы, которые вытеснят живую органическую жизнь не только из нашего сознания, но и из нашего плотского бытия. Но стоит помнить, что мы сами, вернее кто-то из нас, будем создавать эти психоделические сценарии. Кто-то захочет быть творцом этого искусственного киномира. Проблема лишь в том, где границы допустимого вмешательства в нашу жизнь и кто получит право определять эти границы. И с какой целью.

Только надо помнить, что в человеке, кроме стремления к комфорту, а потому и к конформизму, живет неистребимое чувство собственного достоинства и стремление жить по совести. При всей его социальной пластичности он представляет собой природный феномен, плохо поддающийся искусственной переплавке. Амбициозные усилия по созданию нового человека приводили к катастрофе государства и социальной системы, в том числе и в нашем родном Отечестве. Сопротивление этого материала – человека – не изучают на лекциях по сопромату, а потому делают непростительные ошибки. Бытие диктует свой сценарий, далеко не всегда совпадающий с замыслом практикующих продюсеров жизни.

Декабрь 2015

Рифмы и рифы истории

Все чаще вспоминаю финал одного из фильмов с Нино Манфреди середины семидесятых годов прошлого века – его герой решил вернуться в Италию после нескольких лет жизни в качестве нелегального мигранта в Швейцарии.

Он входил в вагон поезда, где сидели его соотечественники, попивая вино, вычесывая насекомых из одежды, выпуская струи дыма дешевых сигарет, нарезая чесночную колбасу и кольца лука, – мучительная симфония запахов словно врывалась в зрительный зал, настолько выразительно герой Манфреди реагировал на все происходящее вокруг него. И принимал неизбежное решение: не доезжая до итальянско-швейцарской границы, спрыгивал с поезда и возвращался в чуждый мир германоязычной культуры, который оказывался ближе того, в котором он родился и вырос. И никакие унижения жизни среди белокурых валькирий не могли сравниться с убогой и вульгарной нищетой его земляков.

Нино Манфреди, последний герой блестящей эпохи итальянского кино 40–70-х годов XX столетия, был беспощадно раскритикован у себя на родине. Но никто не смог отказать ему в прозорливости: культурная, цивилизационная стена, воздвигнутая не только национальными, но и в неменьшей мере социальными обстоятельствами, была никак не ниже той, которую сегодня готовятся преодолеть беженцы, ворвавшиеся в Европу с Ближнего Востока и из Северной Африки.

Сразу после того, как российская авиация стала наносить удары по базам запрещенной в нашей стране организации террористов «Исламское государство», мне приходилось слышать от западных коллег суждения о том, что именно действия России спровоцировали мощный поток беженцев в Европу, и прежде всего в Германию. Но это очевидное лукавство. Война в Сирии идет около четырех лет, трагические события в Ливии и Ираке насчитывают и того больше. При этом социально-политическая и экономическая миграция внутри Европы длится в течение веков. Только после Второй мировой она затронула десятки миллионов людей, в том числе 12 миллионов немцев. В докладе Департамента ООН по экономическим и социальным вопросам, опубликованном осенью 2013 года, указано, что число мигрантов в мире – 232 миллиона человек, или 3,2 % населения планеты (в 1990 году – 2,9 %).

В Европе и в Азии в это время жило приблизительно равное число мигрантов – 72 и 71 миллиона соответственно. Среди стран, принявших наибольшее число беженцев, лидируют США (более 46 миллионов) и Россия (более 11 миллионов). Причин, по которым люди уезжают со своей родины, не менее десяти – первые серьезные исследования принадлежат британскому ученому Э.Г. Равенштейну, изучавшему проблемы миграции в конце XIX столетия.

Показательный пример: с 1492 по 1776 год в Северную Америку эмигрировало порядка миллиона европейцев и было завезено пять с половиной миллионов африканцев, получивших равные права с белыми лишь в середине 60-х годов XX века. Сравните эти цифры с нынешними, и вы убедитесь, что страхи о поглощении европейской цивилизации пришельцами, в основном исповедующими ислам, сильно преувеличены. Какой бы либеральной ни казалась социальная система в странах, составляющих ядро Евросоюза, она готова справиться с такими вызовами. Вопрос – как и какими средствами.

Важно понимать, что Европа за последнее столетие не в первый раз встречается с проблемами, которые создают столкновения различных культур. Эта тема стояла в повестке дня еще до Первой мировой войны. Посмотрите документы британской Королевской комиссии по эмиграции, созданной в 1903 году, чтобы убедиться в моей правоте. В 1905 году в Великобритании принят закон об иностранцах. И хотя его появление в первую очередь должно было ограничить еврейскую миграцию из континентальной Европы, он касался всех небританцев, пытавшихся обосноваться здесь. Артур Бальфур, премьер-министр Его Величества, был уверен, что без этого закона британская нация неминуемо изменится к худшему.

При этом, как справедливо заметил американский литератор Кенан Малик, цивилизационные столкновения имеют не только национальную, но и социальную природу. Даже при поверхностном знакомстве с русской или английской прозой XIX века можно увидеть, какая пропасть отделяет господ от рабов, обитателей лондонских или московских трущоб от аристократии или просвещенных буржуа. Великий Октябрьский переворот в России, как и революции в других странах, вынес на подмостки истории миллионы людей, которые смели предшествующую культуру, образ жизни, понятия добра и зла. Фашизм и нацизм деформировали культуру и цивилизацию сильнее, чем этнические общины из Турции или Марокко, поселившиеся в европейских столицах.

Новизна проблем, с которыми сегодня столкнулась Европа, сильно преувеличена – просто для их решения нужно время, деньги и перенастройка социальных инструментов. Нужно терпение и взвешенность в выборе средств. Антитеррористические операции, замораживание конституционных свобод и прав граждан – неизбежные, но временные меры, помогающие преодолеть криминальные последствия ошибочной социальной (и национальной) политики, но не устраняющие первопричины.

В начале нынешнего десятилетия лидеры Великобритании, ФРГ и Франции были вынуждены признаться в кризисе мультикультурализма. Но вскоре взяли свои слова обратно. Хотя, к примеру, в замечании Николя Саркози о том, что «речь должна идти о французском исламе, а не об исламе во Франции», не было ничего предосудительного. И сегодня ясно, что нужен разумный баланс между социальной и национальной адаптацией мигрантов в новой реальности и возможностью сохранения национальной идентичности. Именно в социальных и этнических гетто созревают разрушительные гроздья гнева.

Ноябрь 2015

Великий язык великого народа

«Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!.. Нет тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома. Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!» Эти слова, записанные почти сто сорок лет назад, принадлежат русскому европейцу И.С. Тургеневу. Во многом благодаря его усилиям русская литература стала важнейшей частью мирового культурного пространства, а изучение русского языка – насущной потребностью не только узкого круга профессионалов-филологов. Французские, немецкие, английские переводы произведений русской прозы XIX века сделали ее доступной читающему человечеству – и вызвали небывалое потрясение от ее «всемирной отзывчивости», от ее способности выразить боль отдельного человека и целого народа. Язык как последнее прибежище национального духа – для русской культуры такая максима имеет универсальное значение. Язык – хранитель национальной идентичности, истины, свободы и красоты. Наше национальное сознание литературоцентрично. Именно поэтому Иосиф Бродский через столетие после Тургенева написал: «Язык – начало начал. Если Бог существует, то это именно язык».

Но Владимир Набоков во второй половине 40-х годов XX века в статье «Русский язык как учебный предмет» будет сетовать на то, как ничтожно мало качественных переводов русской классики на английский язык: «Одна из величайших в мире литератур была создана в России между 1820 и 1920 годами, и лишь незначительная ее часть существует в достаточно приемлемом для читателя английском переводе». Спору нет, сегодня произведения Толстого, Достоевского, Чехова входят в учебные курсы средних школ во всех цивилизованных странах. Но надо признать, что по сей день справедливо суждение автора «Дара» и «Приглашения на казнь»: «В настоящее время русский язык изучают главным образом не для того, чтобы наслаждаться изысканным стилем, каким написаны “Мертвые души” или “Анна Каренина”…Нас скорее одолевает желание узнать, что Сталин думает о войне, чем что о ней думал Толстой».

Разумеется, не слова В. Набокова шестидесятисемилетней давности предопределили недавнее утверждение президентом Российской Федерации В.В. Путиным Концепции государственной поддержки и продвижения русского языка за рубежом, – но впервые забота о сохранении русского языка в качестве мирового стала делом государственной важности. Тому множество самых разных причин. Не последняя из них – сокращение числа людей, знающих и использующих русский язык в повседневной практике. В своем выступлении на Пятом Всемирном конгрессе соотечественников в Москве Леонид Слуцкий, председатель думского Комитета по делам СНГ, евразийской интеграции и связям с соотечественниками, привел такие цифры: за четверть века число русскоговорящих в мире сократилось на 70 миллионов человек – с 350 до 280. Этот процесс, безусловно, связан с теми геополитическими изменениями, что произошли после падения Берлинской стены и распада Советского Союза. Понятно, что значение языка не всегда связано с количеством говорящих и пишущих на нем людей, – арамейские языки будут изучать до тех пор, пока не переведутся люди, которые захотят читать в подлиннике Ветхий Завет. Язык, на котором написана Книга книг, всегда сохранит свое величие. Но при всем том в современном мире влияние языка всегда связано с количеством людей, им владеющих. Как бы ни относиться к статистике, чаще всего за ней скрываются содержательные смыслы.

Русский язык окончательно утвердился в качестве мирового языка после Второй мировой войны, когда СССР вместе с другими странами, разгромившими немецкий фашизм и японский милитаризм, выступил одним из учредителей Организации Объединенных Наций. Он стал одним из шести рабочих языков ООН – в 1945 году по-другому и быть не могло. Но сегодня, когда речь идет об оптимизации расходов на содержание международных институтов различного уровня, все чаще раздаются предложения отказаться от их многоязычия, сохранив всего лишь два, а то и один рабочий язык. Декларативно прагматичная позиция имеет под собой вполне внятную геополитическую подоплеку. Исключительное доминирование одного из мировых языков символизирует государственное превосходство не меньше, чем военное или экономическое могущество. Сохранение своего языка в качестве одного из мировых важно не только для России. Французы, испанцы, представители арабских государств справедливо полагают, что мультикультурализм, многоязычие – это свидетельство многополярности современного мира, что универсальность человечества вовсе не сводится к его культурному единообразию. Именно поэтому франкофония стала важнейшей культурно-политической стратегией Франции, язык Сервантеса объединил страны с населением более полумиллиарда человек и стал вторым языком в США, итальянская культура стала важнейшим инструментом внешней политики Рима. Языки ведут борьбу за расширение своего пространства – прагматизм политического и делового соперничества, безусловно, вторгся и в гуманитарную сферу. И в этом соревновании не всегда помогают тени великих предков.

Живой язык отражает современное бытие народа. Он чувствителен к тем его подробностям, которые могут не заметить политологи и экономисты. Он восприимчив к дроблению социума на обособленные и нередко враждебные друг другу группы, которые создают свою субкультуру. По нему можно с неменьшей точностью, чем по социологическим опросам, определять точки социального напряжения в обществе. Именно в нем находят выражение все мечты и чаяния людей, все их боли и страдания, все несбывшиеся надежды. Равно как и гордость за преодоление, казалось бы, невозможного.

На таком языке вот уже четверть века стараются писать авторы «Российской газеты». Стараются быть честными перед собой и перед читателями. Ведь все мы помним строки Иосифа Бродского: «От всего человека вам остается часть / речи. Часть речи вообще. Часть речи».

Ноябрь 2015

Театр как мироздание

В день столетия Георгия Александровича Товстоногова, 28 сентября 2015 года, в интервью «Вестям» Олег Валерьянович Басилашвили сказал: «Товстоногов был всегда прав».

Эти слова в устах актера, который не отличается склонностью к славословию, не были похожи на юбилейное преувеличение. Они звучали как символ веры тех сподвижников режиссера, которые вместе с ним с 1956 по 1989 год создавали и создали легендарный Большой драматический театр, который был, наверное, лучшим европейским (а значит, и мировым) театром своего времени. За долгие годы театральной деятельности Г.А. Товстоногов, похоже, не делал творческих ошибок. У него бывали, что называется, проходные спектакли, но и их не назовешь лишенными смысла. Да и в жизни он старался избегать безвыходных ситуаций, в которые нередко загоняли предлагаемые советской системой обстоятельства. Он не всегда побеждал в этой замысловатой шахматной игре с властью, но удивительным образом избегал поражения. Его, уже удостоенного самых разных званий и наград, могли ругательски ругать даже за пушкинский эпиграф к спектаклю «Горе от ума» («Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!»), как и за саму постановку, в которой, по мнению партийных проработчиков, была искажена классическая пьеса, но за десятилетия его режиссерской работы был запрещен всего один спектакль – «Римская комедия» по пьесе Леонида Зорина в 1965 году. Счет явно в его пользу.

Он никогда не был «государственным режиссером» – эту роль и в Ленинграде, и в Москве играли совсем другие люди. И вовсе не случайно в приветственной телеграмме по случаю 100-летия режиссера президент РФ В.В. Путин отметит, что Большой драматический театр в пору руководства Г.А. Товстоногова был особо ценен свободой творчества, своей художественной независимостью. Георгий Александрович знал разрушительную силу компромисса: нередко соглашаясь на него в жизни, он умел избегать его в творчестве. В строительстве театра, который был для него венцом творенья.

В профессии режиссера помимо умения извлекать тайное из актеров необычайно важны отношения с пространством и временем. Не только со сценическим, творимым в каждом спектакле всякий раз по-новому, но и реальным, историческим, существующим за пределами подмостков. Товстоногов не просто чувствовал время – в своих спектаклях он формировал настоящее как часть больших линий истории. А. Смелянский точно заметил, что уникальный дар режиссера превращал современную бытовую пьесу в эпическое полотно.

На юбилейном вечере в БДТ об этом говорил с экрана Александр Володин, вспоминая о том, как к нему обратилась Дина Морисовна Шварц, легендарная заведующая литературной частью театра, с просьбой дать Товстоногову свою новую пьесу. И как Товстоногов превратил «Пять вечеров» в «спектакль с чудесами». В спектакль, который рассказывал об обычных советских людях, говорящих языком радиоточки, как о героях подлинной истории страны. Он ставил современные пьесы как классику, а в классической драматургии открывал не только ее непреходящий смысл, но и злободневность, так часто пугающую начальников от культуры.

Виктор Крамер, который сочинил юбилейный вечер в БДТ вместе с Ольгой Скорочкиной и Полиной Неведомской, соединил в пространстве сцены людей давно ушедших, некогда прославивших эти подмостки, с теми, кто еще жив и способен к творчеству. Но все они, живые и ушедшие, вспоминали об эпохе Товстоногова если не как о лучшем, то, безусловно, как о важнейшем времени своей жизни. В хороводе молодых артистов нынешнего БДТ, которые окружили длинный, покрытый белоснежной скатертью стол (как напоминание о первом акте товстоноговских «Трех сестер»), рождались образы ушедшего театра, который уже никогда не вернется. И все, кто выходил на сцену, обращаясь со словами любви и трепетной нежности к юбиляру, словно бесплотно существующему в этих стенах, – пусть только на этот единственный вечер, здесь и сейчас – прекрасно понимали, что ход времени неумолим. Все они были прекрасны: и Олег Басилашвили, и Сергей Юрский, и Алиса Фрейндлих, и Юрий Стоянов, и Григорий Штиль, который вывел на сцену Валентину Матвиенко, – все-все, кто был осенен вниманием и дружбой великого Гоги. Он был для них демиургом, творцом мироздания – а демиурги всегда одиноки. О трагедии одиночества больнее других сказал Валерий Ивченко. Он вспоминал о последнем годе жизни Товстоногова, о том ужасе, который витал в театре, когда актеры почувствовали, что мастер уже не сможет прийти на репетицию…

В финале юбилейного вечера его авторы напомнили сцену смерти Холстомера (гениальная работа Евгения Лебедева) – трагический поединок немощного коня с бабочкой – отлетающей от него душой. Эти летящие в небытие бабочки заполнили сцену, как общая душа всех ушедших из этого великого театрального дома, созданного Георгием Товстоноговым.

А потом все артисты нынешнего БДТ вышли на сцену, и в тишине раздался его голос, приглашающий начать репетицию. Но всем, кто был в зале и на сцене, было понятно, что это не произойдет уже никогда.

Кирилл Лавров, который руководил театром после ухода своего учителя почти восемнадцать лет, с апостольской кротостью и страстью пытался сохранить животворную силу наследия мастера, был последним, кто сохранял мироздание Товстоногова. После его смерти наступили другие времена, пришли другие люди.

В БДТ имени Г.А. Товстоногова началась другая жизнь.

Сентябрь 2015

Будь у меня в руках небесный шелк

За минувшие дни мне не раз на ум приходила эта строчка Уильяма Батлера Йейтса, – в Москве проходил Второй форум «Шелковый путь», собравший более 300 участников из 16 стран.

На его открытии выступили заместитель председателя правительства Российской Федерации Ольга Голодец, Чрезвычайный и Полномочный Посол КНР Ли Хуэй, генеральный секретарь Шанхайской организации сотрудничества Дмитрий Мезенцев, заместитель исполнительного секретаря СНГ Сергей Иванов, председатель правления Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества СНГ Полад Бюль-Бюль оглы, министры, депутаты, представители международных организаций. Были озвучены послания премьер-министра Казахстана Карима Масимова и генерального директора ЮНЕСКО Ирины Боковой, которые всецело поддержали проведение московской встречи и продолжение программы многостороннего сотрудничества между странами, входящими в регион древнего торгового пути. С приветствием, которое оказалось развернутой программой действий, выступил председатель правления группы компаний «Синьао» Ван Юйсо, – именно эта компания стала деловым партнером и первого, и второго форумов «Шелковый путь».

После двух дней работы участники высокого собрания приняли документ под названием «Московский консенсус», который отразил смысл состоявшихся дискуссий, а кроме того, неправительственными организациями России, Казахстана и Китая при поддержке Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества СНГ было подписано соглашение о создании международной организации культурного сотрудничества «Евразия – Шелковый путь».

Если бы я сочинял материал для информационного агентства, то на этом можно было бы поставить точку. Впрочем, непременно напомнив о том, что идею нового евразийства после распада СССР сформулировал четверть века назад в своем выступлении в МГУ президент Казахстана Нурсултан Назарбаев. А президент Российской Федерации Владимир Путин выступил идеологом нового – Евразийского – экономического союза на постсоветском пространстве как раз в то время, когда Председатель КНР Си Цзиньпин задумывал программу «Шелковый путь» в ее морском и сухопутном вариантах. Как известно, 8 мая 2015 года российский и китайский лидеры во время встречи в Москве выдвинули идею сопряжения двух проектов – ЕАЭС и «нового Шелкового пути». Такой подход к экономическому и гуманитарному сотрудничеству был поддержан и Нурсултаном Назарбаевым.

Между тем при всей кажущейся простоте и ясности выдвинутой концепции ее реализация неизбежно потребует решения очень сложных проблем. Ведь сам термин «Великий шелковый путь», введенный в научный, а затем и в политический обиход с легкой руки немецкого географа второй половины ХIX столетия Фердинанда Пауля Вильгельма фон Рихтгофена, одного из основоположников геоморфологической школы, обозначает не конкретную зафиксированную сеть дорог, но некий историко-географический ареал, в котором на протяжении более чем двух тысячелетий происходил не только обмен товарами, но и технологиями, знаниями, культурными достижениями. По одной из версий, именно благодаря Великому шелковому пути в Китай попали священные рукописи буддизма, которые оказали глубинное влияние на миропонимание и мироощущение жителей Поднебесной. Пути, по которым шелк доставлялся сначала в ближние, а потом и в дальние страны, менялись век от века. По соображениям безопасности они то спускались на юг, то понимались на север (в VIII – Х веках шелк возили и по знаменитому пути «из варяг в греки», который проходил через современные Россию и Белоруссию). Генуэзцы, например, в XIII – ХIV веках получали китайский шелк через свои поселения в Крыму. Великий шелковый путь с XVII столетия нередко переплетался с Великим чайным путем, который был проложен в Россию еще при отце Петра I Алексее Михайловиче.

В XIX и XX столетиях на евразийском пространстве были созданы новые транспортные артерии, которые соединили европейскую и азиатскую части Советского Союза, – достаточно назвать Транссибирскую магистраль и Турксиб.

Пишу об этом вовсе не для того, «чтобы образованность свою показать». Позволил себе напомнить вполне известные факты лишь для того, чтобы не было иллюзий об элементарности и быстроте поиска решений в высшей степени сложных задач. Поиск сопряжений в значительной степени усложняется еще и тем, что в современном глобальном мире понятие соседства становится относительным. Сегодня экономики и культуры общаются, что называется, поверх барьеров. А присутствие китайского искусства, как и искусства стран Центральной Азии в Европе или Америке, не нуждается в посредничестве. Равно как и российского искусства в странах Юго-Восточной Азии или в Индии.

Но при всем том во время концерта в Большом театре, где многонациональный оркестр, созданный из музыкантов стран, представленных на московском форуме, под управлением Сергея Скрипки исполнял произведения знаменитых композиторов из Узбекистана, Казахстана, Таджикистана, Кыргызстана наряду с сочинениями русских и белорусских авторов, где выдающаяся китайская пианистка Клаудиа Янг исполнила созданный по ее инициативе венгром Дьюлой Фекете концерт для фортепиано с оркестром «Сон в красном тереме», – стало ясно, что сопряжение возможно. Традиции русского и европейского симфонизма помогли создать национальные произведения, которые стали частью мировой музыкальной культуры. Равно как и китайская культура с середины XVIII столетия стала неотъемлемым элементом европейской и мировой жизни.

Словом, необходимо, чтобы современный путь сотрудничества был дорогой с двусторонним движением.

Сентябрь 2015

Poyehali!

Эту латинскую транскрипцию слова «поехали», как и трижды повторенное «бип, бип, бип», которое на английском выглядело как «beep, beep, beep», я увидел на выставке «Космонавты. Рождение космической эры». Точнее, незадолго до ее открытия, когда сотрудники Лондонского музея науки вместе с курьерами из московского «Росизо» и Политехнического музея занимались монтажом экспозиции. Эти плакаты нельзя было не увидеть, они составляли своего рода смысловой стержень этой выставки. Придавали публицистический заряд экспозиции, состоящей из экспонатов, от которых просто невозможно было оторвать глаз.

Британские создатели выставки не получали никакого заказа на патриотическую пропаганду советской космической эпопеи. Просто они хотели честно и достоверно рассказать британской публике об истории освоения космоса в XX столетии. О том, каких усилий и жертв требовал этот беспримерный подвиг в истории человечества. Какие горизонты были открыты первопроходцами космической одиссеи. Какими качествами должны были обладать люди, преодолевающие притяжение Земли и не уверенные, что им придется еще раз ступить на ее твердь.

Эта выставка рассчитана не на профессионалов, в тонкостях осведомленных о научно-технических проблемах, которые надо было решать специалистам для того, чтобы первые космические аппараты смогли быть доставлены на околоземные орбиты. Здесь нет мудреных чертежей и физико-математических текстов, уснащенных непонятными формулами. Она предназначена прежде всего для научно несведущих людей вроде меня. Для обывателей всех возрастов, которые всегда способны удивиться тому, какими маленькими и тесными были первые космические корабли, где космонавты располагались словно плод в утробе матери. На которых всегда воздействуют подлинные вещи, такие как космический скафандр Валентины Владимировны Терешковой или парадная военная форма Юрия Алексеевича Гагарина, после полета в космос удостоенного звания полковника. Наверное, не все экспонаты будут вызывать одинаковые ассоциации и эмоции у зрителей, да и на каких выставках это может быть.

Когда увидел в отдельной витрине медицинский белый халат, на котором красной краской кто-то наспех написал кисточкой «Космос наш!», меня неожиданно пробили воспоминания о том поистине великом дне. Мы всей школой сидели у единственного телевизора, по которому шла прямая трансляция стихийного ликования на Красной площади, куда со всех сторон стекался народ, чтобы отпраздновать прорыв человека в космическое пространство. Туда-то и пришли молодые ребята в белых халатах с одинаковыми надписями – то ли студенты-старшекурсники, то ли начинающие ординаторы, – и эти слова «Космос наш!» были не менее убедительны, чем голос Ю.Б. Левитана, возвестивший о полете Ю.А. Гагарина и его возвращении на Землю. (Тогда мы узнавали о космических запусках, как правило, после их успешного завершения.) Для меня до сих пор остается загадкой, как могла состояться эта импровизированная демонстрация без разрешения властей. Мне кажется, что с ней примирились, что называется, по факту – в хрущевские оттепельные времена это было вполне возможно. Гордость за страну-победительницу не надо было организовывать – воздух послесталинской свободы словно разморозил человеческие чувства. Я не видел этих халатов с победительными надписями более полувека, с того самого незабываемого дня, когда все школьное расписание полетело кувырком и нас держали у телевизора, чтобы мы не сбежали на Красную площадь, благо бежать до нее было меньше получаса.

Понятно, что у британских посетителей выставки какие-то другие экспонаты могут пробудить какие-то другие воспоминания. Но уверен, что никого не оставит равнодушным личностный аспект экспозиции. Тема «человек и космос», безусловно, не нова, – но в Лондонском музее науки она получила совершенное воплощение. История покорения космического пространства сопрягается с твоей личной историей и с историей человечества. И когда ты видишь знаменитый плакат «Слава Гагарину» или настоящий луноход, то кажется, что ты и твоя страна прожили эту жизнь совсем не напрасно. При этом авторы экспозиции не боятся прикасаться к проблемам весьма деликатным, не оставляя без внимания ни гулаговские годы будущего генерального конструктора Сергея Павловича Королева, ни историю высадки американцев на Луне. Но они умеют мыслить широкими категориями – а потому понимают, что в истории человечества советско-американское соревнование в космосе не могло не закончиться неизбежным сотрудничеством, важным вовсе не для того, чтобы мы – уже молодыми людьми – могли охотиться за пачками сигарет «Аполлон-Союз».

В нашей стране есть несколько весьма успешных музеев, посвященных вкладу нашей страны в освоение космоса, активно работает Ассоциация музеев космонавтики, президентом которой в 2010 году стал дважды Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР генерал-майор В.А. Джанибеков, человек самых разнообразных талантов. Тем большего уважения заслуживает Ян Блэтчфорд, директор Лондонского музея науки, который придумал эту совершенно оригинальную выставку и более трех лет добивался ее осуществления. Не случайно использовал слово «добивался», – ему приходилось преодолевать весьма ощутимое сопротивление, связанное прежде всего с бюрократическими и человеческими предубеждениями. Но ему достало воли, таланта замечательного переговорщика и юмора, чтобы все это преодолеть. Российско-британские отношения в последние годы находятся в состоянии глубоких заморозков, поэтому всякий позитивный жест вызывает определенное недоверие. И если бы не последовательная позиция заместителя председателя правительства Российской Федерации Ольги Голодец, то, уверен, эта выставка никогда бы не смогла состояться. Осторожность – необходимое качество в любых отношениях, а тем более в международных делах. Подозрительность и предубежденность чаще всего мешают трезво оценивать реальное положение дел.

Как только приехали первые экспонаты, почти за три недели до открытия «Космонавтов», воскресное приложение к газете «Таймс» вышло с портретом Юрия Гагарина на всю первую полосу. Редакторы не пожалели эпитетов, назвав предстоящую выставку «Величайшей космической выставкой, когда бы то ни было представленной в Лондоне». Прочитав этот заголовок, испытал редкое и почти забытое чувство глубокого удовлетворения. Нам есть чем гордиться.

Сентябрь 2015

Послесловие

В день ухода из жизни Льва Константиновича Дурова обнаружил в почте приглашения на два грядущих посмертных юбилея в Большом драматическом театре Санкт-Петербурга. 15 сентября исполнилось бы 90 лет Кириллу Юрьевичу Лаврову, возглавившему БДТ после смерти Георгия Александровича Товстоногова в 1989 году, а 28 сентября исполнилось бы 100 лет самому Г.А. Товстоногову, который руководил БДТ с 1956 года.

Не стал бы искать в этом случайном совпадении никаких тайных знаков, если бы не одно обстоятельство – все ушедшие мастера принадлежали к той исторической эпохе, к той художественной культуре, когда театр был домом, жизнь которого для его обитателей была важнее всего того, что творилось за его пределами. Когда искусство было не просто сопоставимо с реальным бытием, но порой, казалось, оправдывало его существование. Формировало не только смыслы, но всю многосложную ткань человеческого общежития. Прежде всего потому, что пыталось выразить фундаментальные противоречия бытия, а не играло в поддавки с партийными лозунгами, предлагавшими самые простые решения самых сложных проблем. «Перед трудящимися не надо ставить тех вопросов, на которые не знаете ответов» – это было аксиомой политтехнологий времен «развитого социализма». Настоящие художники позволяли себе задавать вопросы, ответа на которые не знал никто. Сама постановка проблем уже была открытием.

Вовсе не считаю существование театра-дома, построенного по модели раннего Художественного театра, единственно возможным путем развития российской сцены. В ее истории были и великие антрепризы, возглавляемые такими феноменальными героями отечественного коммерческого искусства, как Федор Адамович Корш или Николай Николаевич Синельников. Дореволюционный театр был многообразным художественным организмом, который старался не отставать ни от развития капитализма в России, ни от формирования гражданского общества после отмены крепостного права.

Советская театральная система была создана по единой управленческой модели, соединившей несоединимое: бюрократические принципы существования императорских театров с творческими подходами отцов-основателей МХТ. Она закрепляла актеров за постоянными труппами, как крестьян в колхозах. И требовала от них идеологически выверенной службы. Но если бюрократические приемы царской России большевиками были доведены до абсурдной виртуозности, то имитировать художественные озарения было куда как сложнее. Имитаторов, впрочем, было множество, а художественных лидеров, как всегда, единицы. Именно вокруг них и складывались прославленные театры. Именно они и были строителями театральных домов, которые дарили их обитателям радость творчества. Именно здесь и, наверное, только здесь могла родиться фраза А.В. Эфроса: «Репетиция – любовь моя», которая стала названием его знаменитой книги. И как бы ни иронизировал М.А. Булгаков в своем «Театральном романе» над страстью К.С. Станиславского к бесконечным репетиционным бдениям, к непрекращающейся череде этюдов, это странное творческое существование давало силы побеждать в житейских бурях. Репетировать, создавая выдуманных персонажей, нередко было куда как интереснее, чем жить реальной жизнью. Тем, кто не верит, советую обратиться к творческому наследию Михаила Александровича Чехова. И по прошествии лет все отчетливее, как кажется, понимаю, почему Кирилл Юрьевич Лавров изо всех сил старался сохранить в Большом драматическом театре не просто память о Товстоногове, но истончающиеся принципы существования того театра, который был спасительным убежищем и для его сотрудников, и для зрителей. И церковью, и университетом, и лечебницей – местом, где просвещали умы и врачевали души.

Во время одного из интервью, которое дал мне Петер Штайн в конце 80-х годов прошлого столетия, он признался, что всегда требует от артистов «оставить информационную шелуху за пределами репетиционного зала». Ему всегда был важен прыжок в глубину, а не в длину. Бесконечное информационное поле заставляет человека скользить по поверхности, а работа над спектаклем требует самоотверженности, сосредоточенности и отреченности от мелких житейских забот. Если ты репетируешь пьесу А.П. Чехова или Уильяма Шекспира, то тебя меньше всего должно заботить, какой нынче курс рубля к доллару и евро. Понятно, что ни Штайн, ни я в 1989 году и представить себе не могли, что рубль вообще будет конвертироваться, но выдающийся немецкий режиссер, влюбленный в метод Станиславского, как и его именитые русские собратья, занимался познанием бездн человеческого бытия, а не игрой с ценными бумагами на бирже. Но при этом они создавали спектакли, которые отражали социум с магическим величием и гражданской страстью.

Никогда не задумывался над тем, какого размера сцена Театра на Малой Бронной. Во время прощания с Львом Константиновичем Дуровым впервые ощутил ее физическую стесненность. Может быть, потому, что мизансцена гражданской панихиды – с гробом посредине подмостков – была совсем не для него. Не для актера, в своих лучших ролях заряжавшего это омертвевшее пространство невероятной жизненной энергией. Прежде оно никогда не казалось мне таким маленьким. Наверное, потому, что Анатолий Эфрос с плеядой выдающихся артистов и гениальных сценографов, среди которых Дуров был одним из первых, творил космический мир человеческого бытия. В этом мире со смертью примиряло то, что даже погибшие персонажи должны были выйти на поклоны.

Но на этот раз так не случилось.

Август 2015

О патриотической кухне

Идея одного из депутатов Государственной думы от КПРФ законодательно потребовать от владельцев неспециализированных национальных ресторанов включать в меню не менее 50 % блюд русской кухни так пленила мое воображение, что пришлось потратить почти две недели отпуска на тщательное изучение предмета. Поэтому задержался с комментарием по этому фундаментальному и насущному вопросу современного отечественного бытия. Но надеюсь, что мои скромные рассуждения будут в помощь законодателю.

Для начала надо определиться, на какой из периодов национального приготовления пищи будем равняться. Русская кухня имеет более чем тысячелетнюю историю, но до XVII столетия была достаточно однообразна. Блюда древнерусского стола, подробно описанные советником царя Ивана Грозного протопопом Сильвестром в «Домострое» (1547), приготовленные в печи путем томления, в основном состояли из злаков (каши), овощей (наиболее популярна была репа), супов, прежде всего ухи и щей, озерной и речной рыбы, ограниченных сортов мяса. Так, например, зайчатина и телятина были под запретом. Известно, что в 1606 году бояре, натравливающие толпу на первого Лжедмитрия, убеждали народ в том, что он ест телятину. Сословное различие в еде было связано с ее количеством, но не качеством. Хлеб пекли только из ржи, из нее же выпекали блины. Ягоды, грибы и соленья составляли значительную часть стола.

С расширением Московского царства, вхождением в него Татарского, Башкирского, Астраханского ханств кухня испытала влияние местных зерновых культур (пшеница), пищевых традиций тюркоязычных народов, новых сортов рыбы, прежде всего осетровой, икра которой становится частью стола. С Востока приходят лапша и пельмени (из-за недостатка мяса их готовят с грибами – «кондюмы» – и с гречкой – «кондюбы»). Появляются пироги, калачи и прочая печеная снедь. Заметно влияние украинской, польской, литовской кухни на блюда России.

Уже древнерусская кухня разделялась на постную и скоромную (мясомолочную). Если учесть, что на Руси бывало до 226 дней поста в год, постная трапеза из десятилетия в десятилетие пополнялась новыми яствами.

Но при разнообразии древнерусской кухни и кухни Московского царства в ее оценке, думаю, можно довериться выдающемуся русскому историку Н.И. Костомарову, знатоку русского и украинского быта, который достаточно критически отзывался о вкусовых качествах русской кухни XVI и даже XVII веков.

По-настоящему сословной отечественная кухня становится в XVIII столетии. Петровская аристократия начинает соревноваться в качестве угощений, приглашая западноевропейских поваров даже из стран, никогда не славившихся гастрономическими традициями, скажем из Нидерландов и Британии. Традиционная русская кухня вытесняется в дома низших сословий, сохраняется в монастырских обителях. Не случайно В.А. Левшин, тульский дворянин, выпустивший в 1816 году – на пике патриотических чувств после победы над Наполеоном, книгу «Русская поварня», сетовал в ней на то, что забыты традиции русской кухни. Примерно в это же время происходит переворот в национальной кулинарии, который совершил французский повар Мари Антуан Карем, приглашенный в Петербург князем П.И. Багратионом. Не стану перечислять, что сделано им и его учениками – выдающимися поварами Михаилом и Герасимом Степановыми, Г. Добровольским, В. Бестужевым, И.М. Радецким и другими, – для этого стоит перечитать русскую классику, от Пушкина до Бунина.

Вывод простой: более пятисот лет русская кухня совершенствовалась, взаимодействуя с кухнями Востока и Запада. Словом, при всем национальном своеобразии она многим обязана тем глобальным процессам, в которые была вовлечена Россия. Русская кухня – вроде состава русского народного оркестра, где большинству инструментов, от домры до гуслей, можно найти аналог и на Востоке, и на Западе.

Но для многих из нас русская кухня – по преимуществу советская, в ней перемешались многонациональные традиции народов СССР, помноженные на постоянный дефицит продуктов. Мечта о праздничном студне, салате оливье, тамбовском окороке, копченой колбасе, шпротах, печени трески с яйцом плюс селедке под шубой, картошечке с квашеной капустой, солеными огурцами и антрекотах, запеченных с сыром, возвращается в мое уже траченное годами сознание, когда речь о том, чтобы вкусно поесть. Ленинградцы добавят корюшку и наполеон из «Норд», москвичи – эклеры из кондитерской в Столешниковом, одесситы – бычки, икру из синеньких, киевляне – сало и торт «Киевский».

Чему наследовать? Вопрос, право, нешуточный!

Возрождение русской кухни в последнюю четверть века связано с деятельностью таких рестораторов, как Андрей Деллос, Аркадий Новиков, Александр Раппопорт, открывших оазисы вкусной и почти всегда здоровой пищи в центре Москвы. Каждый из них писал, что создание ресторана русской кухни – одна из труднейших задач, которую могут решить очень немногие профессионалы. Вспомните печальную судьбу «Русских бистро», на которые делало ставку московское правительство в пору Ю.М. Лужкова.

Конечно, любые биточки, на три четверти состоящие из хлеба, можно назвать пожарской котлетой. Но, как говорил Ходжа Насреддин, сколько раз ни скажешь «халва», от этого во рту слаще не станет. Даже если ты настоящий патриот русской кухни.

Август 2015

Белые и черные

Исаак Осипович Дунаевский ушел из жизни 25 июля 1955 года, 60 лет тому назад. Его похоронили на Новодевичьем кладбище, хотя народных артистов РСФСР там хоронить не полагалось – этой чести удостаивались только народные артисты СССР. А две Сталинские премии через два года после смерти вождя-тирана значили уже не так много.

Но у Дунаевского своя судьба. Звание народного артиста РСФСР он получил в год своего пятидесятилетия. В самый разгар антисемитской компании и борьбы с космополитизмом, после кровавого разгрома Еврейского антифашистского комитета. Для музыканта, родившегося в семье банковского служащего в местечке Лохвицы, в роду которого были известные канторы, это звание в ту пору было своего рода «видом на жительство», почти правом на жизнь. Композиторам, сочинявшим «легкую музыку», как и артистам эстрады, титул «народный артист СССР» тогда не давали, что заставляло печалиться даже великого Л.О. Утесова, который был удостоен его первым среди деятелей эстрады только в 1965 году, на излете своей творческой жизни.

Вокруг смерти И.О. Дунаевского роились разные слухи и небылицы. Но стоит довериться Глебу Скороходову, одному из самых педантичных историков эстрады, который, по часам описав последний день жизни композитора, приводит единственно верную причину его смерти – не выдержало сердце. За этим диагнозом – «не выдержало сердце» – пятьдесят пять лет необычайно напряженной жизни, почти полвека из которой было отдано творчеству.

Он был среди тех, для кого русские революции 1917 года – Февральская и Октябрьская – даровали свободу бытия, в которую он шагнул весело и бесстрашно. Он был искренне увлечен созданием великой утопии. Он жаждал перемен. Он расслышал магическую музыку новой жизни и был готов положить ее на нотный стан. В словах «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» еще не было и намека на иронию, только энергия неслыханного преобразования бытия.

Это было время, когда создавались невероятные творческие союзы. Все знают о многолетнем сотрудничестве Л.О. Утесова и И.О. Дунаевского, которое началось еще в 1924 году. Меньше известно о дружбе Дунаевского с Д.Д. Шостаковичем, с которым его помимо страсти к музыке связывало и увлечение преферансом (о чем с неповторимым юмором любила рассказывать К.И. Шульженко). Они помогали друг другу в трудные периоды их жизни, а у одного и у другого таких было немало. И умели сохранять честность друг перед другом в самых сложных обстоятельствах. Когда Григорий Александров в трудные для Дунаевского первые послевоенные годы предложил не ему, а Шостаковичу сотрудничать с ним в работе над картиной «Встреча на Эльбе», Шостакович прежде всего позвонил Дунаевскому, чтобы не обидеть его своим согласием. Они подпитывали друг друга человечески и творчески. И дело, понятно, не только в том, что Шостакович, услышав увертюру Дунаевского к фильму «Дети капитана Гранта», публично назвал ее выдающимся явлением симфонической музыки. А Дунаевский – мастер эстрадной вокальной формы – мог дать какие-то подсказки Шостаковичу, когда тот сочинял «Песню о встречном». Просто они помогали друг другу жить и творить в трагические времена.

И это вовсе не была игра на выживание. Конечно, им надо было выстраивать отношения с властью (сознательно избегаю эпитетов к этому слову, они бессмысленны; для художника во все времена власть есть власть, как написал бы А.П. Чехов). Но они не могли позволить себе, чтобы отношения с властью убили музыку внутри них. Музыку, которая была спасением и прибежищем в эпоху, когда любая человеческая жизнь, вне зависимости от талантов и званий, могла быть размолота в лагерную пыль. Дунаевский был «необыкновенным умницей» (так часто называл его Л.О. Утесов). Про кровавое колесо эпохи ему стало ясно уже в середине 30-х. На съемках «Веселых ребят» арестовали соавторов сценария Владимира Масса и Николая Эрдмана. В 1938 году был расстрелян старый большевик Борис Шумяцкий, тот самый руководитель Госкино, который, увидев знаменитое эстрадное обозрение «Музыкальный магазин», созданное Утесовым и Дунаевским, предложил им сделать на его основе звуковой кинофильм – так началась работа над «Веселыми ребятами». В том же 1938-м расстреляли Владимира Нильсена, оператора этой ленты, дальнего родственника Б. Шумяцкого. Даже я помню свидетельства многих бывших сидельцев (например, Д.Г. Медведенко, драматурга и театроведа), которые рассказывали о концертах в лагерях, где известные артисты, получившие разные сроки, под аплодисменты спев «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», надевали лагерные бушлаты и возвращались в свою зону. А сколько таких историй приходилось слушать Дунаевскому!

Но именно потому, что он был не просто умницей, а настоящим мудрецом, он знал, что жизнь человеческая не укладывается в простое черно-белое кино. И он умел из черно-белой клавиатуры рояля извлечь звуки, вспыхивающие многоцветным фейерверком счастья.

Советская «легкая музыка» XX века подарила созвездие замечательных талантов. Дунаевский был первым среди равных. И останется им навсегда.

Когда звучит его музыка – от самой ранней оперетты «Женихи» до самой поздней «Белой акации», над которой он продолжал работать до конца дней, понимаешь, что земные компромиссы не затронули его бессмертную душу. Он пробуждал в своих слушателях мечту о лучшей жизни, в которой человек становится подлинным хозяином своих поступков и чувств. Он вселял в нас бесстрашие. И мы до сих пор благодарны ему за это.

Июль 2015

Неделимая победа: гостевая трибуна на Параде Победы в 1945 году и сегодня

24 июня 1945 года на первом Параде Победы на Красной площади, когда на специально выстроенный у Мавзолея В.И. Ленина помост были брошены 200 знамен и штандартов воинских частей поверженного Третьего рейха, не было высоких гостей из зарубежных стран.

Страны-союзники были представлены главами дипломатических миссий и военными. А в самом параде вместе с солдатами, офицерами и генералами Советской армии принимали участие лишь подразделения Народной армии Польши, которые прошли перед Мавзолеем в одном строю с воинами Первого Белорусского фронта, и болгарский генерал-лейтенант Владимир Стойчев, который рядом с советскими генералами возглавлял колонну сводного полка Третьего Украинского фронта. Похоже, И.В. Сталин не планировал делить свою победу ни с кем из лидеров союзных держав. И не только потому, что Франклин Рузвельт умер 12 апреля 1945 года, меньше месяца не дожив до окончания войны с фашистами, а Уинстон Черчилль в июне участвовал в предвыборной гонке, которая, как известно, закончилась поражением консерваторов, то есть его личным низвержением, на выборах 5 июля 1945 года. Генерал де Голль оставался всего лишь руководителем Временного правительства Франции, положение которого было весьма зыбко. Но, повторю, дело было совсем не в том, что Сталин не мог собрать в этот исторический день руководителей стран-союзников. Просто он считал естественным завершить самую кровопролитную войну в мировой истории апофеозом величия СССР и советского народа, то есть своим личным торжеством. И для этого ему не нужны были высокопоставленные гости. И без них весь мир был свидетелем его могущества. Именно поэтому он потребовал подготовить Парад Победы всего за один месяц, а не за два – с таким предложением первоначально выступили руководители военных ведомств.

Кратчайшие сроки подготовки необычайно сложного по замыслу и очень трудоемкого по реализации величественного многомерного действия, которое должно было отразить беспримерный вклад советского народа в разгром немецко-фашистских захватчиков, не предусматривали приглашения зарубежных лидеров. Сталину в этот день они были просто не нужны. И не только ему. Они были не нужны советским солдатам, офицерам, генералам, вышагивающим по брусчатке Красной площади, маршалам, принимающим этот великий Парад, их семьям и семьям тех, кто слушал об этом событии по радио или прочитал о нем на следующий день, 25 июня 1945 года, в газетах. Они были не нужны ни павшим, ни живым. Собственно говоря, о них никто и не думал, – народ, принявший на свои плечи основные тяготы войны, в эти победные дни был счастливо самодостаточен. Это был первый и самый главный Парад Победы, с которым никогда не могли сравниться все последующие – с каким бы размахом они ни проходили. И какие бы гости в них ни принимали участие.

При Сталине День Победы не был официальным праздником. Произнося знаменитый тост, восхваляющий русский народ, на самом деле он боялся народа-победителя. Народа, за четыре года войны выстрадавшего свободу и достоинство перед лицом смерти. Народа, которому не было нужды оправдываться перед кем бы то ни было.

Об этом не стоит забывать сегодня, когда все еще раскручивается информационный тотализатор, разжигающий страсти из-за того, кто же из современных зарубежных лидеров приедет в Москву в дни Парада Победы и в каком протокольном формате они будут в нем участвовать. Наличие или отсутствие руководителей больших и малых государств на трибунах Красной площади не может омрачить или тем более умалить самую важную дату современной истории нашей страны. По сей день для большинства семей, которые волею судеб живут в разных странах на постсоветском пространстве, этот праздник не превратился в историческую абстракцию, в нечто государственно-обезличенное, в протокольно-обязательное. Он сохранил то человеческое, интимное измерение, которое связывает людей вне зависимости от политической мифологии, от меняющихся социальных конструкций. Дети моего поколения рождались потому, что наши родители вернулись с войны победителями. Победив, они даровали нам жизнь. Нам и нашим потомкам, для которых дед или прадед, вернувшийся с войны, – часть их личной семейной истории. Часть их жизни. Именно поэтому День Победы – народный праздник. И пока накануне 9 Мая мы будем ездить на кладбища, где похоронены наши близкие, павшие и выжившие в той беспощадной войне, пока будем перебирать их фронтовые фотографии и награды, до тех пор этот праздник сохранит свой обжигающий смысл.

Всегда важно понимать, что празднуешь. Уверен, мы отмечаем победу многонационального народа СССР над материализовавшимся мировым злом, а не просто победу Сталина над Гитлером или коммунизма над нацизмом. Великую Отечественную войну выиграл народ, с ноября 1917 года на протяжении менее четверти века переживший Гражданскую войну, военный коммунизм, голод, раскулачивание, патетическую трагедию индустриализации, Большой террор. Можно ли было за такой короткий срок создать нового человека, с новой идеологией и моралью? Уверен, что нет. Понятно, советский солдат Великой Отечественной отличался от солдата Российской империи Первой мировой войны. Но насколько? Ведь историческая дистанция была ничтожна. Выкорчевывая прошлое, коммунистические идеологи убивали будущее. Большевики меняли облик страны, ломали ее через колено, реализуя сталинский план модернизации СССР, добиваясь впечатляющих успехов, но не думая о сбережении народа, его вековых этических ценностях, что предопределило многие наши беды. Исторические переломы такого масштаба, которые переживала Россия, всегда трагичны, даже если они открывают величественные цели. И надо не только скорбеть о том, что мы растеряли на горьких дорогах XX столетия, надо благодарно удивиться тому, что мы сумели сохранить. Война связала многие разорванные нити российской истории, завязала узлы, которые помогают нам жить по сей день.

«Всегда выбирайте самый трудный путь, – утверждал генерал де Голль, – на нем вы не встретите конкурентов». Именно поэтому у России – особая судьба.

Май 2015

Ящик Мельпомены

В советское время мне доводилось участвовать в довольно высоких комиссиях, которые были вынуждены разбираться в разного рода театральных склоках. В зависимости от объекта исследования их собирали либо ЦК КПСС, либо Министерства культуры – СССР или РСФСР, либо городские власти. Не скрою, меня приглашали в них не только как театроведа, работающего в журнале «Театр», который имел высокую репутацию в профессиональной среде, но и как секретаря партийной организации этого журнала, к тому же члена Краснопресненского райкома КПСС и ректора районного Университета марксистско-ленинской эстетики. Эти комиссии состояли из партийных и советских бюрократов разных уровней, равно как из высокообразованных экспертов, представляющих те или иные дисциплины знания.

Как правило, внутритеатральные конфликты, порожденные творческими, а чаще человеческими амбициями, прикрывались высокими идеологическими материями. Для того чтобы убрать соперника или соперницу, нужно было усомниться в их преданности ценностям реального социализма и назвать их творчество враждебным социалистическому реализму продуктом буржуазного декаданса, сделанным «на потребу прогнившему Западу». Определения выбирались в зависимости от вкуса и темперамента доносителя. И к ним относились вполне серьезно. Чтобы ни писали сегодня о «диетическом времени» брежневского застоя, не надо забывать, что в эти годы, как и в последующие, наверное, до 1986-го, сажали за инакомыслие, высылали из страны, лишали работы и т. д. и т. п. И в оттепельные 60-е закрывали спектакли, а уже после чехословацких событий 1968 года и вовсе стали, что называется, закручивать гайки. Но все же внутри любой комиссии шла определенная борьба – в рамках внутрипартийных дискуссий, если угодно, но борьба. Была группа критиков-костоломов, которые группировались вокруг «Театральной жизни», «Советской России», «Литературной России», «Огонька», которые отражали позиции ортодоксально-консервативных партийных сил. К их услугам прибегали порой и в «Правде», но в «Известиях» или «Комсомолке» они никогда не печатались. Впрочем, и «правдисты» относились к ним как к вынужденной беде. Но было не меньше, если не больше, вполне здравомыслящих, образованных и порядочных людей, которые не считали партийность выше правдивости. И при всех предлагаемых обстоятельствах комиссии, которые создавались в основном по письмам трудящихся, априори стремились защитить невиновных и дать острастку пустым склочникам. Мы знали, что самые главные решения в области культуры, особенно если они были связаны с именами всемирно известных писателей, музыкантов или режиссеров, принимали на других этажах власти. И, к счастью, без нашего участия. Я рассматривал работу в этих комиссиях как адвокатскую миссию по защите своих коллег – актеров, режиссеров, драматургов, многие из которых, не скрою, были моими товарищами.

Как рассказывал мне один в высшей степени ученый друг, комиссии церковной Инквизиции создавались чаще всего тоже по требованиям средневековых и ренессансных трудящихся, которые требовали, чтобы ведьм сжигали на кострах или топили в водоемах. Замечу, что народный метод оценки ведьмовства, как правило, заключался именно в предании воде той или иной подозреваемой. В зависимости от того, всплывала или не всплывала утопленница, ее считали либо невиновной, либо грешницей. Церковь не разделяла такого подхода, а потому проводила собственное расследование, которое чаще всего заканчивалось освобождением подозреваемых. Стоит обратить внимание на то, что «охота на ведьм» была чисто народным делом и рассматривалась как суеверие, не одобряемое религиозными иерархами. Именно поэтому по приговорам Инквизиции за всю ее историю было предано смерти чуть больше девятисот человек. По мне, и эта цифра чудовищна, но в любом случае ни о каких кострах Инквизиции, смердящих на всю Европу, речи идти не может.

Понятно, что нынешняя просвещенно-свободная жизнь куда как сложнее менее просвещенной и менее свободной – поверьте, в моих словах нет ни грана иронии. Свобода по природе своей трагична, а знание, как известно, умножает скорбь. Но перевертыши, которые происходят на моих глазах, умиляют меня своей наивностью. В советское время художественные советы, как и редколлегии в журналах, газетах, издательствах или киностудиях, не занимались примитивным запретительством, как полагают некоторые несведущие люди, – чаще всего они отстаивали интересы художника и искусства перед лицом партийных и советских бюрократов. И даже перед цензурой, если хватало смелости, самообладания и юмора. Не хочу щеголять великими именами, но кто из великих не писал о том, что суть творчества – художественного и научного – состоит в расширении границ известного. Творец всегда выходит за пределы дозволенного и возможного – и тем вызывает раздражение большинства. В том числе и образованных экспертов. Ведь они оперируют уже известным знанием. Нормативной эстетикой, которая преодолевается художниками-новаторами. Это естественный вековой процесс бытования искусства.

Запрещенное лично Екатериной Фурцевой «Доходное место» Александра Островского, поставленное Марком Захаровым с Андреем Мироновым в роли Жадова, навсегда осталось в истории русского театра. А десятки других спектаклей, обласканных критикой за верность линии партии, растворились в небытие. Мировое значение советского театра во второй половине XX столетия определили режиссеры, каждый спектакль которых вызывал раздражение официальных идеологов, – Георгий Товстоногов, Олег Ефремов, Анатолий Эфрос, Юрий Любимов, Марк Захаров. Им всякий раз объясняли, что они не так интерпретировали классиков или не до конца разобрались в мудрости решений очередного партийного пленума, обрушивая на спектакли десятки редакционных замечаний. И кто вспомнит имена этих официальных идеологов? Мы живем в новое историческое время. Время, когда художнику конституционно гарантирована свобода творчества. Когда существуют все условия для плодотворного сотворчества народа, художественной интеллигенции и власти. Надо только прислушаться друг к другу.

Апрель 2015

Терминологический туман

В последнее время словосочетание «наши традиционные ценности» становится идеологической мантрой, которую используют к месту и не к месту, непонятно по какой нужде, да и без нужды, не утруждаясь объяснить, какой смысл вкладывают в эти на первый взгляд простые и ясные слова. Ибо сами по себе – вне исторических и политических контекстов – они ровным счетом ничего не значат. Не буду умничать, просто попытаюсь вскрыть некоторую вполне очевидную проблему.

Россия – страна многонациональная и многоконфессиональная. Традиционные ценности в казачьей станице, чукотском стойбище или аварском ауле, увы, далеко не во всем совпадают друг с другом. И хотя за десятилетия советской власти с помощью коммунистической идеологии была предпринята беспримерная попытка создать унифицированного нового человека, она не увенчалась успехом. Советский Союз самоуничтожился по многим причинам, но эта была одной из основных. Мощные национальные, доходящие до национализма, движения – и в новом зарубежье, и в самой России – были естественными реакциями на коммунистический интернационализм. Стремление к национальной идентичности, которая пугала советских идеологов, во многом предопределило развитие всех новых государств, образовавшихся на развалинах СССР. При разном соотношении этносов, проживающих на их территории, они формировались прежде всего как моноэтнические государства. Какие бы декларации ни принимали высшие органы власти этих стран, всегда превалировало особо бережное отношение к титульной нации, несправедливо угнетаемой, по мнению нынешних национальных элит, в советское время. Хотим мы того или не хотим, но просвещенный или вовсе не просвещенный национализм был важнейшей движущей силой формирования этих государств. Он оказался необходимым для самоидентификации в пору глобальных исторических перемен – и стал своего рода новой идеологией, доказав свою вековую устойчивость. Национализм как традиционализм оказался своего рода якорем, который помогал переживать любые геополитические штормы в бушующем океане истории. И по сей день, и на десятилетия вперед он будет важнейшей традиционной ценностью для каждого народа на постсоветском пространстве.

Россия – не исключение. Уже во второй половине 80-х годов XX века мы переживали распад «новой исторической общности – советского народа». Но до сих пор стараемся найти объединяющее определение для граждан, проживающих на территории Российской Федерации. Слово «российский», понятно, не тождественно слову «русский», – но за рубежами нашего Отечества все выходцы из России называются русскими, будь то татары, аварцы или евреи. Не случайно президент Российской Федерации В.В. Путин в одном из своих выступлений использовал словосочетание «многонациональный русский народ». И тем не менее внутри нашей страны последние три десятилетия шел активный процесс национального возрождения всех народов, ее населяющих. Традиционное советское определение культуры – «национальная по форме, социалистическая по содержанию» – было отвергнуто не по причине эстетического противоречия, а просто за ненадобностью. В искусстве народов современной России и форма, и содержание в равной степени выражают национальный опыт народа и художника, говорящего от его имени. А поскольку в России живет более 180 народов и народностей, то мы имеем дело с таким же количеством культур, хранящих свои традиционные ценности.

Никогда не забуду, как Арпад Гёнц, который был президентом Венгрии с 1990 по 2000 год, в середине своего президентского срока во время официального визита в Россию приехал в Ханты-Мансийск, на прародину своих предков. Замечательный венгерский драматург и переводчик, он отправился на стоянку охотника-ханта, чтобы прикоснуться к истокам угро-финской культуры, пытаясь заглянуть в тысячелетнюю бездну. Охотник, живущий в вечности, и лидер европейского государства, неизбежно погруженный в современность, молча вглядывались друг в друга, пытаясь угадать черты сходства, но, похоже, наталкивались лишь на различия. Арпад Гёнц хотел ощутить то, что он бы мог назвать применительно к угро-финнам «нашими традиционными ценностями», – но, похоже, даже ему, одному из самых глубоких интеллектуалов своего времени, это было почти невозможно.

Помимо различия национально-исторических контекстов, которые, безусловно, влияют на формирование представлений о традиционных ценностях, есть еще и пласты общественного бытия, которые лишь добавляют противоречий в отношения с памятью о прошлом.

В современной России значительная часть моих соотечественников по-прежнему живет в плену ностальгии по СССР. Это относится не только к людям пожилого возраста, сформировавшимся до 1991 года. Ощущение утраченного «советского рая» влияет на восприятие и оценку многих современных проблем. Важно понимать, что, несмотря на очевидное сходство «Морального кодекса строителя коммунизма» с христианскими Десятью заповедями, они вовсе не тождественны друг другу. «Традиционные ценности», декларируемые в СССР, фундаментально отличаются от традиционных ценностей православия, равно как и от традиционных ценностей, принятых в Российской империи. Это касается всех аспектов духовного и социально-политического бытия. Именно поэтому повторю вечный вопрос: кому наследуем? Уверен, что ответ на него в современной России не будет звучать в унисон.

Апрель 2015

Лекарство от ненависти

В концертном зале «Украина» 14 марта Михаил Жванецкий представил свою новую программу, премьера которой состоялась 6 марта в Москве в зале имени П.И. Чайковского в день рождения писателя.

Как многолетний москвич, он всегда отмечает свое появление на свет в городе нынешней прописки, где у него за 81 год прожитой жизни образовался достаточно широкий круг самых близких друзей. Как бы ни складывались обстоятельства жизни, Жванецкий никогда не скрывал, что он еврей, родившийся на Украине в одном из самых космополитичных городов бывшего Советского Союза и Российской империи. С Одессой может конкурировать только Баку, но Жванецкий родился вовсе не там, там родились Юлий Гусман, Полад Бюль-Бюль оглы и братья Ибрагимбековы. Он родился на Украине, где существует даже Жванецкая пустынь, названная – будем честны – не в его честь. Жванецкий научился читать и писать в Одессе, обрел известность в Ленинграде, всенародную любовь и славу – в Москве. Поэтому сам бог велел ему выступать в Киеве. А кому еще? За минувшие сорок лет киевляне привыкли к концертам Жванецкого, но в нынешнем было нечто особенное: он доказывал, что между «своими» и «нашими» нет большой разницы, нет непреодолимой стены – ее не надо разрушать, ее еще не построили, да и вряд ли построят. Правда, великий историк Василий Осипович Ключевский написал однажды, что и близкие соседи бывают чужими, но в случае русских и украинцев сближений больше, чем различий. Хотя бы потому, что москвичи и киевляне в нынешние не самые дружелюбные времена смеялись и плакали над одними и теми же текстами русско-украинского или украинско-русского писателя, который более чем за полвека своей творческой жизни вызывал смех и слезы у многонационального народа огромной страны. Мы смеялись – и не чувствовали себя несчастными, смехом заговаривая постоянные «временные затруднения», реальные невзгоды и горькие потери. Жванецкий сумел почувствовать и выразить непобедимость народа, умеющего смеяться не только над другими, но и над самим собой. В этом смысле он опроверг великого немца Брехта, который в своих «Диалогах беженцев» уверял, что несчастна не та страна, где нет чувства юмора, но та, где без чувства юмора нельзя прожить. С помощью Жванецкого мы чувствовали себя счастливыми даже тогда, когда «говорили одно, думали другое, пели третье». Он заставлял нас радоваться этой парадоксальной мысли так, будто она не про нас была сочинена.

Михаил Михайлович в предисловии к своему пятитомнику грустно заметил: «Я не собирался быть писателем и, видимо, им не стал». В этой фразе нет ни кокетства, ни лукавства, ни желания спровоцировать комплиментарное опровержение. Вытолкнутый на эстрадные подмостки Аркадием Исааковичем Райкиным еще в 60-е годы, Жванецкий всегда рефлексировал по поводу своей литературной самодостаточности. Ему всегда казалось, что его тексты живут только в интонациях устного слова. Тем более что музыку этих интонаций открыл великий Райкин, а потом развили на свой неповторимый лад Виктор Ильченко и Роман Карцев. По-моему, Жванецкому до сих пор кажется, что автор, выступающий на эстраде, заведомо отлучен от написанного в кабинетной тиши. Что надо жестом, мимикой, голосовыми фиоритурами доказать право на существование того или иного слова или фразы. За десятилетия своей сценической деятельности Жванецкий стал замечательным актером. Его искренность отточена и заразительна, он чувствует пластику слова, и литературный образ находит видимое выражение в театральном поведении автора. Он приглашает слушателей в соавторы, которым, что называется, не надо ничего объяснять. Он виртуозен во владении словом, то скользя по его поверхности, то погружаясь в глубины подтекстов. Порой он может щегольнуть своим умением заворожить зал даже такой простой фразой, как «спасибо за внимание». И публика взрывается ответной благодарностью.

Но при всех артистических талантах Жванецкий прежде всего писатель. Наверное, последний представитель той высокой южнорусской литературной школы, которая подарила миру Бабеля, Олешу, Катаева, Ильфа и Петрова. Дети великого города, они впитали не только его запахи и звуки, не только его голоса и его молчание, но и трагическое могущество истории, превращающей избыточное брутальное многоцветье настоящего в черно-белую бесплотную графику прошлого. Они боготворили свой город – и мечтали вырваться из него на просторы великой русской литературы, завораживающей «всемирной отзывчивостью». Сказал когда-то, что Жванецкий сегодня пишет об Одессе так же, как Бунин в эмиграции писал об исчезнувшей России. Восхищаясь не только ушедшим в небытие, но и не существовавшим в реальности. Это под силу только тем творцам, которые «верят в дворянские привилегии слова». Тем, кто способны из хаоса создавать мир искусства, который человечнее, чем реальная жизнь.

Жванецкий – замечательный режиссер. Он выстраивает сюжет своих выступлений, идя от простого к сложному, от постмодернистской литературной игры (достаточно заменить слово «раки» в известной миниатюре на слово «бабы») – к раскрытию поэтического объема жизни в нехитром, казалось, словосочетании: «Весна – одеваются деревья, раздеваются женщины». От радостного узнавания публикой собственных мыслей: «Разруха возникает от лжи, от несоответствия увиденного и услышанного». До сопереживания образам, которые принадлежат только ему самому. И когда он вспоминает о своем папе, который стеснялся его профессии, и о своей маме, белое платье которой рождало лунную дорожку в море, никому не хочется смеяться. Хотя мы привыкли стыдиться слез.

Март 2015

О бедном эксперте…

«Дайте мне шесть строчек, написанных рукой самого честного человека, и я найду в них что-нибудь, за что его можно повесить» – вспомнил эти слова кардинала Ришелье, когда в праздничные женские дни прочитал информацию о запросе депутата Государственной Думы Евгения Федорова Генеральному прокурору России Юрию Чайке и председателю Счетной палаты Татьяне Голиковой с призывом произвести проверку спектакля Гоголь-центра «Отморозки» по роману Захара Прилепина «Санькя» на предмет нарушения различных законодательных актов.

Депутатский запрос – серьезный документ, на него непременно надо будет реагировать, производить следственные действия, собирать экспертные заключения. Я сейчас не о расходовании бюджетных средств и даже не об отвлечении профессиональных кадров от особо важных дел, которые находятся в ведении Генеральной прокуратуры и Счетной палаты, хотя и об этом стоит задуматься. Я о простых процессуальных действиях. Например, о приглашении экспертов. Поверьте, здесь как в полевом социологическом исследовании: нужный ответ заключен в правильном вопросе. В данном случае в правильном выборе конкретных экспертов из многообразного профессионального сообщества. Если пригласить искусствоведа-старообрядца для оценки иконописи Симона Федоровича Ушакова, обласканного царем Алексеем Михайловичем, вряд ли он будет благосклонен к творениям художника-реформатора.

Когда в 1938 году был закрыт Театр Мейерхольда, руководство ТАСС очень хотело получить комментарий Вл. И. Немировича-Данченко в поддержку действий властей, зная о том, что в отличие от К.С. Станиславского Немирович не жаловал своего питомца по Театрально-музыкальному училищу Московского филармонического общества. Но Владимир Иванович, притом что он был предельно осторожен в отношениях с Кремлем, такого комментария не дал. Он объяснил свой отказ с горькой иронией, мол, спрашивать моего мнения по этому поводу – это все равно что допытываться у кого-нибудь из великих князей об их отношении к Великой Октябрьской социалистической революции.

И еще одно воспоминание, теперь уже личное. Накануне премьеры спектакля «Три сестры» по пьесе А.П. Чехова в Театре на Таганке 14 или 15 мая 1981 года был устроен общественный просмотр. Юрий Петрович Любимов пригласил всю театральную Москву. Он прекрасно понимал, что их спектакль, сквозным образом которого стала солдатская казарма с громыхающими солдатскими умывальниками, как минимум вызовет внутри театральную дискуссию. В худшем случае его могли просто закрыть под обычным предлогом тех лет – «искажение русской классики». Авторы спектакля предпослали каждому акту постановки полемические эпиграфы – в записи звучали фрагменты великой мхатовской постановки этой пьесы А.П. Чехова 1940 года.

На просмотр в Театр на Таганке пришел и Олег Николаевич Ефремов, с 1970 года возглавлявший МХАТ. Услышав голоса великих актеров, некоторые из которых были его учителями, он ушел в себя. Они согревали его куда как сильнее, чем все уведенное в спектакле Театра на Таганке. Весь первый акт Ефремов не смог скрыть своего неизбывного страдания, и желваки словно цементировали его лицо. В антракте в своем кабинете Любимов сказал Ефремову: «Олег, я все понимаю, если уйдешь – не обижусь». И Олег Николаевич благодарно покинул театр. Но при этом всегда поддерживал Любимова, хотя его эстетическая вера была совсем иной.

Помню, правда, и другие примеры. 14 мая 1968 года Е.А. Фурцева, в ту пору министр культуры СССР, собрала комиссию, в которую входили и выдающиеся артисты Художественного театра, для решения судьбы спектакля А.В. Эфроса «Три сестры». После просмотра и обсуждения его разрешили сыграть еще три раза, составив протокол из пяти пунктов, в которых сформулировали претензии. Последняя из них звучала так: «Спектакль должен быть лиричнее», что выглядело как прямое издевательство, Эфрос по природе своей был режиссером субъективно-поэтическим. Фурцева понимала, что мхатовцам этот спектакль эстетически чужд, и надеялась на их поддержку, и мхатовцы не подвели своего министра. Мне посчастливилось быть на последнем представлении этой постановки. В конце никто не скрывал слез, ни зрители, ни артисты на сцене. Одно из глубочайших художественных потрясений моей жизни.

И еще один литературный апокриф. Партийному начальству не понравился роман И.Г. Эренбурга «Девятый вал», опубликованный в 1950 году (вместе с романом «Буря» он составлял своеобразную дилогию), – показалось, что американский империализм и его наймиты разоблачены недостаточно хлестко. Как водится, устроили обсуждение-проработку, где многие коллеги-писатели клеймили Эренбурга самыми страшными словами. Обычно после таких собраний можно было ждать самого худшего. Но герой всей этой вакханалии хранил невозмутимое молчание. Когда разоблачительный пыл угас, ему предложили выступить с покаянным словом. Эренбург встал, из внутреннего кармана пиджака достал телеграмму и зачитал ее. Это была телеграмма Сталина, в которой он поздравлял писателя с новой литературной победой. Все выступавшие снова потребовали слова и стали хвалить ранее раскритикованное произведение.

Художники вовсе не безгрешны. Они могут ошибаться, терпеть творческие и человеческие поражения.

Но, бывает, ошибаются и самые титулованные эксперты. Ведь новое в искусстве пробивается как в науке. Сначала – «кощунство», потом – «в этом кое-что есть», и наконец – «да это общее место». А в истории остается все – и хорошее, и дурное. Об этом всем нам стоит помнить.

Март 2015

Любовь пространства

Когда в очередном застолье, где мне приходится исполнять обязанности тамады, наступает момент тоста за Полада Бюль-Бюль оглы, он всегда пытается перехватить инициативу. «Послушай, мы столько лет говорим друг о друге, что добавить уже нечего…» Колонка в газете, которая в данном случае неизбежно будет походить на тост, позволяет высказать то, что я не успел произнести за те десятилетия, которые мы знаем друг друга. В данном случае даже великий Полад не сумеет меня перебить.

Вся жизнь Полада Бюль-Бюль оглы – доказательство того, что человек может и должен меняться во времени, не изменяя себе. Ему чужда гуттаперчевая гибкость, равно как и закостенелая невосприимчивость к вызовам истории. До семидесяти лет он сохранил поразительно чистый, молодо звучащий высокий лирический тенор, приближающийся к тенору-альтино. Как в юности, он всегда готов быть заводилой самых серьезных межгосударственных и общественных акций, веселых посиделок и обычных мужских отрывов в неведомое (о которых, впрочем, всегда известно его жене Гульнаре, равно как и моей жене Марине). Он по-прежнему ненавидит рано вставать, но готов под утро ехать в аэропорт, чтобы встретить друга, будь то в Баку или в Москве. Однако он все-таки более расположен к людям, которые прилетают в город, где он живет, либо до пяти часов утра, либо после полудня.

Его талант праздничен от рождения, несмотря на то что он пережил за последние четверть века и сам по себе, и вместе со своим народом немало горьких, трагических страниц истории. У него в жизни было много разного, но семейная дружба его старшего сына Теймура, в недавнем прошлом замечательного фаготиста БСО имени П.И. Чайковского под руководством В.И. Федосеева, со своими единокровными сестрой Лейлой и братом Муртазой – это тоже отражение легкого дыхания Полада, его представлений о жизни и родстве.

Когда Полад в 12 лет на концерте в честь шестидесятилетия своего гениального отца Муртузы Мамедова, прозванного соловьем – Бюль-Бюлем – за удивительный голос, спел на сцене Бакинского театра оперы и балета азербайджанскую народную песню, все предположили, что на сцену вышел очередной «папенькин сынок», вундеркинд с короткой творческой судьбой. И мало кто мог думать о его самостоятельной художественной жизни даже тогда, когда Полад в 1959 году начал аккомпанировать Бюль-Бюлю в концертах. В 17 лет он написал свои первые известные песни о Сумгаите, о Москве, но после поступления в Бакинскую консерваторию его наставник, выдающийся композитор Кара Караев, запретил ему писать музыку для эстрадных певцов – слишком легкий успех. У своего мастера Полад научился слышать симфонический оркестр. Он овладел секретами европейской композиции. Но при этом оказался продолжателем дела своего наставника, соединившим традицию азербайджанского мелоса с музыкальными новациями XX века. Кара Караев развивал традиции своих предшественников, и прежде всего основателя азербайджанской оперы Узеира Гаджибекова, сумевшего сохранить божественное голосоведение мугама в опере. Полад оказался выдающимся учеником великих учителей.

В 1965 году он написал четыре вокальные композиции, использовав для них народные азербайджанские четверостишия – баяты. Он показал их замечательному певцу и поэту, который работал в ту пору редактором на Всесоюзном радио, Анатолию Горохову. Когда Полад напел одну из них, под названием «Айрылыг» («Разлука»), аккомпанируя себе на рояле, Анатолий Сергеевич предложил тут же ее записать в авторском исполнении. Как честно вспоминает Полад, он немедленно позвонил маме и попросил ее совета. Ответ не оставлял надежды: «Не позорь память отца…» Но именно эта песня стала поворотной в судьбе сына легендарного БюльБюля. После того как она прозвучала в исполнении Полада по радио, Кара Караев снял свой запрет на сочинение песен.

В азербайджанской песне 60–70-х годов XX века Полад Бюль-Бюль оглы совершил переворот, схожий с тем, что выдающийся музыкант Вагиф Мустафа-заде произвел в азербайджанской джазовой музыке. Традиция мугама обрела новую жизнь в его эстрадном сочинительстве, и он сам выглядел на сцене как легендарный герой фольклора, ворвавшийся в современную жизнь.

И опять мало кто мог представить, что из этого заводного бакинского красавца вырастет мудрый и мужественный министр культуры своей страны. Полад был назначен на этот пост в 1988 году и проработал восемнадцать лет. Он сохранил верность своей стране и ее искусству в труднейшие годы распада СССР, разрушения привычного уклада жизни, войны с соседями. В годы, когда на смену демократическому романтизму приходил разрушительный национализм, когда Азербайджан находился на грани хаоса и катастрофы, нужны были высокий профессионализм и отвага, чтобы сохранить тот национальный генофонд культуры, который дал новые плоды после избрания Гейдара Алиева президентом Азербайджана в 1993-м.

Талант Полада Бюль-Бюль оглы притягивает к нему разноязыких людей и соединяет пространство уже исчезнувшей страны. Наверное, поэтому он столь успешен на дипломатическом поприще. И как Чрезвычайный и Полномочный Посол Азербайджана в России, и как председатель правления Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества СНГ. Но прежде всего он музыкант, который умеет говорить с людьми на земле и воспарять в небеса. В 1981 году в фильме Юлия Гусмана «Не бойся, я с тобой!» Полад сумел убедить все население СССР и окрестностей, что он готов стоять на краю жизни, бороться и не бояться смерти. И я тоже поверил ему. Похоже, за прошедшие с той поры годы он научился бояться смерти. Но самое главное, он продолжает жить так, будто она ему не страшна.

Февраль 2015

О прописных истинах

В России официально стартует Год литературы. «Российская газета» представила его официальный сайт. А уже после вечерней торжественной церемонии в МХТ имени А.П. Чехова, на которой – кроме высоких гостей – будут и участники литературного процесса, от писателей до читателей, начнется обширная программа разнообразных событий, призванных умножить интерес нации к книге во всех ее проявлениях.

Проект «Читай Россию», успешно опробованный за пределами нашей страны, окажется обращен в самую толщу народной жизни. И – уверен – принесет пользу всем, кто бы что ни нес с книжного базара. Белинского, Гоголя, Донцову, Гранина, Прилепина, Варламова или Глуховского… Сетования о том, что в современной России нет литературы, куда как менее справедливы, чем стоны об отсутствии футбола. Современная русская литература, как и литература на других языках народов нашей страны, отражает уровень национальной рефлексии. Так было всегда в России. И при жизни Пушкина критические заметки могли начинаться словами: «Надо признать – у нас нет литературы…»

Надеюсь, что именно в этом году о литературе, да и в целом о художественном творчестве удастся поговорить всерьез, избегая любительских оценок и наивных рассуждений о соотношении искусства и реальности. Можно сколько угодно цитировать знаменитые строки о том, что литература в России больше, чем литература, а поэт – больше, чем поэт, – но они не проясняют реального положения вещей. Для выявления твоей гражданской позиции сегодня достаточно социальных сетей. Не более того. Ни к прозе, ни к поэзии это не имеет никакого отношения.

Мы любим вспоминать эпиграф к «Ревизору»: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива», извлекая из него, как правило, мысль о верности слова жизненной правде. Но зеркальное отражение превращает реальное бытие в бытие виртуальное, неизбежно подменяющее, изменяющее, преображающее течение видимых жизненных процессов. Искусство и литература – это чувственное выражение внечувственного бытия. А потому зеркало, которое писатель располагает над «большой дорогой жизни», всегда обладает волшебными свойствами. Не имеет смысла требовать от произведения искусства житейского правдоподобия. Даже в прозе, которая прикидывается документальной. Литературное творчество (как и любое другое) преображает реальность, вгрызается в нее, сдирая внешние одежды, чтобы пробиться к сути. Ведь мы не требуем от музыкальных сочинений точного соответствия человеческому голосу. Музыка отражает гармонию или дисгармонию космоса, мира вокруг и мира внутри нас. Безграничные права искусства связаны с бытием вовсе не правилами внешнего жизнеподобия.

«Все мы вышли из гоголевской шинели» – эти слова французского критика Эжена Вогюэ, автора книги «Современные русские писатели. Толстой – Тургенев – Достоевский» (М.,1887), которые нередко по ошибке приписывают Достоевскому, отражают не только общегуманистическую традицию русской литературы, но и ее эстетическую дерзость. «Фантастический реализм» Гоголя, Достоевского, Салтыкова-Щедрина не выдержал бы испытания у тех сегодняшних критиков, которые разделяют взгляды А.Х. Бенкендорфа, как известно, рекомендовавшего А.С. Пушкину в его сочинениях не забывать, что «прошлое России величественно, настоящее прекрасно, будущее превосходит самое смелое воображение». Какая уж тут «Шинель», какие «Записки из подполья»? Да и фигура офицера, сходящего с ума из-за страсти к карточной игре, безусловно, искажает светлый образ российского воинства, победившего Наполеона. Считал бы свои слова непозволительно пародийными, если бы они почти текстуально не совпадали с рассыпанными по сегодняшним СМИ рассуждениями о современных фильмах, спектаклях, литературных произведениях.

Искусство всегда искажает действительность – даже если создает ее возвышенный и светлый образ. Большего искажения действительности, чем художественное творчество, основанное на принципах социалистического реализма, трудно себе представить. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» – какая же тут правда национального бытия?

В романе «Война и мир» Л.Н. Толстой создал собственную развернутую картину Бородинского сражения, которую десятилетиями оспаривают военные и гражданские историки. Но это лишь доказывает, что художественный образ способен вытеснить реальность из общественного сознания, поглотить и пересоздать ее с большей убедительностью и осязаемостью. Этот процесс и называется творчеством. Литература ищет высшую правду и высшие смыслы человеческой жизни – и потому бежит фактологии. «Там, где заканчивается документ, там я начинаю», – объяснял Юрий Тынянов свой метод сочинения исторических романов. Но так же поступает любой литератор, сочиняющий «прозу о современности». Перечитайте роман «Асам» Владимира Маканина, лучшую, на мой взгляд, книгу о чеченской войне, – и вы убедитесь в моей правоте.

Всякий раз, говоря о русской литературе, ее «всемирной отзывчивости», ее значении в общечеловеческом гуманитарном пространстве, вспоминаю слова Томаса Манна. Любя великие европейские литературы, он выделял русскую литературу XIX столетия, называя ее «святой». Святость по отношению к слову, по отношению к тайне человеческой жизни, в конечном счете, отражает ту высшую нравственность русской литературы, которая освещает трудный путь русского человека в истории. Путь страданий, потерь и неумирающей надежды.

И еще чаще вспоминаю В.В. Розанова, который писал о том, что нужна вовсе не великая литература, а великая, прекрасная и полезная жизнь. Но мы ведь русские люди, а потому хотим и великой жизни, и великой литературы.

Январь 2015

Нетерпимость

Дни после Рождества были заполнены множеством самых разных событий – в том числе необычайно важных для мирового жизнеустройства. Но вспышка терроризма во Франции, начавшаяся с кровавого расстрела сотрудников редакции сатирического парижского еженедельника «Шарли Эбдо», вызвала наибольший общественный резонанс в христианском мире. И не только в нем. Заявления политических лидеров, комментарии экспертов растворялись в безбрежье интернета. Сталкиваясь друг с другом, они отражали общее состояние мировой политики, готовой к компромиссу лишь перед угрозой всеобщего самоистребления, – и, что не менее важно, состояние умов, для которых нетерпимость стала привычной нормой повседневной жизни. «Марш единства», отстаивающий общегуманистические ценности, свободу мысли и слова, вывел на улицы Парижа полтора миллиона людей. Но в социальных сетях такого единства не было. Равно как и в реальной жизни.

Не стану лукавить, в свои шестьдесят шесть лет принадлежу к тому поколению советских людей, которые в детстве знакомились с Ветхим Заветом, разглядывая карикатуры Жана Эффеля, собранные в книге «Сотворение мира». Уже потом читал Франсуа Рабле, Вольтера, Дени Дидро, Анатоля Франса и других великих французов, для которых богохульство было не только эстетическим приемом. Европейская мысль новой эры со времен Средневековья была в соревновательных отношениях с верой. Поэзия вагантов и их карнавальные деяния были неменьшим кощунством, чем философские труды Рене Декарта, Людвига Фейербаха или Фридриха Энгельса. Богоборчество имеет не менее драматическую историю, чем утверждение христианской божественной Троицы. В конце XIX и в XX столетии многие европейские мыслители будут рассуждать о «смерти Бога», что станет краеугольным камнем в фундаменте экзистенциальной литературы. Само понятие «смерть Бога» содержит непреодолимое противоречие: Бог не может умереть в силу своей вневременности, вечности, – а если он умер без воскресения, то он не является Богом. Но в европейской традиции есть и другое – последовательно атеистическое направление, основанное на гуманистической традиции Возрождения. Небеса пусты не потому, что Бог умер, а потому, что его не было. При этом важно понимать: Бога нет, но не все дозволено. Далеко не все, ограничителями выступают институты государства и общества.

Европейская традиция позволяет сомневаться, в том числе и насмешливо сомневаться, в любых общепринятых кумирах, в любых институтах, основанных на вере. И не на вере тоже. Но при этом предполагает, что человеческая жизнь – выше идей. Замечу, что сегодня эта ценность стала частью не только европейской традиции. Не случайно многие ведущие религиозные деятели ислама, в том числе имамы Франции, лидеры исламских государств и исламских политических движений выступили с осуждением террористического акта в Париже. Не стоит сводить все происходящие к столкновению европейских безбожников или либеральных христиан с правоверными приверженцами ислама. В конце концов, роман «Сатанинские стихи», где также было усмотрено оскорбление пророка Мухаммеда, в 1988 году написал выходец из семьи индийских мусульман Салман Рушди. Как известно, Ветхий Завет чтят не только иудеи и христиане, но и мусульмане. И система запретов, в том числе запрета на убийство себе подобного, в исламе вовсе не пустые слова. А за оскорбление религиозных символов веры убивали и иудеи, и христиане. И в «Марше единства» по улицам Парижа шли люди, исповедующие христианство, мусульманство и иудаизм самых разных конфессиональных толкований.

Не стоит забывать: самые жестокие войны XX века возникали в Европе между странами и народами, которые формировали европейскую культуру. В том числе и между народами этнически близкими, как сербы и хорваты, например. Кто мог себе представить недавно, что в наши дни украинцы и русские будут убивать друг друга – и вовсе не из-за религиозной розни! Детонатором взрыва в восточных регионах Украины стало постановление Верховной рады, ограничивающее права русского языка, – но в Донбассе и Луганске идет не лингвистическая война. Сражаются и гибнут живые люди, по-разному понимающие оттенки добра и зла.

У Фрейда есть примечательное рассуждение: в тот момент, когда в ответ на брошенный в него камень первобытный человек разразился отборными ругательствами, человечество совершило огромный цивилизационный прорыв. Слово, даже оскорбительное, оказывалось за пределами прямой угрозы для жизни, а уж тем более от действия, влекущего за собой убийство. Не стану идеализировать человеческую историю, и в XIX веке свободомыслие могло привести к эшафоту… Но все-таки смерть стала куда как редкой расплатой за слово журналиста, а уж тем более за художественный образ, литературный или визуальный.

К убийству ведет нетерпимость. Всегда опасался носителей истины в последней инстанции. Тех, кто уверен в своей непогрешимости. Им кажется, что только они ведут человечество к праведной и счастливой жизни. И нередко приносят столько зла, сколько не способен принести ни один запатентованный злодей.

Мы живем в мире, где люди и народы по-разному живут и по-разному думают. В мире, где много богов и символов веры, в том числе и веры в безбожие. В мире, где терпимость является необходимой и неизбежной ценностью. Добродетелью, что сродни героизму. И не стоит бояться людей, которые путают мир терпимости с домом терпимости. Поверьте, их совсем немного.

Январь 2015

2014

Камил Икрамов

Иван Ильин

Михаил Пиотровский

Александр Аникст

Алексей Бартошевич

Светлана Немчевская

Петер Штайн

Эразм Роттердамский

Лазарь Лазарев

Болеслав Ростоцкий

Раймонд Паулс

Анатолий Беккерман

Тарас Шевченко

Юрий Темирканов

Томас Стернз Элиот

Московский международный мультимедиа-центр

Московский театр мюзикла

Европейская биеннале современного искусства «Манифеста»

Гоголь-центр

Театр Bobigny

IХ Фестиваль российской культуры в Японии

Берлинская государственная библиотека

Российский институт театрального искусства

Академический симфонический оркестр Санкт-Петербургской филармонии

Жизнь как праздник

В дни битвы за национальную валюту, когда один евро почему-то хотел обмениваться только за сто с лишним рублей, а рубль не проявлял должного патриотизма, в Московском мультимедийном центре, в просторечии именуемом Домом фотографии Ольги Свибловой, была открыта выставка «Жизнь как праздник». Она была посвящена 115-й годовщине со дня выхода в свет первого номера журнала «Огонек», который пережил как минимум три, а то и четыре социальных строя в нашем Отечестве. Понятно, что выставка затевалась задолго до воссоединения Крыма с Россией и кризиса на востоке Украины. Но уже тогда ее устроители отнеслись к ней с должной степенью серьезности. Совершенно поразительным образом в дни нынешнего декабрьского кризиса фотографии, создающие некую многообразно структурированную систему национальной праздничной жизни, вовсе не выглядели выставочным стебом. Труд как праздник, спорт как праздник, искусство как праздник, любовь как праздник… Словом, все, что угодно, может становиться праздником.

Когда вглядываешься в лица людей, запечатленных фотографами «Огонька», в лица наших далеких пращуров, которых мы никогда не видели живыми, а также дедушек, бабушек, пап и мам, тех, кто вырастил и воспитал нас, понимаешь, как остро они переживали это предвосхищение праздника, быть может именно потому, что жили значительно труднее и хуже нас. На их долю выпали такие исторические катастрофы, которые и не снились моему поколению, – революции, репрессии, войны. Но они не хотели воспринимать свое бытие как проклятье. Для людей, переживших двадцатый век в России, жизнь становится особой ценностью.

На праздничных фотографиях они вовсе не выглядят смешными или ущербными, и не только потому, что мы любим их. Человеческая память, как правило, старается сохранить лишь то, что помогало выживать, а вовсе не ту мерзость истории, которая самонадеянно пыталась сломить человека, вытравить его человечность. В конце концов, борьба добра со злом происходит в каждом из нас. И если бы зло победило, человечество давно уже перестало бы существовать. Мой старинный знакомый, сын репрессированного в 1937 году Акмаля Икрамова, замечательный детский писатель Камил Икрамов, с 15 до 28 лет, с 1943 по 1955 год, сидел в самых разных лагерях огромной советской страны, но всегда вспоминал о своей украденной, как мне казалось, молодости как о счастливейшей поре жизни. Когда он рассказывал обо всем с ним произошедшим, то он говорил об этом так, будто не встречал на своем лагерном пути ни одного дурного человека, не говоря уже о мерзавцах и садистах. Камил вовсе не был блаженным всепрощенцем, он просто знал цену и могущество добра. Цену и могущество жизни. Которая важнее любых идеологических догм. «Жизнь выше идей», – автор «Фауста» Иоганн Вольфганг фон Гёте не случайно любил повторять эти слова.

В один из предновогодних дней в резиденции посла России во Франции собрались замечательные художники, прославившие нашу страну во второй половине XX столетия, – Эрик Булатов, Оскар Рабин, Олег Целков, Владимир Янкилевский. Уж они-то могли пожаловаться на гонения, которые обрушила на них советская власть, – но речь шла совсем о другом: о радости творчества, которое наполняет жизнь особым смыслом. И о жизни как таковой, которая бесценна сама по себе.

Как всегда, в предпраздничные дни Московский театр мюзикла чаще всего играет музыкальное обозрение «Жизнь прекрасна!». Мы показываем его нашей публике и в нынешнем декабре. Понятно, у нас были серьезные опасения, что зрители, как говорится, проголосуют ногами, почувствовав неуместность столь легкомысленного отношения к их нынешним житейским проблемам. Но мы явно недооценили стойкость наших сограждан, их неутоленную жажду праздника. Их готовность смотреть на жизнь с лучшей ее стороны. Их готовность ей радоваться как высшему благу. Несмотря ни на что.

Уверен, что уходящий год в конце концов останется в памяти тем лучшим, что мы пережили вместе. Конечно, никуда не денется боль за людей, погибших на востоке Украины, за сотни тысяч беженцев, покинувших районы боевых действий, их родные и обустроенные дома, разрушенные войной. Но во время гастролей в Крыму на наши легкомысленные спектакли приходили беженцы из Донбасса и пели вместе со всеми так, будто их жизнь по-прежнему безоблачна и прекрасна. И не сдерживали слез, когда зал и сцена сливались в едином хоре: «Мы вернулись домой, в Севастополь родной…» Поверьте, я не настолько наивен, чтобы восславить волшебную силу искусства. Но всегда готов с благоговением восхититься могуществом и волшебством человеческой жизни. Ее неистребимой мудрости и сердечности.

Уходящий год останется в нашей памяти многими прекрасными событиями: зимней Олимпиадой в Сочи и 250-летием Эрмитажа, 100-летием Камерного театра, 90-летием «Мосфильма», 10-летием «Крещендо» под руководством Дениса Мацуева, возвращением труппы петербургского Большого драматического театра в свое историческое здание и удивительным «Вишневым садом» Льва Додина в Малом драматическом, победами фильмов Андрея Звягинцева, Андрея Кончаловского, Александра Котта на самых престижных кинофестивалях, юбилеями Алисы Фрейндлих, Елены Образцовой, Михаила Пиотровского, Владимира Спивакова…

Праздники не обманывают людей. Они открывают жизнь с той возвышенной стороны, которая сопротивляется повседневности. Они открывают в нас ту человечность, о которой мы нередко забываем в суматохе буден. Поэтому не надо стесняться праздников – в эти праздничные дни мы становимся лучше.

Декабрь 2014

Россия, свобода, культура

Обсуждение Послания В.В. Путина Федеральному Собранию Российской Федерации стало своего рода сквозным сюжетом минувшей, да и нынешней недели. Прежде всего потому, что оно касалось не только проблем текущего политического и экономического момента, но и фундаментальных вопросов национального бытия.

Естественно, что многие комментаторы обратили внимание на важную цитату из Ивана Ильина: «Кто любит Россию, тот должен желать для нее свободы; прежде всего свободы для самой России, ее международной независимости и самостоятельности; свободы для России – как единства русской и всех других национальных культур; и, наконец, – свободы для русских людей, свободы для всех нас; свободы веры, искания правды, творчества, труда и собственности». Не стану сейчас, как это делали некоторые мои коллеги, сосредоточивать внимание на политических и этических взглядах философа, который, как известно, занимал крайне правую позицию в многообразном пространстве российской эмиграции. Не буду подробно вспоминать и о контексте, в котором написаны приведенные слова. Иван Ильин полагал, что в пору, когда власть в России захватили большевики, нужно забыть о разногласиях и добиваться освобождения русского народа. Бесспорно, у Ильина можно найти немало ярких мыслей, которые интересны и по сей день, даже те из них, которые хочется оспорить. Примечательно, что у русского консервативного мыслителя В.В. Путин выбирает слова, способные напугать любого современного охранителя. Но сказано то, что сказано. Все послание пронизано духом свободы, для России и людей, в ней живущих. Свободная, сильная, суверенная Россия – наиважнейшее условие свободы для созидательной деятельности граждан – в экономике, науке, культуре, социальной жизни. Кому-то покажется, что все сказанное относится к кругу либеральных или социально-демократических идей, но это справедливо ровно настолько, насколько все цивилизационно ответственные современные общественные течения схожи друг с другом в вопросах человекосбережения.

В отечественной политической практике, а уж тем более в политической публицистике, зачастую весьма свободно обращаются с терминами и понятиями, назначая ни в чем не повинные слова изгоями, чуть ли не подрывающими устои человеческой цивилизации и, конечно, действующей власти. На самом деле наши либералы и демократы не являются таковыми в строгом смысле этих понятий. Равно как и наши консерваторы весьма далеки от западных общественных течений, исповедующих консерватизм – классический, социальный или либеральный. Неоконсерватизм XX и XXI столетий – в духе Рональда Рейгана или Маргарет Тэтчер – не предполагает строительства социального жизнеустройства с непомерным бременем взятых на себя обязательств перед гражданами, равно как и глубокого внедрения государства во все сегменты экономики. В принципе консерваторы, как либералы, в отношении государства придерживаются позиции, некогда точно сформулированной вовсе не консервативным мыслителем Николаем Бердяевым: «Государство существует не для того, чтобы на земле был рай, а для того, чтобы на земле не было ада». Консерватизм не является прямым синонимом национального или религиозного фундаментализма, советской или досоветской ортодоксальности, – защита традиционных гуманистических ценностей и буржуазных устоев, не предполагающая революционного переустройства мира, вовсе не отменяет личных прав и свобод добропорядочных налогоплательщиков.

Консерватизм исторически защищает интересы культуры как совершенного хранителя традиции, устойчивых ценностей, объединяющих народы и нации. В этом смысле естественно, что в центре внимания оказываются институты, оберегающие культурные ценности, сохраняющие великое достояние человечества. Но при всем том консерватизм вовсе не отрицает развития как такового. Консерваторы являются сторонниками эволюции, которая призвана «отшелушить» все лишнее, отжившее век.

Юбилейные торжества по случаю 250-летия Эрмитажа, заслуженная апология «великого музея великого города» при всем том не стали торжеством охранительных идей. И прежде всего потому, что Эрмитаж – один из самых живых музеев мира, культурный центр, который осуществляет свою миссию в глубинном контакте с меняющимся бытием.

Не случайно Михаил Пиотровский накануне главного праздника открыл выставку, на которой работы выдающегося английского художника Фрэнсиса Бэкона были помещены в контекст шедевров мировой живописи и скульптуры – от Античности до конца XIX века. Гений XX столетия, чьи экспрессионистские полотна вызывали восторг и возмущение, черпал свой «безмолвный крик» не только в современной реальности, но и в истории культуры. И эти отражения, эти визуальные рифмы еще раз доказывают, что современное искусство глубоко укоренено в традиции, даже когда пытается преодолеть ее всевластие. Я уже писал о том, что в Санкт-Петербурге, городе торжествующего классицизма, трудно быть модернистом. Но именно здесь, в самом европейском из всех российских городов, оттачивались идеи русского авангарда, здесь формировались художники, ставшие классиками мировой культуры, от Игоря Стравинского до Павла Филонова.

И весьма символично, что в дни празднования 250-летия Эрмитажа в Санкт-Петербурге с успехом прошел Третий международный культурный форум, на дискуссионных площадках которого обсуждались пути развития отечественной и мировой культуры, укорененной в великих традициях прошлого и устремленной в будущее.

Декабрь 2014

Украшенье наших дней

Александр Абрамович Аникст, выдающийся шекспировед, глубокий знаток зарубежной литературы и театра, в пору моих занятий английской «мещанской драмой» первой трети XVII века как-то сказал мне в сердцах: «Что ты занимаешься ерундой, если хочешь стать настоящим ученым, займись по-настоящему великим автором. Будешь тянуться за ним, может, что-то и получится».

Алексей Вадимович Бартошевич почти 60 лет занимается творчеством Шекспира. И это определило его научную, творческую и жизненную судьбу. По природе своей человек необычайного таланта, врожденной интеллигентности и такта, плоть от плоти человек театра, он мог бы сделать любую блестящую карьеру. Но, наверное, во всем есть свои странные переплетения, парадоксы, полные тайных смыслов.

Гамлет считается не лучшей ролью его деда, Василия Ивановича Качалова, которому было неуютно в символистских сценических образах Гордона Крэга, поставившего эту трагедию в Художественном театре в 1911 году. Но для МХТ Шекспир – один из важнейших авторов, которого К.С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко пытались ставить, не изменяя творческим принципам, выработанным при работе над пьесами Чехова и Горького. Для «художественников» Чехов и Шекспир – квинтэссенция театра. Символы космоса, бытия. Соединение искусства и реальности, игры и повседневности. Человеческого и сверхчеловеческого.

Именно поэтому для Бартошевича, сына легендарного заведующего постановочной частью МХАТ, основавшего постановочный факультет Школы-студии, Вадима Васильевича Шверубовича, и актрисы, а потом и знаменитого мхатовского суфлера Ольги Оскаровны Бартошевич, творчество Шекспира никогда не было академической абстракцией. Это был автор, чьи герои обретали плоть и кровь в людях, которые ему хорошо знакомы с детства и отрочества. Он вырос в Художественном театре, который был его родным домом, и не в переносном, а в прямом, житейском смысле. Собственно, жизнь состояла из театра или разговоров о театре. Театр был защитой от ледяных ветров, бушевавших за его пределами. Именно здесь у великих мхатовских стариков он постигал тайны искусства, все «шутки, свойственные театру». Здесь в конечном счете и определилось его жизненное предназначение. Он мог бы стать блестящим летописцем Художественного театра, ведь он был влюблен в его эстетическое наследие, фундамент которого составляли великие принципы психологического реализма. Но, как известно, у истории нет сослагательного наклонения. То ли Бартошевич выбрал Шекспира, то ли Шекспир выбрал Бартошевича, мне не дано этого знать.

Два его главных институтских учителя – Григорий Нерсесович Бояджиев, который в ту пору заведовал кафедрой истории зарубежного театра ГИТИСа, и упомянутый уже А.А. Аникст – казались людьми крайне несхожими. Уютно округлый, всегда праздничный Бояджиев, специалист по французскому и итальянскому театру, и суховатый, редко улыбающийся и по-военному прямой Аникст. Но оба незыблемо верили в идеалы возрожденческого гуманизма, Ренессанс для них был величайшей эпохой в развитии культуры, которая раскрыла великую трагедию человеческого бытия. Они много лет дружили и даже сообща написали книгу после поездки в США – «Шесть рассказов об американском театре». От них обоих Алексей Бартошевич унаследовал необычайную чуткость к поэзии театра и глубокую веру в то, что человек и есть мера всех вещей. В середине 60-х годов прошлого века слово «гуманизм» все еще вызывало подозрения у бдительных советских идеологов и непременно требовало оправдательного прилагательного вроде «подлинный», а еще лучше «революционный».

Для Бартошевича, как и для его учителей, этих прилагательных не требовалось. Он знал, что любовь и сострадание – одно из высших предназначений каждого живущего на земле. На протяжении всей жизни он доказывал, что эти ценности для него не пустой звук, книгами, статьями, лекциями, телевизионными и радиопрограммами. Замечательный педагог и популяризатор, он сохранил себя как серьезный исследователь. Бартошевич оставался им всю жизнь, в самые трудные годы, когда научные занятия были чистым донкихотством. Он один из немногих известных мне театроведов, которые не изменили своей профессии не по лени, не по привычке, а из-за верности раз и навсегда избранным принципам. Наука – его страсть и предназначение. Даже когда он пишет о современном театре, а он практически ежевечерне отправляется на какой-нибудь спектакль, в его рецензиях ощутим масштаб выдающегося, всемирно известного ученого, который поверяет вновь появившееся художественное явление большими линиями истории культуры. Он замечательно артистичен, он умеет так рассказать об увиденном спектакле, что у слушателей рождается ощущение, будто они побывали на нем. Любовь к театральной детали, к вещному контексту художественной ткани во многом определила его педагогическую методику. Вместе со своим другом студенческих лет, выдающимся специалистом по испанскому и иберо-американскому театру Видмантасом Силюнасом, они придумали специальный курс исторической реконструкции театральных спектаклей различных эпох. Время обретает на их занятиях плоть и кровь, и они приглашают студентов к увлекательным путешествиям в прошлое.

Алексею Бартошевичу исполняется 75 лет, а в Белом зале ГМИИ имени А.С. Пушкина в его честь будут читать Шекспира его друзья – Сергей Юрский, Александр Филиппенко, Юрий Стоянов, Игорь Костолевский, Вениамин Смехов и многие другие. И все они, как и автор этих строк, точно знают, что Алексей Вадимович Бартошевич – «украшенье нынешнего дня». Значит, не все потеряно.

Декабрь 2014

Бремя больших ожиданий

В 1999 году, выступая в столице ФРГ на высоком собрании Европейского вещательного союза, посвященном 10-летию падения Берлинской стены, я произнес грустную речь. Боюсь, что она не потеряла своего смысла и поныне. Разве что существо проблем, открывшихся через четверть века после этого великого, поистине исторического события, стало еще более невеселым. Увы, в истории довольно часто большие ожидания завершаются еще большими разочарованиями.

В начале ноября 1989 года вместе со своими коллегами из редакции литдрамы Центрального телевидения СССР я вел длинные беседы с Петером Штайном в его театре на Ленинер-платц в Западном Берлине. После своих гастролей с чеховскими «Тремя сестрами» в СССР он стал одним из самых любимых зарубежных режиссеров, которого величали чуть ли не наследником Станиславского и Немировича-Данченко. Все мы были влюблены в этот поистине выдающийся спектакль, который действительно заставлял вспомнить об истоках искусства Московского художественного театра. «Эпоха канунов» отражалась в нем совсем не исторической, а глубинно современной интонацией. Будущего опасались, но были готовы приветствовать его приход, какие бы катастрофы ни ждали впереди. Словом, режиссеру Светлане Немчевской, редактору Лали Бадридзе и мне (в качестве автора всей этой истории) поручили сделать телевизионный фильм о Петере Штайне.

Мы снимали штайновские репетиции «Роберто Зукко», пьесы молодого французского бунтаря Бернара-Мари Кольтеса, который умер 15 апреля 1989 года, спустя несколько дней после своего сорок первого дня рождения. Штайн грустил о нем – Кольтес был очень обаятельным человеком, во многом повторившим судьбу своих анархиствующих героев, не умеющих жить в упорядоченном обывательском мире… Штайн неизменно считал, что, приходя в театр, актер должен очиститься от всего суетного, чем он живет в повседневном мире, от груза информационной сиюминутности, – дыхание грядущих перемен добиралось до всех без исключения. Как мы ни старались погрузиться в работу, жизнь подбрасывала такие повороты событий, которые порой и представить себе было невозможно. Однажды ноябрьским утром в Берлине, столице ГДР, мы подошли к пограничному пункту на Фридрихштрассе, чтобы отправиться дальше на съемки в Западный Берлин. Молодой пограничник, едва взглянув в наши паспорта, жестом показал, что мы можем переходить границу. Но мы, бдительные советские командированные, потребовали, чтобы он поставил соответствующий штамп, – без подобной отметки в паспорте мы бы никогда не смогли доказать, что были в капиталистическом мире. Ну а кроме того, нам надо было возвращаться обратно в ГДР – как нас туда пустят, если нет пограничной отметки о том, где и когда мы покинули форпост социализма? Словом, мы начали препираться с молодым парнем, который, по-моему, был удивлен не меньше нашего. Честно говоря, я не поверил и вышедшему на наш гвалт старшему пограничнику, который долго уверял нас, что границы больше нет и никакие отметки в паспортах не нужны. Но выбор был невелик – или Западный Берлин, или психиатрическая лечебница в ГДР. Холодея от ужаса и чувствуя себя изменниками Родины, мы все-таки выбрали первое. В этот вечер мы снимали в театре Хеббель-ам-Уфер, которым руководила Неле Хертлинг, умная, энергичная, полная юмора и поэзии. В тот вечер на сцене ее театра любимые актеры Петера Штайна читали стихи Гёте и Гейне. Мы рассчитывали, что после поэтического представления мы успеем поговорить с Отто Зандером и Юттой Лампе. Не случилось. Спектакль еще не закончился, когда Неле вытащила меня в фойе, где нас ждала Кристина Бауэрмайстер, в ту пору сотрудница дирекции Западноберлинских фестивалей, отвечавшая за связи с Советским Союзом, – мы были знакомы еще с конца 70-х годов. На ее лице отразился восторг, смешанный с удивлением, будто она до конца не верила в то, что говорила нам с Неле: «Берлинской стены больше нет!..» Она говорила это шепотом, потому что в зале еще читали стихи. Но шепот этот звучал словно залпы «Авроры». Еще до полуночи мы были около Стены, а потом на Стене. Мы обнимали незнакомых людей, пели, смеялись, пили, отхлебывая из разных бутылок… Казалось, в ночном небе звучит бетховенская «Ода к радости» и шиллеровские строки доходят до небес! Эта ночь с 8 на 9 ноября 1989 года переменила Европу, мир, нас, в нем живущих. Эта ночь и последующие дни были озарены вспышкой прекрасного романтического идеализма, благородными зарницами великой иллюзии! Но уже через год, а тем более через десять и двадцать пять лет стало ясно, что Запад и Восток были интереснее друг другу, когда мы разглядывали незнакомое бытие в дырочки, просверленные в железном занавесе. Знаменитый анекдот 90-х о том, что марксисты-ленинцы все наврали про коммунизм, но были абсолютно правдивы в своих рассказах о капитализме, – отражал горечь разочарований в реальности. Мы полагали, что, разрушив Стену, мир станет единым и счастливым, однако, перефразируя Ильфа, можно было сказать, что Стена исчезла, но люди от этого не стали намного счастливее. Потому что возникли другие стены, незримые и трудно разрушаемые. Мы бредили единством человечества, но оказались непохожи друг на друга. И нужно прикладывать все новые и новые усилия, чтобы добиться понимания. Нет-нет, не для того, чтобы простить. А просто чтобы понять, чего мы друг от друга хотим. Завышенные ожидания всегда становятся бременем. Но как прекрасна пора еще не осуществившихся желаний!

Ноябрь 2014

Эффект домино

Когда я спросил в пражской пивной молодую официантку, на каком языке ей удобнее со мной говорить, она, вздрогнув от моего ужасного чешского, а потом от сносного английского, ответила, что ей бы лучше общаться либо на чешском, либо на русском. Естественно, что я не мог не удовлетворить своего любопытства, – рассказ двадцатипятилетней пражанки был коротким и убедительным.

После того, как количество русских туристов в Чехии приблизилось к восьмистам тысячам, сфере услуг потребовалось много людей со знанием русского языка. А сфера эта весьма разнообразна – от ресторанов до музеев и нотариальных контор. Спрос начал влиять на формирование предложения: увеличилось количество курсов русского языка, что в свою очередь определило необходимость расширить подготовку русистов в высших учебных заведениях, а это повлияло на привлечение все новых «учителей для учителей». Надписи на русском языке появились не только в парижских туалетах, о чем когда-то пел Высоцкий, они стали частью всей повседневной жизни.

Понятно, не во всех странах Восточной и Центральной Европы экспорт машиностроения в Россию составляет больше четверти объема производства отрасли, как в Чехии, что, естественно, отражается на количестве совместных предприятий и потребности в сотрудниках, знающих русский язык, но важно понять: причины изучения родной речи Пушкина и Тургенева находятся за пределами простого интереса к словесности. В Латвии и Болгарии многие российские граждане, причем, как правило, далеко не олигархи и звезды эстрады, владеют собственностью, а это, в свою очередь, заставляет местных жителей не просто в той или иной степени владеть русским языком, но и являть некую приветливость к приезжающим сюда жителям Москвы, Петербурга или Казани. Испанцы и греки, французы и итальянцы, немцы и голландцы внимательно следят за тем, как колеблются туристические потоки из России. Они далеко не альтруисты (хотя есть, безусловно, и такие, но я не о них) – сегодня для многих государств мира уменьшение приезжающих из нашей страны означает сокращение рабочих мест в туристической индустрии. Испанские специалисты, например, оперируют вполне понятными цифрами: русских туристов пока в разы меньше, чем немцев, но зато они и тратят вдвое больше. Средний немецкий турист готов оставлять на земле Сервантеса сто евро в день, средний россиянин – почти сто восемьдесят. Именно поэтому наши коллеги из Мадрида так охотно готовятся проводить вместе с нами перекрестный Год языков и литератур в 2015-м и перекрестный Год туризма «Россия – Испания» в 2016-м. О перекрестном Годе туризма мы ведем переговоры и с французскими партнерами.

До развала Советского Союза изучение русского языка за рубежом имело ярко выраженный идеологический характер. Друзья и недруги коммунистической державы могли повторять вслед за Маяковским: «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин». Спрос на советологов, с одной стороны, и профессиональных революционеров, с другой, предполагал серьезное изучение языка. Не говорю уже о странах Варшавского договора и других социалистических государствах, где знание русского как первого иностранного языка было обязательным условием образования. Можно сказать, что русский был больше чем иностранный. Конечно, можно было делать вид, что все жители ГДР или Монголии хотят в подлиннике читать «Материализм и эмпириокритицизм», не говоря уже о «Войне и мире», но понятно, что здесь действовали совсем иные механизмы. Воздержусь от слова «принуждение» – просто так была устроена реальность. В 90-е годы прошлого века обвалилась вся система обучения русскому языку в бывших соцстранах. Университетские кафедры русского языка были расформированы, а те немногие оставшиеся профессора вливались в кафедры славистики.

В начале 2000-х, когда туристы, партнеры и работодатели из России стали не штучным, а массовым явлением, потребность в знании русского языка определила возрождение образовательной индустрии. Россия оказалась привлекательной по вполне прагматичным причинам, а потому к ее обитателям, как и к стране в целом, вновь начали относиться с расчетливым уважением, которое порой можно было даже принять за любовь.

Терпеливый читатель может резонно спросить, зачем я пишу об этом. Мой ответ так же прост, как и вопрос. Сокращая туристические потоки российских граждан за рубеж из-за различных фобий, мы уменьшаем в безбрежном мире влияние нашей страны, культуры, русского языка. И не сможем восполнить это никакими специальными образовательными программами, соединенными с дистанционными технологиями. Высокая русская культура будет по-прежнему высоко цениться даже теми знатоками, которые терпеть не могут нашу страну. Разумеется, даже если все российские граждане перестанут отдыхать за границей, какое-то минимальное количество специалистов – исследователей русской политической, экономической, культурной жизни, безусловно, сохранится. И, наверное, останутся места, где любознательные дети смогут выучить русский язык. Но только не надо удивляться, что лет через 10 соседи, близкие и далекие, будут разговаривать с нами только на английском.

А уж если кто-то задумал изменить Родине, то для решения подобной задачи вовсе не надо ехать за рубеж – для этого найдется немало мест и в нашем Отечестве.

Октябрь 2014

Похвальное слово незнанию

Мне почти шестьдесят шесть лет. Я довольно скверно знаю английский язык, с трудом читаю простые немецкие тексты, стыжусь своего школьного французского, в разговоре путаю болгарские слова с сербскими, итальянские с испанскими.

На венгерском, китайском, арабском, турецком, японском и грузинском могу внятно произнести пять слов, вдвое больше на азербайджанском, армянском, польском и румынском. Не знаю древнегреческого и латыни, не говоря о древнееврейском и древнеперсидском. Не знаком с хинди и урду, суахили и еще сотнями других языков, на которых говорят освобожденные народы Азии, Африки и Латинской Америки. Наверняка не сдам ЕГЭ ни по литературе, ни по истории, ни по физике с математикой. До сих пор удивляюсь, почему летают самолеты, про Большой адронный коллайдер могу рассказать языком бессмертной работы В.И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Дальше просто стыдно продолжать.

И при этом, что меня ужасает, произвожу впечатление вполне образованного человека. Основные знания в виде эффектных цитат из известных и подзабытых классиков, которые на посторонних производят благоприятное впечатление, получаю часто из рук редакторов программы «Культурная революция», за что им низкий поклон. Кое-что прочитал во время обучения в театральном институте, где нас учили всему понемногу, включая историю музыки, живописи и КПСС. Ну и, понятно, во время первого преподавательского семестра в Восточно-Сибирском институте культуры в Улан-Удэ в 1971 году, где передо мной открывались так и не реализованные доцентские горизонты. Словом, образование мое оставляет желать лучшего. Чем старше становлюсь, тем c большим восторгом чувствую себя жалкой песчинкой в безбрежном море человеческого знания. И радуюсь своему невежеству без особых надежд уменьшить его.

Незнание приучило к осторожности – не стоит с умным видом высказывать суждения о предмете, который тебе неведом. И уж тем более совершать поступки при отсутствии понимания того, к чему они могут привести. Как говорила одна мудрая женщина, работавшая в отделе культуры ЦК КПСС: «Миша, если вы не можете рассчитать на семь шагов вперед, не делайте первого шага». Впрочем, следуя этой логике, можно никогда не научиться ходить.

Вся эта затянувшаяся хвала незнанию связана прежде всего с реакцией блого– и благосферы электронных СМИ на мою колонку под названием «Похвальное слово цензуре». Высказывая искреннюю признательность читателям и комментаторам, которые потратили на мои ничтожные соображения время и благородное негодование, позволю себе тем не менее углубиться в историю. Не совсем древнюю, но и не ближнюю.

Теплой весенней порой 1508 года возвращался из Италии в Англию Эразм Роттердамский, чьи сочинения уже в ту пору, когда ему еще не исполнилось сорока лет, прославили его во всех политических столицах, университетских и религиозных центрах Европы. Выход в свет его самых важных, как считали в XVI и XVII веках, трудов, «Воспитания христианского государя», в котором он полемизировал с Макиавелли, и исправленного издания Нового Завета (а также его современный латинский перевод) еще впереди, в 1516 году. А пока под мерный стук конских копыт он решил сочинить, как может показаться, сущую безделицу. Своему «милому другу» Томасу Мору он излагает замысел: «А поскольку обстоятельства не благоприятствовали предметам важным, то и задумал я сложить похвальное слово Глупости». Свой «привет» ученому и наделенному властью англичанину он датирует 10 июня 1508 года. Удержусь от искушения обильно цитировать мудреца Эразма, просто отошлю читателя к изданию, которое появилось в Москве в 1960 году. Прекрасный перевод П.К. Губера и замечательное послесловие Л.Е. Пинского доставят безусловное удовольствие. У кого-то даже появится потребность поспорить с автором послесловия, крупным специалистом по литературе Возрождения, о том, действительно ли Эразм Роттердамский остался в истории культуры как творец всего одной книги (в начале XVIII века вышел его десятитомник на французском языке). Но так или иначе именно «Похвальное слово Глупости» по сей день входит в число книг, о которых должен знать любой человек с дипломом высшего учебного заведения.

Увы, кого только не вспоминали, попрекая меня за примиренчество по отношению к карающему цензурному мечу, но об Эразме Роттердамском не вспомнил никто. А ведь могли бы попенять, что соревнуюсь с классиком. Но – увы. Пишу об этом не без грусти. Вослед то ли за Сократом, то ли за Демокритом не стыжусь признаться в том, что знаю лишь то, что ничего не знаю. Особенно когда берусь за новую проблему. Или возвращаюсь к старой. И потому очень боюсь самоуверенного полузнания, которое стало родителем многих трагедий в истории человечества. Да и в частных историях людей тоже. Того приблизительного, полученного от скольжения по информационной поверхности популярных интернет-ресурсов, представления обо всем на свете, что опасно часто позволяет сегодня кому-то выступать с позиций высшей мудрости и этической безупречности. Замечу, что людей, настаивающих на этой своей этической безупречности, опасаюсь тоже. Только безумцы готовы к соревнованию с Господом.

Словом, дорогие дамы и господа, а также отроки и отроковицы, не бойтесь своего незнания и морального несовершенства. Зная о них, вы будете стремиться к их преодолению. В этом больше мудрости и добропорядочности, чем в ложном знании и высокомерной демонстрации добродетелей. Впрочем, похоже, до меня об этом уже писал Лев Толстой.

Июль 2014

«Манифеста»: pro и contra

Десятая биеннале современного европейского искусства «Манифеста», которая послезавтра откроется в Санкт-Петербурге, наверняка вызовет разноречивые, а то и прямо противоположные мнения.

Пожалуй, никогда прежде «Манифеста» не представляла свои программы в контексте классического города-памятника, никогда ее радикальные программы не были реализованы в контексте музеев, ориентированных прежде всего на классическую культуру, символизирующих к тому же глубинную связь искусства и сильной государственности. Михаил Пиотровский, который, безусловно, идет на определенный творческий риск, сопрягая два юбилея – 250-летие Эрмитажа и 25-летие «Манифесты», делает это вполне сознательно. Его заботит соотношение главного национального музея страны и современной художественной реальности, которая в конечном счете отражает нерв сегодняшней жизни: «Для нас в ходе “Манифесты” особенно значимо то, как Эрмитаж будет представлен в контексте современного искусства». Но, думаю, для Каспера Кёнига, куратора десятой «Манифесты», равно как и для Хедвиг Фейен, директора-основателя Международного фонда «Манифеста», не менее важно, как произведения современного искусства, ими отобранные, будут существовать в контексте не только шедевров мировой культуры, собранных в Эрмитаже, но и в самом классическом эрмитажном пространстве. Эту очную ставку могут выдержать далеко не все современные художники – и каждый в отдельности, и собранные в единую экспозицию, пусть даже талантливым куратором. Так что неизвестно, кто больше рискует.

В отличие от добродушно-эклектичной Москвы, которая готова принять любой эстетический эксперимент и растворить его в своем художественно безбрежном контексте, Петербург стилево самодостаточен, несмотря на все попытки модернизации его архитектуры. Здесь все новое кажется инородним, способным разрушить исторически сложившийся образ города, самих представлений о красоте в искусстве. Возникший как архитектурная инновация на российской почве, он довлеет самому себе, утвердившись как эталон позднеклассицистского города-памятника. В Москве не могли бы появиться ни Иннокентий Анненский, ни Анна Ахматова, ни Иосиф Бродский, внутренне освященные классической культурой Петербурга.

Московская биеннале современного искусства, пожалуй что, никогда не была столь вызывающей по отношению к городскому эстетическому контексту, какой может стать «Манифеста 10», – и уже в этом существует свой захватывающий сюжет. Представление о культуре в Петербурге во многом сохраняет культовый характер. Сравнительно молодой город, самый европейский из всех городов России, он сакрализировал имперскую государственность, которая в каком-то смысле вобрала в себя все аспекты национальной жизни. Петр I, упразднивший Патриаршество, реализовал мечту многих европейских монархов, еще со времен Средневековья мечтавших подчинить себе духовную власть. В этом смысле Зимний дворец такое же сакральное сооружение, как Версаль, – высшая светская власть демонстрировала свою богоизбранность и всемогущество в управлении подданными. Здесь заложено весьма серьезное внутреннее противоречие, – светские по сути своей сооружения, переносившие типологию европейской жизни на российскую почву, символически выражали формирование новой религии – религии государственности. Для Российской империи, как и для последующих за ней форм социального жизнеустройства нашего Отечества, эта модель окажется в высшей степени привлекательной. И даже основательница Эрмитажа императрица Екатерина II, обладающая острейшим чувством политической и жизненной реальности, ценительница новейшего искусства и новейших философских течений, не могла устоять перед магией сакральности власти.

Но художественное творчество Нового времени настаивает на собственном праве формировать не только эстетическую, но и бытийную повестку дня. Искусство Ренессанса, многие шедевры которого были созданы по заказу католической церкви, утверждало автономную ценность художника. Микеланджело Буонарроти или Леонардо да Винчи отстаивали независимость искусства с неменьшей яростью, чем Сальвадор Дали или Энди Уорхол. Можно сколько угодно остроумно рассуждать о том, какой удар фотография нанесла профессиональной живописи, заставив наименее талантливых ее адептов бежать от изображения реальности в нигилистическое запределье, – но это значит, что он не хочет понимать природы творчества, которое пытается разгадать духовную тайну времени и человека. И в этом смысле жизнеподобие – лишь частный случай творческих практик. Новое время с первых шагов ренессансной философии, литературы, искусств – антропоцентрично. Оно выдвигает на первый план бытия свободную волю свободного человека, который обладает способностью творить ценностный мир. Достаточно вспомнить «Речь о достоинстве человека» Пико делла Мирандола, написанную в 1486 году. Новое время десакрализировало акт творения, лишило его вне человека находящейся творческой сути. Сделало его центральным субъектом и объектом художественного исследования. И подарило миру невиданные открытия, великие шедевры. При чем здесь «Манифеста-10»? Да при всем, пожалуй. Только не надо забывать, что апология человека-творца сегодня доходит порой до радикального отрицания искусства – во имя самого художника. Современный художник сам становится феноменом искусства, каждый его творческий жест – предметом арт-рынка. Современному искусству и многим его творцам не хватает самоиронии, а значит, человечности. Но эта проблема находится за пределами петербургской «Манифесты». И ни в коей мере не умаляет великих идеалов гуманизма, которые вовсе не являются, как кажется некоторым, выдумкой «оголтелых либералов».

Июнь 2014

Где начинаются войны?

Несмотря на все известные проблемы мировой политики, минувшие два месяца стали временем необычайно успешного представления российской культуры за рубежом. Наши писатели покоряли Китай и Великобританию, балеты Бориса Эйфмана и чеховские спектакли Андрона Кончаловского удивляли лондонцев, музыканты, деятели театра и кинематографисты оказались востребованы на фестивале в Баден-Бадене, балет Большого театра, Владимир Спиваков с «Виртуозами Москвы» и Театр имени Евг. Вахтангова с «Онегиным» были встречены овациями в Нью-Йорке.

IХ Фестиваль российской культуры, ежегодно собирающий более миллиона зрителей, открылся в Японии, перекрестный Год языков и литератур «Россия – Германия» стартовал в Берлине, «Левиафан» Андрея Звягинцева привлек внимание зрителей Каннского кинофестиваля, российский павильон стал триумфатором на архитектурной Биеннале в Венеции… Просто дух перехватывает!

В России в это же время открылась беспрецедентная программа перекрестного Года культуры с Британией, гастролировали первоклассные филармонические и эстрадные исполнители, будоражили внимание публики выставки из Индии, Италии, США и многих других стран… Словом, мировое культурное сообщество вело привычную бурную жизнь к радости десятков, а то и сотен миллионов благополучных обывателей.

Но прислушаешься к информации с Украины, из Афганистана или Ирака, где гибнут люди и льется кровь, – и привычное неудовольствие от того, чем занимаешься каждый день, становится тягостным и невыносимым. Не обвиняйте меня в наивности или позерстве. Знаю любые контраргументы. Сам сочинял их не раз. Понятно, что жизнь всегда существует рядом со смертью. Искусство с небытием. Но от этой привычной мудрости никак не легче. С годами – особенно. Изначально хрупкий слой цивилизации с его запретом на убийство и многими другими запретами кажется бесконечно истончившимся, продырявленным до саморазрушения. Помню, как Евгений Сидоров, прекрасный литературовед и замечательный министр культуры, который в начале 1990-х затащил меня в бюрократический мир, чуть ли не закричал на собеседника: «Да перестаньте вы твердить, что красота спасет мир. Это ведь не прямая речь Достоевского, это сказал один из самых идеалистически ограниченных героев писателя!» Мы, взрослые люди, знающие немало про красоту и являющиеся ее ценителями, слишком часто бываем в ярости от ее бессильной эфемерности и от собственной никчемности. И как бы ни бряцали уверенностью от самовлюбленности иные литераторы или кинематографисты, упоенные иллюзией всемогущества, слова, попранные кровью друга или даже врага, утрачивают всевластие. Нет человеческих слов, способных попрать смерть и воскресить из мертвых. Это нам, смертным, не под силу. Но если их нет, то зачем они? И эти мысли не покидают меня всю мою жизнь, хотя эту самую жизнь я посвятил слову. И не был уверен в искренности ни шекспировского Гамлета, ни осборновского Джимми Портера, которые пытались убедить окружающих в том, что изреченная мысль оскверняет истину. Я старался держаться за мудрость Томаса Элиота, который как-то сказал о себе и о своих европейских и американских сверстниках: «Мы были последним поколением писателей, которые верили в дворянские привилегии слова». В привилегии слова, способного упорядочить хаос и примирить со смертью. Это он о «потерянном» поколении. Но новости беспощадны. Какое счастье, что во время Гражданской войны в России ни радио, ни телевидение не были общедоступными средствами информации. Все эти вопросы стары не как мир, понятно, но как боль. И их задавали задолго до меня.

Можно ли писать стихи после Освенцима? Теодор Адорно, выдающийся немецкий философ, один из лидеров знаменитой Франкфуртской школы, ответил на этот вопрос категорически жестко: «Писать стихи после Освенцима – это варварство». Впрочем, как известно, и гении могут ошибаться: стихи слагали не только после Освенцима, но и в самом Освенциме. Видимо, так уж устроен человек, который пытается уловить ритм космоса, не только прославляя, но и проклиная его.

С ранних лет меня не оставляла эта проблема. Достаточно было в пору репортерской юности поездить по провинциальным театрам, чтобы заразиться творческой, и прежде всего актерской, болезнью рефлексий по поводу бессмысленности своих занятий. Что мы можем? Кому мы нужны? И зачем всем этим занимаемся, если мы не в состоянии исправить несправедливости мира? Обычные тирады во время послеспектакльных застолий. И люди театра вовсе не одиноки в этих приступах отчаяния.

Но потом, откричавшись и почти опомнившись, актеры выходят на сцену, поэты и прозаики утыкаются в экраны своих компьютеров или берут в руки перо, музыканты расчехляют свои инструменты… И в момент творчества им кажется, что своим искусством они могут спасти мир. Пусть не все человечество, но хотя бы тех людей, которые окажутся во власти их искусства. И они правы. Искусство не в состоянии напрямую бороться со злом. Но оно способно пробудить добро в душах и умах людей. Собственно, в этом очеловечивании человека и состоит один из важнейших смыслов его земного бытия. Оно не бессмысленно хотя бы потому, что может навести некоторый порядок во внутреннем мире своих слушателей, читателей, зрителей. В том числе и тех, кто принимает судьбоносные решения. Ведь не зря же один неглупый писатель сказал: «Если министр обороны немного играет на скрипке и отличает ее от виолончели, то мне спокойнее спится по ночам». Надо помнить, что войны начинаются в головах. Как и разруха. И только после сложившихся в головах планов на улицах начинает литься кровь.

Июнь 2014

Человеческая трагедия

Конечно, можно было бы назвать эти заметки более возвышенно и парадно – «Ради жизни на земле» или «Звездный час», например. Сегодня о Великой Отечественной, Второй мировой войне все чаще пишут невоевавшие люди, и пишут так, будто это было время сплошных праздничных салютов и мудрых тостов товарища Сталина. Но я больше верю тем, кто начал писать о войне, пережив ее на собственном опыте, на собственной выдубленной коже, до конца дней своих благословляя не только радость Победы, но и счастье собственной жизни, длящейся после войны. Константин Симонов, для которого процесс познания войны, по существу, стал его писательской судьбой, сказал в 1965 году: «…Как бы ни были высоки наши побуждения, война все равно осталась для нас человеческой трагедией от своего первого и до своего последнего дня, и в дни поражений, и в дни побед. Она все равно оставалась противоестественным состоянием для каждого человека, не потерявшего людской облик. И если забыть об этом, то правды о войне не напишешь». Не случайно Булат Окуджава, чье 90-летие мы отмечаем в эти дни, в 1958 году обронит строку, за которую его многократно ругали: «Ах, война, что ж ты сделала, подлая…»

Самая великая война, утверждающая историческую правоту народа; конечно, это «упоение в бою», но это боль, это кровь, это слезы, это гибель миллионов людей. Великая война Советской страны, спасшая мир от фашизма, – безусловно. Но одновременно исполненная человеческих трагедий, неисчислимых жертв, и в этом смысле «подлая», – ну как с этим поспоришь?

Л.И. Лазарев, глубокий исследователь советской военной литературы, фронтовик, командир разведроты, с 1961 года до конца своих дней (он умер в 2010-м) работавший в журнале «Вопросы литературы», удивил однажды в высшей степени примечательной мыслью: Лев Толстой «Войной и миром», по существу, закрыл тему Отечественной войны в русской литературе, после него никто не создал ничего подобного за минувшие полтора столетия; а литература о Великой Отечественной войне стала важнейшей частью советской, а потом и русской культуры, которая пядь за пядью отвоевывала право рассказать правду о войне. Она была важна даже признанным и обласканным советской властью писателям – М. Шолохову, К. Симонову, Э. Казакевичу, В. Катаеву. За нее бились А. Платонов и В. Гроссман – их жажда свободной мысли обернулась трагедией. Но все-таки – рукописи не горят!

Остатки вольности военных лет позволили журналу «Знамя» опубликовать в 1946 году повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», книгу, из которой, можно сказать, выросла вся последующая советская военная проза. Сошелся запрос народа и власти, – автор повести получил Сталинскую премию второй степени за 1947 год. И при этом В. Некрасов создал некий нравственный камертон, задал тон на долгие десятилетия, который звучит и поныне, отделяя зерна от плевел.

Именно этот камертон был расслышан тем поколением советских писателей, произведения которых назовут «лейтенантской прозой», – от Д. Гранина до Г. Бакланова. И именно Л. Лазарев при поддержке К. Симонова будет отстаивать их право писать о войне с позиций не командующих фронтов и армий, а простых взводных и ротных, для которых командир полка был самым большим начальником. Их хочется поименовать всех до единого, от Бориса Васильева и Василя Быкова до Виктора Астафьева и Алеся Адамовича, – потому что они запечатлели в своих произведениях драгоценную правду человеческого бытия перед лицом смерти, грубую, горькую и возвышенную одновременно. Они не знали, что происходит с нами после смерти, но то, что перед ней, – видели своими глазами. Именно поэтому литература о войне – самый свободный раздел советской и русской литературы. После того, что пережили, – кто судия? Хотя, увы, жить перед лицом жизни довольно часто оказывалось куда как мутнее, чем перед лицом смерти.

Важно вспомнить всех. Но газетная колонка – скромный жанр, в ней отмеренное число знаков. Ну а кроме того, по сей день не могу забыть давнего, почти двадцатипятилетней давности, разговора с Григорием Яковлевичем Баклановым. Это было в 1990 году. Он позвонил мне, прочитав мои соображения о военной прозе, посвященные 45-летию Победы, сказал с солдатской определенностью: «Миша, никогда не ставьте мое имя рядом с именем Бондарева», – и повесил трубку, не дожидаясь моего ответа. Мне не надо было объяснять, что он имел в виду, хотя они принадлежали к одному поколению – и человеческому, и писательскому. Но судьбы оказались разными. Г. Бакланов никогда не стал бы писать сказки о Сталине.

Жизнь перед лицом жизни – дело в высшей степени многотрудное: люди устают от правды войны, равно как и от правды мира. Мир символов, как кажется, комфортнее и безопаснее. Но это иллюзорный комфорт и мнимая безопасность. Которые неизбежно приводят к новой беде. Помните, как у А. Твардовского: «А всего иного пуще / Не прожить наверняка – / Без чего? Без правды сущей, / Правды, прямо в душу бьющей, / Да была б она погуще, / Как бы ни была горька»?

Но хотел ли я узнать всю правду о смерти моего брата и моей сестры, о смерти их матери, первой жены моего отца, которых сожгли в январе 1942 года в синагоге в местечке под названием Хмельник Винницкой области? Все жуткие подробности их жизни под фашистами, которые были страшнее смерти? Они не успели эвакуироваться, отец уже был на фронте, – семья еврея и комиссара была обречена. И эта смерть тех, кого сожгли, как говорили мне местные жители, была еще легкой по сравнению с тем, что фашисты вытворяли с другими. Я приехал узнать правду об их жизни и смерти, но не мог ничего слушать, мне казалось, что такого не может быть между людьми. Только ходил от одного захоронения к другому, надеясь, что их предсмертный крик отзовется в моем сердце.

Май 2014

Политика и судьба

6 июня нынешнего года в Национальной библиотеке Берлина пройдет церемония открытия очередного перекрестного Года между Россией и Германией. На этот раз он будет посвящен языкам и литературам наших стран. Среди важных сближений между русскими и немцами – эта дата, 6 июня, одна из наиболее счастливых. В этот день в Москве в 1799 году родился А.С. Пушкин, а в Любеке в 1875 году появился на свет Томас Манн. Именно поэтому открытие и закрытие Года приурочено к этому июньскому числу, – тем более что в 2015-м исполнится 140 лет со дня рождения одного из самых важных для мировой культуры литераторов и мыслителей XX века. Немецкая программа Года начнется в Москве 13–14 сентября в московском саду «Эрмитаж».

В министерстве иностранных дел ФРГ было подписано соответствующее заявление о предстоящем событии, которое включает в себя более ста двадцати проектов с обеих сторон. При всех сложностях современной внешнеполитической практики сотрудничество в сфере культуры, образования, молодежи, спорта и, возможно, СМИ должно сохраниться в прежнем объеме. Фактор человеческого, гуманитарного общения не должен зависеть от политической конъюнктуры – такова позиция российского руководства. И, похоже, ее разделяют не только в Москве, но и в других европейских столицах. Прежде всего в Берлине, хотя бы потому, что немцы не без оснований считают свою страну своеобразным мостом между Россией и западным миром. На то есть свои, весьма серьезные, основания.

Несмотря на две кровопролитнейшие войны в истории XX века, взаимодействие русской и немецкой культур, коллективного сознания весьма глубоко. Как русские постоянно ведут внутренний диалог с немцами, так и немцы в непрерывном диалоге с русскими. Достаточно вспомнить легенду о гусином пере Иоганна Вольфганга фон Гёте, которое он подарил Александру Сергеевичу Пушкину, послав его в Россию с Василием Андреевичем Жуковским, тем самым выделив творца Онегина и Татьяны среди современных немецких и русских поэтов. Или непрекращающийся поныне диалог Обломова и Штольца из бессмертного романа Ивана Александровича Гончарова – при том понимании, что русский Обломов воспитан на немецкой философии, а немец Штольц укоренен в русской жизни. Не будь этого тысячелетнего – с Новгородских времен – навыка общения, мы бы так скоро не преодолели разлома после двух великих войн, не пришли к национальному примирению, которое дает знать о себе в самых разных сферах жизни.

Недавно газета «Цайт» опубликовала обширную статью о том, что многие граждане ФРГ высказывают недоумение по поводу позиции немецких СМИ в отношении России и российской политики. Расхождение взглядов общества и прессы очевидно было, начиная с зимней Олимпиады в Сочи, когда празднично-яркие прямые трансляции выглядели диаметрально противоположными мрачным комментариям журналистов. Подобный же контраст суждений вызвали события на Украине и вокруг нее. Поначалу я подумал, что неудовольствие позицией СМИ выражают прежде всего те, кто сформировался и вырос в ГДР. Но оказалось, это вовсе не так. Для многих немцев отношения с Россией имеют экзистенциальный, бытийный характер, который глубже политической сиюминутности. Похожее отношение к Германии существует и в России.

Разумеется, свою роль играют экономические отношения между нашими странами, которые связывают сотни тысяч людей. Но было бы неверно думать, что в эмоциональных оценках тех или иных политических событий люди руководствуются только прагматическими интересами. Здесь многое зависит от культурно-исторического кода взаимосвязи двух народов. Память о немецкой барышне, ставшей Екатериной Великой и преобразовавшей Россию куда более гуманными методами, чем Петр I, – перевешивает многие мрачные страницы общей истории. Равно как и воспоминания немцев о дочери Павла I, Марии, великой герцогине Саксен-Веймар-Эйзенахской, приумножившей культурную славу города Гёте и Шиллера. Все это общеизвестно, но бывают исторические моменты, когда общеизвестное приобретает особое значение.

Разумеется, не стоит предаваться иллюзиям. Те красные флажки, которыми западные политики выгородили пространство для гуманитарного сотрудничества, безусловно, воздействуют на особо восприимчивых участников процесса. Некоторые зарубежные партнеры под теми или иными предлогами отказываются от запланированных гастролей или выставок. Чаще всего под влиянием попечительских или наблюдательных советов, куда входят люди с разными интересами и взглядами. Не замечать этого недальновидно. Но успехи «балетной дипломатии» в нынешней обстановке имеют особый вес. И недавний успех Театра Бориса Эйфмана в Великобритании, и позавчерашний триумф Большого в Вене – все это серьезное доказательство того, что жизнь человеческая, отношения людей и народов не сводятся к текущей политике.

Словом, великий Гёте был прав, когда позволил себе не согласиться с Наполеоном в их дискуссии о значении рока в человеческой жизни. Он не стал открыто спорить с императором Франции. Когда Наполеон по-военному четко сформулировал разгадку мироздания: «Политика и есть судьба!» – веймарский гений лишь снисходительно улыбнулся. Автор «Вертера» и «Фауста» знал, что судьба не подвластна даже императорам.

Апрель 2014

Из ненаписанного

Двухтомник «ГИТИС в портретах и лицах» уже стал художественным событием и библиографической редкостью. Не только потому, что напечатан всего-навсего в количестве 500 экземпляров, что ничтожно мало даже для преподавателей и студентов образца 2014 года. Но и потому, конечно, что он прекрасен по своему содержанию.

«Портреты» – это великие основоположники и учителя, благодаря которым 135 лет назад был создан и на протяжении всех этих лет сохранил творческую репутацию этот уникальный институт, – от Вл. И. Немировича-Данченко и М.О. Кнебель до Б.И. Зингермана и А.А. Гончарова. «Лица» – наставники нынешнего времени, размышляющие о том, что такое ГИТИС не только в истории художественного образования России, но и в его будущем. Я был удостоен не только как бывший начальник, но и как один из самых старых педагогов ГИТИСа, где прочитал свою первую лекцию в 1974 году, сорок лет тому назад, начать презентацию этого издания в Доме актера на Арбате, 35. И, выступая, испытывал бесконечную неловкость и перед теми, кто сидел в зале, и еще большую перед теми, кого в этом зале не было. Разумеется, не только потому, что не сумел написать ни строчки в выпущенные книги. Не по лени и не из-за занятости, а из-за того, что находился в состоянии абсолютной растерянности, мне, в общем-то, несвойственной. В какой-то момент жизни я решил, что постараюсь избежать сочинения мемуаров. И не только потому, что в моей биографии было немало такого, что и по сей день, на мой взгляд, не для печати. К тому же в мемуарах для меня всегда есть некая изначальная фальшь – пишущие знают о неизбежном критическом прочтении написанного и все равно всегда немного приукрашивают и саму историю, и, разумеется, свою собственную роль в истории. Порой совершенно искренне. К счастью, в этом двухтомнике ничего подобного нет. Ни в статьях А.В. Бартошевича и Б.Н. Любимова, ни в воспоминаниях Ю.Г. Шуба, ни в размышлениях Д.Крымова, Е.Каменьковича, С. Женовача или Р. Туминаса… (Пусть меня простят те, кого не назвал, но все одинаково прекрасны!) Да и во вступительной статье К.Л. Мелик-Пашаевой, нынешнего гитисовского ректора, нет ничего, что вызвало бы желание ее оспорить.

Конечно, все воспоминания полны ностальгического романтизма, который, как известно, включает в себя и иронию.

Но все написанное правдиво и интересно, причем не только для тех, кто провел лучшие годы жизни в старом московском особняке с маленьким городским садиком, уютно расположенном между Большой Никитской и Арбатом. Здесь в пору моего студенчества можно было встретить старых «мхатчиков» М.О. Кнебель, П.А. Маркова, И.М. Раевского, Г.Г. Конского, Ю.А. Завадского – само их присутствие делало ГИТИС местом притяжения людей театра. Здесь в пору М.А. Горбунова, ректора-долгожителя, только прикидывающегося простачком, сохранялся блестящий круг профессуры, среди которых были и мои учителя – Г.Н. Бояджиев и Ю.И. Кагарлицкий. Здесь помогали рождаться талантам и радовались их успехам. Так в атмосфере любви вырастали мои старшие товарищи, выдающиеся ученые А.В. Бартошевич и В.Ю. Силюнас. Как же я волновался на втором курсе, когда сдавал экзамен А. Бартошевичу, до сих пор со стыдом помню, что на некоторые его вопросы я узнал ответы лишь годы спустя.

Как справедливо заметила М.И. Туровская, ГИТИС в самые тяжелые годы политических репрессий советских лет оставался местом, где ценили свободное творчество и знали цену человеческой жизни. В этом, разумеется, была заслуга лучших наших учителей, которые открывали нам особое пространство театра, где всегда торжествует гуманизм, вера в высшую справедливость бытия. Им, на чью долю выпала суровая, полная испытаний и невзгод жизнь, хотелось в это верить. И они заряжали этой верой нас.

Мастером моего театроведческого курса, то есть наставником в будущем ремесле, был Болеслав Иосифович Ростоцкий, брат известного кинорежиссера, волею судеб один из немногих специалистов по театральному творчеству Вл. Маяковского и Вс. Мейерхольда. Он был тонким знатоком русского революционного авангарда, за что ему выпала трагическая участь человека, который громил этот самый авангард в пору политических репрессий. Но во второй половине 60-х во время наших семинаров он раскрывал нам неведомый мир театральных экспериментов, прокладывающих пути в будущее.

У многих наших педагогов была непростая судьба, но нас они учили не боли, а необходимости ее преодолевать. Они закладывали в нас понимание того, что больные не любят, когда врач начинает им жаловаться на собственные недуги. Театр для них не был болью, а преодолением боли. Театр был местом праздника свободных людей.

Настоящее обучение – это обязательное общение ученика и учителя. Не по электронной почте и не по Скайпу, а в институтском классе, в театре и даже дома. Наши учителя были наставниками в жизни. Они знали про нас не меньше, а часто и больше, чем наши родители. Мы ходили к ним в гости. И они непременно подкармливали нас. В доме Г.Н. Бояджиева или Ю.И. Кагарлицкого, где можно было услышать, увидеть, познакомиться с нашими театральными и литературными кумирами, мы насыщались не только физически, но и духовно. Сегодня всё не так. Или почти всё. Наши учителя были особыми людьми ушедшего времени. Похоже, уже нездешними.

И моя неловкость во время презентации была связана с тем неизбывным чувством, что не по праву занимаю их место, когда вхожу в студенческую аудиторию. Их нельзя заменить. Можно только следовать по мере сил и талантов их заветам. И никакой Болонский процесс тут не сможет помочь.

Апрель 2014

Грешники и праведники

Получил весточку от Эмилии и Ильи Кабаковых: «Будем рады, если Вы сможете приехать 12 мая в Париж, в Гран-Пале, где в восемь часов вечера в рамках «Монументы» 2014 года представят нашу работу «Странный город». Напомню, что проект «Монумента», стартовавший в 2007 году по инициативе Министерства культуры и коммуникаций Франции, призван знакомить широкую публику с творчеством выдающихся мастеров современного искусства.

С 2007 года здесь были представлены работы Ансельма Кифера, Ричарда Серру, Аниша Капура, Кристиана Болтански, Даниэля Бурена. Впервые этот самый большой выставочный зал Парижа общей площадью 14 тысяч квадратных метров и высотой 35 будет представлен для «тотальной инсталляции» русских художников, которая представляет собой грандиозную художественную мистерию, сопрягающую богоискательство, высшие творческие откровения человечества и современные научные и фантастические представления о Вселенной. Илья Кабаков, один из основателей и лидеров «Московского концептуализма», сегодня является не только самым дорогим русским мастером (его знаменитый «Жук» был продан в 2008 году в Лондоне за 5,8 миллиона долларов), но и самым влиятельным русским художником в общекультурном пространстве. Не хочу обижать его сотоварищей по цеху и по поколению, но думаю, что это действительно так. Притом что такие выдающиеся творцы, как Эрик Булатов, Эрнст Неизвестный, Виталий Комар и Александр Меламид, Олег Целков, Григорий Брускин и некоторые другие в последние четверть века стали неотъемлемыми фигурами мирового художественного процесса. В советское время все они были участниками нонконформистских объединений, подвергались различным гонениям, хотя, по-моему, только Эрнст Неизвестный был лично и весьма своеобразно раскритикован первым секретарем ЦК КПСС.

Когда Никита Сергеевич Хрущев 1 декабря 1962 года пришел в Манеж на выставку «Новое искусство», посвященную 30-летию МОСХа, то, увидев художников, встречавших его у входа, сказал: «Ну, где тут у вас грешники и праведники? Показывайте свою мазню». Это была замечательная прелюдия к его известному разгромному выступлению на выставке, которое, возможно, и было подготовлено заранее его референтами, но в реальности оказалось куда как более выразительным. Кроме Неизвестного, больше всего досталось художникам Ю. Соостеру, В. Янкилевскому, Б. Жутовскому. Это именно к ним был обращен знаменитый вопрос: «Вы мужики или пидарасы?». А дальше уже шли бюрократические выводы и рекомендации: «Вот что Белютин (Элий Белютин был организатором этой части экспозиции. – М.Ш.), я вам говорю как председатель Совета Министров: все это не нужно советскому народу…Запретить! Все запретить! Прекратить это безобразие! Я приказываю! Я говорю! И проследить за всем! И на радио, и на телевидении, и в печати всех поклонников этого выкорчевать!» По свидетельствам близких людей, которым я, безусловно, доверяю, Н.С. Хрущев в последние годы жизни критически переосмыслил многие свои поступки. Его мучила и эта, полная ненормативной лексики, эскапада в Манеже, равно как и другие разгромные заявления в адрес творческой интеллигенции, которая только начала оттаивать после смерти Сталина. Воспитанный на искусстве, отражавшем, как казалось, жизнь в формах жизни, он не был готов воспринимать какое бы то ни было другое художественное творчество. В официозном советском искусстве реальность рассматривалась сквозь призму партийности, которая всегда была выше и важнее правды жизни. На самом деле социалистический реализм – здесь позволю себе воспользоваться отточенной формулировкой популярного анекдота советских времен – был благодарностью партии и правительству в доступной им форме. А поскольку в КПСС состояло 18 миллионов человек, то эта благодарность распространялась практически на весь советский народ. Прошу понять: в моих словах нет никакого высокомерия. Есть боль и горечь. И в советское время создавали великое искусство. Но все-таки не благодаря, а вопреки.

Было бы неверно не вспомнить, что на той памятной декабрьской 1962 года выставке среди грешников были и праведники. А среди праведников были первоклассные художники, чье творчество доставляло радость зрителям. Но эти мастера так и остались в плену у своего времени. Заложниками вечности оказались как раз те самые «пидарасы» и им подобные, которые – обладая талантами – сумели почувствовать этот загадочный переход из прошлого в будущее.

На самом деле их творчество было органической частью русской традиции, истоки которой (помимо собственно национального фольклора, замечу, весьма богатого и разнообразного) – в греко-византийской иконописи (а через нее – в античной древности). Долгое время о русском изобразительном искусстве в мире знали лишь по двум мощнейшим художественным пластам: иконопись и русский авангард. Потребовалось немало усилий, чтобы открыть мировому музейному сообществу, а за ним и широкой публике волшебные свойства русского реализма. Перелом наступил после сенсационного успеха монографической выставки произведений Ильи Репина в замечательном музее нидерландского города Гронингена, которая была открыта 14 декабря 2001 года.

Вспоминаю обо всем этом по простой необходимости. Мне кажется, что мы можем опять наступить на старые грабли, слишком узко и плоско толкуя прошлое и настоящее русской культуры. Не дело смертных, пусть даже и первых секретарей ЦК КПСС, разделять себе подобных на грешников и праведников. Это право лишь у Всевышнего.

Апрель 2014

Музыка конфликтного времени

В понедельник мне позвонили из редакции популярной московской радиостанции и попросили прокомментировать отказ одной латышской актрисы играть в спектакле «Медея» Гоголь-центра из-за позиции России по Крыму. Сначала хотел отказаться, – в конце концов, каждый человек имеет право на собственное суждение по любому вопросу бытия и мироздания – нужно ли это обсуждать. Но потом понял, что не прав. Суждения суждениями, а поступки – поступками. Это разные вещи.

Я не знаю, что думает Раймонд Паулс о российско-украинском конфликте, мы не говорили с ним на эту тему, – но я видел, как он был растроган, когда московские зрители в минувшую субботу, 8 марта, аплодировали ему стоя после его концерта. Уверен, что в зале были люди, которые не согласны друг с другом по многим вопросам, но единодушие, пробужденное музыкой замечательного композитора и виртуозного пианиста, настоящего аристократа концертной эстрады, на какое-то мгновение заставило их забыть об этом. Собственно, ради таких мгновений, которые пробуждают в людях их самые лучшие, глубинные человеческие качества, и творят художники. Искусство не изменяет мир. Оно изменяет людей. Пусть незначительно. И хотя бы на миг. Но именно это качество искусства приобретает особое значение в пору острых политических и экономических конфликтов.

Какой бы выход ни был найден из сегодняшнего противостояния России, Украины, Европейского союза и США, совершенно очевидно, что мир открывает некую новую главу в своей геополитической истории. Но какими бы новыми угрозами и вызовами она ни была полна, какие бы неведомые конфликты и коллизии ни подстерегали нас впереди, – нам придется слушать и слышать друг друга. Иначе всемирная катастрофа неминуема. Речь не о любви – о понимании. Этот навык прислушиваться друг к другу – по нынешним временам достаточно ценен. И его воспитывает восприятие чужой культуры, непривычного искусства. Выступая 3 марта нынешнего года на международной встрече деятелей европейской политики и культуры в Берлине – она называлась «Душа Европы», – замечательный венгерский писатель Дьердь Конрад справедливо заметил, что единая душа Европы напоминает средневековую химеру. Что она состоит из многих душ, соединенных вместе. Они непохожи друг на друга, но они едины в своей непохожести. Зал замер, когда он сказал, что свои души у Украины, у Крыма и у России и что их нужно разгадать. При весьма остром градусе выступлений отдельных депутатов Европарламента, которые излагали известную позицию Европейского союза по Украине, никто не призывал к бойкоту нашей страны в гуманитарной сфере. И мне не устроили обструкции, когда я говорил о необходимости беречь культурные, образовательные, молодежные контакты с Россией, которые являются общеевропейским достоянием.

Тогда же с немецкими коллегами мы обсудили некоторые детали открытия перекрестного Года немецкого и русского языка и литературы, которое должно состояться 6 июня нынешнего года в Берлине, в большом зале Национальной библиотеки. На следующий день Государственный министр Монако собрал все правительство страны, чтобы провести первое рабочее совещание по подготовке Года России в Княжестве в 2015 году. А 5 марта с Лоренс Энгель, шефом кабинета министерства культуры и коммуникаций Франции, мы начали дискуссию о том, как лучше представлять современное искусство России во Франции, а французское – в нашей стране.

Замечу, что здесь не существует общих рецептов. То, что хорошо воспринимает публика в Великобритании, может не вызвать никакого отклика во Франции и Германии. Это относится прежде всего к театральному искусству, что подтвердил мне в очередной раз Патрик Сомье, директор парижского театра «Бобиньи», который на протяжении многих лет сотрудничает с лучшими российскими режиссерами и актерами. Не случайно Лев Додин будет отмечать свое 70-летие 14 мая нынешнего года именно в «Бобиньи», куда он должен привезти свой новый «Вишневый сад». А в те же дни на Малой сцене этого парижского театра покажут свои дипломные работы выпускники Школы-студии при МХТ имени А.П. Чехова. С Патриком мы встретились в минувшие выходные в Москве, куда он приехал на премьеру к Римасу Туминасу в Театре имени Евг. Вахтангова, – вахтанговцы с большим успехом недавно показали в «Бобиньи» своего «Евгения Онегина». Директору «Бобиньи» не кажется, что он проявил невиданный героизм, приехав в Россию. Он не хочет жить под диктовку политики. Так же как и Анатолий Беккерман, американский коллекционер и один из лучших специалистов по русскому искусству в США. Он был организатором и спонсором недавней выставки коллекции выдающегося танцовщика и хореографа Михаила Барышникова в ГМИИ имени А.С. Пушкина. А сейчас А. Беккерман приехал в Москву, где идет подготовка к представлению его собрания русской живописи в том же музее, открытие выставки запланировано на 22 апреля.

Не собирался мучить читателей «Российской газеты» докладом о своих официальных и частных встречах – у меня пока еще нет мании величия. Только из-за того, что случай в Гоголь-центре стал предметом широкого и, как мне кажется, не вполне заслуженного обсуждения, было важно привести несколько примеров, которые свидетельствуют о том, что подход латышской актрисы к контактам с русским театром не столь распространен за пределами нашей страны, как может показаться на первый взгляд. Разумеется, есть зарубежные деятели культуры, которые призывают отложить реализацию тех или иных культурных программ в России, кто-то отказывается участвовать в совместных проектах. В конце концов, у каждого из нас свое представление о прекрасном. Но в подавляющем большинстве у зарубежных деятелей культуры совсем иной подход к жизни, чем у политиков. Политики хотят быть избранными. Художники – бессмертными. А это совсем не одно и то же.

Март 2014

Неюбилейное

9 марта исполнится 200 лет со дня рождения Тараса Григорьевича Шевченко. К этой дате, которая вошла в календарь ЮНЕСКО на 2014 год, готовились не только на Украине и в России, но и в Казахстане, Литве, Канаде и во многих странах, где чтут украинское слово. По решению президентов России и Украины трехлетней давности в честь этого юбилея был подготовлен план совместных мероприятий наших стран, который по понятным причинам уже не будет осуществлен. День рождения великого Кобзаря, который мог бы стать на Украине днем национального примирения, похоже, уже стал днем национальной распри. Причем не только внутриукраинской.

Некоторые российские печатные СМИ начали писать о Шевченко как о «второсортном» писателе с «раздутой» репутацией, которого не любил Гоголь за его «местечковость», а один из наших региональных телеканалов сравнил украинского академика Императорской академии художеств чуть ли не с Гитлером по силе ненависти к русскому народу. В свою очередь в сегодняшнем Киеве именно антимонархические мотивы творчества Шевченко становятся наиболее привлекательными для использования в текущих политических целях. Не знаю, хотели или нет авторы спектакля «Великий льох», поставленного по сатирической мистерии Шевченко, премьера которого состоялась в недавно, разжигать национал-патриотическое, антирусское пламя из искры современного российско-украинского конфликта, но, судя по отзывам прессы, у них это получилось вполне. Примеры такого рода можно легко продолжить. Но даже непрофессиональному читателю достаточно легко отделить бунтарский пафос поэта, направленный на российское самодержавие, и его уважительное отношение к русской культуре, к ее носителям, среди которых (и во многом благодаря которым) развился творческий и человеческий талант Шевченко. Это необходимо делать, и не только в пору межгосударственных конфликтов. Увы, великое наследие украинской классики сегодня становится своеобразным заложником в политической борьбе. А классика на то и классика, что в ней можно найти нужную цитату на любой случай. И у Шевченко, и у Гоголя, и у Достоевского. И на украинском, и на русском языках, отношение к которым на Украине в последние двадцать с лишним лет вовсе не лингвистическая, а политическая проблема.

Закон о региональных языках, который по существу признавал мультикультурализм Украины, наличие – кроме украинского – других языков, чьи носители испокон веку живут бок о бок с украинцами, был отменен сразу после того, как Верховная рада объявила себя единственной политической силой на Украине. Именно тогда Олег Тягнибок, лидер националистической партии «Свобода», заявил о необходимости запретить использование русского языка, по существу, поставив его носителей вне закона. Какой реакции этнических русских и представителей русскоязычного населения других национальностей ожидали в Верховной раде? Восторга? Немедленного признания новой власти? Покорного подчинения?

Для Украины, как и для любой другой страны, проблема языка имеет чисто политический характер, она отражает право граждан на национальное самоопределение, на национальную идентичность. Несмотря на то что Верховная рада под давлением международной общественности попыталась вернуть этот закон в правовое поле, он по-прежнему отменен из-за вето и. о. президента Украины. Замечу, что отмененный закон не был чем-то исключительным для европейской практики. Он был написан в соотнесении с Европейской хартией языков, которая предусматривает право национальных меньшинств на использование их языка в региональном бюрократическом бумагообороте, образовании, СМИ, картографии в местах их компактного проживания, если это национальное меньшинство составляет 10 и более процентов местного населения. На Украине из-за его отмены ущемленными в правах оказываются не только русские, но и венгры, поляки, румыны, русины, крымские татары.

Но свой гнев правые радикалы обрушили именно на русский язык, усматривая в нем главную угрозу для развития украинской культуры и украинской государственности. И прежде всего потому, что русскоязычные граждане Украины составляют значительную часть населения, влиятельную во всех сферах жизнедеятельности страны – от экономики до культуры. Ссылки националистических политиков и публицистов на опыт европейских стран: мол, если ты живешь в Англии, то должен непременно говорить по-английски, – не вполне корректен. Конечно, жителям Украины лучше владеть украинским языком, так будет легче и интереснее жить. Но важно понять, что русские на Украине – вовсе не иностранцы, не сформировавшееся в последние десятилетия национальное меньшинство. Они не приезжие, но коренные жители страны, чьи предки жили здесь почти триста лет, вместе с этническими украинцами заселяя новые земли, которые присоединяла к себе Российская империя. Они живут у себя дома, так же как казаки в России, перебравшиеся на донские и кубанские земли с Украины еще в XVII и XVIII веках. И в этом нет никакой угрозы формированию украинской нации и украинской культуры. Ведь выдающиеся деятели русской культуры и в XIX, и в XX веках приложили немало сил для того, чтобы украинский язык получил право на полноценное развитие в Российской империи, видя в украинцах братьев, которым необходима помощь. Сила Украины не в мононациональном развитии, как думают и проповедуют националисты, а в ее многонациональности, где государственный язык живет и обогащается в соцветии других языков. Притом что русский язык, подаривший Украине и Шевченко, и Гоголя, и Булгакова, разумеется, вовсе не язык регионального меньшинства.

И не надо думать, что это какая-то антиукраинская позиция. Напротив. Важно, чтобы правые радикалы в обеих странах не поссорили два народа. После любых конфликтов, даже войн, наступает мир. И нам придется смотреть в глаза друг другу, заново налаживая отношения двух родных славянских народов.

Когда перед демонстрацией в Москве в поддержку наших соотечественников на Украине на Пушкинской площади звучали казачьи песни в исполнении Кубанского хора, я узнавал интонации украинского мелоса, слившиеся с русской традицией, то думал не о несовершенстве окружающего мира, но о тех непонятных мне людях, для которых ненависть важнее братства.

Март 2014

«Нью-Йорк – город контрастов»

На приеме перед открытием гастролей в Нью-Йорке заслуженного коллектива России, Академического симфонического оркестра Санкт-Петербургской филармонии под руководством Юрия Темирканова, которые начались недавно, исполнительный директор и художественный руководитель Карнеги-холла Клайв Гиллинсон произнес вдохновенную речь о русской музыке. Он вспомнил П.И. Чайковского, который дирижировал здесь при открытии этого зала, говорил о С.В. Рахманинове, покорившем американскую публику по приезде из Европы, восхищался композиторами «Могучей кучки». Наконец, признался в дружбе с выдающимися русскими музыкантами последней трети XX века и нынешними нашими современниками и соотечественниками… Очевидно, что русская музыка и музыканты из России – не только важная часть истории Карнеги-холла, но и неотъемлемая часть его профессиональной и человеческой жизни.

Юрий Темирканов и его блистательный коллектив доказали, что в речи мистера Гиллинсона не было преувеличений. Музыка Римского-Корсакова, Чайковского, Гии Канчели заворожила публику битком набитого зала. Слушатели аплодировали неистово, казалось, позабыв о том, что могли услышать и прочитать в эти дни о России в американской прессе и электронных СМИ, общий тон которых заставляет вспомнить о десятилетиях холодной войны между Востоком и Западом.

Питер Гелб, генеральный директор оперы «Метрополитен», с которым мы обсуждали предстоящие в январе 2015 года гастроли Варшавской оперы, сказал: «За пределами России “Метрополитен” – самый русский театр». Еще с Бродвея при подходе к театру был виден огромный плакат, который украшал фасад Линкольн-центра, с рекламой «Князя Игоря». Этот спектакль, поставленный Дмитрием Черняковым, собрал на сцене «Метрополитен» первоклассную команду: Ильдар Абдразаков, Оксана Дыка, Анита Рачвелишвили, Сергей Семишкур и Михаил Петренко создают уникальный ансамбль, глубоко раскрывающий мистическую и страстную музыку Александра Бородина.

Нынешний сезон «Метрополитен» открылся изысканным «Евгением Онегиным». Английский режиссер Дебора Уорнер, ее соотечественники сценограф Том Пик и художник по костюмам Хлоя Оболенски счастливым образом избежали псевдорусского стиля. Они ставили Пушкина глазами читателей Диккенса и Толстого, сосредоточенно и проникновенно. Что почувствовали и поддержали дирижер Валерий Гергиев, Анна Нетребко, Оксана Волкова и другие замечательные певцы, занятые в этом спектакле. (Замечу, что в качестве дирижеров этого спектакля, кроме В. Гергиева, заявлены еще Александр Ведерников и Павел Смелков.) А еще в репертуаре «Метрополитен» – «Нос» Дм. Шостаковича, который идет здесь с неизменным успехом. В 2015 году здесь будет представлена еще одна опера Шостаковича – «Леди Макбет Мценского уезда». Думаю, что не менее трети дирижеров, режиссеров и певцов, которые сотрудничают с «Метрополитен» на постоянной основе, – наши соотечественники.

Мой интерес к гастролям Варшавской оперы в Нью-Йорке был продиктован не просто праздным любопытством. Наши польские коллеги должны привезти в «Метрополитен» «Иоланту» П.И. Чайковского в постановке Мариуша Трелиньского – об этом мне рассказал директор Варшавской оперы Вольдемар Домбровский. Поскольку за пультом на нью-йоркской премьере будет В. Гергиев, а заглавную партию исполнит Анна Нетребко, то мы с Домбровским решили, что в случае согласия П. Гелба можно будет включить этот спектакль в программу перекрестного российско-польского года. Это хороший случай, чтобы предъявить миру прекрасные плоды творческого сотрудничества наших культур, – нельзя же все время мучить друг друга и окружающих «трудными вопросами» истории России и Польши. Питер Гелб согласился.

С кем бы я ни встречался недавно в Нью-Йорке – в театрах, музеях, библиотеках, я не чувствовал никакого отторжения. Единственный жесткий вопрос, который задавали мне все без исключения: «Почему вы не в Сочи?» Все остальные разговоры отражали заинтересованность в нормальных отношениях и творческом сотрудничестве. Даже в тех случаях, когда на пути к этому сотрудничеству есть серьезные преграды. Как в наших межмузейных и межбиблиотечных отношениях, которые заморожены из-за неправомочного решения федерального судьи округа Колумбия Ройса Ламберта по поводу принадлежности книжной коллекции раввина Шнеерсона. Томас П. Кэмпбелл, директор музея «Метрополитен», и его заместитель по выставочной работе опытнейшая Дженнифер Расселл не оставляют надежд на то, что эта ситуация будет разрешена в ближайшее время. Ведь страдают не музеи, а публика, американские и российские любители живописи.

Понятно, что ни кинофильм, ни филармонический концерт, ни выставка картин не способны остановить или спровоцировать войну в Сирии или размещение американской системы ПРО в Европе. Но они могут повлиять на людей, которые принимают решения. В США есть не только интеллектуалы, есть и настоящая глубокая интеллигенция – в русском понимании этого слова. И те, из кого она состоит, вовсе не охотники за сокровищами. Они прекрасно знают, что такое красота, истина, добро и справедливость. Те фундаментальные ценности, что присущи русской культуре в ее высших образцах. Как и американской, впрочем.

Февраль 2014

«Не навреди»

Вскоре на суд президента Российской Федерации и широкой общественности должна быть представлена концепция развития культуры в нашем Отечестве. Документ в высшей степени важный, который в том числе должен повлиять и на изменение базового законодательства в области культуры. А оно, как известно, не менялось с 1992 года.

Не буду углубляться в дискуссию, которая развернулась недавно на заседании в Совете Федерации, когда возник спор о том, должны ли законодатели ждать утверждения концепции культурного строительства в России или, чтобы не терять времени, параллельно разрабатывать столь необходимую правовую базу. По мне, все подходы хороши. При условии, если есть понимание о целеполагании, предмете, а также субъектах и объектах всей этой деятельности. В данном случае хотел бы остановиться на весьма простых на первый взгляд вопросах, без которых тем не менее не перейти к решению более сложных.

Важно понять, для кого и ради кого создаются концепция и законодательные акты. Культура и искусство всегда диалогичны. Есть творцы культуры, есть ее потребители. Понятно, что в философской абстракции творцом и потребителем культуры является народ, но это только в высшем смысле этих слов. На самом деле от разработчиков концепции ждут не консервативных или либеральных заклинаний, но профессиональных подходов, а это, как правило, совсем разные вещи. И хотя, как кажется некоторым интеллектуалам, желающим угадать волю власти, общественный запрос на консервативный патриотизм сегодня провоцирует создателей именно на идеологически пропагандистский характер этого документа, замечу, что и в этом случае хлопот не оберешься. Гоголь и Салтыков-Щедрин были неменьшими патриотами, чем Хомяков или Аксаков. Так что и здесь может возникнуть путаница, которую будет весьма непросто объяснить. Ведь это А.С. Пушкин в письме Н.Н. Пушкиной от 18 мая 1836 года написал: «…Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом», а не какой-нибудь Чаадаев или Ерофеев. Поэтому создание чисто идеологического документа ни к чему хорошему, с моей точки зрения, привести не может. Есть базовые конституционные принципы, о которых следует помнить. Первый – граждане Российской Федерации имеют право на свободу творчества. Второй – граждане России имеют право на равный свободный доступ к культурным ценностям. Кроме того, мы не имеем права забывать, что культура России многонациональна. К тому же если мы помним, что культура начинается с табу, с запретов и способна себя саму ограничивать, то всего этого достаточно, чтобы на таких основах выстраивать любые концепции.

Важно понять, что когда мы говорим о развитии культуры, то речь должна идти как минимум о трех сферах ее бытования. Любое ответственное государство должно заботиться об уровне культурного развития своих граждан и для достижения этой цели заботиться о качестве культурных институтов и образовательных учреждений. Понятно, что все взаимосвязано. Но если у авторов концепции не будет понимания того, как выстроить приоритеты, они могут оказаться в сложном положении на последней стадии разработок, когда надо будет посчитать, во что это может обойтись российскому бюджету. Потому что считать придется не только исходя из бюджета собственно ведомств культуры, но и из ряда других бюджетных сфер. И прежде всего образования. Президент России В.В. Путин недавно обратил особое внимание на необходимость гуманизации образования, возвращения в обязательные школьные программы таких дисциплин, как пение и рисование, увеличения часов по литературе и общественным наукам. Задача непростая, но без ее решения мы не сможем выпускать из школы людей, которые сумеют разобраться не только в алгебраических уравнениях, но и в жизненных проблемах. Дело не только в том, что для сохранения и развития культуры и искусства нужны образованные зрители и слушатели. Только творчески ориентированные люди способны сложно, многообразно воспринимать запросы бытия и находить адекватные решения возникающих проблем. Так или иначе придется задуматься, какие граждане сегодня необходимы России для того, чтобы многонациональный российский народ мог справиться с вызовами третьего тысячелетия и сохранить при этом свою еще только формирующуюся идентичность.

Из-за того, что Россия подарила себе и миру гениев литературы, музыки, живописи, театра, кинематографа, многим кажется, что у нас вполне достаточно издательств, театров или филармонических залов. На самом деле это совсем не так – по количеству услуг в сфере культуры Россия не поднимается выше пятидесятого места в мире. У нас мало театров и концертных залов, библиотек и музеев, киноэкранов и книжных магазинов. И это не результат «кромешных девяностых». Так было всегда – и в Российской империи, и в Советском Союзе. Сегодня появился шанс кардинально изменить эту ситуацию. Важно им воспользоваться с умом.

И, наконец, последнее, в высшей степени оптимистическое. Какая бы концепция развития культуры ни была принята, она не отменит природную способность и потребность наших соотечественников к творчеству. Она может затруднить или помочь реализации этих способностей и потребностей. Но отменить их не сможет. Как известно, жизнь выше и могущественнее идей. Поэтому всем участникам процесса создания законодательных актов и прочих регламентирующих уложений важно помнить важнейшее правило Гиппократа – «Не навреди».

Февраль 2014

Китайская грамота

«У нас восемь своих театров, еще с пятьюдесятью мы работаем в постоянном режиме, ну и с еще сотней можем договариваться напрямую», – Чжан Юй, генеральный директор Госконцерта Китайской Народной Республики, президент Азиатского союза содействию культурным обменам, заместитель председателя Союза артистов КНР и прочая и прочая, был, как всегда, энергичен и доброжелателен. Мы знакомы почти двадцать лет, но особо нас сблизил Год культуры Китая в России и России в Китае. Десять лет назад такие годы еще не называли перекрестными, но именно с китайцами мы впервые опробовали этот формат. Чжан Юй и его верная заместительница, опытнейшая Цинь Вэньхуань, здорово помогли нам в Пекине, когда мы готовили церемонию открытия, а мы ответили им тем же, когда они должны были за очень короткое время подготовить свой концерт в Государственном Кремлевском дворце.

Как и в России, сегодня в Китае нет государственной монополии на международную культурную деятельность. Наряду с Госконцертом работают различные полугосударственные и просто частные агентства. Некоторые государственные театры приглашают опытных менеджеров из серьезного бизнеса для создания частных управляющих компаний. В этом сегменте культурной индустрии, например, все активнее работает такая многопрофильная корпорация, как «Поли», которая занимается самыми разными вещами, в том числе и торговлей оружием. Ей, в частности, принадлежит один из лучших залов китайской столицы – «Театр Поли».

Но в отличие от нас, развивая различные сегменты рыночной культурной индустрии – от кинематографа до современного искусства, китайцы сохраняют за государственными компаниями вполне серьезные позиции. Именно они получают весомые субсидии от государства для реализации крупнейших культурных проектов. Они привозят на китайский рынок звезд мирового оперного и балетного искусства, но одновременно знакомят китайскую публику с лучшими мюзиклами Нью-Йорка и Лондона. И при этом они не уступают частникам в гибкости. «Знаешь, мы создали совместную компанию с IMG, думаю, это сможет придать новое качество нашей работе», – Чжан Юй сказал это как будто между прочим, но было ясно, что слово «думаю» он произнес из вежливости. IMG – крупнейшее транснациональное агентство, которое занимает лидирующую позицию в мире на рынке исполнительских искусств. Если вам нужно в течение месяца устроить мировое турне того или иного коллектива, несмотря на то что все залы расписаны на два, а то и на три года вперед, то нужно обратиться в IMG, и они это сделают. Не бесплатно, разумеется. Совместная американо-китайская компания, которая занимается исполнительскими искусствами, сможет занять ключевое место в наполнении китайского рынка первоклассными коллективами и солистами всех стран мира и – одновременно – займется экспортом артистов из Китая на мировые площадки. И первое, и второе, что называется, запрос текущего момента.

За минувшее десятилетие китайское руководство уделило большое внимание созданию инфраструктуры для культурного развития страны. Строились музеи, библиотеки, кинотеатры, дворцы культуры, школы искусств. Особая забота – театральные и концертные залы. Столица каждой провинции, каждый уездный город должны иметь первоклассные современные театральные и концертные залы. Которые и возводят в последнее время ускоренными темпами. И не только в провинции, – я уже писал о том, что в Пекине началось строительство театрального квартала, который будет включать почти тридцать новых зданий. При этом развитие инфраструктуры опережает возможности по созданию национальных художественных произведений. Попросту говоря, не хватает кадров. Но не зря же только фортепианному искусству в Китае обучается 50 миллионов человек. Культурные индустрии определят создание новых рабочих мест и расширят сферу внутреннего потребления. Решение этих задач в высшей степени важно для современного Китая. Но пока вся огромная сеть китайских театральных залов испытывает потребность в зарубежных исполнителях. И хотя мы по-прежнему считаем, что у российского искусства в силу давних традиций есть некоторые преимущества перед другими участниками рынка, – не думаю, что это преимущество сохранится еще длительное время. К сожалению, под вывеской «русское искусство» в Китай завозили и завозят любителей и любительниц из российской и украинской глубинки, которые едва бы украсили конкурс районной самодеятельности. Разумеется, китайцы знают всемирно признанных мэтров нашей культуры – от Валерия Гергиева до Александры Пермяковой, – но их приезды единичны, тогда как расширяющийся китайский рынок требует все большего количества исполнителей самых разных направлений. От популярной музыки до классического балета, от реалистической живописи до экспериментального современного искусства. Есть российские коллективы и исполнители, давно известные и любимые в Китае, но надо признать, что их количество ограниченно. Именно поэтому надо потратить усилия, чтобы предложить китайской публике все лучшее, чем сегодня располагает российская культура. В том числе и в российских регионах. И надо понимать, что нам придется делать это в жесткой конкурентной среде. Крупнейшие китайские культурные институты часто приглашают к себе советников из-за рубежа. Пекинский Большой театр, например, консультируют итальянцы, ряд концертных организаций пригласил немцев, англичан или американцев. Естественно, это отражается на художественной политике. Нам нужно подумать о том, где мы можем найти свою нишу. Когда-то мы доминировали в китайском художественном образовании, до сих пор сильны русские традиции в изобразительном искусстве, музыкальной и балетной педагогике. Очевидно, что сегодняшнее развитие китайской культуры и искусства требует новых профессиональных кадров. И здесь наш опыт может оказаться в высшей степени полезным. Нужно только достичь разумных договоренностей с нашими китайскими коллегами. Уверен, что это окажется полезным и для нашей отечественной культуры.

Февраль 2014

О консерватизме культуры

Вскоре должен появиться проект концепции развития отечественной культуры, который станет предметом общественного обсуждения. Его создание потребует привлечения весьма серьезных интеллектуальных ресурсов, что позволит избежать простых решений, отражающих не глубинные процессы культуры, но желание выстроить некую идеологему, отражающую запросы «текущего момента».

Российская культура, ее прошлое, настоящее и будущее не укладываются в простое столкновение «либералов» и «консерваторов», «западников» и «славянофилов». Не случайно употребил кавычки, используя знакомые термины, – они сегодня затерты до бессмысленности. Жизнь культуры куда разнообразнее и драматичнее.

В 1927 году Томас Стернз Элиот, один из крупнейших британских поэтов и драматургов XX века, заявил, что он является «классицистом в литературе, роялистом в политике и католиком по религиозной принадлежности». (Тогда же он принял подданство Британской империи.) Это заявление сделал потомок протестантов, чьи предки перебрались в Новый Свет еще в XVII веке. Великий реформатор англоязычной поэзии, выразивший всю боль и отчаяние «потерянного поколения» Первой мировой, знаток модернистской философии рубежа XIX и XX веков, друг и последователь выдающегося экспериментатора Эзры Паунда, Элиот выстрадал свои отношения с Богом, культурой и социальной жизнью. «Мы были последним поколением, кто верил в дворянские привилегии слова», – напишет он через год после начала Второй мировой войны. Этим словом для него стал Бог. Но в шедеврах его зрелых лет – трагедии «Убийство в соборе» (1935) и цикле поэм «Четыре квартета» (1943) – кристаллизуется, пусть и в преодоленной форме, то богатство художественных открытий, которые принесли его собственные авангардистские искания конца 1910-х – первой половины 1920-х. Те превращения языка, которые создали новую лексику и новую мелодику литературы XX столетия. Важное обстоятельство: кризис ренессансного развития, который поразил западный мир на рубеже XIX–XX веков, привел к отказу от изображения (или, если угодно, отображения) жизни в формах самой жизни. Как многие авангардисты – и как многие неоклассицисты, Элиот обращается к доренессансным формам художественного творчества, к античному мифу и средневековому религиозному ритуалу. «Убийство в соборе» – редчайший синтез античной трагедии и литургической драмы, созданный человеком, которому ведома катастрофа потери смыслов литературной речи и письменного слова. И рефлексия по этой утрате смыслов живет в его поэтическом мире. Вслед за Блоком Элиот мог бы сказать, что его стихи – это молитва. Он нашел спасение и призвание в вере любви, и это удерживало его от отчаяния человека, знающего, что такое бесплодная земля и полые люди («Бесплодная земля» и «Полые люди» – его сборники 1910–1920-х годов. – М.Ш.)

Напоминаю об этом не для того, чтобы, как говорила одна из героинь А.П. Чехова, свою образованность показать, но чтобы предостеречь от превратного и поверхностно-лукавого толкования консерватизма в литературе и искусстве (да и в политике тоже). Консерваторами – в элиотовском смысле – были и Иннокентий Анненский, и Осип Мандельштам, и Иосиф Бродский. Подлинный консерватизм требует высочайшей образованности и культуры. Он вбирает в себя все наследие мирового художественного творчества, но сам характер этого наследования принципиально отличен от модернистских подходов. Он ищет преемственность там, где иные направления мысли ищут радикальные сломы или цирковую игру смыслами. В хаосе ищет устойчивость, в развитии – повторяемость. Но консерватизм не имеет никакого отношения к сервилизму. Среди великих консерваторов мало поэтов-лауреатов. Не надо путать консерваторов с приживалами любой власти. У них – другая судьба.

Великие русские «деревенщики» середины XX века, традиционалисты и консерваторы советской эпохи: Василий Белов, Федор Абрамов, Валентин Распутин или Виктор Астафьев – находились в напряженном диалоге с властью, разрушившей изначальный уклад русской жизни. Их литературное творчество было трагично несовпадением надежд их героев, их внутренней религиозной веры с контекстом советской жизни. Но они были навсегда связаны с русской почвой. Так же крепко, как со своей родной американской почвой были связаны герои Фолкнера или Томаса Вулфа. Почвенность была устремлена в миф. Земля была связана с небесами, и социальная жизнь казалась обременительной обузой. Но важно понимать, что использование мифологем не есть признак художественного консерватизма. Достаточно вспомнить «Улисс» Джойса, один из важнейших модернистских романов XX столетия.

Можно сказать, что культура изначально консервативна, поскольку она начинается с запретов, с табу. В каком-то смысле художественная культура не исключение. Хотя бы потому, что одна из ее миссий – ритуальная. Изначально она имитировала то или иное человеческое действие, чтобы предотвратить возможные удары судьбы, умилостивить божества. Если воины племени должны были отправиться на битву с врагом, то накануне разыгрывали предстоящую битву, где свои всегда побеждали чужих. Игра удваивала жизнь. Но при одном условии: надо было придерживаться определенных обычаев. Ритуал заклинает саму жизнь по определенным и несменяемым правилам.

Но в какой-то момент оказывается, что повторяемость не есть неизбежность. Не случайно христианство, которое выдающийся французский ученый Марк Блок определил как «религию историков», кроме вектора повторяемости открыло и линейное время, в котором фактор изменчивости становится важной ценностью.

Не дело колумниста ежедневной газеты заниматься подобными интеллектуальными головоломками. Но о них должны помнить те высокие умы, от которых зависит будущее российской культуры.

Январь 2014

2013

Валентин Серов

Василий Ключевский

Николай Данилевский

Александр Герцен

Марк Захаров

Сергей Юткевич

Игорь Шайтанов

Игорь Стравинский

Виктор Новиков

Виталий Игнатенко

Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина

Московский драматический театр имени М.Н. Ермоловой

Московский академический театр сатиры

Московский академический театр имени Вл. Маяковского

Государственный академический Большой театр России

Международный институт театра

Театрально-культурный центр имени Вс. Мейерхольда

Театральный центр Юджина О’Нила

Санкт-Петербургский государственный академический драматический театр имени В.Ф. Комиссаржевской

Русский дом в Берлине

Весело и радостно

Финал чеховских «Трех сестер» – всегда загадочен. В нем – завораживающая магия человеческого бытия, алогичная и полная скрытых смыслов, на постижение которых не хватает пространства жизни. Только что на дуэли убит барон Тузенбах, который должен стать мужем младшей из сестер – Ирины. Маша, средняя сестра, навсегда рассталась с Вершининым, любовь к которому равна жизни. А старшая, Ольга, обняв сестер, словно не замечая всего случившегося, произносит слова, исполненные безжалостного оптимизма: «Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!»

Если следовать некоторым новейшим тенденциям, то «Три сестры» можно считать военно-патриотической пьесой, написанной по заказу Министерства обороны. Помните, как там сказано: «Если есть в нашем городе интеллигентные люди, то это военные». В какой современной пьесе вы прочитаете такие возвышенные слова о людях в военных шинелях и ни слова о дедовщине или о мошенничестве с землей, выделенной под армейские нужды. Это ведь своего рода оптимистическая трагедия: отряд может и заметить потерю бойца, но все равно помчит дальше, прямо в Царство Польское. Как и положено в военно-патриотической пьесе советского образца, победа положительных героев над отрицательными, историческая перспектива важнее гибели отдельных героев. Как говорится, лес рубят – щепки летят. Важно, чтобы горизонт нараспашку, чтобы жить хотелось. И нет сомнений, что стоит жить, вопреки всем предлагаемым обстоятельствам.

Только почему щемит сердце от слов Ирины «Будем жить!» Что здесь такого намудрил Антон Павлович Чехов, от чего становится не по себе? Как и от музыки, которая играет так весело, так радостно. Нет-нет, поверьте, ни Ольга, ни Маша, ни Ирина не находятся в горячечном бреду. У них нет умоисступления – они будут жить и даже радоваться жизни до тех пор, пока их бытие, как и бытие России, через 16 лет не будет прервано Октябрьским переворотом (напомню, Чехов опубликовал «Три сестры» в 1901-м). Но и новое измерение истории вряд ли отменит готовность продолжать жизнь вопреки макабрическим пляскам небытия. Трагедия еще с античных времен была жанром оптимистическим. Какие бы ужасы ни являла сцена, они лишь утверждали веру в жизнь и ее продолжение. Важен лишь талант и прозорливость автора.

Пишу обо всем этом не без грусти. Да и не писал бы вовсе, если бы сегодня в погоне за жизнеутверждающим, позитивно-дидактическим искусством, похоже, не забыли о таких простых эстетических истинах. На искусство нельзя возлагать надежды большие, чем на саму жизнь. Искусство, как писал Гёте, это «прихлебатель жизни».

Если верить социологическим опросам таких несхожих научных институтов, как ВЦИОМ и «Левада-центр», то 40 % опрошенных считают, что в нашем обществе доминирует агрессия, 30 % полагают, что большинство россиян подвержено депрессии и астении, и только 30 % отдают предпочтение настроениям удовлетворенности и самоутверждения. Опросы совпадают до десятых процента, так что можно принять их результаты в качестве объективной реальности. Сегодня общество находится в состоянии неуверенности, связанной с непредсказуемостью будущего, с невнятностью краткосрочной перспективы. Большинство живет в состоянии «если бы знать…», но это словосочетание лишено волевого посыла. То есть хорошо бы знать, но нет сил на познание. Более того, познание может принести нежелательный результат. Вот и попробуйте в этой ситуации ответить на вопрос: «Какое искусство нужно современному российскому обществу?» Какое искусство оно готово принять? На какое – откликнуться не только внешними проявлениями благосклонности, но глубинным внутренним порывом благодарности?» На эти вопросы могут ответить только сами художники. В таких случаях готовое, общепринятое знание, используемое педагогами, политиками или бюрократами, мало поможет. Для решения проблемы надо выходить за рамки тех правил, внутри которых она появилась на свет. Настоящее искусство – даже если оно консервативно – не может быть подражательным. Не может быть дидактически унылым. И, конечно, любая нормативная эстетика – лишь временные правила творчества. На год или на пятьдесят лет – это уже другой вопрос. Но всегда временные, призванные решать не только эстетические, но и внеэстетические задачи.

В прежние советские, да и досоветские времена много рассуждали о соотношении положительных и отрицательных персонажей в произведениях искусства. Добро должно было непременно побеждать зло. Если не в жизни, то в искусстве. Поэтому одной из основных художественных проблем была проблема финальных эпизодов спектакля. Казалось, если искусство будет прекраснее реальности, то оно неизбежно ее преобразует, усовершенствует. Многие советские идеологи так и не поняли до конца, почему художники стремились отражать правду повседневного бытия, не боялись того, что потом, в постсоветские годы, обобщат словом «чернуха». На самом деле все не то чтобы уже совсем просто, но и не слишком сложно.

Когда пытаюсь унять страдания близких мне и уже совсем немолодых людей, приблизившихся или перешагнувших рубеж девяти десятков лет, нередко прошу их взглянуть на свою боль глазами тех, у кого она еще больше. Тех, кто живет много хуже и тяжелее. Не знаю, насколько это облегчает их страдания. Но все-таки, смею думать, помогает с ними справляться. Когда люди видят в искусстве счастливую жизнь других людей, они от этого не становятся счастливее. Для пробуждения душевных сил необходим катарсис. Он рождается только в сопереживании чужому горю, что кажется горше твоего.

Так что не торопитесь с выводами. Наше общее человеческое бытие мудрее каждого из нас. Оно способно совершать повороты, о каких мы не могли и мечтать. Оно наделило нас такой внутренней силой, что способна преодолевать любые предлагаемые обстоятельства. Главное – расслышать эту величественную и полную надежд музыку бытия. Она может звучать весело и радостно.

С Новым, 2014 годом!

Декабрь 2013

Похищение Европы

Темпера Валентина Серова «Похищение Европы», одна из шести (и, возможно, лучшая) написанных гением русской живописи на известный по античным мифам сюжет, стала бесспорным украшением выставки работ из частной коллекции Вячеслава Кантора, представленной в ГМИИ имени А.С. Пушкина. При том что в этой экспозиции, названной самим коллекционером и музеем «Отечество мое – в моей душе» (цитата из Марка Шагала), не было второстепенных вещей, каждая шедевр, именно от «Похищения Европы» я просто не мог оторваться. И не только потому, что на моих глазах разворачивалась борьба за эту картину, которая по просьбе владельцев довольно долго находилась на хранении в Третьяковской галерее, но в конце 90-х годов прошлого века оказалась в коллекции В. Кантора из-за того, что у нашего государства тогда не оказалось денег на ее покупку.

Просто еще в детстве, когда увидел этот шедевр В. Серова сначала в Третьяковке, а потом и в Русском музее, я никак не мог понять, как это можно похитить целый континент и утащить его куда-то за три моря. И почему эта прекрасная дева, сидящая на спине у быка, называется Европой. Не скрою, только в отрочестве я узнал, что красавица Европа – это одна из двух дочерей сидонского царя Агенора, которой увлекся великий Зевс и увез ее из Малой Азии на остров Крит, где она родила ему трех знаменитых сыновей, а потом вышла замуж за бездетного критского царя Астериона, сохранив его имя в вечности.

Сегодня, когда само слово «Европа» используют размашисто-нигилистически, а фарсово-бытовое словосочетание «евроремонт» пополняется гротесково-воинствующими «евробандитами» и «еврохулиганами», мысль о новом похищении Европы, ее ценностей, фундаментально важных не только по обе стороны Атлантики, но и на берегах Черного моря и Тихого океана, не оставляет меня. Какие бы политические цели ни преследовали Евросоюз и США на Украине, как бы ни было важно для России сохранение исторических, глубинных (а не только экономических или политических) связей с украинским народом, сама коллизия эта, сколь драматичной она бы ни была, не должна разрушить ту фундаментальную европейскую традицию, которая во многом сформировалась под влиянием христианских ценностей и высокой гуманистической идеологии. Ту традицию, от жизнеспособности которой во многом зависит мировая симфония, как сказали бы греки.

У России и у Евросоюза есть свои, часто несхожие прагматические интересы, которые могут приводить к различного рода политическим конфликтам и кризисам. Но это вовсе не означает отторжения России от европейской цивилизации, России от Европы. В записях лекций по всеобщей истории В.О. Ключевский, один из самых глубоких русских мыслителей, размышляя о судьбах Европы, ее взаимоотношениях с Россией, довольно часто в скобках конкретизировал: (Западная) Европа. Он представлял Россию как Восточную Европу со всеми ее цивилизационными особенностями. Но прилагательные географического свойства не отменяли общего существительного. Даже Н.Я. Данилевский, разработавший методологию культурно-исторических типов, особых систем, выполняющих собственную миссию в развитии человечества, резко противопоставляющий славянский мир западноевропейскому, не мог не отмечать византийского влияния на развитие России. Того влияния, которое было связано, пусть и опосредованно, с греко-римской цивилизацией. И те русские мыслители, которые мучительно пытались найти спасительный «третий путь» для России, путь между Западом и Востоком, неизбежно упирались в корневую систему христианских ценностей. Еще до раскола христианской церкви эти ценности в ортодоксальной греко-византийской интерпретации принесли в Киевскую Русь монахи, которых почитают своими соплеменниками и в Болгарии, и в Моравии, и в Македонии. Примечательно, что Н.Я. Данилевский, настаивая на том, что романо-германская цивилизация, в его понимании истинно европейская, враждебна славянской и русской цивилизации, рассуждал о Средиземноморье как о колыбели европейских представлений о мире. Но ведь именно из Средиземноморья пришла в Русь новая вера, которая на тысячелетия предопределила нашу духовную жизнь. И не с Петра I определяются наши отношения с Европой. Можно вспоминать о неудачных брачных притязаниях Ивана Грозного на Елизавету I как об историческом анекдоте, но в них был и прагматический смысл. Западная политика Алексея Михайловича Романова во второй половине XVII века была последовательной и эффективной. Замечу, что именно при отце Петра I произошло радикальное обновление церкви по греческому образцу. Москва утверждалась как «Третий Рим» – как город, который был центром европейской культуры. Вспоминаю все это вовсе не для того, чтобы начинать новый виток дискуссии на тему «Россия и Европа», для этого есть люди поумнее меня. Но было бы несправедливо не вспомнить, что славянский мир, страны Восточной и Центральной Европы вместе с Россией внесли огромный вклад в развитие общей европейской цивилизации. Эти великие духовные ценности не могут быть собственностью политических или экономических объединений, пусть и обладающих такими значительными административными ресурсами, как Евросоюз.

Для того, чтобы похитить Европу, надо быть Зевсом.

Декабрь 2013

О пользе разномыслия

«Я очень далек от того, чтобы порицать русского крестьянина за его робость перед цивилизованным человеком. Цивилизованный человек, которого он знает, – это или его помещик, или чиновник. И крестьянин чувствует к нему недоверие, смотрит на него угрюмым взглядом, низко ему кланяется и отходит дальше; но он его не уважает. Он робеет не потому, что видит в нем существо высшего порядка, он робеет перед непреодолимой силой. Он побежден, но он вовсе не лакей… Крестьянин Великороссии и Малороссии обладает весьма проницательным умом и удивительной для севера почти южной живостью. Он говорит хорошо и много: привычка жить всегда среди соседей сделала его общительным».

Это цитата не из И.В. Киреевского и не из А.С. Хомякова, хотя она была наверняка по душе любому из славянофилов. Она из знаменитой работы А.И. Герцена «О развитии революционных идей в России». Привел ее для того, чтобы в очередной раз убедить читателя: можно быть либералом и западником и при этом – патриотом, любящим свой народ и свое Отечество. Пожалуй, эти два фундаментальных, основных чувства могут объединить и западников со славянофилами, и даже Герцена с Бенкендорфом. Именно чувства, но уж никак не разум. Для просвещенных славянофилов знаменитая триада графа С.С. Уварова – «Православие, Самодержавие, Народность» – была такой же пошлостью, как для западников знаменитое речение умнейшего А.Х. Бенкендорфа: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать самое смелое воображение». С.С. Уваров и А.Х. Бенкендорф тем не менее задавали некоторые официальные рамки, но внутри них бурлила неуемная русская мысль. Объединенные чувством боли за Отечество (помните герценовское «мы вовсе не врачи, мы боль»), лучшие умы России были непримиримы друг к другу в неменьшей степени, чем к интеллектуальному официозу. Российское разномыслие XIX и начала XX столетий дало миру не только выдающихся светских и религиозных мыслителей, великую философию, но и великую литературу, которая предопределила особую роль нашей страны в жизни мировой культуры вплоть до нынешнего времени. Но было бы нелепо считать этот разнообразнейший космос духовного бытия однородным явлением только потому, что он родился на русской почве. Даже великая русская литература вовсе не укладывается в творчество одного писателя по имени «Толстоевский», как думают некоторые. Ее объем потому и безмерен, что Толстой и Достоевский явили миру разные грани русского бытия, разное понимание фундаментальных проблем русского сознания и русской веры. Можно, конечно, предположить, что Толстой мог бы стать героем одного из романов Достоевского, а Достоевский заинтересовал Толстого как литературный персонаж. Но в жизни они не встречались и, похоже, не испытывали в этом потребности.

Люди искусства, писатели, художники, композиторы сходились только при идейном сходстве их взглядов – таких кружков и союзов было немало в истории. Но они распадались, исчерпывала себя идея, их объединяющая. Более прочными оказывались вполне прозаические скрепы. Нужда – простая житейская нужда (помноженная на страх) – заставляла объединяться в некие организации, которые, закабаляя идеологически, помогали, впрочем, решать некие бытовые вопросы. Партии большевиков были нужны идеологические помощники, и они были готовы отличать их от других категорий трудящихся. Так создавался Союз писателей СССР. Но ни нужда, ни страх нужды не смогли удержать членов этого союза от желания разбежаться в разные стороны при первой же возможности – уже во второй половине 80-х годов прошлого века было невыносимо продолжать сожительство под одной крышей писателей различных политических и художественных взглядов. И хотя по сей день, спустя более чем два десятилетия после самороспуска СССР, то вспыхивают, то затухают пожары скандалов вокруг бывшей собственности единого писательского союза и Литературного фонда, даже они не подталкивают участников имущественных боев к возвращению на круги своя. Не берусь назвать точное количество существующих сегодня писательских объединений, их наверняка больше десятка, но участие или неучастие литератора в том или ином союзе ничего не прибавляет к его таланту. И не мешает его контакту ни с читателями, ни с издателями. Идеологические и эстетические различия современных писателей не предполагают новых искусственных объединений.

Встреча президента Российской Федерации В.В. Путина с представителями пишущей и читающей России вызвала множество самых разнообразных откликов, что само по себе свидетельствует о ее общественной пользе. Итогом этой встречи будут реальные шаги по поддержке писателей, издателей и, что самое главное, читателей, которые, безусловно, нуждаются в хороших и недорогих книгах. Делом национальной важности должно стать увеличение часов, отводимых в общеобразовательной школе на преподавание русского языка и литературы, языков и литератур других народов, населяющих нашу страну. Но, к счастью, даже самые отчаянные творческие головы сумели убедиться в том, что любовь к чтению, писанию и финансовой поддержке государства еще не является силой, которая способна объединить всех литераторов в новое подобие Союза писателей СССР. Ведь даже по поводу обязательного для любого творческого человека прохождения каторжного срока, на чем настаивал потомок Достоевского, слава богу, не удалось достигнуть консенсуса. Уверен, что чувство любви к нашему Отечеству объединяет не только тех, кто собрался в актовом зале РУДН на встречу с В.В. Путиным, но и ответственных граждан России, в том числе тех, кто создает ее современную культуру. Но кроме этого объединяющего чувства у каждого из них есть свои представления о мире и человеке, о путях развития России, словом, своя идеология. Общность чувств, к счастью, не отменяет разности мыслей. И это разномыслие вселяет надежду. Впрочем, не стану уподобляться А.Х. Бенкендорфу.

Ноябрь 2013

О тех, кого не было

Юбилейный вечер – не лучшее время, когда нужно рассказывать о тех, кто был связан с юбиляром на протяжении его жизни, но уже покинул бренную землю. Надо отдать должное Александру Ширвиндту и Александру Збруеву – они все же сумели с максимальным тактом и искренностью вспомнить многих, кто не сумел по вполне естественным и вполне невеселым причинам быть ни среди праздничной публики в зрительном зале, ни среди артистов на сцене, чествующих своего художественного руководителя. Вспомнили о тех, кто помогал Марку Захарову строить его замечательный дом на Малой Дмитровке, 6, который стали называть «Ленкомом» уже в ту пору, когда Ленинский комсомол был еще верной опорой Коммунистической партии Советского Союза. Без Григория Горина, Евгения Леонова, Александра Абдулова, Олега Янковского, Елены Фадеевой, Всеволода Ларионова, Маргариты Струновой и многих других этот дом, наверное, был бы каким-то другим, не тем, который вот уже сорок лет строит Марк Захаров.

Но до этого дома были удивительные годы странствий, во время которых встречались уже нездешние люди, да и на Малую Дмитровку (тогда еще улицу имени Чехова) приходили люди разнообразные и интересные – от Алексея Арбузова и Михаила Шатрова до Андрея Вознесенского и Юрия Визбора, – без них, думаю, тоже не было бы того неповторимого великого культурного явления, которое именуют театром Захарова. Режиссер-Протей, не сковывающий себя ни одной из театральных эстетик, с равной свободой владеющий глубинами психологического реализма и театральной метафористикой, знающий толк в шутках, свойственных театру, и пристальный наблюдатель жизни, готовый превратить в художественный символ любую натуралистическую деталь, – Марк Анатольевич, надеюсь, простит мне мою вольность.

Простит, что я отмечу его юбилей не только добрыми словами в его адрес, но и вспомнив его учителей и спутников. Его ГИТИСовские наставники – И.М. Раевский, Г.Г. Конский, В.П. Лесли – были коренными мхатовцами, для которых Станиславский и Немирович-Данченко были не «образами в красном углу», а живыми людьми, делающими живое искусство. Но режиссерский вирус, который прорастет в Захарове лишь в середине 50-х, когда он, актер Пермского театра драмы, станет заниматься со студентами Пермского государственного университета, посеет в нем прежде всего А.М. Лобанов, в пору ученичества нашего юбиляра не только профессор ГИТИСа, но и главный режиссер Театра имени Ермоловой (замечу, что среди его учеников-режиссеров был Г.А. Товстоногов). Нужно вспомнить и В.С. Полякова, блестящего киносценариста и драматурга, возглавлявшего Театр миниатюр в московском саду «Эрмитаж», где семья Захаровых-Лапшиновых служила то вместе, то порознь. Первой в этот славный коллектив приняли Нину, которая все-таки не удержалась и рванула за Марком в Пермь. И никак нельзя забыть С.И. Юткевича, который, будучи маститым кинематографистом, обласканным советской властью, не только возглавил Студенческий театр МГУ, но и позволил Захарову вместе с ним работать и над «Драконом» Е. Шварца, и над «Карьерой Артура Уи» Б. Брехта, а потом разрешил поставить «Хочу быть честным» В. Войновича. Все эти спектакли вызывали восторг публики и серьезное недовольство партийного начальства. С. Юткевич был одним из самых умных и глубоких людей нашего советского Отечества (на гражданской панихиде в Доме кино Андрей Смирнов прошептал мне: «Он образованнее тех, кто пришел его проводить, причем всех нас вместе»). Именно успехи в Студенческом театре предопределили приглашение Захарова в Театр сатиры. Замечу, что не всякий художественный руководитель захочет иметь в театре молодого талантливого очередного режиссера, который не только заставляет делиться любовью зрителей, но и рождает серьезные политические проблемы. В.Н. Плучек при всей своей осмотрительности был готов и на это.

Мне повезло, я оказался на практике в Театре cатиры осенью 1967 года, когда театральную Москву взорвало «Доходное место» А.Н. Островского, поставленное Марком Захаровым. Об этом спектакле написано очень много талантливых статей и воспоминаний. Позволю себе лишь заметить, что его постановка была полна юношеской искренности, гражданской публицистичности, которые наполняли сценический монтаж аттракционов той энергетикой, которая завораживала зрительный зал. И несмотря на то, что через сорок представлений этот спектакль был снят по цензурным соображениям лично Е.А. Фурцевой, в Театре сатиры Захаров провел еще несколько счастливых лет. Именно здесь он раскрыл свой музыкальный дар, сочинив «Темп-1929» по мотивам пьес Н.Ф. Погодина, пригласив в соавторы композитора Геннадия Гладкова. Он вместе с Г. Гладковым обессмертил в Советском Союзе венгерскую комедию М. Дьярфаша «Проснись и пой», превратив ее в водевиль с первоклассными вокальными и танцевальными номерами. Именно в Театре cатиры завязались те творческие и человеческие отношения с людьми, которые дороги ему по сей день, хотя многих из них уже нет в живых. Григорий Горин, Андрей Миронов, Татьяна Пельтцер, Анатолий Папанов… Без них он был бы кем-то другим.

Как и без актеров, с которыми он делал «Разгром» в Театре имени Маяковского, куда его позвал А.А. Гончаров.

Успех «Разгрома», который тоже непросто пробивался сквозь цензурные рогатки, определил приход Марка Захарова в дом на Малой Дмитровке, 6. О том, как его строит Марк, рассказывали во время юбилейного вечера. И им восхищались. Те, кто были в зрительном зале. Те, кто смотрел этот вечер по телевизору. И – уверен – те, чьи души с небес тянулись в этот день к Марку Анатольевичу, чтобы помочь ему пережить праздник.

Октябрь 2013

Предлагаемые обстоятельства

Накануне 130-летия Рижского русского драматического театра имени М.А. Чехова тема всеобщего обучения детей на латышском языке вновь стала предметом широкого общественного обсуждения в Латвии. Как и 10 лет назад, латышские теоретики и практики образования предложили перевести все школы на государственный язык, начиная с первых классов, в 2015 году. Таким образом, русский язык во всех школах получил бы статус иностранного и его изучали бы наряду с другими – английским, немецким или французским. Это притом, что в Латвии проживает не менее 35 % граждан и не граждан, считающих себя представителями русской культуры.

Тогда, 10 лет назад, этот вопрос в конце концов был снят с повестки дня, были сохранены русские школы и русские классы, причем соотношение латышского государственного и русского негосударственного языков сохранялось в пропорции 60 и 40 процентов. Замечу, это дало ощутимые результаты. В Риге молодые люди вне зависимости от их этнической принадлежности довольно хорошо говорят на русском языке и уж точно хорошо его понимают. А руководители страны выступают без перевода в русскоязычных аудиториях – в том же Русском театре, к примеру, на юбилейных торжествах, уверенные, что публика, за исключением приезжих, владеет государственным языком. В приветствии президента Андриса Берзиньша, выступлении премьер-министра Валдиса Домбровскиса, других официальных лиц Латвии единственным узнаваемым русским словом была фамилия Чехова (племянник драматурга, великий русский актер Михаил Чехов работал в Риге в конце 20-х – начале 30-х годов XX века – счастливое время для актера и театра).

Похоже, и на этот раз переход на латышский язык во всех общеобразовательных школах Латвии будет отложен. Но стоит обратить внимание на то, что первый этнически русский министр образования и науки в правительстве Латвии Вячеслав Домбровский летом нынешнего года в одном из интервью обратился к своим латвийским соотечественникам: «Учите латышский!» И это притом, что для занятия бизнесом – как крупным, так и мелким – русский язык здесь нужен никак не менее английского. А может быть, даже и больше.

К судьбе русского театра в Латвии эта языковая дискуссия имеет прямое отношение. Любой русскоязычный театр за пределами России будет востребован до тех пор, пока у него будет сохраняться русскоязычная публика. Пушкинская мысль о том, что именно публика образует драматические таланты, не утратила своей актуальности и поныне. Судьба любой театральной труппы в конечном счете зависит от того, насколько она будет востребована обществом. Вопрос о том, на каком языке говорит это общество, – далеко не праздный. Не боясь ложного пафоса, употреблю даже слово «судьбоносный». Для любого русского театра за пределами России так важна образовательная политика государства, в котором он представляет язык Пушкина и Толстого. Если воспроизводятся зрители, говорящие на русском языке, на школьной скамье изучающие свою национальную литературу, культуру в целом, – значит, театр сохранится не как дань политкорректности, а как живой и необходимый хотя бы части общества организм. Если русскоязычный зритель будет убывать естественным образом, то русскому театру будет отмерен весьма короткий срок жизни.

Рижский театр русской драмы имени М. А. Чехова – театр в высшей степени успешный. У него есть свои зрители, у него на протяжении десятилетий сложилась устойчивая художественная репутация. Не стану углубляться в далекую историю, хотя она привлекает великими именами Чехова и Незлобина в первую очередь. Если говорить о второй половине XX и начале XXI веков, то надо назвать еще два имени – Аркадий Кац и Эдуард Цеховал. А. Кац, который стал главным режиссером театра в середине 60-х годов, не боясь экспериментировать, но бережно относясь к традиции русского психологического реализма, сделал его одним из самых заметных коллективов Советского Союза. Э. Цеховал, воспитанник легендарного директора Омской драмы Мигдата Ханжарова, приехал в Ригу в 1988 году – и доказал, что талантливый управленец может быть лидером творческого организма. Он сохранил театр в сложные времена современной истории Латвии, когда судьба русской труппы висела на волоске – не только по политическим, но и по экономическим причинам. Он сохранил художественный уровень репертуара, добился обучения русских артистов в Рижской консерватории, сделал театр местом, куда престижно ходить и русским, и латышам. Утверждая русскую культуру, Театр имени М.А. Чехова стал при этом и частью жизни латвийского общества. Что удается не каждому русскому театру за пределами России.

Об этом шла речь на конференции руководителей русских театров из постсоветского зарубежья, приехавших в Ригу отметить юбилей коллег и поговорить о проблемах. В каждой новой стране – от Азербайджана до Украины – свои предлагаемые обстоятельства. Далеко не всегда политические декларации совпадают с повседневной реальностью – на то есть объективные и субъективные причины. Где-то публика убывает вместе с русскоязычным населением. У ряда театров тяжелейшее материальное положение. Сложно с подготовкой кадров. Представители всех стран хотели обратить внимание России на необходимость госпрограммы «Русский театр за рубежом» – по аналогии с программой, поддерживающей русские школы в зарубежье. Для осознания культурной идентичности человек часто идет именно в свой национальный театр. Ведь не случайно Томас Манн называл театр местом, где толпа превращается в народ.

Октябрь 2013

Детей не жалко?

Развернувшаяся во всех средствах массовой информации борьба за ограждение детей от тлетворного влияния пропаганды однополой любви, увы, превратилась в нечто прямо противоположное.

Боюсь, что сегодня в нашей стране мы не найдем ни одного первоклассника, который не знает слова «гей», равно как и его упрощенную, бытовую российскую версию. Да и про ЛГБТ-сообщество уже могут выпускать стенные газеты в начальной школе, так как информация о том, что за любую пропаганду этого незавидного дела надо наказывать уголовно и административно, струится из каждого включенного в розетку утюга, а не только из телевизоров и радиоприемников. Думаю, что даже еще не испорченные знанием азбуки дети уже расспрашивают своих родителей о том, что до недавнего времени вовсе не волновало хрупкие детские умы и сердца. Впрочем, уверен, что и подавляющая часть взрослого населения нашей страны до принятия известных законов и их беспрецедентной раскрутки в СМИ вообще не интересовалась однополой любовью. Скажу честно, кому наплевать на этот полузапретный плод – того не проймешь ни агитацией, ни пропагандой. А некоторые, как некогда пошутил по этому поводу Ефим Захарович Копелян, к тому же еще боятся щекотки и смешливы.

Вся эта безумная вакханалия псевдоборьбы за моральные ценности, на которой вполне взрослые дяди и тети пытаются нажить политический капитал (с моралью у них совсем беда, поэтому морального капитала они никак не заработают), напоминает мне старый анекдот советских времен: на вопрос о том, будет ли мировая война, «Армянское радио» ответило: «Мировой войны не будет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется». В нашем случае – точно не осталось. Понятно, что в этом надо винить не только наших бравых моралистов обоих полов, но и радикалов из ЛГБТ-сообщества, которым почему-то нравится маршировать на парадах, – им кажется, что эта демонстративная доблесть и есть подтверждение права на свою частную жизнь. Никого не хочу обижать, но, похоже, ни одну сторону не заботит душевная и духовная жизнь детей, которые, выражаясь языком современной улицы, попали под разборки взрослых. Которые разжигают общественные страсти в угоду своим вовсе не эротическим амбициям. Быть может, кто-то искренне уверен в том, что отношения сексуальных «меньшинств» и «большинств» в нашей стране являются главной проблемой текущего момента, – такого рода заблуждения можно было бы даже уважать, если бы накал дискуссий не вырывался за пределы заблуждающихся.

Впрочем, я не склонен во всем винить современные СМИ, включая и интернет. И без существования этих могущественных демонов и ангелов в одном лице, в дотелевизионную и доинтернетовскую эпохи, мы узнавали все обо всем. Зов плоти не зависит ни от программы «Время», ни от поиска в «Яндексе». Энергия и драма человеческого бытия мощнее и разнообразнее любых информпотоков и «мыльных опер». Советских детишек в светлом идеологическом мире радио, ТВ, литературы и искусства всячески оберегали от столкновения с грубой реальностью. Только жили они часто в коммуналках или бараках, где нравы далеко не всегда совпадали с десятью заповедями строителей коммунизма. И тем не менее в поколениях, выросших до информационного бума, было приблизительно столько же мерзавцев и столько же прекрасных людей, сколько в современном обществе.

Нравится кому-то или не нравится, и сегодня наши дети живут вовсе не в стерильном мире добрых фей и благородных волшебников. Это мы, взрослые, ханжески думаем, что если детские программы на радио или телевидении лишить рекламы, то дошколята не будут ничего знать ни про перхоть, ни про кариес. Словно в дневные часы они не смотрят передачи о том, где лучше найти жену или мужа, а то и нанять убийцу – как для первой, так и для второго. Они живут в нынешней социальной реальности, которая совсем не похожа пионерский лагерь «Артек» образца 1958 года.

Спору нет, сегодняшние первоклассники владеют всеми мыслимыми и немыслимыми гаджетами, про половину из которых я вообще ничего не знаю. Напомню потрясший умы и сердца моих сверстников случай с одной из знакомых бабушек, которая решила показать своему четырехлетнему внуку живую ворону за окном. Она подвела его к окну, начала что-то говорить и с удивлением обнаружила, что малыш для того, чтобы лучше разглядеть птицу, делает на стекле те же самые манипуляции большим и указательным пальцами, что привычны ему на экране электронного планшета, когда он хочет увеличить изображение. И хотя нам угрожают, что мы уже попали в цифровую цивилизацию, диарея или цистит, как правило, возвращают нас к биологическим основам бытия.

Современные дети, имея доступ к значительно большим, чем мы в их возрасте, потокам информации, поглощают огромное количество взрослой ерунды, переварить которую не под силу даже зрелым дамам и господам. И делают какие-то свои выводы не только об этой информации, но и о мире взрослых. Они все равно проверяют полученную информацию – реальным течением повседневного существования, в котором они живут не менее полно и осознанно, чем их родители. Ведь детство и отрочество – это вовсе не подготовка к взрослой жизни, это полноценное бытие человеческое, причем наиважнейшее его время. И взрослым людям не надо отравлять его безответственностью и глупостью, за которые должно быть стыдно перед детьми.

Сентябрь 2013

Ускользающий гений

В серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» вышла книга Игоря Шайтанова об Уильяме Шекспире.

Она появилась за год до 450-летия английского поэта и драматурга, которого вовсе не случайно уподобляют демиургу. Именно поэтому автор его новой российской биографии предпослал своему исследовательскому роману эпиграф из Генриха Гейне: «Если Господь по праву претендует на первое место в деле Творения, то Шекспиру, без сомнения, принадлежит второе». «Молодая гвардия» в третий раз за послевоенное время выпускает в этой серии книги об английском поэте и драматурге, который, не гнушаясь заимствовать у всех, кто представлял для него хоть какой-нибудь интерес, создал культурный код Нового времени, собственную мифологию, способную преображать реальность. Примечательно, что жизнеописания Шекспира для «Молодой гвардии» пишут не мастеровитые беллетристы, не поверхностные популяризаторы, но глубокие ученые, которые умеют сделать результаты своих нелегких трудов интересными широкой публике. Книга М.М. Морозова вышла в 1947 году, работа А.А. Аникста – в 1964-м. Надо понимать, что они писали в ту пору, когда слово «гуманизм» вызывало серьезные подозрения у идеологических контролеров и требовало эпитета «революционный». Впрочем, это не так уж и много, если учесть, что Шекспир за двести пятьдесят лет, что минуло с появления его пьес (пусть и изрядно переделанных) на нашей сцене, стал подлинно русским драматургом, важным и постоянным собеседником, который, порой помимо воли собеседующих, связывал людей разных эпох.

Джон Гилгуд, удивительный актер шекспировского (и не только) репертуара, дебютировавший в 1921 году и оставивший сцену в 1977-м, писал о том, что каждое поколение должно создавать своего «Гамлета», если хочет разобраться со своими проблемами, соотнести сиюминутное с вечным. То же самое можно сказать и о феномене Шекспира в целом. Он, глубоко укорененный в британской, уоркширской и лондонской почве, оказался необходимым и в Мценском, и в Щигровском уездах, и в Москве, и в Берлине, и в Варшаве. Его творения оказались способными отзываться на любые исторические потрясения, вселенские и национальные трагедии. Поэтому шекспироведение привлекает самые зрелые и глубокие умы и таланты. И в Великобритании, и в России.

Когда-то, когда я принес в научный сборник статью о любимом мною Джордже Лилло (1693–1739), родоначальнике английской «мещанской» драматургии, А.А. Аникст, который был ответственным редактором этого сборника, сказал мне с присущей ему откровенной резкостью: «Зачем ты занимаешься этой ерундой? Если хочешь стать настоящим ученым, займись гениями. Шекспиром, например. Обретешь другой масштаб личности, – человеческий и научный». Но мое восхищение шекспироведами, с которыми я имел честь общаться, – достаточно вспомнить А.А. Аникста, Л.Е. Пинского, А.В. Бартошевича, – заставляло искать других героев для научных занятий.

И. Шайтанов вполне органично пришел в шекспироведение. И стал по-настоящему серьезным ученым. Несмотря на широкий круг его литературных интересов (ему принадлежит, например, серьезное исследование поэзии Николая Асеева, замечательные работы о научном творчестве А.Н. Веселовского, М.М. Бахтина, Ю.Н. Тынянова), – Шекспир занимает в них совершенно особое место. Его острый литературоведческий ум, поэтическое чутье и поэтический дар (в книге есть его замечательные переводы шекспировской поэзии) помогли сочинить увлекательный научный роман, где гипотезы обретают плоть достоверности. Он написал свою книгу, опираясь на предшествующее знание, разумеется, не только отечественное. И. Шайтанов в курсе подавляющего большинства книг, российских и зарубежных, которые вышли за те десятилетия, что отделяют его «Шекспира» от книги А. Аникста. Он владеет сквозным сюжетом научной интриги, в которой живут его герой и его творения никак не менее 430 лет. И он понимает при этом, что имеет дело с таинственной и бесконечной материей, исследование которой – раз начав – невозможно завершить.

Шекспир – ускользающий от исследователей гений, ускользающий настолько, что появилась немалая литература, истово доказывающая, что его имя – лишь шифр, скрывающий подлинных авторов всех великих пьес, приписываемых жалкому актеру, сыну перчаточника из Стратфорда-на-Эйвоне. Эта литература настолько увлекательно спекулятивна, что имеет немалое число почитателей и единоверцев. И насчитывает примерно столько же лет, сколько первые биографические очерки о Шекспире, появившиеся уже в XVII веке. И. Шайтанов, посвятивший несколько десятков страниц полемике с «антистратфордианцами», остроумно опровергающий их, незыблемо стоит на том, что жизнь Шекспира – в его поэзии и драматургии, «там и шекспировская тайна, и его завещание потомкам».

При всей виртуозности историко-литературоведческих толкований и версий, стоит особо отметить замечательные догадки насчет времени создания произведений Шекспира (особенно ранних). И. Шайтанов пытается разгадать главную его тайну – судьбу гуманистической утопии, которая испытывается на прочность в трагедиях, – и, похоже, терпит поражение в трагикомедиях, завершающих его творческий путь. Но если бы эта гуманистическая утопия потерпела крах – в начале XVII или XXI века, – мы бы не вчитывались заново в его строки. Не искали бы ответов на вопросы, которые в эпоху Шекспира, казалось, еще не были сформулированы. Мы бы – как Гамлет, представляющий безумие, прокричали бы: «Слова, слова, слова…» – и забросили бы его сочинения куда подальше. Но пока еще – пока! – мы не делаем этого.

Сентябрь 2013

И снова о Большом

Свой 237-й сезон Большой театр завершил триумфальными гастролями в Израиле, Австралии и Великобритании, первоклассным международным фестивалем, посвященным 100-летию «Весны священной» Игоря Стравинского, и сменой генерального директора.

Об отставке Анатолия Иксанова и назначении Владимира Урина писали достаточно много и чаще всего справедливо. Несмотря на очевидную неизрасходованность бюджетов, выделенных на «черный PR», направленный на полную дискредитацию предшествующего руководства, в целом уважающие себя СМИ были объективны. Уже сейчас ясно, что «эпоха Иксанова» войдет в историю не только успешно завершившейся строительной эпопеей, но и как время творческого созидания, которое принесло важные многообещающие результаты. Большой театр любит публика, о чем свидетельствуют заполненные залы на спектаклях разных эстетических направлений, у него есть международное признание, в его стенах в первое десятилетие 2000-х сформировались не только первоклассные артисты балета и оперы, но и два ярких лидера мирового культурного ландшафта – Алексей Ратманский и Дмитрий Черняков. Возвращение в театр Юрия Григоровича, сохранение Маквалы Касрашвили в качестве руководителя оперной труппы, приглашение для постановок лучших представителей постсоветской режиссуры и ярких дирижеров, сотрудничество с крупнейшими музыкальными театрами мира, молодежная программа – все это обеспечило театру творческую устойчивость и в сохранении великой классики, и в достаточно рискованных экспериментах с каноническими произведениями русского музыкального искусства, и в обращении к наследию модернизма XX века. Качество любого художественного организма определяется не только его высшими достижениями, но и той планкой, ниже которой он не может опуститься. В сегодняшнем Большом театре рядовой спектакль мало чем отличается от премьерного по качеству исполнения, по количеству и настроению публики. Разумеется, в Большом театре есть все проблемы, которые существуют в творческих коллективах такого масштаба. Но они куда меньше, чем это кажется со стороны.

Если придерживаться консервативной стратегии управления, то Владимир Урин может, разумно используя нынешние ресурсы театра, продержаться на них в обозримом будущем никак не меньше трех-четырех лет. Но поскольку Владимир Георгиевич – человек с огромным театральным опытом, он прекрасно понимает, что в творчестве невозможно просто стоять на месте, – движение не просто необходимо, но неизбежно. Весь вопрос в том, вперед или назад.

Только поверхностным наблюдателям может показаться, что при нынешних трех сценах значительно проще сформировать репертуар, равно ублажив традиционалистов и сторонников современного музыкального искусства. Вроде бы все просто: на главной сцене – монументальная оперная и балетная классика, новая – пространство эксперимента, рождения новых произведений и новых имен, наконец, Бетховенский зал – место для концертных программ не только оркестра, но и отдельных исполнителей. На самом деле такой подход весьма условен, если рассматривать Большой театр как единый художественный организм. На новую сцену публику легче привлечь апробированными, имеющими историческую репутацию спектаклями, а основная сцена не может превратиться в музей. Кроме того, важно следить за эстетическими поисками, которые происходят на мировых оперных подмостках, – Большой театр стал неотъемлемой частью этого элитарного культурного пространства.

Но, пожалуй, самой сложной проблемой, с которой столкнется В. Урин, будет сохранение качества балетной и оперной труппы, включая хор и кордебалет, а также оркестра, который вернул свое место среди лучших коллективов страны за то время, когда Александр Ведерников был главным дирижером Большого театра (2001–2009). За восемнадцать лет своего руководства Музыкальным театром имени К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко В. Урин старался сформировать свою собственную оперную труппу, которая решала все творческие задачи. В Большом при наличии сильных оперных исполнителей (от Е. Щербаченко и А. Аглатовой до В. Маторина и Э. Азизова) список приглашенных солистов, в том числе и иностранных, куда больше числа артистов, имеющих постоянный контракт с театром. Поиск оперного артиста зависел от художественных задач постановщиков, как на всех мировых оперных сценах. Большой театр может позволить себе работать с лучшими исполнителями, поэтому он старался представить публике в каждом своем спектакле коллекцию звезд вне зависимости от их национальной принадлежности и места службы. При том что балетная труппа Большого сохранилась как место, где воспитывают первоклассных танцовщиков, которые затем украшают спектакли лучших хореографов во всем мире, за предшествующее десятилетие театр приглашал и молодых артистов, и уже признанных звезд, что называется, со стороны. Прежде всего из Питера, но также из Минска и Киева.

Подобного рода кадровые решения, равно как и запуск молодежной оперной программы, которую возглавил Дмитрий Вдовин, были сделаны не от хорошей жизни. Они связаны прежде всего с проявившимися в последнее время недостатками художественного образования, неготовностью выпускников вузов сразу войти в работу на престижных сценах и в лучших оркестрах. Это не только российская проблема. Большой может и должен тщательно отбирать всю лучшую молодежь, которая появляется сегодня не только на постсоветском пространстве, но и в Восточной и Центральной Европе. И, конечно, находить новые творческо-образовательные методы подготовки юных дарований и студенческой молодежи.

Разумеется, все это необходимо не только Большому театру. Он – самая вершина айсберга. И поэтому зависит от того, что происходит не только на политических высотах, но и в глубинных пластах российской жизни.

Август 2013

От постели к бюджету

Когда прочитал обращение Екатерины Филипповны Лаховой к Владимиру Владимировичу Путину с предложением создать министерство по делам семьи, женщин и детей, под которым уважаемый депутат собрала почти 450 тысяч подписей, вспомнил свою партийную юность. Ну, скажем, не совсем юность. Впрочем, дело не в моем возрасте, который все равно укажу достоверно.

В начале 80-х годов прошлого века, когда мне было около 35 лет, я был секретарем партийной организации журнала «Театр» и одновременно членом Краснопресненского райкома КПСС. Так вот, каждый член нашего райкома – как и всех райкомов КПСС в исчезнувшей стране – был обязан раз в месяц встречаться с гражданами своего района, партийными и беспартийными. Ко мне приходили по разным вопросам – от проблем с получением жилья до создания того или иного самодеятельного объединения, литературного или театрального кружка, к примеру. Но в основном меня посещали женщины разного возраста, по большей части уже познавшие замужество, нарожавшие детей, чтобы пожаловаться на свою семейную жизнь.

В нашем Краснопресненском районе неподалеку от райкома партии с утра до утра, как правило, в три смены, гудели цеха знаменитой «Трехгорной мануфактуры» – «Трехгорки», где и трудились приходящие ко мне на прием работницы несхожих профессий, разных квалификаций, но очень близких судеб. Они приходили в райком, пусть простят меня воцерковленные люди за нижеследующее сравнение, как иные сегодня приходят в храм, чтобы поделиться со знакомым или незнакомым батюшкой своими проблемами и попросить совета. Фабула рассказа моих собеседниц была примерно одинаковой: жили хорошо, сын (дочь) в первом (десятом) классе, маленькому (маленькой) два (три, четыре) года, муж начал пить, спутался неизвестно с кем, приходит домой ночью пьяный, дерется, бьет детей, ну и далее, далее, далее. Детали могли различаться, подробности порой уводили в сторону от основной сюжетной линии.

Мои разные посетительницы были объединены общей бедой и доведены до такой степени семейного несчастья, что шли в партийную инстанцию. Зачем шли? У меня нет на этот вопрос простого ответа. Когда мне довелось услышать подобное жизнеописание в первый раз, я сразу предложил моей собеседнице: «Давайте посадим его на пятнадцать суток, пусть посидит, подумает, как жить дальше, может, руки не будет больше распускать…» В ответ раздался не то стон, не то крик: «Да ни за что… Мне и так его жалко…» Только многократно прослушав все это, я вспомнил свой старый юношеский опыт, когда полез в драку с парнем, который, как мне казалось, лупил свою подружку, а в результате я получил и от него, и от нее.

Эти женщины приходили выговориться, выплакаться, может быть, для того, чтобы потом припугнуть своих мужиков райкомом, а не только милицией. Им нужен был кто-то в роли чужой жилетки, потому что все свои уже были мокрыми от слез. По-ученому сегодня эту жилетку назовут психологом, кому-то все равно понадобится священник, но уж точно не министерский чиновник. Мои собеседницы на самом деле не хотели, чтобы их интимная жизнь была предметом государственной заботы. Просто пойти больше было не к кому.

Напомню и то, что всякий выезд за границу требовал характеристики партийной организации, где часто встречалась казуистическая формулировка: «Состоит в браке второй (или третий) раз. Это обстоятельство не может служить препятствием для выезда за границу». Третий развод делал человека практически невыездным. Хотя и были некоторые выдающиеся исключения – только, пожалуй, лишь в среде творческой интеллигенции. Но так или иначе, ты должен был помнить, что твоей личной жизнью будут заниматься государственные органы со всеми вытекающими последствиями.

Любое тоталитарное государство берет на себя функции регулятора духовной и душевной жизни. Именно поэтому ему не нужно ни гражданское общество, ни конфессиональное бытие. КПСС сама себе была церковью, слабеющей от десятилетия к десятилетию, но все же достаточно властно вторгающейся в частную, семейную жизнь граждан. Даже в сладостно застойную, на грани политического анекдота, брежневскую эпоху, когда разрешили относительно свободно дышать в пространстве собственного жилья, а любовная лихорадка перестала означать измену Родине, государство не переставало держать своих граждан в страхе по разным поводам; и по поводу морального облика в том числе. Кроме страха был еще один – вполне материалистический – инструмент укрепления семей – совместные жилплощадь и прописка. Утрата первого и второго очень серьезно влияли на все психофизиологические способности граждан. Впрочем, и сегодня эти обстоятельства являются мощной, разрушающей любые влечения силой.

Но все-таки надо понимать, что за минувшие два десятилетия многое изменилось. Советская статистика, к примеру, никогда не выдала бы парадоксальную и одновременно вполне естественную по нынешним временам информацию о том, что в нашей стране женатых мужчин меньше, чем замужних женщин. Четверть века назад никто не позволял себе говорить о том, что он (она) состоит в гражданском браке. Для наших теоретиков неполная семья – признак трагического неблагополучия общества, а для сотен тысяч женщин рождение ребенка, даже без наличия мужа, – это необыкновенное счастье, дающее новую жизнь и уберегающее от одиночества.

Крепость семьи, счастье людей зависят не от наличия еще одного ведомства, которое сможет освоить любой бюджет, а от смыслов, которыми живет общество. Никакой материальный достаток не заменит жажду жизни, с которой мы появляемся на этот свет и которую важно не растерять в столкновении с превратностями судьбы.

Август 2013

Как заказывать музыку?

Недавно председатель российского правительства Дмитрий Медведев подписал постановление о создании Совета по научным исследованиям, который будет координировать Программу фундаментальных разработок на 2013–2020 годы. Его сопредседателями стали министр образования и науки Дмитрий Ливанов и президент РАН Владимир Фортов. В состав этого Совета в неких пропорциях войдут бюрократы от науки и собственно ученые. Создание подобного совета отражает весьма характерную тенденцию современной жизни: государство в лице представителей профильных ведомств хочет не только контролировать средства, выделенные на инновации, научное и художественное творчество, но и определять направление и содержание этой деятельности. Это относится не только к деятельности РАН и подведомственных ей (во всяком случае пока) научных учреждений, но в целом к творческой деятельности – в гуманитарных науках, культуре, искусстве.

Модель господдержки науки и культуры, которая сложилась в конце 80-х – начале 90-х годов прошлого столетия, не то чтобы исчерпала себя, но обнаружила изъяны, которые не удовлетворяли ни власть, ни ученых с художниками. Речь не о свободе творчества, которая защищена Конституцией, да и самой природой художественных и научных инноваций, а о более прозаических вещах. Система госзакупок на конкурсной основе, которую начали пробовать почти 20 лет назад, претерпевшая за это время множество модификаций, в сфере творчества оказалась не самой удачной по целому ряду причин. Власть – в лице культурных и научных ведомств – должна была придумывать головоломные бюрократические ходы, чтобы получить возможность финансировать те научные исследования, произведения искусства, которые удовлетворяли бы интересы государства в различных сферах – от оборонной промышленности до кинематографа. Творцы, справедливо настаивая на своей уникальности, старались добиться финансирования своих проектов, обходя все нормативные документах о тендерах, торгах и аукционах. Не собираюсь морочить читателя юридическими умствованиями. Ясно одно: сегодня обнаружилась общая усталость от тендеров на создание патриотических произведений (соревнование в патриотизме – это что-то из Салтыкова-Щедрина), равно как и от вымороченных конкурсов на право заниматься искусством для искусства. Впрочем, всегда довольно сложно понять, где больше патриотизма – в сочинениях Михаила Лермонтова или Нестора Кукольника. Завидую людям, твердо уверенным в том, что искусство принадлежит народу, не исключено, что искусство принадлежит искусству, так же как наука – науке.

Но в любом случае механизм принятия решений о распределении средств вызывает множество вопросов и рождает не меньше проблем. Когда профильный министр или его заместители говорят, что они лучше знают, на что и как выделять финансирование, – в этом, безусловно, есть логика. При одном условии: если определены стратегические векторы развития не только науки и культуры, но собственно страны, народа, государства. Военная (или оборонная, кому как нравится) доминанта советской индустрии предопределила два с половиной безусловно успешных проекта отечественной науки – ядерный, космический, и в известной степени авиационный, которые вытащили многие научные дисциплины, включая биологию, химию и медицину, и одновременно повлияли на качество образования и культуру. Но не надо быть сверхэрудированным историком, чтобы знать: долгое время власти предержащие – и в Советском Союзе, равно как и в других странах Европы и Америки, – относились к фундаментальным исследованиям, предопределившим прорывы в физике, математике, биологии, не то что равнодушно, но и вовсе подозрительно. Дело не только в идеологических шорах (хотя и в них тоже), – просто политики и бюрократы мыслят в лучшем случае среднесрочно, они зависят от настроений избирателя, которому не всегда можно объяснить, зачем содержать ученых с их адронным коллайдером. Еще труднее понять, что они делают у себя в кабинетах, решая нерешенные или нерешаемые теоремы. Тем более что открытия в биологии, к примеру, порождают проблемы, не вписывающиеся в рамки традиционных этических и конфессиональных систем.

Бюрократы всегда говорят от лица налогоплательщиков, – но так же, как большинство налогоплательщиков, они живут в мире устойчивых, устоявшихся знаний. А потому – устаревших и явно недостаточных для понимания современного мира. Госзаказ – в науке или в культуре, пусть и блестяще сформулированный (что, замечу, бывает нечасто), всегда ориентируется на наличное знание. Госзаказ – сфера известного (верно или превратно понимаемого), подлинные наука и искусство – сфера неведомого, пространство свободы. Фундаментальные открытия, творческие прорывы часто совершаются в полемике с устоявшимися представлениями о мире. Открытие прежде неизвестного, не вписывающегося в привычное знание, – в этом и состоит миссия творцов. Замечу, что научные открытия и творческие откровения чаще всего встречают в штыки хранители обывательского здравого смысла, – видят в нем угрозу, а не стимул к развитию. Впрочем, со временем любое открытие становится частью общепризнанных знаний. Повторяю банальности, общие места, но, похоже, о них подзабыли.

В современной стратегии развития науки и культуры необходимо учитывать все эти – противоречивые – обстоятельства. Высокомерие всезнайства – лишь свидетельство ограниченного знания, некомпетентности. Увы, все это бывает присуще не только бюрократам, но и людям творческих и научных профессий. Впрочем, подобный конфликт интересов и есть то силовое поле, в котором может родиться необходимая истина.

Июль 2013

Плавильный котел, салатница или война?

Хотя Второй международный форум, посвященный межкультурному диалогу в современном мире, завершившийся недавно в Баку, готовился задолго до трагических событий в Англии, Швеции и Дании, он оказался не дежурно парадным, но в высшей степени актуальным.

Более чем пятьсот делегатов представляли сто две страны, а среди выступавших, кроме президента Азербайджана Ильхама Алиева, генеральный директор ЮНЕСКО Ирина Бокова, нынешний глава («высокий представитель») «Альянса цивилизаций» при ООН Нассир Абдулазиз Аль-Нассер, генеральный директор «исламского ЮНЕСКО» Абдулазиз Оттоман Альтваижр и бывшие президенты европейских стран, министры, депутаты парламентов, руководители влиятельных международных и неправительственных организаций, эксперты по различным аспектам социальных отношений. Сквозная тема была единой: есть ли будущее у мультикультурализма, способна ли этническая и конфессиональная терпимость реально обеспечить мирное будущее планеты? И неизбежно – при этом абсолютно неполиткорректно – прорывался еще один вопрос: что могут изменить подобные форумы, где, как правило, собираются либеральные сторонники толерантности, когда на улицах городов в Европе и Азии проливается кровь в межэтнических столкновениях? Встретились, поговорили вполне неглупые люди, подняли бокалы на заключительном обеде, а реальная жизнь идет своими дорогами?

Бакинская встреча началась через неделю после того, как на улице в Лондоне был зверски убит британский военнослужащий Ли Ригби. Британские праворадикальные фашистские партии в ответ на это немедленно вывели на улицы тысячи своих сторонников и столкнулись с левыми антифашистами, в результате чего было арестовано тринадцать человек. А за четыре дня до этого в Швеции задержали двадцать девять человек на фоне непрекращающихся волнений. Они начались 19 мая из-за того, что полицейскими был застрелен выходец из Португалии, выскочивший на улицу с мачете в руках. Аналогичные взрывы протестов и насилия охватили Данию. Это хроника майских событий 2013 года. Все выступавшие, безусловно, помнили и о других вызовах либеральному подходу к решению межэтнических проблем, которые буквально взрывали мирное течение жизни вполне благополучных стран. В радикальном виде их сформулировал норвежский националист Андерс Брейвик, убивший 77 ни в чем не повинных людей, сын добропорядочных родителей – дипломата и медсестры, который не скрывал своей вражды к инородцам. Он объяснял свои кровавые действия ненавистью к европейской политике мультикультурализма, а потому жаждал «казни культурных марксистов и мультикультуралистских предателей». С горечью замечу, что кровь в Норвегии была пролита примерно через год после того, как лидеры трех европейских государств – Великобритании, Франции и Германии – признались в кризисе мультикультурализма, чуть ли не в необходимости отказа от него. И хотя они довольно быстро поняли опасность подобных суждений и заявили, что их неправильно поняли, в печати до сих пор вспоминают слова Ангелы Меркель: «Тому, кто не говорит по-немецки, мы не рады». Впрочем, политики вынуждены ориентироваться на общественное мнение, даже на ту его часть, что не отражает их собственных убеждений.

Новое великое переселение народов второй половины XX и начала XXI веков, когда в страны «золотого миллиарда» приехали миллионы выходцев из беднейших стран Азии и Африки, не могло не изменить умонастроений местных обывателей. Радикальные националисты в Европе не составляют электорального большинства, но, похоже, они становятся тем меньшинством, которое перестало быть политически маргинальным. При этом надо понимать, что каждый акт национализма в Европе или политически некорректный жест вроде публикации карикатур на пророка Мухаммеда в датской газете мгновенно становится известен в отдаленнейших уголках планеты и вызывает жесткую ответную реакцию в исламском сообществе, в котором свои представления о свободе печати и иных либеральных ценностях.

Сегодня многие специалисты по межэтническим отношениям утверждают, что в современном мире перестала работать концепция «плавильного котла», которая создала, к примеру, американскую нацию. Они полагают, что современные государства в своей национальной политике должны использовать модель салатницы, где все ингредиенты перемешаны, но при этом каждый из них остается самим собой. Что это предопределяет единство и одновременно сохраняет разнообразие человечества, его культурное богатство. С этим трудно не согласиться. Но многие моноэтнические государства не готовы к такому повороту событий. Мультикультуралистский подход ведь не просто гуманистическая абстракция. Он требует реальных шагов в образовательной, культурной, социальной политике. При этом они не должны расшатывать государственное устройство и общественный порядок. Именно поэтому многие практики полагают, что «плавильный котел» лучше «салатницы».

У Российской Федерации свой вполне успешный многовековой опыт межэтнических отношений, построенный на национально-территориальном делении страны. Но пока Россия как целое пытается сформулировать единую национальную идею, множество обособленных национальных идей помогло выжить более чем 160 этносам, существующим бок о бок в нашем Отечестве после распада Советского Союза. Это то новое качество, с которым нельзя не считаться.

Совершенно очевидно, что проблемы, обсуждавшиеся на Бакинском форуме, перестали быть академической материей. Его значение определяется уже тем, что разъяренная уличная толпа не способна найти верные пути для их решения.

Июнь 2013

Что страшнее?

Выступая недавно в одной из популярных телевизионных программ, Александр Андреевич Проханов вновь гневно осудил мою старую, более чем десятилетней давности «Культурную революцию» под названием «Русский фашизм страшнее немецкого».

Я бесконечно благодарен ему за память о моей скромной работе и рад, что он находится в столь бодром состоянии духа, что не забывает давние и на самом деле не такие уж значительные эфирные опусы. Александр Андреевич – человек безусловно талантливый, умный и харизматичный, он-то вполне понимает, о чем я вел речь в той давней телевизионной программе, но его имперско-коммунистическое мировоззрение не позволяет усомниться в том, что ничто русское не может быть хуже или страшнее любой иностранщины. Я был бы готов пойти ему навстречу и предложить другой вариант названия, к примеру: «Русский фашизм милее и даже лучше немецкого», но из старой песни слова не выкинешь. Повторю, Проханов – человек, безусловно, умный и все про все понимает. Весь вопрос в том, захочет ли он признаться в своем понимании. Мое дело еще раз повторить логику давних рассуждений. Она разве что укрепилась за эти годы.

Про русский фашизм я узнал в семнадцать лет совершенно случайно, после того как прочитал вторую часть романа Натальи Ильиной «Возвращение», вышедшую в 1965 году. Вполне мог бы и не обратить внимания на эту книгу, повествующую о судьбе русской эмиграции в Маньчжурии, если бы не одно внутрисемейное обстоятельство. Мой отчим, замечательный музыкант и в высшей степени образованный человек Михаил Михайлович Иков, и его сестра Наталья Михайловна возмутились одним из эпизодов этого романа, в котором лидер российских фашистов Константин Владимирович Родзаевский пытается встретиться с Федором Ивановичем Шаляпиным, в 1935–1936 годах гастролировавшим в Китае. Родзаевский требует встречи с великим певцом, чтобы заставить его спеть в концерте «Боже, Царя храни!», но Шаляпин посылает к незваному гостю своего секретаря и импресарио Эммануила Кащука, который был описан Ильиной в высшей степени саркастических тонах. На фоне агрессивного фашиста он выглядел попросту жалко. В фамилии реального человека автор «Возвращения» изменила всего одну букву, поменяв «ш» на «щ», а этим реальным Кашуком был родной отец моего отчима и его сестры, которого они, впрочем, никогда не видели. По словам их мамы, чей прах покоится на Новодевичьем кладбище, семья была разрушена в годы революции и Гражданской войны, а Э. Кашук все послереволюционные годы был ближайшим сотрудником Ф.И. Шаляпина, спутником в его странствиях вплоть до самой смерти певца. Его дети даже сочиняли гневное письмо Н. Ильиной, защищая честь своего отца, а я, ошарашенный прочитанным, пытался разобраться, что же такое русский фашизм.

Не надо долго объяснять, что для нас, чьи родители вернулись с войны победителями, разгромившими немецких фашистов, само это слово было сродни ненормативной лексике. Назвать человека фашистом означало страшное оскорбление, да еще с политическим уклоном. Поэтому русский не мог быть фашистом. В моем пионерско-комсомольском сознании два эти слова не складывались в одно понятие. Я был уверен, что если русский, то уж точно не фашист. Но с годами эти слова обнаружили горькую для меня способность к соединению.

Русский фашизм 20–30-х годов прошлого столетия, который был распространен не только в Маньчжурии, но и в Германии, и в США, равно как и в других европейских странах, был во многом сродни итальянскому фашизму, провозглашавшему господство национально-авторитарного государства, регулирующего частную жизнь его граждан, определяющего не только законы, но и моральные принципы повседневного существования. Фашистское государство гарантировало определенный социальный пакет законопослушным гражданам, требуя взамен душу и честь. Замечу, что социальной практикой итальянского фашизма интересовались политики и общественные деятели самых разных взглядов. Например, Бернард Шоу одно время состоял в переписке с Бенито Муссолини. Теоретики русского фашизма искали предшественников в отечественной истории, так, Ф.Т. Горячкин в книге «Первый русский фашист Петр Аркадьевич Столыпин», вышедшей в свет в 1928 году, доказывал, что Столыпин гениальнее Муссолини. С этим трудно спорить, спорить нужно лишь с тем, что Столыпин был предтечей фашизма. У русского фашизма была лишь одна существенная особенность – он был пронизан ненавистью к Советской России, к СССР. Гимн фашистской партии был своего рода антисоветским заклинанием: «Крепче бей, наш Русский молот / И рази, как Божий гром… / Пусть падет, во прах расколот / Сатанинский Совнарком». Впрочем, в «Записках русского фашиста», которые выходили в России сравнительно недавно, в 2001 году, К. Родзаевский излагает программу, вполне похожую на программы всех фашистских партий межвоенной эпохи. Об идеологии можно спорить. О злодействе, зверстве спорить бессмысленно.

Во время Второй мировой войны стало ясно, что вести с фашистами теоретическую дискуссию преступно и аморально. Разумеется, существуют оттенки зла, но они не отменяют и не оправдывают зло как таковое. Бесчеловечная практика немецкого национал-социализма поставила всю фашистскую идеологию за пределы закона – Божьего и человеческого. Мы потеряли в Великой Отечественной войне десятки миллионов наших соотечественников. В войне с немецким фашизмом, который не знал жалости к неарийцам. Наши отцы и деды спасли нам жизнь, разгромив гитлеровскую Германию. Именно поэтому рождение на нашей многострадальной земле русского фашизма кажется безумием, химерой истории. Его появление можно объяснить отравляющими веществами, вырывающимися в атмосферу во время тектонических сдвигов, подобных распаду СССР. Можно объяснить. Только прощения не будет.

Май 2013

Атеисты – вне закона?

Недавно в Ульяновске был в музее И.А. Гончарова, который открыли к 200-летию писателя.

Музей замечательный, им занимаются удивительные, трепетные люди, что нередко среди музейных работников, особенно в провинции. Все они заслуживают не колонки, пусть и в уважаемой газете, но поэтической оды, как, впрочем, и сам дом Гончарова. Но ода – вовсе не газетный жанр, поэтому перейду к прозе жизни, с Гончаровым тем не менее связанной.

Как известно, после путешествия на фрегате «Паллада», которое по ряду причин так и не стало кругосветным, автор «Обыкновенной истории» и «Обломова» сменил место службы: вместо Департамента внешней торговли Министерства финансов он занял место цензора, должность в российском обществе того времени не слишком любимую, но весьма уважаемую. В одном из залов гончаровского музея есть фотографии цензоров его эпохи: И.И. Лажечников, поэт и прозаик, автор исторических романов, самый знаменитый из которых – «Ледяной дом», служил в Петербургском цензурном комитете; Ф.И. Тютчев, автор великих поэтических откровений, пятнадцать лет был председателем Комитета цензуры иностранной, то есть отвечал за все переводные тексты, выходящие в России; П.А. Вяземский, поэт, критик, государственный деятель, благоволивший И.А. Гончарову, его начальник в Департаменте внешней торговли, до 1858 года возглавлял цензурный комитет, который постоянно пытался усовершенствовать. Можно продолжить – и поверьте мне, среди цензоров Российской империи мы найдем немало в высшей степени просвещенных, чутких к литературе и искусствам людей.

Когда я разглядывал эти портреты, мне вспомнился цензор журнала «Театр», который располагался в здании издательства «Искусство» напротив ГИТИСа, – мне приходилось ходить к нему, чтобы подписать журнал в печать. Разговаривать с ним было одно удовольствие – он был выпускником театроведческого факультета нашего вуза на поколение старше меня, лучше образованный и к тому же знающий конъюнктуру «текущего момента». Как правило, мои коллеги и я среди них, редко могли догадаться, что вырубит бдительная цензура, разговоры с цензорами не только подгоняли к инфаркту, но и доставляли определенное удовольствие.

Вспоминаю обо всем этом из чистого сострадания к тем, кому на долю выпадет правоприменение нового законодательства об оскорблении чувств верующих граждан РФ. Дело не в компромиссе инициаторов этого законопроекта, правозащитников и Общественной палаты, которые согласились ограничиться поправками к 148-й статье Уголовного кодекса. Дело в самой сути этих поправок, которые придется толковать правоприменителям, то есть следователям, судьям, прокурорам и адвокатам. Они – при всем возможном к ним уважении – замучаются толковать эти поправки. Думаю, что и названные мною выше интеллектуалы и литераторы XIX века оказались бы в не менее сложном положении.

Не стану обсуждать весь текст предлагаемых поправок, позволю себе обратить внимание лишь на «публичное оскорбление религиозных убеждений и чувств граждан», – один этот пассаж тянет на то, чтобы запретить три четверти русской и мировой литературы, а также полностью запретить литературу советскую. Достаточно проанализировать с этой точки зрения «Мастера и Маргариту» М.А. Булгакова или «Двенадцать стульев» И. Ильфа и Е. Петрова, не говоря уже о стихотворениях В. Маяковского или О. Мандельштама. Богоборчество и смерть Бога – сквозная тема западной литературы конца XIX и XX веков, которая безукоризненно подходит для проведения показательных процессов в свете нового законодательства.

Издателям придется воздерживаться от публикации произведений Вольтера и Дидро, изымать из собраний сочинений Пушкина и Лермонтова сомнительные антицерковные и антирелигиозные пассажи. Поэзия вагантов, средневековых бродячих студентов и монахов, в которой они позволяли богохульства и пародировали церковную службу, станет библиографической редкостью… С большей частью современной литературы придется знакомиться в самиздате…Мы еще не касались ни живописи, ни популярной культуры.

Но дело не только в художественном творчестве. Попробуем представить себе, что в философском или публицистическом диспуте кто-то из участников прилюдно станет отстаивать не религиозную, а атеистическую точку зрения. То есть скажет, что Бога (на всякий случай напишу это слово с большой буквы) нет. И те, кто верит в него, находятся за пределами современного научного знания. В данном случае я выбирал достаточно нейтральные выражения, не несущие никакой оскорбительной агрессии. Но публичное сомнение, а тем более отрицание бытия Бога само по себе способно оскорбить чувство верующих. То есть религиозная проповедь не нарушает правового поля, а антирелигиозная – находится за его пределами. Таким образом, атеизм и, смею думать, агностицизм переместятся из публичного поля в подполье, в частную жизнь. Ибо даже академическая дискуссия на фундаментальные философско-религиозные темы является публичным актом.

После принятия поправок к 148-й статье УК не стал бы писать подобных заметок, так как эти вполне робкие размышления – в случае принятия нового законодательства, – безусловно, подпадают под административное или уголовное преследование. Решение, которое будут принимать люди, не слишком погруженные в тонкости философских и эстетических материй. Использую последний шанс – после недавнего обсуждения проекта поправок к действующему законодательству во втором чтении они могут быть приняты Госдумой уже скоро.

Поэтому на всякий случай еще раз подчеркну: никого не хотел оскорблять.

Май 2013

«Нас возвышающий обман…»

Итак, Международный день театра. Ежегодный праздник, к которому никогда всерьез не готовятся, но которому всегда искренне радуются. И те, кто на сцене и за сценой. И те, кто по другую сторону рампы. Ведь театр – дело коллективное. Возможность вернуть утраченное детство, когда игра была не смыслом жизни, но самой жизнью. Мы приходим в театр поглядеть на людей, которые сохранили инстинкт игры, нами утраченный в отрочестве. Впрочем, не только люди театра привержены игре. Просто игры разные. Невероятная наивность – наделять какие-то дни сакральным смыслом, но ведь мы все хотим верить в эти смыслы. Особенно те, для кого комедиантство составляет существо их бытия.

Этот праздник придумали по инициативе Международного института театра, который был создан вскоре после Второй мировой войны, в 1948 году, в Праге. Его отмечали впервые в 1961 году. Жан Кокто сочинил первое послание всему театральному и не театральному человечеству, которое заново училось чувствовать себя неким новым единством, несмотря на ледяную стужу холодной войны. Сцена в который раз провозглашалась местом коллективного творчества, которому нужно было научиться в реальности, – разноязыкому и разномыслящему населению нашей планеты. Мы все любим искусство театра, ибо оно помимо всего прочего учит наиважнейшему в нашей жизни – искусству жить на земле. Учит слушать и понимать другого. Воспитывает чувство и смысл ансамбля.

Сорок лет назад в Москве в Колонном зале Дома Союзов (он назывался тогда именно так) проходил XV Конгресс Международного института театра. Он проходил не в марте, а в конце мая 1973 года, но казалось, что именно эта неделя была слившимся воедино самым счастливым в моей жизни Международным днем театра. В Москву съехались театральные знаменитости всего мира – это было начало того процесса международной разрядки, того «брежневского детанта», высшей точкой которого станет Хельсинкское совещание 1975 года. Но тогда я меньше всего думал о мировой политике. Ведь в кулуарах этого высокого собрания можно было встретиться и поговорить с Жаном Виларом, Жаном-Луи Барро и Мадлен Рено, с Розамунд Гилдер и Ли Страсбергом, Элен Стюарт и Воле Шойинкой, Тадеушем Ломницким и Адамом Ханушкевичем, не говоря уже о советских мэтрах Михаиле Цареве, Георгии Товстоногове, Олеге Ефремове, Анатолии Эфросе, Юозасе Мильтинисе, Вольдемаре Пансо… И сейчас от одного этого перечисления захватывает дух, а я упомянул лишь несколько имен. Советским центром МИТ со времени его создания в 1959 году бессменно руководил Михаил Иванович Царев, председатель Всероссийского театрального общества, возглавлявший Малый театр. Про него, некогда молодого премьера театра Всеволода Мейерхольда, говорили разное, но его актерский дар и острое понимание «текущего момента» были бесспорны. Именно в пору подготовки к конгрессу он привлек к работе Валерия Хазанова, полиглота и трудоголика, который до последних дней своей недлинной жизни был предан театру в его всемирно-историческом предназначении. Валерий знал все хитросплетения мирового театрального сообщества, владел бюрократической интригой на самых разных уровнях, при этом он обладал не только поразительным талантом профессионального зрителя, но и сохранившейся наивностью человека, готового обманываться, глядя на подмостки. Именно во многом благодаря ему М. Царев привлек к работе Советского национального центра МИТ молодых А. Бартошевича, В. Силюнаса, а потом и автора этих строк. МИТ был уникальным окном в большой театральный мир, без него в ту пору было бы трудно понять, в каком контексте живет советский театр, который при всех идеологических шорах мог победительно конкурировать со сценическим искусством любой мировой державы. Нас долго не выпускали за рубеж, но зато мы могли читать театральные журналы разных стран, которые будоражили наше воображение.

Тогда в 1973 году я познакомился с Джорджем Уайтом, профессором Йельского университета, внуком и сыном знаменитого семейства американских художников, который в начале 70-х создал Центр Юджина О’Нила, по прошествии времени этот центр стал своего рода новейшим мостом между американскими и советскими, а затем и российскими театральными профессионалами. Да и с кем мы только не познакомились в ту счастливую майскую неделю 1973 года! И самое главное, мы говорили об искусстве с людьми, которые казались нам небожителями. Порой мы не понимали друг друга – в ответ на наши жалобы о партийной цензуре они отвечали нам жалобами на экономический диктат (его несокрушимую силу мы поняли лишь двадцать лет спустя). Они были правы – экономику не обманешь, и с ней невозможно договориться, не то что с управлением культуры. Но при всех различиях мы сходились в главном: театр – это социальная миссия и беспечная игра, храм и балаган, молитва и кощунство. Театр – самый человечный способ диалога со смертью, с небытием. И самый трудный путь в бессмертие – уж больно мимолетное искусство. Мы говорили о смысле и тайнах творчества, именно в эти моменты мы открывались друг другу почти без опаски. О бытии можно говорить бесстрашно. Не то что о реальном социуме.

В советское время, которое я вовсе не хочу идеализировать, театр был не то чтобы равен жизни, он составлял ее существо. Художественная культура была землей обетованной, в которой исчезали все мерзости повседневного существования. Кажется, что сегодня все иначе. Но не верьте тому, что пошлость жизни убила искусство. Это невозможно. Ведь именно «возвышающий обман» открывает ту истинную правду человеческого бытия, где каждому воздается по заслугам его.

Март 2013

Однолюб

В жизни Виктора Новикова, которому 23 марта исполнится 70 лет, – одна жена, с которой они вместе почти полвека, одна дочь и один театр, где он работает с 1968 года, Театр имени В.Ф. Комиссаржевской.

Он никогда не стремился уехать ни из Ленинграда, ни из Санкт-Петербурга, откуда один за другим уезжали его друзья: Иосиф Бродский и Михаил Барышников – в Нью-Йорк, Анатолий Иксанов и Давид Смелянский – в Москву, кто-то – в другие города и веси. Занимая разные властные посты, не раз искушал его заманчивыми, как мне казалось, московскими предложениями, но он оставался непреклонен. Ему было хорошо в маленькой завлитской комнатенке, заваленной самыми разными изданиями, от громоздких томов в переплетах до рукописей пьес начинающих драматургов. И он не собирался никуда переезжать оттуда.

Он с удовольствием ездит на гастроли в Македонию, а в отпуск в Болгарию. Он счастлив навестить Михаила Барышникова в Нью-Йорке или Пуэрто-Рико. Время от времени бывает даже в Москве, где его друзья борются за право принимать его и его жену Ларису на постой в своих квартирах. Но при всем том он уверен, что лучшей семьи, лучшего города и лучшего театра ему не надо. Ему до сих пор невероятно интересно с ними. Это его родное пространство творчества и любви.

Виктор Новиков пришел в Театр имени В.Ф. Комиссаржевской через два года после того, как окончил Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии, в 1968 году. Через два года после того, как этот театр возглавил Рубен Сергеевич Агамирзян, мечтавший превратить его в ленинградский «Современник».

Агамирзян был тогда на гребне славы – после шумного успеха спектакля «Я, бабушка, Илико и Илларион» по роману Нодара Думбадзе с Ефимом Копеляном и Сергеем Юрским в главных ролях в ленинградском БДТ, куда его пригласил возглавивший этот театр Георгий Товстоногов. Агамирзян понимал, что строительство нового театра потребует новой драматургии, что его театр должен стать местом, куда будут стремиться не только мастера, но и дебютанты, а для этого ему был нужен человек не только с безупречным художественным вкусом, но и остро – по-писательски – ощущающий болевые точки времени, само быстро меняющееся течение жизни.

Понятно, что он шел на риск, приглашая на должность своего помощника по литературной части 25-летнего редактора Ленконцерта. Но, пригласив его, он определил судьбу Театра имени В.Ф. Комиссаржевской на полстолетия вперед. Не берусь судить, догадывался ли он об этом, – но знаю, что о своем выборе Агамирзян никогда не жалел.

Виктор Новиков сумел собрать вокруг театра не только «шестидесятников» первой волны, таких как Михаил Шатров или Виктор Розов, но открыть путь на сцену их молодым собратьям, от Григория Горина до Александра Галина. Он и в классической драматургии искал ту веру в человеческие ценности, которая помогает выживать в самые страшные времена мракобесия. Он всегда видел свет в конце тоннеля. И прежде всего потому, что никогда не переставал прокапывать этот тоннель.

1968 год был рубежным годом «оттепели», – после Пражской весны, обещавшей «социализм с человеческим лицом», после августовских событий наступила пронзительно холодная осень, а за ней и зима. И не только в Чехословакии, но и в Советском Союзе. Сохранять внятную гражданскую позицию в этих условиях удавалось лишь тем, кто умел переплавлять политическую публицистику в яркие сценические образы, кто знал цену «шуткам, свойственным театру», кто владел эзоповым языком художественных метафор. И тем, кто не боялся рисковать в пределах разумного расчета.

Для того чтобы в этих условиях сохранить свое творческое и человеческое лицо, нужен был недюжинный житейский ум и, конечно же, художественный дар. К счастью, Р. Агамирзян обладал и тем и другим. У его молодого помощника по литературной части было множество дел – Виктор Новиков в ту пору только начинал свое знакомство с представителями драматургического сообщества, – но, видимо, уже тогда он начал постигать тайную науку художественного руководства театром. Уже в пору своего завлитства он стал одним из самых ярких театральных деятелей страны.

Его талант, эрудиция, обаяние неотразимо действовали даже на такую таинственную инстанцию, как Главлит. Он стал необходимым собеседником для многих ленинградских интеллигентов старшего поколения – не стану называть имен, каждый из читателей может составить свой список, и ни один не сделает ошибки.

Новиков от рождения обладает уникальным даром человеческого общения, которое предполагает одно из важнейших качеств в собеседнике – умение слушать. Слушать не просто терпеливо, но сопереживая и соучаствуя. Он умеет входить в чужие предлагаемые обстоятельства. И дать подсказку, которая поможет развязать житейские или творческие проблемы.

Эти качества во многом предопределили его счастливую судьбу в театральном пространстве не только Питера и Москвы, но и всей театральной России. Он знает, что, выходя на сцену, надо думать не о себе, а о своем партнере. И когда в 1991 году Р.С. Агамирзян ушел из жизни, Виктор Новиков продолжил их общее дело. Он понял, что наступили новые времена, угрожающие театру-дому. Но он любит свой дом и делает все, чтобы его сохранить. Не как реликвию, а как живое и нужное людям дело.

Виктор Новиков не тяготится пленом нынешнего времени, но, как и положено настоящему русскому интеллигенту, поверяет его вечными ценностями. Непростая, поверьте, работа.

Март 2013

Прагматичный романтизм

28 февраля на встрече с представителями болгарских неправительственных организаций в Российском доме науки и культуры в Софии Виталий Игнатенко, первый заместитель председателя Комитета Совета Федерации РФ по международным делам, и Георгий Пырванов, президент Болгарии в 2002–2012 годах, объявили о создании Российско-болгарского Форума общественности. Идея о необходимости такого форума была заложена еще в совместной декларации, которую десять лет назад, 2 марта 2003 года, подписали российский и болгарский президенты, Владимир Путин и Георгий Пырванов. Но путь к ее реализации оказался много сложнее, чем можно было ожидать. И дело не только в субъективных обстоятельствах, в людях, которым было поручено заниматься этим делом. При удивительном, почти иррациональном тяготении русских и болгар друг другу, в минувшее десятилетие между нашими странами произошло немало событий, которые воздвигали ощутимые преграды и между нашими народами.

В апреле 2004 года Болгария вступила в НАТО, а с 1 января 2007 года стала полноправным членом Евросоюза. В конце 2012 года президент Болгарии Росен Плевнелиев сделал заявление, где абсолютно однозначно определил внешнеполитический курс своей страны: «Я горжусь, что Болгария является членом НАТО, что Болгария является членом Европейского союза, и считаю это высшим достижением страны за последние двадцать лет». Да и последние шаги ушедшего правительства Бойко Борисова и уходящего парламента во главе с Цецкой Цачевой не улучшали отношения наших государств. И исполнительная, и законодательная власть Болгарии в 2013 году приняли решение о расторжении договора 2006 года с Росатомом о строительстве АЭС «Белене», – несмотря на то, что болгары испытывают дефицит электроэнергии. Последний политический кризис в стране связан как раз с повышением вдвое тарифов на электричество, что и вывело народ на улицы. И это куда серьезнее протокольных парадоксов болгарских парламентариев, пригласивших на торжества по случаю 135-летия освобождения Болгарии коллег из всех стран, некогда входивших в Российскую империю, – от Прибалтики до Центральной Азии. Впрочем, это так, к слову. Просто важно понимать, что кроме традиционно мощного национального движения русофилов существуют и русофобы. Позиция для Болгарии трудно объяснимая, но тем не менее существующая. И характерно, что выставка в парламенте Болгарии, которую открывали при участии российских депутатов во главе с первым заместителем председателя Госдумы от КПРФ Иваном Мельниковым, называлась «Европейские измерения освободительной борьбы».

Впрочем, занимаясь наведением мостов, не надо думать о тех, кто захочет их разрушить, – это парализует волю. В отношениях болгар и русских, Болгарии и России, существует большой запас прочности, заложенный еще 1150 лет назад, когда была создана славянская письменность, и 135 лет назад существенно приумноженный на полях сражений с Османской империей. Д.С. Лихачев не случайно называл Болгарию «государством духа». Духа, рожденного верой и языком. Болгары сохранили себя в османской неволе во многом благодаря святому отношению к болгарскому слову, к кириллическому алфавиту, наилучшим образом передающему созвучия славянской речи. Болгарский язык, пожалуй, ближе других языков славянского мира к церковнославянскому, на котором ведут службу пастыри православной церкви.

Весь христианский мир был взбудоражен резней, учиненной османами при подавлении Апрельского восстания 1876 года. Имена Георги Раковского, Васила Левского, Христо Ботева и других лидеров повстанцев стали символами борьбы за саму возможность быть болгарами и славянами. Именно в это время появляются произведения, отражающие российскую боль за болгарских братьев и сестер, такие, например, как «Крокет в Виндзоре» И. Тургенева и «Болгарка» Я. Полонского.

В 1877-м, во многом под давлением общественного мнения заключив при участии канцлера А.М. Горчакова ряд важнейших для России договоров, Александр II объявил войну Османской империи. Разумеется, Россия имела свои цели, но при всем том война была преисполнена высокого романтизма. Именно тогда родилось великое слово «братушки», которым болгары называли русских освободителей. Оно не подводило нас и во время двух мировых войн, когда мы были по разные стороны от линии фронта. Но никогда не стреляли друг в друга. В память о былом братстве.

Именно поэтому и сегодня около четырехсот памятников русским солдатам, офицерам и генералам той освободительной войны бережно сохраняются в болгарских городах и селениях. Именно поэтому к нынешнему празднику не только отреставрировали конный монумент Александра II, царя-освободителя и русского, и болгарского народов, но и открыли в присутствии первых лиц государства новые памятники освободителям Софии – генералу-фельдмаршалу И.В. Гурко, командиру Кавказской кавалерийской бригады генералу П.А. Черевину и есаулу Барыш-Тыщенко. «Мы не забыли, что нас освобождали русские солдаты!» – болгарский историк, председатель Национального комитета по подготовке празднования 135-й годовщины освобождения Болгарии Андрей Пантев на встрече российской и болгарской общественности произнес речь возвышенную и искреннюю. «Судьба не только славянского мира, но и всей Европы зависела от исхода битвы на этой земле, в которой смешалась кровь болгарских повстанцев и русских солдат. Забыть об этом – значит предать не только прошлое, но и будущее». К счастью, в Болгарии и России это понимают не только романтики, но и прагматики.

Март 2013

Вера, мораль, закон

27 января ежегодно отмечают две радостные и одновременно горькие даты в истории человечества, в истории Второй мировой войны. В этот день в 1944 году Красная Армия прорвала блокаду Ленинграда, а в 1945-м освободила один из самых страшных лагерей массового уничтожения – Освенцим.

На Нюрнбергском процессе называли чудовищные цифры: только от голода в осажденном городе за годы блокады погибли 632 тысячи жителей; за время существования Освенцима было уничтожено более 100 тысяч русских, до 150 тысяч поляков, 1 миллион 100 тысяч евреев (общее число – 2,5 миллиона жертв, озвученное в Нюрнберге Рудольфом Гессом, считается завышенным). Историки нередко оспаривают статистику военных лет, прежде всего потому, что она не всегда основана на реальных документах. Многие гибли, так и не попав в статистические отчеты, – десятки тысяч евреев прямо из эшелонов отправляли в газовые камеры; до сих пор до конца не подсчитаны наши потери в Сталинградской битве. Но невыносимо говорить о десятках миллионов, когда каждый человек – это целый мир. И его смерть – это исчезновение этого мира из земного бытия.

Именно об этом говорили священнослужители основных российских конфессий на церемонии памяти жертв Холокоста в Еврейском музее истории и центре толерантности в минувшее воскресенье. И о том, что это не может, не должно повториться. Когда с ужасом вглядываешься в документальные кадры массовых расстрелов, в фотографии людей-скелетов, чудом выживших в Освенциме, эти слова – «не должно повториться» – не кажутся привычной банальностью.

Во время таких церемоний, разделяя боль и страдания ушедших, воздавая почести героям-освободителям, я не могу отделаться от мысли о тех, кто был палачами. О том, что же такое должно произойти с людьми (а они были именно людьми, а не существами какого-то особого рода, не мутантами, потерявшими принадлежность к человеческому роду), чтобы безжалостно уничтожать миллионы себе подобных, равнодушно и даже радостно наблюдая за страданиями детей, женщин, стариков. Год от года совершенствуя технологию уничтожения.

В фашистской Германии освобождение от «химеры совести» шло параллельно с освобождением от религиозных ценностей. Несмотря на то что Ватикан и Третий рейх в июле 1933 года подписали конкордат, позволяющий католикам сохранять свои храмы и организационную структуру церкви, уже с 1935 года начинают запрещать католические партии и общества. Христианство для нацистов кажется пропитанным ненавистным им иудаизмом. В 1937 году папа Пий XI признает, что конкордат 1933 года не исполняется. Еще в начале своей политической деятельности Гитлер под сильным влиянием умершего в 1923 году поэта и драматурга Дитриха Эккарта задумается о создании новой, чисто арийской религии. Специально созданная для этих целей организация «Аненербе» займется изготовлением «ирминизма», вероучения, восходящего к мифам древних германцев. Уже во второй половине 30-х нацисты изымают из библиотек и храмов Библию, алтарные распятия, иконы с ликами христианских святых. В декабре 1941 года СС распространит директиву Бормана: «Национал-социалистические и христианские идеи несовместимы. <…> Народ должен быть все более и более отделен от церкви и ее рупора – пасторов». Из-за разногласий теоретического и практического характера ирминизм так и не стал официальной религией Третьего рейха. Нацистское государство решило само быть законодателем этических ценностей немецкого народа, решение фюрера стало важнее библейских представлений о добре и зле. И вообще любых идеологем. Нацизм стал религией, построенной на национально-патриотических принципах, героизирующей арийца, жизнь которого – до последней капли крови – принадлежала только государству. Впрочем, не только крови. Родить немца от немца, умножая арийское население Европы, стало важнее любых семейных и даже просто эротических отношений – так хотел фюрер, и это должно было быть исполнено. Государство подчинило себе мораль и веру, не споря, но уничтожая оппонентов. Оно поглотило религиозную и общественную жизнь своих подданных, лишив их права на частное существование. Исполнители воли фюрера не были чудовищами, они были счастливыми винтиками до поры до времени безупречно работающей машины. И их не волновали страдания других людей, тех, на кого эта машина обрушила всю свою мощь. Собственно, они не считали их людьми. Но и сами они расчеловечивались.

Н. Бердяев в своей замечательной работе «Философия неравенства» вспоминает мысль В. Соловьева о том, что государство существует не для того, чтобы превратить земную жизнь в рай, а для того, чтобы она окончательно не превратилась в ад. Именно эта задача государства и ограничивает его право на своих сограждан. Оно не должно быть законодателем морали и веры, оно не может подменять общество и церковь, не имеет права диктовать правила частной и конфессиональной жизни. А у государства нередко появляется такое искушение, и оно, как правило, приводит к катастрофическим последствиям. Впрочем, мораль не заменяет веру, как и вера – светскую этику.

Церковь, общество, отдельные граждане обязаны соблюдать законы, принятые государством. Ни вера, ни желание принести пользу обществу не может быть поводом для нарушения действующих законов. И если их нужно изменить, то это неизбежно приходится делать в рамках системы, какой бы неуклюжей она ни была. Это плодотворнее хаоса революции. Впрочем, государство – и для России это не новость – бывает менее консервативно, чем большая часть российских граждан. Пишу вроде бы о банальных вещах, но, поверьте, не испытываю неловкости. Увы, в нашей современной «транзитной» жизни, где многие делают вид, что якобы из-за отсутствия объединяющей нацию идеи они перестали различать добро и зло (так удобнее творить зло), надо чаще напоминать о простых истинах. Без них нам не выжить.

Январь 2013

Бремя больших ожиданий

«Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!» – склонив голову набок, касаясь микрофона губами, восьмидесятилетний Католикос-Патриарх Всея Грузии Илия II начал петь почти шепотом свое недавно написанное сочинение. Он произносил это слово нараспев: «Аллилуй-ия!» – и оно отзывалось эхом в звучании хоров, стоящих на сцене и в проходах огромного зрительного зала Тбилисской филармонии, в патетических аккордах симфонического оркестра под руководством дирижера и композитора Вахтанга Кахидзе, в сплетении голосов солистов и, наконец, в том восторге слушателей, которые стали соисполнителями вдохновенной молитвы.

Пели премьер-министр Грузии Бидзина Иванишвили, председатель парламента Давид Усупашвили, предстоятели православных церквей, приехавшие в Тбилиси на торжества, посвященные 35-летию интронизации и 80-летию со дня рождения Святейшего Илии II, пели все, кто в этот вечер был рядом с человеком, ставшим для подавляющего большинства грузин за годы своего служения не только духовным пастырем нации. Отвечая на вопрос проведенного в ноябре 2012 года опроса: «Деятельность какого грузинского политика вы больше всего одобряете?» – 93 процента опрошенных назвали имя Католикоса-Патриарха. Его слово предотвращало многие внутригрузинские распри, уберегало от окончательного раскола нации, – а это стоит благодарности и восхваления. Композитор, иконописец и философ, не скрывающий своего отношения к политическим и общественным процессам, происходящим внутри и вокруг Грузии, Илия II отдает всего себя своему церковному служению. От него исходит свет и тепло, что так важно для каждого страждущего, обращающего к нему страдания и боли.

Святейший Илия II понимает, насколько важны для Грузии многообразные и братские связи с Россией. Он не скрывал этого даже в трудные сентябрьские дни 2008 года, когда мы встретились впервые. Он не скрывал этого и во время наших недавних бесед, когда мне выпала честь передать Святейшему Католикосу-Патриарху приветственное послание президента России В.В. Путина, связанное с 35-й годовщиной его интронизации и 80-летием со дня рождения. И это его искреннее и глубокое отношение к России и российскому народу разделяют, по моему разумению, все, кто ответственно думает о будущем своей страны, ее исторической судьбе.

«Послушай, – почти кричал мне в телефонную трубку поэт Резо Амашукели, – пусть тебе расскажут, что я говорил о России во время своего последнего вечера в Театре имени Руставели!» Он говорил о том, что никому не отдаст «свою Россию» даже тогда, когда говорить это публично было опасно. А у меня на столе лежала его книга, в которой есть стихотворения о Пушкине, о Гагарине, о том, что для нас – наше духовное родство. Многократно писали о той особой трепетной связи, которая соединяла поэтов России и Грузии. Писали авторы уникальных переводов, исследователи творчества Николоза Бараташвили, Галактиона Табидзе, Отара Чиладзе, Бориса Пастернака, Николая Заболоцкого, Беллы Ахмадулиной. Процитирую лишь одну мысль Ахмадулиной: «Перевод – это проявление огромного доверия двух поэтов, где один из них приобщает другого к своей сокровенной тайне».

Еще недавно – что для истории четверть века? – казалось, что русские и грузины, Россия и Грузия приобщили друг друга к сокровенным тайнам навсегда. Но доверие оказалось разрушенным, и нужны немалые усилия, чтобы его восстановить. Хочется верить, что на глубинном, сокровенном уровне его не умертвили ледяные ветры ни политических, ни военных конфликтов. Но как сделать сокровенное видимым? Я говорил об этом с друзьями, которым не звонил напрямую много лет, опасаясь за их безопасность во время не ограниченного ничем и никем режима Саакашвили. Сама возможность этих застольных разговоров – бесценное благо. Но и всемирно известному грузинскому гедонизму непросто под грузом проблем.

Победа избирательного блока «Грузинская мечта – Демократическая Грузия» на прошлогодних октябрьских выборах в парламент, формирование нового правительства Грузии, лидер которого – Бидзина Иванишвили – заявил о необходимости начать диалог с Россией, вселяет надежды на лучшее будущее и у избирателей, традиционно голосовавших за партию нынешнего президента Грузии. По данным социологов, деятельность своего нынешнего премьер-министра положительно оценивают 80 % опрошенных. Но после столь резких политических поворотов у избирателей неизбежно завышены ожидания перемен к лучшему. Подспудно многие, даже искушенные и немало повидавшие люди, ожидают чуда. Увы, в реальной жизни чудеса крайне редки. Во всяком случае, они требуют тщательной подготовки, тяжелой работы, понимания целей и смысла своих действий. И, разумеется, терпения и веры.

Наверное, поэтому так и вторили тысячи зрителей своему пастырю в дни его торжеств: «Аллилуйя!»

Кстати.

20 января Илия II прибывает в Москву, где, в частности, получит награду Международной общественной академии единства православных народов и посетит концерт в Доме музыки, где будут исполнены его сочинения.

Январь 2013

2012

Граф Валентин Зубов

Сергей Бархин

Инна Соловьева

Михаил Барышников

Джон Болт

Бонни Марранка

Гаутам дас Гупта

Василий Кандинский

Никита Михалков

Виталий Игнатенко

Александр Авдеев

Михаил Жванецкий

Борис Мессерер

Андрей Битов

Белла Ахмадулина

Государственный институт искусствознания

Московский художественный академический театр имени Максима Горького

Государственный академический Мариинский театр

Государственный академический Большой театр России

Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина

Опасность простых решений

Зачем была нужна фундаментальная искусствоведческая наука в СССР и нужна ли она современной России? И если нужна, то какие цели и задачи она должна перед собой ставить? И где эти цели и задачи должны формулировать: внутри или за пределами научной среды?

И в Российской империи графом Валентином Платоновичем Зубовым, а затем и в СССР товарищем Сталиным институты искусствознания были открыты в те периоды нашей истории, когда Российская империя и Советский Союз начинали позиционировать себя как крупнейшие культурные державы, претендующие на серьезное мировое влияние. В ГИТИСе, где я имел счастье учиться, преподавали и историю театра народов СССР, и историю театра социалистических стран (то есть стран Центральной и Восточной Европы вместе с Китаем, Монголией и Вьетнамом, не говоря уже о Кубе), а кроме того, мы достаточно подробно изучали и западный, и восточный театр. Наверное, поэтому я вполне уверенно чувствовал себя в любой стране, где всегда находились любители сценического искусства. И порой с гордостью за своих учителей рассказывал изумленным англичанам, например, об их забытых классиках первой трети XVIII века, – некоторые о них не помнили вовсе, а другие удивлялись тому, зачем коммунистам знать, скажем, о Джордже Лилло. Но коммунисты считали, что они должны знать все, про всех и лучше всех. И это относилось ко всем сферам художественной культуры.

Не идеализирую советскую историю, а тем более советское идеологическое управление, вспомнишь – вздрогнешь. Было немало имен и явлений, о которых можно было упоминать только с добавлением площадной брани, а некоторых не спасала даже площадная брань, и о них предпочитали умалчивать. Но знали – про всех. Пусть и с целью непрекращающейся идеологической борьбы с разлагающимся буржуазным искусством и империализмом как таковым.

Начиная с середины 1943 года руководство СССР готовилось решать судьбы мира. И именно поэтому развитие фундаментальной науки во всех областях знания, от ядерной физики до теории музыки, было не менее важно, чем восстановление разрушенной экономики. Понятно, что идеологическая целеустремленность отделов ЦК КПСС диктовала актуализацию научных планов; боролись даже с покойниками, разделяя романтиков, к примеру, на революционных и реакционных, но, осваивая мировое пространство культуры, уже в советское время вырастали выдающиеся ученые, уже не получившие дореволюционного образования. Они создавали историю искусства – отечественного и зарубежного – и это были в высшей степени серьезные исследования, пусть и зажатые в рамки господствующей марксистско-ленинской идеологии. Они создавали целостную картину мира искусств, и это было огромным достижением национальной и мировой науки.

За прошедшие двадцать лет мы растеряли очень многое. У государства, которое никак не определится с отношением к своему имперскому прошлому, нет понимания – зачем ему нужны эти научные направления. И нужны ли вообще. Если современная Россия по-прежнему позиционирует себя как мировая культурная держава, с имперскими замашками или без оных, то ей необходима качественная, мирового класса искусствоведческая наука.

Для того чтобы вырастить новые поколения искусствоведов, необходимо не только сносное материальное содержание, но прежде всего масштабные научные проекты, которые могли бы объединить все поколения ученых. Именно в процессе амбициозных коллективных исследований, как правило, шлифуются настоящие искусствоведческие таланты. Не случайно еще при А.И. Комече, выдающемся ученом, который более десяти лет возглавлял Институт искусствознания, были начаты новые коллективные труды института. Их рождение определялось заказом Министерства культуры, но заказ этот тщательнейшим образом обсуждался в самом институте. Совершенно очевидно, что нам необходимо создать новую историю отечественной и мировой художественной культуры, ведь сегодня студенты по-прежнему учатся по советским учебникам. И даже лучшие из них устарели и идеологически, и методологически.

Для того чтобы решить эту проблему, необходимо значительное число исследователей, специалистов по разным эпохам и по разным родам и видам искусств, а специалистов этих, увы, все меньше и меньше. Нужна научная среда, где в режиме свободных дискуссий формируются контуры будущих проектов. По-другому – нельзя. По-другому появится либо полупублицистика (это в лучшем случае), либо откровенная халтура. А среда – это не сотня ученых, о которых мечтают радикальные управленцы, и даже не восемьсот, коих мечтают сохранить робкие консерваторы. Это нечто большее. И по численности, и по качеству.

Я вовсе не идеализирую современное положение в научных институтах, которые занимаются искусствоведением, культурологией, материальным и нематериальным наследием – природным, рукотворным, устным. Их есть за что подвергнуть серьезной критике. Весь вопрос, с каких позиций и во имя чего. Их деятельность нуждается в серьезном осмыслении, а возможно, и переосмыслении. Но это новое знание должно прийти после всесторонней профессиональной дискуссии. Ведь речь идет о национальном достоянии, которое востребовано и у нас в стране, и за рубежом.

Декабрь 2012

Один из тысячи

В своей ранней книге «Наши собеседники», вышедшей в издательстве «Искусство» в 1981 году и посвященной судьбе русской классики на сцене советского театра 70-х годов прошлого века, Анатолий Смелянский вспоминал слова Версилова из «Подростка» Ф.М. Достоевского, обращенные к сыну. «У нас создавался веками какой-то еще невиданный высший культурный тип, которого нет в целом мире, – тип всемирного боления за всех… Он хранит в себе будущее России. Нас может быть всего только тысяча человек – может, более, может, менее, но вся Россия жила лишь для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут – мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, немало».

Возможно, за минувшие с момента написания этих слов полтора века количество подобных людей увеличилось. Может быть, их не один десяток тысяч, но по-прежнему мало. И Смелянский, человек, поднявшийся на вершины российской культурной жизни из толщи жизни советской, с переулков нижегородского Канавина, – безусловно, один из них. Он часто прикрывается броней иронии, его умение парировать задевшую его колкость снискало ему славу блестящего полемиста. Но за всем этим острословием, взращенным с детских лет из-за яростного желания не давать себя в обиду, – уникальная способность сопереживания чужой боли, проникновения в судьбу других людей. В искусстве и в реальности. Это вовсе не умение играть в других людей, перевоплощаться, как это делают профессиональные актеры, – в Смелянском живет талант сопричастности к линиям исторического бытия и деталям повседневного существования разнообразных персонажей прошедшей и настоящей жизни. Его страсть к театру на самом деле форма страсти, собственно, к жизни.

Конечно, он хотел быть актером, после восьмого класса начал учиться в студии при Горьковском ТЮЗе, которую бросил из-за смерти отца. Надо было помогать семье, устроился на завод строгальщиком, перейдя в вечернюю школу. Это был знак свыше, но юный Смелянский его не разгадал и – сделал вторую попытку стать актером. Господь уберег его и во второй раз. Между провалом при поступлении на актерский факультет Школы-студии при МХАТ СССР в 1960 году и его нынешним творческим состоянием – огромный путь, требовавший помимо природного таланта сконцентрированности воли, работоспособности и, конечно, удачи.

Мы подружились без малого сорок лет назад, в 1973 году, в редакции журнала «Театр», умещавшейся в ту пору в трех комнатах на Кузнецком Мосту. Я знал его еще с конца 60-х годов, он стал московской знаменитостью, защитив диссертацию о драматургии М.А. Булгакова в 1972 году. Но сблизились мы именно в 73-м после яростного – до крика – спора из-за того, как надо ставить Шекспира. Вернувшись из поездки в Киров, нынешнюю Вятку, куда он ездил смотреть спектакли местного Театра юного зрителя, он начал ругательски ругать меня за мою рецензию на «Гамлета» в постановке Евгения Минского, который был тогда главным режиссером Кировского ТЮЗа. Ругал со страшной силой, словно речь шла о жизни и смерти. И я отвечал ему без моей нынешней дипломатической уклончивости. Надо сказать, что такой страстью, темпераментом и открытостью отличались все наши редакционные споры о театре. Правду, и ничего кроме правды, и еще кроме правды… Театр был для нас больше и важнее, чем жизнь, и мы могли ругаться и спорить часами. Журнал «Театр» с конца 60-х годов был тем местом, где молодой литературовед из Горького начал печатать свои первые статьи в столичной прессе, которые принесли ему всесоюзную известность. Это были счастливые годы журнала «Театр», он был средоточием первоклассных авторов и редакторов, которые во многом определяли умонастроения «читающей России». И Смелянский стал одним из лучших театральных писателей страны. Настоящий шестидесятник, он ценил искренность и правдивость художественного высказывания, что не мешало ему участвовать в создании одного из самых ярких театральных спектаклей начала 70-х годов – шекспировскую «Двенадцатую ночь» режиссер Борис Наровцевич и художник Сергей Бархин в Горьковском ТЮЗе поставили в ту пору, когда А. Смелянский работал в нем завлитом.

Ярко выраженный лидер, солист, чьи телевизионные монологи уже вошли в историю русской культуры вместе с блистательными работами Ираклия Андронникова и Юрия Лотмана, он умеет раствориться в коллективной работе, с максимальной отдачей работая на результат. Именно поэтому, пять лет проработав в Центральном театре Советской Армии, с 1980 года он становится ближайшим сотрудником Олега Ефремова, возглавив литчасть МХАТа, с которым он неразрывно связан уже более 30 лет. Он стал идеологом и летописцем этого театра, вместе с И. Соловьевой и сотрудниками Комиссии по наследию К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко открыв нам не просто подлинное завещание гениев русской сцены, но и высокую трагедию их судьбы.

Но при всем этом он сохранил способность радоваться тому, как замечательно работает новая сантехника в общежитии студентов Школы-студии при МХТ, которой он увлеченно руководит уже более десяти лет. Высокий интеллектуал, он точно знает, что в театре и в школе не бывает мелочей. Так и живет. А поздравлять его с юбилеем будем только завтра.

Декабрь 2012

Избранник судьбы

3 декабря 2012 года в Нью-Йорке в галерее «АВА» открылась выставка, на которой впервые во всей своей полноте представлена художественная коллекция Фонда Михаила Барышникова, выдающегося танцовщика и драматического актера. Эта презентация стала своеобразным продолжением «Русского дня» на Нью-Йоркской фондовой бирже, участники которой – Фонд прямых инвестиций и «Северсталь» – стали спонсорами этого события. Потенциальные инвесторы в российскую экономику, приехавшие в галерею Анатолия Бекермана сразу после дискуссий на Уолл-стрит, не могли не поддаться обаянию и Барышникова, и его художественных предпочтений.

«Искусство, с которым я живу» – название выставки отражает послание, которое в нее заложено. Эта коллекция – не столько страницы истории искусства, сколько отражение судьбы самого собирателя, его интересов, вкусов друзей, которые дарили ему предметы старины. Естественно, что основу коллекции составляют произведения русского искусства, прежде всего конца XIX – первых десятилетий XX века, когда мир открывал для себя Россию. Вслед за великими русскими романами Толстого и Достоевского, вслед за прозой и драматургией Чехова настало время русских композиторов, живописцев, танцовщиков и хореографов, театральных новаторов, дерзких кинематографистов. Собранная в Америке и Европе, коллекция Барышникова существует в контексте русской культуры, отражая ее различные грани. Работы Н. Гончаровой, А. Бенуа, Л. Бакста, А. Яковлева и других известных художников самоценны, но интересны и имена корифеев, которые дарили их. Среди них – Джером Роббинс, Ролан Пети, Иосиф Бродский, люди, с которыми его связывало и творчество, и дружба. Внимательному зрителю выставка может немало рассказать о жизни художника, который почти за 40 лет в США приобрел мировую известность.

Но не только русские художники представлены в его коллекции. Первые покупки, сделанные зимой 1975 года, через несколько месяцев после того, как он остался в Канаде во время гастролей Кировского, ныне Мариинского, театра, были лишь косвенно связаны с русской культурой. Он приобрел в галерее Просцениум на улице Сены в Париже всего две работы – рисунок Жана Кокто, который еще при жизни пытался запечатлеть Сергея Дягилева, и эскизы сценографии и костюмов к «Моцартиане», созданные Кристианом Бернардом. Изысканность рисунка, видимо, всегда привлекала Барышникова, и в его коллекции выделяются замечательные работы Рауля Дюфи, Евгения Бермана и Леоноры Фини, с которой он дружил долгие годы. В изобразительном искусстве его интересует прежде всего магия движения, которую он пытается разгадать всю свою жизнь. Поэтому и статья знатока русского искусства Джона Болта, предваряющая выставочный каталог, называется «Время и движение». «Наслаждение движением» – эти слова Джона Болта раскрывают и существо творческой жизни Барышникова. Я благодарен ему за то, что он, не любящий выставлять себя напоказ, все-таки решился публично открыть результаты своего собирательства.

Уже много лет назад американцы стали называть этого русского артиста Misha – и к имени не надо добавлять фамилии, ибо в Америке может быть только один Misha, и это Барышников. Думаю, окончательно его американская легенда сложилась к концу 70-х, когда вместе с Лайзой Миннелли он выступил в Нью-Йорке в спектакле «Барышников на Бродвее». Боготворили его и прежде, но «вся Америка» узнала именно тогда. Я понял это вскоре после нашего знакомства в 1986 году, – тогда я встретился с Барышниковым по рекомендации нашего общего ленинградского товарища Виктора Новикова, они дружили со студенческих лет.

После спектакля «Превращение» по рассказу Ф. Кафки, который шел в бродвейском театре имени Этель Бэрримор, где Барышников виртуозно играл Грегора Замзу, мы отправились к моим друзьям, издателям Performing Arts Journal Бонни Марранке и Гаутаму дас Гупте. Они жили в новой многоэтажке в Сохо. Когда мы подошли к лифту и нажали кнопку нужного этажа, люди, увидевшие Барышникова, решили подняться с нами, но не смогли: спустившиеся в лифте жильцы тоже узнали его и тут же решили подняться с ним обратно. На лицах случайных спутников было очевидное изумление: небожитель в их бренном мире. Они не скрывали восторга и просили о совместной фотографии. У Барышникова есть редкий дар – он не делает вид, что ему безразличны восторги публики, но в его решительной сосредоточенности есть нечто такое, что позволяет ему держать дистанцию с окружающими и не дает им переходить черту удаленности от объекта обожания. В его неброской и естественной манере держаться нет игры – он может это себе позволить потому, что знает себе цену. Для того чтобы в 32 года возглавить балетную труппу, которой до него руководил великий Баланчин, – всего через 6 лет после дебюта на американской сцене, – нужен был не просто талант танцовщика. Он, при всей своей предельной вежливости, обладает волей и бесстрашием победителя. Он отсекает все лишнее, что мешает творчеству, – и потому добивается успеха. Не надо думать, что все досталось ему по мановению волшебной палочки. За каждым успехом – огромный труд и воля. А это дано лишь избранным. Он не баловень судьбы. Он ее избранник.

Декабрь 2012

Силой устроить рай на земле

Для каждого гражданина России Октябрьский переворот 1917-го – неотъемлемая часть его жизни. Подчеркну особо: не его истории, не его минувшего существования только, но именно сегодняшней, перетекающей из прошлого в будущее жизни. Октябрьский переворот, его последствия в коллективном сознании и в коллективном бессознательном российского общества, да и в самом социальном бытии России пронизывают каждого из нас. Историческая неизжитость большевизма занимает немало страниц в истории болезни современной России. Она скверно поддается лечению и обладает удивительной способностью к регенерации.

Но и сейчас мне кажется, что когда-то я жил в счастливое время в счастливой стране, где споры о путях развития социализма были, по существу, спорами о нашей личной жизни. Мы мечтали о социализме с человеческим лицом. С годами поняли, что в реальности все отдельно – человеческие лица, социализм, капитализм и все их производные с добавлением разных непонятных слов.

Жажда социальной справедливости – вовсе не российское изобретение. И даже не христианское откровение. Фракиец Спартак не был русским человеком, а Робеспьер – христианином. Мечты об утраченном рае равенства и свободы, а не только изъятие прибавочной стоимости у трудящихся масс выводили людей на площади в самые разные времена – удавшиеся бунты, как известно, называли революциями. В нищете люди грезили о великом будущем, которое могло называться по-разному, но в котором каждый жил в согласии с другими, где люди могли реализовать свои таланты и получать за них достойное вознаграждение – не деньгами, разумеется, а теми общими благами, которые они же сами распределяли на свои нужды. «От каждого по способностям, каждому по потребностям» – эта нехитрая марксистская мысль кружила головы не одного поколения обездоленных, униженных и несытых людей, которые решили силой устроить рай на земле. В. Ленин настаивал на том, что текущий политический момент осенью 1917 года предполагает лишь насильственное свержение существующей власти. Большевистские устроители рая требовали крови – и она пролилась, залив всю Россию.

Простые слова: «Мир хижинам – война дворцам!» были понятнее и ближе, чем любые рассуждения о свободе, равенстве и братстве. Земля и мир были важнее для крестьянской России, чем свобода слова и всеобщее избирательное право. Но, несмотря на конкретный прозаизм интересов, несмотря на бессмысленное озлобленное варварство революционной толпы, с яростной скорбью запечатленное не только Иваном Буниным, но и Максимом Горьким, нельзя не признать, что Октябрь 1917-го пробудил невероятную творческую энергию масс, мечтающих переустроить мир. Рай на земле – это ведь задача для богоравных, для новых демиургов, которые дерзают превратить свою волю в материально осязаемые ценности человеческого бытия. Увлеченные этой демонической целью, попадая в ловушки смыслов, революционные художники мечтали изменить мир, одухотворив его безмерностью творческих усилий. В своем знаменитом труде «О Великой Утопии», опубликованном в 1920 году, Василий Кандинский писал: «Перед великой необходимостью сметаются и преграды. <…> Искусство всегда идет впереди всех других областей духовной жизни. Вчера безумная “идея” становится сегодня действенной, а завтра из нее выливается реально-материальное».

Можно как угодно критически оценивать революционный порыв художников, тех, кто отдал свой гений служению Великой Утопии, но не их воля определила историческое развитие России. «Слабое звено» империализма – поверженная Российская империя в руках большевистской партии оказалась пространством кровавого эксперимента, лагерного коммунизма, пожирающего своих детей в не виданных ни до, ни после него количествах. Цена сталинской модернизации оказалась непомерной, как и цена Великой победы с фашизмом. Советский Союз за всю историю своего существования сохранялся, жертвуя десятками миллионов наших сограждан. И лишь в годы Великой Отечественной эта непомерность была хотя бы отчасти оправдана тем, что речь шла о судьбе не идеологизированного государства, но о сохранении нации. Большевизм в конечном счете обескровил страну. Нынешний демографический провал – это ведь не только результат трагических 90-х годов прошлого столетия, это и расплата за безрассудность по отношению к собственному народу в XX веке.

История, как известно, не знает сослагательных наклонений. «О, как жила бы наша страна, если…» При подобных восклицаниях лучше промолчать. Потому что – как ни парадоксально – наше многознание даст не лучший ответ. Ведь уже в 1918 году даже проницательно трезвый Иван Бунин, который ведал о всех темных безднах дореволюционной России, писал: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то жили, которую мы не ценили, не понимали, всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…» Впрочем, мы и сейчас плохо ценим и мало понимаем. И почему эта мощь не устояла перед кучкой заговорщиков, которые не надеялись на то, что надолго удержат власть?

В Октябре 1917-го мы вошли в новый виток истории с тяжелейшей родовой травмой, которую трудно избыть и по сей день. Большевики окончательно обесценили человеческую личность, едва вырвавшуюся из пут крестьянской общины, назначив кумиром обезличенную коммунистическую государственность. Именно поэтому прощание с большевизмом для меня означает возвращение к человеку. И, поверьте, я не знаю его имени.

Ноябрь 2012

О жизни и о бозоне

Инициатива Никиты Михалкова, высказавшего министру культуры РФ Владимиру Мединскому пожелание, чтобы в школьной программе было специально выделено время для просмотра ста лучших советских и российских кинофильмов, мне по-человечески понятна.

Несколько озадачило, правда, что внедрение кинематографа в систему образования надо считать важнейшим политическим проектом, – но не стану придираться к мастеру, у которого к тому же много талантливых детей и внуков – потенциальных школьников и студентов. Наверняка было бы неплохо, если б наши дети, покидая среднюю школу, знали сто лучших произведений изобразительного искусства, созданных в России, сто лучших книг, написанных на русском языке, сто сочинений великих русских композиторов и сто лучших спектаклей, поставленных наилучшими отечественными театральными режиссерами по пьесам наилучших отечественных драматургов. Но привлекательная простота подобного подхода к изучению шедевров отечественной культуры, к сожалению, не изменит качества гуманитарного образования. И дело не только в том, что подобные отборы «первой сотни» всегда субъективны, и даже не в том, что потребуется более пятидесяти тысяч педагогов (по итогам статистических исследований, в России в 2011 году было 48 668 дневных общеобразовательных школ, а кроме них существуют еще вечерние школы и филиалы учебных заведений), которые смогли бы – пусть и в самой простой форме – рассказать о том, почему надо знать о существовании всех этих фильмов, романов, картин и спектаклей. Проблема существенно сложнее. Ведь важнее всего не заучить название этих ста фильмов или книг и даже знать их содержание, но почувствовать природу кинематографа и литературы. Именно творческое воображение поможет осознать великие открытия естественных наук – ведь не каждый школьный учитель сможет объяснить, что такое бозон. Этот проект должен быть не столько идеологическим, сколько развивающим. И подобный – развивающий – метод обучения должен определять преподавание всех школьных дисциплин. А это потребует коренной перестройки нашей средней школы, подготовки качественно новых поколений учителей.

Современная российская общеобразовательная школа по методике обучения весьма серьезно отличается от европейских и американских школ. Например, в финских школах, которые сегодня являются признанными мировыми лидерами по качеству образования и воспитания учеников (замечу, что они немало заимствовали у бывшей советской системы образования), около четверти учебного времени занимает эстетическое воспитание, которое способствует самореализации творческих возможностей ребенка. При этом творчество здесь трактуется расширительно, не сводясь к сфере художественных явлений. Надо понимать, что гуманизация образования определяется не cтолько количеством часов на гуманитарные предметы, сколько целеполаганием самого существования общеобразовательной школы, ее миссией. Наша школа в значительной степени ориентирована на подготовку ученика к дальнейшему продолжению обучения, к поступлению в вуз, финская школа готовит к вступлению во взрослую жизнь. Здесь у ребенка формируются смыслы и ценности, которые должны во многом определить его будущую жизнь.

Понимая, что ЕГЭ, вокруг которого по-прежнему продолжаются острые дискуссии, безусловно важен в социальном плане, поскольку он дает равные шансы всем выпускникам средних школ для поступления в вузы, уверен, что невозможно сводить все школьное образование лишь к успешности или неуспешности подготовки к предвыпускному тестированию ученика, делать это единственным критерием качества преподавания. Для понимания современной реальности этого крайне мало. Никак не отрицая необходимости научить школьников навыкам решения физических или алгебраических задач, черчению или химии, не менее важно объяснить им устройство мироздания, выработать способность к самостоятельному познанию жизни. Нужно подготовить выпускника школы к способности самостоятельно справляться с новым знанием, которое неизбежно обрушится на него во взрослой жизни, умением разбираться в мощных потоках правдивой и ложной информации, которая будет искушать его всю жизнь, подталкивая к тем или иным решениям. Он должен понимать – хотя бы в самых общих чертах, – что происходит в современной науке и чем движимы художники, создающие концептуальное искусство и авторский кинематограф. И, наконец, необходимо, чтобы школа подготовила его к умению не только адаптироваться к социуму, но и сопротивляться ему. Важно, чтобы после окончания общеобразовательной школы молодой человек оказывался способен к самостоятельному выбору своего жизненного пути. К умению преодолевать дисгармонию бытия, что, говоря по чести, никак не связано с возможностью поступления в вуз.

К сожалению, сегодня все совсем по-другому. И дело не в инфантилизме выпускников, их позднем взрослении – хотя они в большей степени нуждаются в родительской опеке, чем рано повзрослевшие дети первых послевоенных лет. Проблема – в новых общественных установках, когда поступление в вуз становится своеобразной панацеей от многих социальных угроз и одновременно отсрочкой от столкновения с реальностью. Высшее образование становится эквивалентом счастья – а это на самом деле совсем не так. Не в вузе, а именно в общеобразовательной школе происходит мучительный и вдохновенный процесс взросления. Именно там закладываются ростки будущего. И очень важно, чтобы школа формировала не хорошо образованного потребителя, а творчески ориентированную личность, дерзающую созидать новый прекрасный мир.

Июль 2012

Человек для окончательных решений

Так случилось, что с завтрашнего дня вся «читающая Россия», а также Россия пишущая (и иногда в связи с этим выпивающая) три дня подряд будет отмечать юбилеи и просто дни рождения трех главных редакторов очень важных для сегодняшней России средств массовой информации. Они представляют традиционные СМИ, но вовсе не являются консерваторами. Виталию Игнатенко, который с 1991 года возглавляет ИТАР-ТАСС, исполнится 71 год, его младшим коллегам – главному редактору журнала «Огонек» Виктору Лошаку и главному редактору «Российской газеты» Владиславу Фронину – стукнет по шестьдесят. Все эти даты – судя по последним ориентировкам Всемирной организации здравоохранения – не являются даже возрастом молочно-восковой спелости, но дело, понятно, не в этом. Каждому в назначенный день пожелают всего, чего положено желать, – несмотря на состояние легкого возбуждения в связи со спринтом празднований, будет трудно запутаться – главным редакторам желают приблизительно одного и того же. И я сделаю это в свой срок и в указанном месте, поэтому прошу не рассматривать эти строки как поздравительные. Тем более что у нас заранее поздравлять не принято.

Но грядущая юбилейная трехдневка – хороший повод, чтобы поговорить о том, что такое и кто такой главный редактор СМИ в современной России. Впрочем, не только в современной и не только в России, фигура главного редактора всегда была окружена некоей мистикой. Главный редактор неизбежно становился сакральной фигурой. Жертвенные герои – они обретали величие и вневременность мифологических персонажей. Или – если не отличались ни жертвенностью, ни героизмом и даже отличались подлостью – оказывались преданы забвению. За время, которое прошло с моей первой публикации в «Московском комсомольце» в 1968 году, думаю, приобрел достаточно опыта, чтобы отчетливо понимать, какая разница существует между главным редактором и всеми остальными сотрудниками редакции. Как любит повторять в таких случаях Виктор Лошак, «не бывает смелых журналистов, бывают смелые главные редакторы». Хотя он, как мало кто, знает цену смелым журналистам. Но и в советские времена, равно как и в постсоветские, именно главные редакторы остаются для своих изданий щитами и мишенями одновременно. Понятно, что во всякие времена можно использовать разные гримасы и ужимки, чтобы спасти свою газету или журнал от окончательного разгрома. Сказал же однажды беспартийный Николай Федорович Погодин на страшной проработке в ЦК КПСС за статью «“Гамлет” после XX съезда», опубликованную в журнале «Театр», где он был главным редактором с 1951 по 1960 год, что его подвели коммунисты. В ЦК опешили, и редакцию окончательно не разгромили. Но нынешняя жизнь, при всех свободах, отличающих ее от жизни советской, куда как сложнее и мудренее, хотя некоторым она кажется грубее и проще.

В советские времена красные флажки запретов совпадали с очередными решениями очередного пленума ЦК КПСС или очередной или внеочередной передовой статьей газеты «Правда». Благодаря личной смелости главных редакторов расширялось пространство общественно дозволенного, пространство творческой и личной свободы. Советский человек был не просто «человеком читающим», он обладал уникальным мастерством чтения между строк. И когда вдруг эти междустрочные образы вставали в строку, получали право на смысловую определенность, общество делало важный шаг к правде. При всех идеологических шорах советского времени задачей главного редактора было довести правду до своего читателя, слушателя, зрителя. И хотя шутка о том, что в «Правде» нет известий, а в «Известиях» нет правды, неизменно пользовалась успехом, сами шутившие знали, как трудно пробиваются правда и известия до читающей публики. Как сложно выразить в газете или в журнале не сор жизни, а ее суть и смысл. Настоящие главные редакторы знали, как это делается. И старались делать это вопреки любым ледяным штормам постоянно сменяющих друг друга исторических эпох.

Так было в XX веке, так будет – никого не хочу огорчать – и в веке XXI. Но в нынешнем мире само понятие «правда» стало сложнее и труднее достижимо. Осведомленность – к тому же наполовину ложная – повсеместно заменяет понимание, но служит основанием для вынесения суждений и принятия решений. Главный редактор должен быть тем мудрым судьей, который не просто выносит решение, но и открывает путь к истине.

Название этих заметок мне подсказали не современные романы о профессиональных убийцах, а энциклопедии и справочники. В них по-разному пишут о том, в чем состоит миссия главного редактора, но это определение – «лицо, принимающее окончательные решения» о том, что может, а что не может быть опубликовано и доведено до читающей публики, – повторяется из издания в издание. Это и есть редакционная политика. Сегодня, когда практически нет запретов, когда можно все – если не на публичном телевизионном канале, то уж точно в интернете, – главный редактор неизбежно должен помнить, что культура, в том числе и культура СМИ, начинается с табу, с запрета. Он должен знать, что преступно не печатать, но и что печатать – преступно. Труднейшее знание и неблагодарная миссия.

Именно главный редактор должен отстаивать интересы истины и общественной пользы перед властью и собственником, но и, нередко, перед сотрудниками редакции и самим обществом. Для этого нужен не только высочайший профессионализм, но и мужество. Потому что настоящая журналистика – это опережающее ответственное знание. То, о чем мы, простые смертные, еще не догадываемся.

Апрель 2012

Линия фронта

В начале 2012 года президент Франции Николя Саркози издал ряд поручений, связанных с подготовкой к важной дате – 100-летию со дня начала Первой мировой войны, которое случилось, как известно, 28 июля 1914 года, ровно через месяц после того, как в Сараево 28 июня террористом Гаврилой Принципом был убит австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд. Правительство Великобритании совсем недавно назначило специального уполномоченного, который будет координировать подготовку к этому трагическому юбилею. Во Франции и Великобритании, как и во многих других европейских странах, найдется немного городов, где бы не была увековечена память о Первой мировой, о солдатах, погибших во время выполнения своего воинского долга. В минувшем году в Париже В.В. Путин участвовал в церемонии открытия памятника русским солдатам и офицерам, павшим в сражениях за Францию в 1916–1918 годах. Поручик Российской армии, отлитый в бронзе русским скульптором В. Суровцевым, встал на вечный караул у моста Александра III.

Но в самой России все не так. То ли по-прежнему действует инерция советских времен, когда к Первой мировой относились лишь как к войне империалистической и грабительской и включали ее изучение в школьные программы лишь в качестве «пролога пролетарской революции». То ли мы не понимаем, как соотнести ее результаты с новейшей российской историей, усматривая в ней начало распада того государственного пространства, которое некогда называлось Российской империей. А может быть, я все усложняю и в отношении Первой мировой действует наше обычное российское разгильдяйство – просто не доходят руки. Впрочем, уверен, что не из-за одной, а из-за множества причин, включая уже названные, память об этой великой трагедии человечества, определившей реальные и интеллектуальные катастрофы XX века (боюсь, что и последующих веков), в России не нашла такого же внятного и достойного места, как память о двух Отечественных войнах. Мы не найдем ни одного сколько-нибудь значительного памятника воинам Первой мировой ни в одном из городов нашей страны – мемориальное кладбище в районе московского метро «Сокол» пребывает в удручающем состоянии если не запустения, то увядания. Во всех великих русских романах – шолоховском «Тихом Доне» или «Красном колесе» А. Солженицына – главы или «узлы» о событиях 1914–1917 годов – всего лишь преддверие другой, более страшной трагедии, распада векового уклада российской жизни. Большевистская революция в ее утопическом катастрофизме, безусловно, заслонила в русском сознании мировую трагедию, что, казалось, разрушила фундаментальные принципы европейского гуманистического бытия, принеся неисчислимые жертвы. (Напомню, что в Первой мировой войне по обе стороны фронта принимало участие 33 страны, в ней погибло 12 миллионов человек и было ранено 55 миллионов.) Россия – большевистская Россия, претворяя в жизнь пораженческие лозунги, выдвинутые В. Лениным сразу после начала войны, в одностороннем порядке отказалась от союзнических обязательств по отношению к Франции и Великобритании, заключив сепаратный договор с Германией, что имело тяжелейшие последствия для нашей страны: материальные, дипломатические, юридические, моральные. До сих пор по-настоящему не осмысленные нашими историками и не нашедшие глубокого отражения в национальном общественном сознании.

Россия потеряла в этой войне миллионы солдат, офицеров и генералов, которые гибли не только из-за бездарности Верховного главнокомандующего и Генерального штаба, как меня учили в советской школе. И подавляющее большинство из них проявили высшую воинскую доблесть – и в Карпатах, и на Марне, и в Греции. Они сражались за свою веру, царя и Отечество, и не их вина, что Николай II отрекся от престола, а понятиями веры и Отечества стали манипулировать недобросовестные политические игроки, которые делали это в своих узкокорыстных целях. И уже поэтому память об этих солдатах требует уважения и увековечивания. В Первой мировой войне в русской армии бок о бок воевали те самые подданные Российской империи, которых вскоре разделит братоубийственная гражданская война. Однажды с А. Кокошиным мы пытались разобраться в социальном составе Белой и Красной армий – и убедились, что они были почти идентичными. Во всяком случае, количество младших, да и старших царских офицеров, воевавших на стороне красных, было весьма велико – отречение царя освободило их от воинской присяги. Именно поэтому, вспоминая о Первой мировой войне, можно подготовить общественное сознание России к необходимости создать мемориал Национального примирения. Тем более что с этой идеей, насколько мне известно, выступили видные представители потомков первой российской послереволюционной эмиграции.

Было бы совершенно несправедливо из-за наших внутренних недоговоренностей, из-за отсутствия внятных оценок противоречивого, но наиважнейшего периода русской истории не отдать дань тем, кто ценой жизни защищал свою Родину и общечеловеческие ценности, а вовсе не «грабительские интересы империалистов». Конечно, трудно не согласиться с Э. Хемингуэем, который в предисловии к «Прощай, оружие!», одному из лучших романов о Первой мировой войне, писал о том, что лучшие люди на войне всегда находятся на передовой, на линии фронта, а тех, кто затеял эту войну, он бы расстрелял. Но если говорить о современной России, то эта линия фронта проходит внутри нашего общества, быть может, внутри каждого из нас. Надо постараться услышать правду каждой из сторон, чтобы найти общую точку зрения на события вековой давности.

Апрель 2012

О культуре – после выборов

Едва Александр Авдеев заявил о своей майской отставке, вопрос о том, кто будет следующим министром культуры, стал предметом досужих экспертных обсуждений. После выборов президента России эта тема стала предметом социологических и журналистских исследований. Как минимум раз в день и мне раздается звонок: «Кто, по-вашему, будет очередным министром?» Я честно уклоняюсь от ответов, ссылаясь на то, что такие вопросы нехорошо задавать бывшему министру культуры и руководителю Федерального агентства по культуре и кинематографии.

На самом деле всякий раз мне хочется ответить: «Позвоните Владимиру Владимировичу и Дмитрию Анатольевичу – они знают лучше других». И это чистая правда. А во-вторых, и это тоже правда, состояние российской культуры во многом будет зависеть от того, кто станет следующим министром просвещения (мне это слово нравится больше, чем образование, но в данном случае о вкусах спорят). Как уж назовут ведомство Андрея Фурсенко (к которому я отношусь с дружеским уважением) – это другой вопрос, но для меня очевидно, что система образования, безусловно, зависимая от науки, но ей не подчиненная, все же должна быть выделена в отдельное министерство. Во всяком случае, та ее часть, которая занимается школьным образованием. И от того, как будут утверждены новые учебные программы, насколько они будут ориентированы не только на информированность, но и на воспитание человека, в шести-, семилетнем возрасте попадающего в школу, зависит то, какой станет наша жизнь через четверть века. Какой станет жизнь и как будет развиваться культура. И только в том случае, если школа окажется способной воспитать художественно развитую личность, обладающую внятными общечеловеческими нравственными ценностями, включающими в себя и национальные, и гражданственные, у нашей культуры есть шанс не только сохранить, но развить себя не только в обозримом будущем.

Сошлюсь на Пушкина, чтобы не привлекать аргументацию других авторитетов: «Публика образует драматические таланты…» И никак – наоборот. Уровень искусства зависит от представлений и ожиданий публики. И когда мы смеялись над знаменитым монологом Аркадия Райкина, сочиненным Михаилом Жванецким, «В Греческом зале…», то мы смеялись над самими собой. Будь мы трижды марксистами, убежденными в том, что бытие определяет сознание, качество этого сознания – нашего сознания – зависит от того, насколько сложно или убого мы воспринимаем это самое бытие. «Замкнутый круг», – скажут юмористы. «Диалектика», – возразят гегельянцы. Но эти замкнутые круги и диалектические противоречия складываются именно на пороге формирования человеческой личности.

Много раз писал об этом, повторю еще раз: Министерство культуры должно заботиться не только о состоянии отрасли, чем оно занимается всю свою историю, но и о духовном совершенствовании российских граждан. И одно – без министерства просвещения – оно с этим справиться не в состоянии. В начале 2000-х, когда В. Филиппов занимался проблемами образования в качестве министра, мы создали специальную межведомственную рабочую группу, которая должна была дать предложения по включению необходимых эстетических дисциплин в школьную и вузовскую программы. Она начала работать, но в силу изменений, произошедших в период административной реформы, работу свою не закончила. Наши дети и внуки, впрочем, не догадываются о том, что они потеряли из-за нерадивых взрослых.

Можно сетовать на отсутствие средств, на перегруженность школьных программ естественными дисциплинами и обязательную погруженность в высокие технологии, но ведь российская школа не единственная на этом свете. Почему немецкие или австрийские дети выходят из средней школы музыкально образованными настолько, что способны читать партитуры симфонических и камерных концертов? Почему посещение книжных ярмарок и музеев является обязательной частью школьной программы в Финляндии и во Франции? Там что, не уделяют достаточного внимания информатике?

Как известно, объем информации в мире удваивается практически ежегодно. И у многих реформаторов школьного образования, да и не только его, появляется желание изменить вектор школьных программ, отказавшись от изучения некогда важных фигур, научных течений, философских теорий, художественных явлений, чтобы вместить все новейшее знание. Но главное ведь – сформировать человеческую индивидуальность, способную размышлять и ориентироваться в безбрежном мире информации. А для этого необходимо осмыслить важнейшие ценностные периоды истории человечества – и не только христианские. Важно пережить прикосновение к ключевым явлениям искусства и культуры. Отрыв от фундаментальных ценностей, которые сформировали человечество, грозит коллективными социально-психическими расстройствами. И для того, чтобы избежать этого, необходимо заново выстроить систему гуманитарного образования в стране. Что невозможно ни без толкового министра культуры, ни без разумного министра образования. Понятно, что формирование правительства – это либо политический торг, либо проявление личных симпатий президента и премьера, Россия здесь не является исключением. Но помимо политической лояльности или личной преданности у руководителя любой отрасли должна быть некая внятная программа, которая отличала бы его от других претендентов. Ведь от первого – именно от первого – лица в любой сфере зависит необычайно много. В образовании, культуре, науке особенно.

Март 2012

«Любовь к любимому есть нежность…»

В декабрьском номере журнала «Знамя» за 2011 год завершилась публикация фрагментов книги Бориса Мессерера «Промельк Беллы», начавшаяся еще в сентябре. Заглянув в содержание первого номера «Знамени» за 2012 год, не без грусти понял, что продолжения не будет. Но дожидаться выхода книги нет терпения. Знаю, что надо говорить слова любви и благодарности автору как можно раньше, этому научила меня не такая уже и короткая жизнь.

В этой журнальной публикации приведены строки Андрея Битова, посвященные Белле Ахмадулиной и Борису Мессереру из раритетного уже альбома «Борис Мессерер – мастерская на Поварской»: «…Наверно, так в саванне антилопа не толкается с зеброй, когда пасутся. Так художники не толкаются с поэтами на пастбище искусства, ибо щиплют разную траву». Белла и Борис точно не толкались друг с другом, хотя траву – если селедку с картошкой или водку за два восемьдесят семь, что было их главной едой в период тотального безденежья, можно назвать травой, – щипали одну и ту же. Почти сорок лет. Известно, что у каждого из них была своя жизнь до того момента, когда они соединились, об этом вскользь упомянуто и в этой публикации, но в воспоминаниях Бориса все так, будто не было ничего до их встречи. Ничего. Будто они родились заново в этот волшебный миг прозрения и узнавания в начале 70-х годов прошлого века. В миг страсти, которая бывает нежной, а бывает и яростной. Но кажется, что до нее не было ничего. И не будет после. Я знаю про все эти житейские глупости, вроде «никогда не говори “никогда”». Но это не про любовь Бориса и Беллы, это про другое и про других.

Когда они появлялись вдвоем, казалось, расступались не люди, но время. Они бывали на всех важных вернисажах и премьерах, и сами по себе были явлениями искусства. В том, как Борис ухаживал за Беллой, которой становилось все труднее появляться на людях, было столько трогательной и вовсе непубличной нежности, что ее доставало и тем, кто находился рядом. Притом что Борис всегда был предельно сконцентрирован на Белле, и только на ней. Их страсть дарила им превосходство перед всеми. Страсть, которую они скрывали, а точнее, прикрывали несравненной, давно утраченной уже учтивостью, что проявлялась в каждом их движении. И в словах Беллы, которыми она начинала свои выступления на высоких собраниях: «Досточтимая публика…» И опять становилось неловко: публика, понятно, была, но насколько она была досточтимой? Ко мне это относилось в такой же степени, как и к другим.

Любознательный читатель найдет в книге Мессерера много интереснейших подробностей жизни его замечательной семьи, корнями вросшей в историю русской культуры, и прежде всего в судьбу Большого театра. Уж кто, как не он, знает, что происходило в недрах прославленной труппы, солистом балета и балетмейстером которой был его отец, где десятилетия танцевала его двоюродная сестра Майя Плисецкая, вкусившая здесь сладкую горечь славы. Да и сам Борис работал в Большом с таким мастером, как Борис Александрович Покровский, который всю свою жизнь отстаивал права режиссера в музыкальном театре, что было совсем не просто, как в прежние, так и в нынешние времена. И невозможно не увлечься рассказами Мессерера о гениальном музыканте – Святославе Теофиловиче Рихтере, который вместе с Ириной Александровной Антоновой сочинил знаменитые «Декабрьские вечера» в московском Музее имени А.С. Пушкина, где великая музыка сопрягается с великой пластикой и великим словом. Для Мессерера этот музей станет вторым домом: кроме сценографии к музыкальным представлениям он стал участником создания важнейших, принципиальных для российской культуры выставочных проектов – таких как «Москва – Берлин», например. Словом, воспоминания Мессерера могли бы встать в некий – в высшей степени достойный – мемуарный ряд, если бы не одно существенное обстоятельство, которое отличает их, делает обособленным от других событием. Эта книга даже не о Белле, а о любви к Белле, которая придавала осмысленность бытию при ее жизни и которая обрела новое – метафизическое – качество после ее ухода из материального мира. И это не растраченное с годами, а напротив, на прожитые годы умноженное чувство и составляет не тайный, но явный смысл этой книги. Бесценное описание встреч с Арагоном и Триоле, Набоковым, Ионеско, Межировым, Антокольским, Антониони, Высоцким и Влади, Бродским и Барышниковым, с великими из великих, известнейшими из известных, – но это все о Белле. О Белле, и только о ней.

Удивительно начало книги: расшифрованные записи воспоминаний Беллы о своем детстве, отрочестве и юности. Кажется, что из этих слов, записанных бережно, сохраняющих благородные корявости Беллиной речи, и одновременно возвышенно воздушных, рождаются ее пластические образы, которые Борис мог только нафантазировать. Хотя для него важны любые совпадения, – он и свою эвакуацию в Казань вспоминает, кажется, только для того, чтобы сказать: там могла быть Белла в эти годы, месяцы, дни.

Сегодня, когда у многих настоящее бешенство правды-матки, где все будто на советском профсоюзном собрании требуют самых низменных подробностей, Борис Мессерер написал правдивую и при этом благородную книгу. Ему, трагически переживавшему угасание великого поэта и великой женщины, конечно же, известны все физиологические процессы, сопутствующие болезни. Но он нашел тот единственно верный тон, который не оскорбляет ни память Беллы, ни потребность читателя почувствовать максимальную достоверность рассказа. Он написал книгу о чуде поэзии и красоте, подаренной ему небесами.

Она полна нежности. Любви к любимой. К женщине, с которой он прожил свои лучшие четыре десятилетия. К поэту, чья поэзия сделала всех нас лучше, чем мы есть на самом деле.

Январь 2012

2011

Дмитрий Шостакович

Леонард Бернстайн

Теодор Адорно

Евгений Евтушенко

Ежи Брошкевич

Петер Вайс

Сэм Пизар

Николай Досталь

Эдвард Радзинский

Михаил Кураев

Бертольт Брехт

Анатолий Рыбаков

Государственный академический Большой театр России

Российский государственный академический Большой драматический театр имени Г.А. Товстоногова

Государственный академический Мариинский театр

Бакинский международный гуманитарный форум «XXI век: надежды и вызовы»

Третий Большой фестиваль Российского национального оркестра

Московский государственный академический камерный хор

Государственная академическая хоровая капелла России имени А.А. Юрлова

Старая национальная галерея

О пользе (вреде) просвещения

Выборы выборами, но они не отменяют необходимости решения ряда фундаментальных проблем, стоящих перед нашей страной, которые никуда не исчезли. Разве что их ощутимая острота была слегка приглушена гулом предвыборных и послевыборных баталий. И первейшая из этих проблем, о которой постоянно говорили и говорят и президент России Дмитрий Медведев, и председатель российского Правительства Владимир Путин, – это скорейшая модернизация российской экономики, ее перевод на инновационное ускорение. От этого зависит не только будущее России как одного из наиболее влиятельных государств планеты, но и – ни много ни мало – самый факт ее исторического бытия, реальность ее будущего существования. Только модернизация и инновационное ускорение позволят диверсифицировать национальную индустрию, слезть с углеводородной иглы, перестать транжирить природную ренту, создать высокотехнологичные производства. Как говорили в старые советские времена: «Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!» И здесь самым простым и естественным образом встает вопрос: а кто эти товарищи? Откуда они возьмутся сегодня? И какими качествами они должны обладать?

Безусловно, мы еще не до конца промотали дореволюционный и советский научный потенциал, опыт национального образования, равно как и традиции русской культуры XIX–XX веков. Весь вопрос в том, успеем ли мы на основе этого поистине огромного и уникального богатства провести те системные преобразования, в которых сегодня так нуждается Россия. Прежде всего потому, что разрушена способность органического наследования, а кроме того, нет ясного понимания, что всеядность здесь неприменима. Понятно, что потомки обязаны в своей памяти хранить опыт всех предков без исключения, но это вовсе не означает, что его стоит применять без изъятий. Каждый этап последующего исторического развития не может опираться на всю историю в целом, он выбирает из нее то, что с точки зрения современников кажется наиболее плодотворным. Но – и это естественно – в современном обществе, при множестве разноустремленных интересов, столь же разные представления об общественной и духовной пользе. Можно, конечно, одновременно заниматься инновациями и стоять в очереди к Поясу Богородицы, – но не уверен, что это прибавит интеллектуальных сил для того, чтобы решить некоторые фундаментальные противоречия, которые со всей очевидностью обнаружили себя в самое последнее время и которые неразумно не замечать.

Современная модернизационная модель развития, опирающаяся на инновационные подходы к решению проблем, требует той интеллектуальной свободы, которая основана на достижениях национальной и мировой науки и культуры. Попросту говоря, она требует высокообразованных, энергичных, хорошо воспитанных людей, способных к творческому восприятию реальной действительности, выявлению ее узловых проблем и поиску тех решений, которые не повлекут за собой отрицательных побочных эффектов. Ничего сверхъестественного в этом нет. Такие люди требовались всегда – и в эпоху великих географических открытий, и во времена Петровских реформ, и в пору работы над атомным проектом. Конечно, можно спорить о том, нужно ли для открытия Америки хорошее воспитание, – но то, что для любого прорыва нужны люди неординарные, обладающие «святой наглостью» и не вписывающиеся в привычные рамки, – факт, не требующий особых доказательств. И для них всегда были нужны некоторые особые условия работы и жизни.

Даже в кровавые сталинские времена в ГУЛАГе вынуждены были устраивать «шарашки», где коллекционировали ученых первой величины, и лагерные театральные коллективы, куда собирали недавних кумиров советской страны. В более «диетическую» пору Хрущева и Брежнева создавали академгородки и закрытые города, где научная элита могла заниматься не только профессиональной деятельностью, но и принимать опальных поэтов, художников и артистов. Степень политического «либертинажа» на этих островках интеллектуальной свободы была куда как выше, чем на окружающем их советском материке.

Любому обществу, любому государству необходимы такие люди и такие интеллектуальные «острова» – в ином случае наступает стагнация, застой. Они, безусловно, нужны и современной России. Слава Богу, не все продвинутые люди готовы уезжать в дальние западные или восточные края, чтобы становиться там новоселами, – они-то и могут стать тем кадровым ресурсом, который позволит осуществить столь необходимый сегодня России модернизационный прорыв.

Понятно, что эти люди принадлежат к разным поколениям, у них несхожие взгляды на социальные и общественные проблемы, духовные и конфессиональные предпочтения. Впрочем, в первую очередь речь идет не о почтенных академиках, сформировавшихся в советскую эпоху, а о молодых и зрелых людях, вступивших в жизнь после развала СССР. Людям моего поколения, тем, кому за шестьдесят, свойственно критически относиться к этим новым генерациям профессионалов, но мне, не одно десятилетие занимающемуся преподаванием, очевидно – использую мысль Ибсена, – что молодость всегда права. Многие из них действительно мыслят шире и свободнее, чем мы. Для многих естественно то знание, к которому мы прогрызались всю жизнь. У них нет наших страхов и готовности к любому компромиссу с жизнью. Можно сетовать на то, что часть этих молодых людей не готова вставать в ряды юных барабанщиков, – но надо понимать, что, чем просвещеннее люди, тем меньше у них желания ходить строем. Если, разумеется, речь не идет о реальной угрозе Отечеству.

То, что образованная и креативная часть современного российского общества подала голос в общественной жизни, – естественный и важный знак. Новые поколения интеллектуалов внятно дали понять, что они не собираются покидать Россию, что их судьба накрепко связана с судьбой страны. В сегодняшние общественные процессы включаются образованные культурные люди, которым, как правило, чужды революционные порывы. Они слишком хорошо помнят мысль Александра Пушкина о русском бунте. Но они также помнят и о том, что Карл Маркс считал сомнение свойством зрелого разума. И не только он один. При всей связанности социальными сетями – реальными и виртуальными – эти новые молодые люди вполне самостоятельны в суждениях. В романе Герберта Уэллса «Когда спящий проснется» герой из прошлого спрашивает людей будущего: «А где ваше правительство?» На что люди будущего отвечали: «Наше образование – наше правительство». Утопия, конечно, социальная сказка позапрошлого века. Но реальному правительству любой современной страны эту сказку лучше знать.

О Большом – с пристрастием

Скажу сразу, я не хотел писать о Большом театре.

Ни о крайне сложном процессе реставрации-реконструкции его исторического здания. Ни о художественной политике, которая складывалась на протяжении последнего десятилетия и которая, естественно, должна претерпеть изменения после того, как открылась основная сцена. Во-первых, потому что был участником множества совещаний, которые предшествовали окончательному принятию решения о начале реконструкции, и довольно долгое время отвечал за реализацию этого решения. Во-вторых, Анатолий Иксанов был назначен генеральным директором Большого театра в 2000 году, вскоре после того, как я стал министром культуры, а Большой театр вернулся в лоно министерства (с 1992 года он находился в прямом ведении правительства Российской Федерации). Наконец, по сей день я являюсь заместителем председателя Попечительского совета Большого театра и до известной степени погружен в проблемы, которые не всегда становятся предметом всеобщих обсуждений.

Но после того как дискуссия о судьбе Большого театра приобрела чуть ли не всенародный характер и, похоже, не осталось ни одного грамотного человека в стране, который бы не высказал своего суждения о том, что нужно делать и с обновленным историческим зданием, и с труппой вместе с оркестром, не говоря уже об управленческом аппарате первого театра России, мне как-то неловко оставаться в одиночестве.

Не стану обсуждать мучительный процесс реконструкции-реставрации Большого и его результаты, для этого есть более компетентные судьи, включая прославленных танцовщиков и танцовщиц. По-моему, сегодня важнее поговорить о творческом пути Большого театра за минувшие одиннадцать лет директорства Анатолия Иксанова и о том, каковы перспективы художественного развития всех его творческих коллективов.

При всех замечательных качествах Владимира Васильева, легендарного танцовщика и опытного хореографа-педагога, который возглавлял театр до Иксанова, положение дел в Большом к концу 90-х годов прошлого века оставляло желать лучшего. Во многом это было связано с тем, что сам Васильев был руководителем, выросшим в этом театре, его связывали со всеми его сотрудниками давние отношения любви или неприязни, что и привело к уходу из Большого некоторых художественных лидеров, которые определяли его лицо. Оставшиеся звезды отстаивали свои личные интересы, и это тоже не шло на пользу искусству. Наконец, открылись границы, и артисты всех уровней отправлялись искать счастья за российские пределы.

Анатолий Иксанов возглавил театр в безусловно сложный момент его развития. Нужно было возродить престиж Большого театра, вернуть доверие публики, и не только российской, добиться признания коллег из ведущих оперных театров мира. А для этого надо было качественно изменить уровень творческого состояния коллектива, создать для него такие условия труда, которые не вынуждали бы артистов искать материального и творческого счастья на стороне. Иксанов не скрывал, что никогда не работал в музыкальном театре, но он обладал к моменту прихода в Большой уникальным опытом работы в питерском Большом драматическом театре, где он служил под руководством сначала Г.А. Товстоногова, а потом и К.Ю. Лаврова. Для БДТ уход Иксанова был безусловной потерей – он был настоящим директором театра, создающим условия для реализации любых, самых дерзких художественных замыслов.

В Большом театре ему самому пришлось формулировать художественную политику театра. И не только художественную. Нужно было выработать новую стратегию, которая бы вернула Большой в ряд ведущих музыкальных сцен мира. Анатолий Иксанов и те, кто приглашал его на работу в Большой театр, понимали, что у него нет той творческой харизмы, которая позволяет Валерию Гергиеву уже много лет удерживать Мариинский театр в числе лучших трупп мира. Но Иксанов – первоклассный театральный интендант, который старался привлечь к совместному творчеству наиболее ярких представителей мировой оперной и балетной сцены. И он немало преуспел в этом. Принятию важнейших решений предшествовала тщательная экспертная оценка специалистов, которых подбирали, что называется, штучно. Не случайно, что по сей день Большой театр консультируют такие признанные в мире эксперты, как Юг Галль, который был одним из самых успешных директоров Парижской оперы, и такая авторитетная консалтинговая компания, как «Мак-Кинзи». Иксанов за одиннадцать лет работы сумел создать систему управления всеми внутритеатральными процессами, которая не давала сколько-нибудь серьезных сбоев во время шести лет реконструкции исторической сцены. И принесла творческие результаты, которые вернули Большой в число немногих признанных лидеров оперного и балетного искусства мира. Разумеется, в таком сложном процессе нельзя избежать ошибок – они, само собой, были. Но за эти годы во многом благодаря точному выбору художественных руководителей творческих коллективов, работе Александра Ведерникова, Алексея Ратманского, которые по разным причинам расстались с Большим театром, но определили принципиальные творческие сдвиги в 2000-е годы, благодаря и поныне служащим в Большом Маквале Касрашвили, Василию Синайскому, Сергею Филину и другим интерес публики к творчеству Большого, к счастью, определяется не только тем, что он переехал в обновленное историческое здание.

У Большого театра всегда была непростая творческая миссия. Прежде всего во взаимоотношении с русской культурной традицией, которая именно на этой сцене обретала наиболее полное и законченное воплощение. Но уже в начале XX столетия, и особенно после Октября 1917 года, сцена Большого была местом самых разных и весьма смелых экспериментов как в опере, так и в балете. И во второй половине прошлого века оперные и балетные новации, которые во многом связаны с именами Б.А. Покровского и Ю.Н. Григоровича, равно как и великих дирижеров Е.Ф. Светланова и Г.Н. Рождественского, осуществлялись вовсе не в филиале Большого, а на основной сцене. Сегодня часто говорят о том, что эксперимент должен остаться на новой сцене театра, а исторические подмостки требуют только классических постановок, отобранных временем. Но это слишком примитивный подход к искусству вообще и к искусству Большого в частности.

Сейчас, когда строители покидают главное здание на Театральной площади, многим кажется, что все самое сложное позади и известное число добровольцев готово предложить свои услуги в качестве будущих директоров этого театра. Я бы не советовал им торопиться. Все только начинается. И отклики на первые премьеры Большого, подготовленные специально к открытию исторической сцены, показывают, что творческое руководство этого театра будет всегда под ударом. Традиционалисты в штыки будут принимать любое отклонение от общепринятых представлений о том, как надо ставить. Поклонникам инноваций будет казаться архаикой все, что не нарушает сложившихся вкусов. Замечу только, что неравнодушие зрительного зала, выражающееся в громогласной хвале и хуле, свидетельствует о том, что на сцене происходят вполне живые творческие процессы. По нынешним временам большое достижение.

Новое пространство гуманизма

О, как пел Полад!.. Закрыв глаза, нельзя было сказать, что это поет шестидесятишестилетний человек, Чрезвычайный и Полномочный Посол Азербайджана в России, бывший министр культуры, который восемнадцать лет сидел в этом кресле, за что мог бы быть удостоен упоминания в книге рекордов Гиннесса (причем не сидел, а работал!). Он пел как мальчишка, звонким и чистым голосом, который рвался прямо к небесам, покрывая горы и море. «Сто горных дорог, сто морских путей…» Казалось, не было десятилетий прожитой жизни, не было распада огромной страны, становления новых государств, трагедий и разлук, надежд и потерь. Он пел – и было ясно, что над этой музыкой и над этим голосом время не властно. В нем жили отзвуки голоса его отца, великого оперного певца Бюль-Бюля, и голосов его предков, подаривших миру великое искусство мугамного пения, в котором поющий напрямую говорил с Создателем и славил его творенье. Полад Бюль-Бюль оглы пел со случайно встреченными музыкантами, в полночном бакинском застолье, после наших долгих уговоров. И мы забыли, что назавтра рано утром надо открывать семь «круглых столов» первого Бакинского международного гуманитарного форума.

Я слушал Полада и думал о том, что ничего случайного не бывает на этом свете. Его пение являло пример великой независимости человека и его искусства в мире, состоящем из зависимостей, которые часто не доставляют радости. Даже если это взаимозависимости.

Это было важным доказательством того, что мы все не случайно собрались на два дня в Баку, чтобы понять, как гуманистические ценности влияют на все процессы, происходящие в нашем мире, – и насколько они способны удержать нас от катастрофы небытия. Насколько эти ценности связаны с происходящими вокруг нас событиями и не деформировались ли они от того, что их пытаются приспособить, подогнать под надобности текущего цивилизационного момента.

Над голосом Полада не были властны ни открытия в области биотехнологий, ни массовое внедрение мобильных телефонов, ни полеты на Марс, ни изумление от того, что вселенная расширяется с огромным ускорением и мы, по существу, живем в вакууме… На нас обрушивается огромное количество новых знаний, но как влияют они на нашу любовь, надежды или одиночество? И кто может отличить истинное знание от ложного? И есть ли те универсальные ценности, которые позволят найти спасительный компромисс, что убережет всех нас, живущих на Земле, от взаимного истребления и коллективного самоубийства?

Человечество не первый раз за свою историю пытается определить, что истинно, а что ложно в новых открытиях, что необходимо ему для самопознания, а что враждебно самой природе человеческой жизни. Достаточно вспомнить «Протагор», знаменитый текст Платона, в котором Сократ, размышляя о полезном и вредном знании, говорил, что его необходимо различать для здоровья ума и души, так же как надо отличать вредную и полезную пищу для здоровья тела. К политической практике это относится в неменьшей степени.

Лет сорок назад прочитал удивившую меня мысль великого Менделеева, которая звучала так: «Наука нужна для удобства жизни». Она поразила меня обывательской обыденностью, чуть ли не мещанством, – ведь это было время, когда я твердо верил в то, что идеи выше любой человеческой жизни. Мы служили науке и искусству так же, как государству, – до самозабвения, до отречения от самих себя. Я рос в мире, где высшие ценности были внеположены человеку и его повседневной жизни. Словом, Менделеев меня огорчил. Но с годами пришло понимание, что ценность человеческой жизни есть высший смысл развития, причем не только в смысле абстракций права, но и сама по себе, в ее экзистенциальной сути. И как эта суть связана с современной политикой, экономикой, познанием?

Бакинский международный гуманитарный форум «XXI век: надежды и вызовы», который вчера завершил свою работу в столице Азербайджана, пожалуй, впервые попытался рассмотреть взаимозависимости человеческой деятельности в самых разных ее аспектах. Сегодня разделенное, узко специализированное знание вряд ли способно объяснить окружающий нас мир и нас самих в этом мире. Сегодня социальная практика создает непрекращающееся напряжение во многих регионах мира, напряжение, нередко заканчивающееся кровью. Коллективные неврозы порождают экономические и политические кризисы, из которых мы выходим со все большими потерями. Сегодня люди разучились понимать и уважать другого, хотя история не раз доказывала, что без этого уважения и понимания нельзя выжить. Создание универсальной дискуссионной площадки, на которой можно обсуждать фундаментальные, объемлющие проблемы человеческого бытия, оказалось потребностью настоящего времени. Простое перечисление имен участников Форума свидетельствует о том, что его организаторы задумали своего рода «интеллектуальный Давос», собрав вместе для обсуждения насущных проблем человечества известных политиков и экономистов, физиков, химиков, биологов, математиков, философов, психологов, историков, социологов, культурологов, искусствоведов и журналистов. Лауреаты Нобелевской и других престижных международных премий, президенты и министры, руководители влиятельных мировых СМИ и международных организаций, общественные деятели пытались заново определить те фундаментальные ценности, которые способны объединить, а не разъединить человечество, которое раздирается социальными и религиозными конфликтами, которое, пользуясь все новыми и новыми достижениями высоких технологий, страдает коллективной неуверенностью в будущем и опасным синдромом готовности к самоуничтожению. Понимая значение этих фундаментальных проблем, президенты России и Азербайджана Д.А. Медведев и И.Г. Алиев дали свой патронат Форуму и подготовили совместную книгу, куда вошли их статьи и выступления по гуманитарным аспектам социальной, научной и культурной практики.

Организаторы Бакинского форума предложили семь интеллектуальных площадок для обсуждения на первый взгляд разных, но по существу взаимосвязанных между собой тем. «Мультикультурализм: достижения и проблемы», «Современные технологии, преобразовавшие мир», «Конвергенция наук», «Биотехнологии и проблемы этики», «Гуманитарные аспекты экономических моделей развития», «Социальная журналистика и высокие технологии», «Традиционные ценностные системы в постмодернистской культуре» – на этих круглых столах шли вполне академические, но полные интеллектуальной страсти дискуссии о важнейших проблемах человеческого бытия, что нечасто случается на форумах такого масштаба, где, как правило, торжествуют ритуалы, а не поиски истины.

Когда вместе собираются люди с разных концов света, говорящие на разных языках, с разным опытом и взглядами на устройство мира, неизбежно возникают не только споры, но и непонимание друг друга и даже раздражение. Впрочем, все сошлись в одном: нам надо научиться разговаривать друг с другом. Совсем непростое умение. Но без него не добиться понимания, от которого ни много ни мало зависит жизнь на Земле.

Музыка после Освенцима

Тринадцатую симфонию Дмитрия Шостаковича «Бабий Яр» и Третью симфонию Леонарда Бернстайна «Кадиш» по времени создания разделяет всего один год. «Бабий Яр» был исполнен впервые в 1962 году, «Кадиш: диалог с Богом» – в 1963-м. Две симфонии, две поминальные молитвы, обращенные к живым, – в память о безвинно погибших.

Два великих композитора XX века дали однозначный ответ на вопрос Теодора Адорно, вопрошавшего о том, можно ли писать стихи после Освенцима. Можно и нужно. Так же, как и после 11 сентября 2001 года, когда после самого громкого террористического акта в новейшей истории в США погибли почти три тысячи человек из восьмидесяти стран мира, в том числе трое российских граждан. Именно поэтому, когда в рамках Третьего фестиваля Российского национального оркестра возникла мысль посвятить специальный концерт памяти погибших во время кровавого 11 сентября 2001 года, были выбраны два эти произведения. И дело не только в том, что оба они посвящены трагедии Холокоста. Просто они пронизаны такой болью, что способны оплакать жертвы всех народов и всего человечества. Всех безвинно замученных и убитых в прошлом, настоящем и будущем. Эта музыка, выразившая весь ужас мира, при этом освящена такой красотой, которая, быть может, и не способна спасти мир, но магически примиряет нас с его рокочущим хаосом и молчанием небес.

Начало 60-х годов прошлого столетия – это время нового обращения к истории Второй мировой войны – в прозе, поэзии, кинематографе, музыке. Когда стало ясно, что с ненавистью можно справиться, а с трагедией утрат – невозможно. Когда накопилось еще больше вопросов, чем в 40-е. И к людям вокруг. И к молчащим небесам. И к самим себе.

Понятно, что 2011 год не похож ни на 1962-й, ни на 1963-й. Не похож-то не похож. Только вопросы никуда не делись. И боль, и недоумение, и стыд за земную дьявольщину и за равнодушное безмолвие небес не растворились в прошедшем времени.

В Тринадцатую симфонию Шостакович вовсе не случайно включил стихотворение Евгения Евтушенко «Страхи». Эта тема всегда мучила композитора. Инфернальная сила страха, подталкивающая к коллективным истерикам и бесчинствам, в равной степени принадлежала метафизической бездне и повседневной социальной жизни. Непрерывность страха расчеловечивает людей, парализует их волю, заставляет забыть о различиях между добром и злом, ведет к самоуничтожению личности. Страх есть знак поражения перед злом. Когда мы говорим, что после Освенцима, после 11 сентября 2001-го, после Беслана мир стал другим, это тоже знак того, что мы не знаем, как победить зло. Нам просто стало страшнее и тревожнее жить. Но это не мир стал другим, это мы стали другими. Готовыми к любым поворотам судьбы. Даже к поиску компромисса со злом. К тому, чтобы свободу выменять на безопасность. Но и это не новый сюжет человеческого бытия. Лет сорок тому назад замечательный польский писатель Ежи Брошкевич в пьесе «Два путешествия Лемюэля Гулливера» напишет диалог о свободе и безопасности между лилипутом, которого Гулливер в клетке везет в Англию, и британским доктором, искателем приключений. Лилипут, заключенный в удобную клетку с трехразовой кормежкой, взмолится о свободе, на что Гулливер ему ответит так же, как отвечают и сегодня: «Послушай, клетка, конечно, ограничивает свободу, но гарантирует безопасность».

Шостакович и Бернстайн проникают в те сферы бытия человеческого, где высшей ценностью становится трагическая свобода. Трагическая свобода выбора между жизнью и смертью. Они отстаивают право на свободный выбор. И они точно знают, что смирение не высшая добродетель.

Петер Вайс, немецкий драматург и поэт, вошедший в историю литературы XX века своей документальной ораторией об Освенциме «Дознание», написанной в те же годы, что «Бабий Яр» и «Кадиш», подвел итог своей жизни (он умер в 1982 году в Стокгольме) удивительной автобиографией европейского интеллигента XX века под названием «Эстетика сопротивления». Там он дал развернутый ответ на вопрос Адорно. Дело художника – сопротивляться злу и хаосу мира при полном понимании того, что жизнь человеческая конечна и полна соблазнительных ловушек. Ведь на самом деле не только религия есть опиум народа, но и хлеб, и успех, и дружба, и даже любовь. Собственно, само искушение существованием есть опиум народа. Но бытие художника открыто вечности, где идет непрерывная, непрекращающаяся борьба добра и зла. В которой, похоже, никогда не будет победителей.

Тринадцатую симфонию Шостаковича исполняют нечасто – она требует не только виртуозности оркестра, мощного хора басов, но и солиста, способного осмысленно соединить сложнейшую музыкальную партию с публицистической внятностью текста. Что вполне удалось Российскому национальному оркестру, дирижеру Томасу Зандерлингу, блистательному Сергею Лейферкусу и мужским группам двух хоровых коллективов – Московского камерного хора под руководством Владимира Минина и Капеллы имени А.А. Юрлова во главе с Геннадием Дмитряком.

Третья симфония Леонарда Бернстайна в России звучала впервые. Саму мысль о возможности ее исполнения в дни памяти мне подсказал больше года назад директор московского издательства «Музыка» Марк Зильберквит, который познакомил меня в Нью-Йорке с Сэмом Пизаром, бывшим узником Освенцима. Пизар сделал блестящую юридическую карьеру, работал в ЮНЕСКО и Олимпийском комитете, консультировал правительства разных стран и международные корпорации, был личным адвокатом Артура Рубинштейна и Элизабет Тэйлор, написал много книг и получил много наград. Но звездным часом своей жизни он считает свою работу с Джоном Кеннеди и дружбу с Леонардом Бернстайном. Третью симфонию Бернстайн посвятил памяти Джона Кеннеди и попросил Пизара написать не только ее либретто, но и прозаический текст, который был назван «Диалог с Богом». Еще с библейских времен разговор с Богом – то гневный, то требовательный, то смиренный – неизменная часть человеческой жизни. В иудейской традиции с Богом можно даже ругаться – это ведь тоже признание его бытия и всемогущества. Как признался Сэм Пизар, он не без опасения начал писать этот текст – у него накопилось слишком много вопросов и претензий к Создателю еще со времен своего лагерного детства. Как и у Леонарда Бернстайна. Но поминальная молитва – всегда примирение с Богом. Надежда на то, что если Он был равнодушен к земным страданиям, то одарит любовью в Царствии Небесном. И потому монолог Пизара о страданиях и смерти заканчивается мольбой о любви.

И потому так пронзительно светлы финалы двух симфоний, посвященных трагедии человеческого существования. Они словно открывают наши души небесам. И музыка поглощает слово, демонстрируя высшую власть над литературным текстом. Слово остается во времени. Музыка – в вечности.

Чтобы любить и сострадать, можно надеяться на небеса. А можно обратиться к собственной боли и страданию, чтобы расслышать боль и страдание других. И знать, что есть люди, которым много хуже, чем тебе.

Защита искусства или искусство защиты?

Конфликты минувшего и наступающего сезона между творческим руководством и творческими же коллективами в федеральных и региональных (включая московские) учреждениях культуры в очередной раз доказывают архаичность и несовершенство всей системы управления кадрами в этой уникальной сфере общественной деятельности.

Когда обсуждалась правовая база перехода бюджетных учреждений в автономные, в творческой среде – помимо общих для всех бюджетников опасений, что субсидия окажется меньше привычного и гарантированного выделения средств, а может и вовсе исчезнуть в пору «затягивания поясов», – наибольшее неприятие вызвала идея наблюдательных советов. Тех институтов гражданского общества, которые существуют во многих европейских странах и по предложению которых решают вопрос о заключении очередных контрактов с руководством театров, оркестров, музеев и библиотек. Наблюдательные советы формируются из видных общественных деятелей, представителей политических партий, мастеров культуры, представителей тех бюрократических ведомств, которые отвечают за положение дел в отрасли. Они ежегодно рассматривают результаты деятельности коллектива, их творческие, просветительские, финансово-экономические аспекты и один раз в определенный период (три, четыре, пять лет) обсуждают возможность продления контрактов с руководством. Наличие такого института, который в курсе всего происходящего в коллективе, помогает решать многие конфликты на ранней стадии их возникновения. Он способен указать на некорректность поведения как коллектива, так и его лидера. Не надо забывать, что во многих странах главных дирижеров, например, назначают на их должность только после того, как за них проголосует весь состав оркестра, – понятно, что это весьма дисциплинирует представителей самой диктаторской профессии в мире искусства. Но наблюдательный совет способен защитить и права лидера коллектива, если он творчески эффективен. Этот институт в конечном счете защищает интересы искусства и общества. И, как правило, весьма плодотворно.

У нас в Отечестве идея создания подобных наблюдательных советов была с ходу отвергнута моими коллегами и товарищами вне зависимости от того, какой политической ориентации они придерживались. Их нежелание подчиняться подобным органам отчасти можно было понять. В свою бытность председателем ВГТРК я тоже отчаянно сопротивлялся появлению наблюдательного совета, на котором настаивал тогда в значительной степени коммунистический парламент. Мы всегда боимся, что наблюдательный совет превратится в политическую цензуру. Поэтому неприятие было единодушным. «Мы сами все знаем лучше всех. Кто может нам советовать? Только президент или премьер. Дайте денег и оставьте в покое!» И везде, где могли, создавали не наблюдательные, а попечительские советы, которые возглавили правительственные чиновники первой величины, сумевшие привлечь в состав этих советов деловых людей, со временем украсивших списки журнала «Форбс». Мне довелось принимать участие в создании нескольких попечительских советов такого рода, первыми и в высшей степени эффективными были такие институты в Большом театре и Мариинке, Эрмитаже, Русском музее, Музее имени Пушкина, в питерском БДТ и Московском художественном театре. Но попечители не должны заниматься, по существу, ничем, кроме бескорыстной помощи учреждениям культуры России. Они – как благодарные зрители и щедрые меценаты – вносили свою благородную лепту в сохранение коллективов в не самые тучные бюджетные годы конца 90-х – начала 2000-х, продолжают заниматься этим и сегодня. Разумеется, руководители учреждений культуры делятся с ними своими творческими планами, но чаще всего с попечителями обсуждают проблемы сугубо материальные, когда необходимо привлечь финансы на развитие хозяйственной деятельности или на новые постановки. Впрочем, даже существующие попечительские советы, которые оказывают реальную помощь в сохранении лучшего, что есть в нашей культуре, не являются легитимными органами. Добровольные друзья театра понимают, что находятся за рамками действующего законодательства, – и не переживают из-за этого. Быть членом попечительского совета Большого театра или Эрмитажа – престижно, репутационно выигрышно. Ну а сами участники этих советов – люди, как правило, весьма влиятельные, и не только финансово, могут оказать не только материальную, но и административную поддержку руководству того учреждения, которому они попечительствуют. Повторю, на абсолютно добровольной основе. Из личных симпатий, что называется. Впрочем, случается, что личные симпатии истончаются, бывает и такое, и тогда руководитель того или иного учреждения культуры должен рассчитывать сам на себя. Потому что сегодня он юридически и практически не защищен от произвола чиновников. По действующему трудовому законодательству учредитель имеет право уволить руководителя любого ранга и статуса – Любимова, Горенштейна или Табакова – без всяких объяснений. Понятно, что наши чиновники – самые лучшие чиновники в мире, я сам один из них. Но ведь можно представить, что руководителю культурного ведомства – городского, областного или федерального – по-человечески не нравится тот или иной режиссер, или дирижер, или директор музея, не нравится, как он или она говорит, как одевается, с кем дружит, в конце концов, чиновники – тоже люди. И что тогда? Не каждый же может достучаться до президента или премьер-министра.

Отвергая идею наблюдательных советов, руководители творческих учреждений обо всем этом, похоже, и не думали. Освободившись на рубеже 80–90-х годов прошлого столетия от идеологического диктата и некогда правящей партии и государства, они решили, что в бурном океане перемен им лучше выплывать в одиночку. Тем более что Россия не обделена деятелями культуры, которых по-настоящему любит публика: от руководства страны до простых обывателей вроде меня. Ну и присказка, столь любимая в последние десятилетия, тут как тут: кто не рискует, тот не пьет шампанского! Хотя шампанское многие из них не любят. Но им всем нравился ответ Юрия Николаевича Григоровича на вопрос о том, какую форму правления в театре он считает единственно приемлемой? «Тиранию!» – великий хореограф не лукавил перед вопрошающими. Сегодня в России внутри государственных учреждений культуры, по существу, нет даже видимой демократии. Профсоюзы – слабы, художественные советы – если они формально существуют – нелигитимны, они зависят от доброй воли руководителя. Безусловно, любой мастер, работающий с коллективом художников, всегда тиран, диктатор, монарх. Но только во время занятий искусством. До и после репетиций, спектаклей, концертов тирания вынужденно уступает иным системам взаимных отношений. И для того, чтобы защитить искусство и художника как от произвола чиновников, так и от охлократии, власти толпы в сфере культуры, целесообразно вернуться к идее создания наблюдательных советов как важнейшего инструмента сотрудничества государства и гражданского общества.

Символы веры

Николай Досталь завершил двадцатисерийный исторический фильм «Раскол», который в наступающем телевизионном сезоне должен быть показан на канале «Россия 1». И хотя у многих, кто будет писать об этой работе, наверняка возникнет соблазн соотнести ее смыслы с текущим политическим моментом, – ведь любое вновь сочиненное историческое произведение такой соблазн невольно порождает, – уверен, что и замыслы создателей (соавтор сценария – Михаил Кураев, продюсеры – Дарья и Владимир Досталь), и их воплощение куда как глубже и трагичнее, мудрее и просветленнее всякого «текущего момента» российского бытия.

Основываясь на конкретных событиях отечественного XVII века, они создали произведение, достаточно легко рифмующееся с любым историческим периодом национальной жизни. Но их занимают не исторические аллюзии, но корневые противоречия всей российской истории в ее протяженности, которые, понятно, не в царствие Алексея Михайловича, второго царя из династии Романовых, начались и не в его царствие закончились. Противоречия, которые и сегодня во многом определяют ход современной российской истории и, видимо, будут определять ее развитие и в грядущих столетиях. Что совсем неплохо. Ибо, как писал в одной из своих замечательных пьес «Обольститель Колобашкин» Эдвард Радзинский, «раз голова болит – значит наличествует». Непротиворечивость есть первейший признак несуществующего. Или вечного. И первое и второе не нуждаются в моем толковании. Хотя бы потому, что находятся за пределами моего опыта.

Назову лишь два важнейших, фундаментальных конфликта в истории России, которые и по сей день влияют на ее развитие. Первый связан с неизбежным соревновательством светской и церковной власти, что присуще любому христианскому государству. Всей христианской истории. Прошлое Великобритании или Франции, Италии и Германии даст здесь не меньше трагических примеров, чем история нашего Отечества. Достаточно назвать убийство Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского, которое совершили люди британского короля Генриха II в XII веке. Конфликт светской и духовной власти изначально заложен в христианской истории, он во многом предопределил как государственное, так и церковное развитие Европы. Неизбежный эгоистический прагматизм государства, желающего подчинить себе всех подданных без каких бы то ни было исключений, неизбежно сталкивается с двойственностью бытования религиозной веры, которая обращена к небесам, а потому неподвластна земным владыкам, но связана с церковью как с вполне реальным институтом практической жизни. Подлинная вера защищает человека от грубой реальности бытия и от государства в том числе, она знает лишь одного истинного властителя. Но земная жизнь устроена по иным законам. В истории церкви были разные духовные пастыри. Молитвенные, как замученный царем Иваном Грозным митрополит Филипп, чьи мощи по повелению царя Алексея Михайловича были возвращены в Москву из Соловецкого монастыря. Петр I не случайно упразднил патриаршество в России, которое было восстановлено лишь в 1917 году, – он стремился к неограниченной власти, и ему не нужны были соперники.

Второе фундаментальное противоречие российской жизни, отличающее ее от других христианских государств, – одновременное внутреннее тяготение к Европе и отторжение европейских ценностей. Понятно, что граница здесь определена тысячелетие назад разделением западного и восточного христианства, обособлением католической и православной церквей. Но ведь не случайно и московские цари, и патриархи мечтали о Москве как о Третьем Риме. То есть о некоем символе веры, способном объединить все христианские народы.

Любое сочинение на историческую тему – даже такое условное, как историческая драма и уж тем более как киноэпопея, о прошлом, которая всегда воспринимается как нечто безусловное, – неизбежно вызывает широкие общественные дискуссии на тему «похоже – не похоже».

Разумеется, найдутся специалисты по истории русского XVII века, которые смогут компетентно различить героев телевизионного сериала и их исторических прототипов. Но не думаю, что дискуссия о фильме Николая Досталя пойдет по этому расхожему пути. Ибо сегодня даже образованный зритель вряд ли обладает достаточными представлениями о царе Алексее Михаловиче и патриархе Никоне, разве что кроме самых общих. В школьных учебниках сегодня им уделяют немного места, рассматривая их по преимуществу как исторических персонажей, которые довели страну до необходимости осуществления реформ Петра Великого.

Уже поэтому «Раскол» во многом станет открытием для российского общества. Быть может, впервые в нашей художественной культуре деятельность царя Алексея Михайловича и патриарха Никона раскрывается во всей ее деятельной осмысленности. Н. Досталь и М. Кураев, прекрасно понимая, что они создают художественное, а не научно-популярное произведение, тем не менее творчески бесстрашно реабилитируют не только молитвенного Алексея Михайловича, вполне иронично прозванного Тишайшим, но и существенную линию отечественной науки о прошлом. Вовсе не случайно выдающиеся русские историки, прежде всего Н.М. Карамзин и В.О. Ключевский, не жаловали Петра Алексеевича, который «через колено» ломал органическое бытие русского московского царства, надеясь, что величие целей оправдает лютую жестокость средств их достижения. И, напротив, видели в противоречивых порой, но вовсе не безвольных действиях его царственного отца искреннее желание не только упорядочить жизнь российского государства и его подданных, но и придать ей существенный импульс развития. В русской исторической традиции неизменно торжествовала гуманистическая идея фундаментальной взаимозависимости целей и средств. Царь Алексей Михайлович чувствовал органическую природу российского бытия. И искал пути развития, которые не отрывали бы русского человека от его корней, не насиловали его природу. Расширяясь на восток, прирастая землями в Азии, Московское царство было озабочено возвращением исконно российских земель на Западе, в Европе, потерянных и в пору царствования Ивана Грозного, и после его кончины. Но и на Западе нужны были союзники в борьбе с Оттоманской империей. Романовы получили правление Русью, когда страна была истощена и годами Смутного времени, и трагедиями поры последних Рюриковичей. Им нужно было, по существу, заново начинать государственное строительство, умеряя своенравие ближних и дальних бояр, неограниченное самоуправство воевод, бесконечное мздоимство любых власть имущих людей. И одновременно создать некие важные духовные основания национального единения. Символ веры. Раскол в русском религиозном сообществе XVII столетия и возникнет из потребности в этом единении.

Авторы «Раскола» выразили сложные конфликты русской истории захватывающе глубоко. О том расскажу в следующей статье.

Мера вещей

В нынешнем году Берлинская национальная галерея на Музейном острове отмечает свое 150-летие выставкой работ из коллекции банкира Иоганна Генриха Вагенера (1782–1861).

По завещанию 1859 года знаменитый немецкий банкир передавал 262 картины Прусскому королевскому дому при условии, что для его собрания немецкой живописи XIX столетия будет построено специальное здание. В 1861 году Вильгельм I, будущий кайзер Германии, не только устроил выставку коллекции Вагенера в Академии искусств на Унтер-ден-Линден, но и издал декрет, который учреждал Национальную галерею и определял место ее строительства. Она была открыта в 1876 году, разрушена во время Второй мировой войны и вновь открыта для посетителей в 2001-м. Скорее всего, я бы пропустил эту выставку немецкого искусства позапрошлого века, если бы не должен был посмотреть, где разместится в Берлине сложный музейный проект «Русские и немцы. 1000 лет вместе», который должен открыть перекрестный Год России в Германии и Германии в России. Пропустил бы – и совершил досадную ошибку.

Банкир Вагенер, увлекшийся коллекционированием живописи в начале XIX века после своей поездки в Великобританию, где он познакомился со многими частными собирателями изящного искусства, был знатоком и поклонником современных ему немецких художников. В его коллекции существуют работы разных эпох, но все же именно пейзажи Карла Фридриха Шинкеля и Каспара Давида Фридриха, полотна на исторические темы Кристиана Кёхлера и Петера фон Гесса, натюрморты Адама Шлезингера ему были дороже и ближе всего. Он собирал то, что ему нравилось, – суждения искусствоведов, похоже, волновали почетного берлинского горожанина меньше всего. Строгие ценители, знатоки развития европейской живописи могут предъявить любой счет его коллекции, но эти произведения отражают вкус человека незаурядного и глубокого. Это своего рода историко-культурный документ времени, где понимание эпохи складывается не только из усилий художников, но и из потребностей приобретателей. Людей, для которых живопись еще была не выгодным размещением капитала, а отражением их представлений о мире и красоте. Это искусство, отражающее осязаемую вещность всего сущего, его возвышенную устойчивость. Это искусство сродни философскому позитивизму, который полагает, что познание мира приведет к его устойчивому развитию, соразмерному осмысленной человеческой деятельности. Словом, в лучшем из миров надо возделывать свой сад – и это должно принести счастье и процветание всем участникам процесса.

Эту живопись (как и ее аналоги в других странах) многие искушенные специалисты считают академически консервативной, отражающей обывательские вкусы эпохи, тормозящей развитие новейших художественных направлений. Если быть еще более определенным, то просто пошлой, мещанской. Но у обывательской жизни есть свое достоинство и благородство. Своя система ценностей, в которой традиционализм помогает выжить в буре любых потрясений. Когда-то великий Менделеев сказал, что наука служит удобству жизни. И это искусство – служит тому же. Оно словно приподнимает быт, вторгается в него, делает его неотъемлемой частью культуры.

Очарование устойчивости буржуазного (и даже – мелкобуржуазного) бытия вызывало острейшую критику революционеров всех мастей – от политики и от искусства. Они презирали его как дурную болезнь – как ибсеновская Гедда Габлер, искушаемая изощренным эстетизмом, презирала своего мужа, виновного только в том, что он не был знатоком и любителем новейших течений в художественной культуре и политической жизни. Бытоподобное изобразительное искусство было вытеснено на обочину художественного развития уже в последней трети XIX столетия, сразу после смерти Иоганна Вагенера. Великие естественно-научные открытия предопределили новые представления о мире и человеке, которые не укладывались в привычные причинно-следственные связи, в чувственно осязаемую картину мира. Ученые и художники разрушали жизнеподобие, им было необходимо понять, что за тайны хранит вещный мир, который они пытались разложить на простейшие, первичные элементы, заменяя органическую целостность – символической.

Вслед за Бертольтом Брехтом, который декларировал создание театра века науки, многие деятели изящных искусств рассматривали художественное творчество как способ концептуального проникновения за пределы зримого. Притом что в отличие от Брехта их привлекали не только горние вершины интеллекта, но и бездны подсознательного. В конечном счете отказ от изобразительности как таковой стал важнейшей тенденцией современного искусства. Концептуально аналитический характер, по мнению ряда весьма серьезных теоретиков, сближает его с современными процессами, что происходят в математике, физике, астрономии и других естественных науках. Когда сегодня говорят об инновациях в науке и технике, то непременно начинают рассуждать о необходимости инноваций в искусстве. В этом, безусловно, есть своя логика – науки и искусства составляют некое единство в постижении мира и человека, что блистательно доказал Гегель еще в первой трети XIX столетия. Для того чтобы художественно выразить новейшие научные открытия вроде темной массы и темной энергии, нужны не просто новые формы, но неведомые озарения. Не только искусство, но и гуманитарное знание в целом со всей очевидностью не поспевает за тем, что происходит в сфере научного познания. Новейшие открытия, которые в корне меняют наши представления об основных характеристиках вселенной, того космоса, который предопределил рождение человеческой цивилизации, – остаются за пределами художественных интересов, никак не сопрягаются с повседневным человеческим опытом и существованием. И это одна из важнейших проблем развития современной гуманистической культуры. Притом что искусство в состоянии чувственно выразить сверхчувственное – правда, это удел редких гениев.

Но нельзя не замечать, что в самой науке сегодня все острее проявляется потребность в целостной картине мира. Узкоспециализированное знание стремится преодолеть границы, разделяющие не только разные естественные науки друг от друга, но и те, что отделяют их от «наук о жизни», которые связаны с проблемами человека. Как и в Античности, человек хочет обрести некое целостное представление не только об окружающем мире, но и о себе самом в обновляющейся вселенной. Подлинное знание – сколь бы неожиданным оно ни было – всегда несет новую устойчивость.

В периоды социальных, экономических, научных переворотов, когда рушатся прежние системы практической и идеологической жизни, человечество, сознательно или инстинктивно, пытается сохранить смысл своего присутствия в мире. И для того, чтобы заново обрести его, нужно попытаться понять, что мы наследуем всей предшествующей истории культуры, в которой не было лишних страниц.

И поняв это, можно взглянуть на коллекцию Иоганна Вагенера без ложных предубеждений. И принять ее с благодарностью. Как часть собственной жизни.

Идеи проверяются улицей

17 – 18 марта в Душанбе на совместном заседании Совета по гуманитарному сотрудничеству СНГ и Правления Межгосударственного фонда гуманитарного сотрудничества СНГ, равно как и на координационном совещании руководителей министерств и ведомств стран Содружества, которые ответственны за гуманитарную сферу, шел разговор и о стратегии наших взаимоотношений в науке, культуре, образовании, туризме, спорте, медиа и о тех насущных, сегодняшних проблемах, что требуют незамедлительного решения.

Отчасти они были сформулированы в ходе работы экспертного семинара «Образовательные аспекты межкультурного диалога в СНГ», который собрал министров науки и образования, ведущих педагогов и методистов, руководителей крупнейших вузов из разных стран постсоветского пространства.

Само понятие «межкультурный диалог», казалось бы, затертое до банальности на различных международных конференциях, которые проводят под эгидой ЮНЕСКО и других межгосударственных организаций уже не первый год, тем не менее является лингвистической формулой, способной вместить весьма разнообразное содержание. От сугубо теоретического, интересного и понятного только узким специалистам, до насущно-практического, которое необходимо самым разным людям в их повседневной жизни.

Простое наблюдение в гостинице: горничная, пришедшая проверить мини-бар, молодая женщина лет тридцати пяти, прекрасно говорит по-русски, видимо, она учила его еще до распада СССР, и молодой парень, лет двадцати пяти, торгующий в гостиничной лавке сувенирами, который просит, чтобы с ним говорили по-английски, вовсе не из-за амбиций и западной ориентации – он просто не знает русского языка. Оба предельно доброжелательны и готовы к диалогу. Но, уверен, что этой таджичке и этому таджику будет непросто договориться друг с другом по некоторым вопросам культурных и человеческих предпочтений.

Специально привел пример одного народа, различные поколения которого в разные периоды своей новейшей истории учили разные иностранные языки. И становится очевидным, что межкультурный диалог – это не только вопрос взаимоотношения разных народов, он может возникать и внутри одного народа, одного этноса, в зависимости от разной ориентированности социальных и возрастных групп. В значительной степени сама способность к подобному диалогу зависит от того, как построена система образования, на какие ценности она ориентирована, как учит воспринимать свою страну и внешний мир. Впрочем, когда видишь, как русские студенты душанбинского Славянского университета танцуют таджикские танцы, а таджикские – поют русские песни, то кажется, что найти пути друг к другу не так трудно. Но на самом деле сложные проблемы требуют сложных решений.

В нынешнем году все постсоветские государства будут отмечать не только двадцатилетие СНГ, но и юбилеи своей независимости. И уверен, что отдельные государственные праздники будут важнее общих. При понимании важности Содружества, все государства, в него входящие, живут собственными интересами. В каждой стране, которая, выйдя из состава Советского Союза, должна была заново определяться во времени и пространстве, появилась потребность в своей суверенной политике, экономике, истории и культуре. Россия здесь – не исключение. И чаще всего собственное историческое и культурное пространство создавалось (или пересоздавалось) без всякой оглядки на своих соседей. Важно было доказать свою самость и донести ее до города и мира. И в конечном счете – сформулировать на уровне школьного или университетского учебника.

Разумеется, в рамках коротких заметок невозможно всерьез проанализировать учебную литературу по гуманитарным предметам, которая сегодня выходит в разных государствах СНГ. Но одно соображение позволю себе все-таки высказать. Учащиеся школ и вузов немного смогут узнать о своих соседях из этих книг. И то немногое, к сожалению, чаще всего не научит их уважать ни своих сверстников из нового зарубежья, ни их предков. Больше всего достается русским, но и другим народам тоже перепадает. Как правило, это зависит от конъюнктуры текущего политического момента. Впрочем, чаще всего – просто тишина. И если мы всерьез думаем о будущем СНГ, о людях, которые сегодня живут на постсоветском пространстве, и о тех, которые будут здесь жить завтра, мы вынуждены обращать внимание на то, чему и как учатся наши дети и внуки.

К сожалению, здесь нельзя убаюкивать себя традиционной риторикой о дружбе народов, нашей исторической близости и неразделенности нашего будущего. На уровне риторики все как раз совсем неплохо. Хуже – на уровне повседневных знаний друг о друге. Хуже с тем, как школа вырабатывает уважительное отношение к другим, не похожим на большинство. Впрочем, сегодня даже в московских школах трудно сказать, кто местные, а кто приезжие, кто большинство, а кто меньшинство, кто они, а кто мы. И все равно надо учить уважению к непохожему. Особенно если он рядом с тобой. Вот об этом, собственно, мы и говорили два дня в Душанбе, ломая голову над тем, что нужно сделать в ближайшие месяцы и годы.

Не сам придумал название сегодняшних заметок. Эти слова принадлежат Ф.М. Достоевскому, который не раз и не два писал о том, как самые прекраснодушные, благородные идеи сталкиваются с грубым и властным движением реальной, практической жизни и им бывают раздавлены. Любые идеи лучше всего проверять на улице – в гуще не идейных только, но прямых человеческих столкновений, – вопрос в том, насколько люди улицы будут готовы ими воодушевиться. Или отбросят их вовсе. И превратят свой гнев в кровавый хаос.

Вспомнил обо всем этом в самолете, вылетающем из Душанбе в Москву накануне Новруза, Нового года, который отмечают в последней декаде марта все народы, исповедующие ислам. (Замечу, что праздник этот был священным еще для приверженцев зароастрийских культов в Ассиро-Вавилонии, откуда он перешел по наследству в другие более поздние культуры, в том числе и в исламские.) На фарси, таджикском и персидском языках «новруз» означает «новый день», освобождение мира от зимних холодов – его отмечают целую неделю в кругу родных и близких. В последние годы по решению ООН этот праздник стал международным. Но обычно Новруз отмечают на родине. Только острая нужда может заставить людей верующих и не слишком оставлять свой дом и спешить на чужбину. Подавляющее большинство пассажиров нашего рейса были мужчинами, явно возвращающимися на работу в Россию или устремившимися туда впервые в поисках заработка. Вместе с ними – всего несколько женщин в национальных одеждах с грудными детьми на руках. Когда мы приземлились в Москве, на лицах моих соседей появилась некая отчужденная напряженность: самолет Таджикских авиалиний был последним островком родной земли, который надо было покидать, чтобы вступить в российскую неизвестность.

Неужели они, как и я, думали о том, насколько пограничные и таможенные службы аэропорта Домодедово готовы к межкультурному диалогу?

Родиться во вторник

Очередной взрыв, на этот раз в аэропорту «Домодедово», и опять кажется, что все летит в тартарары. Бессильная скорбь по погибшим, сострадание их близким и раненым – и готовый ответ по поводу убийцы: «Смертник… Кавказский след…» И с привычной уже тревогой понимаю, что вариантов нет – тема «кавказцев, убивающих русских», с новой силой пронесется по нашей огромной стране.

Пролитая кровь, смерть близких сильнее любых разговоров на общегуманистические темы. И неважно, какой национальности были невинно погибшие – русские, украинцы, татары, чеченцы или таджики, – над их трупами никто не будет рассуждать о дружбе народов. И на похоронах не будут думать о том, что на наших глазах и в наших душах рушатся многовековые ценности, которые может заменить только ненависть одного народа к другому, соседа к соседу. В конечном счете, война всех против всех.

«Гордиться своей национальностью – все равно что гордиться тем, что ты родился во вторник» – эта мысль Шопенгауэра вряд ли была бы расслышана в минувший месяц, когда утверждение гордости одной национальности в нашей стране неизбежно предопределяло утверждение гордости остальными. Я тоже могу критиковать Брехта за вульгарный марксизм его знаменитого зонга из «Трехгрошевой оперы»: «Сначала хлеб, а нравственность потом…», но в данном случае стоит использовать классический марксистский инструментарий для того, чтобы подобраться к сути проблемы. Идеи интернационализма (и не только пролетарского) вдруг оказались безнадежно устаревшими, а идеи толерантности стали чуть ли не враждебными отечественным традициям. Коммунисты выступили с требованиями назначить русских государственно образующим народом, что один в один напоминало программу партии «Родина» образца 2006 года и от чего В.И. Ленин, если бы он это узнал, должен был бы сам уйти из Мавзолея, просто потому, что ему невозможно перевернуться в гробу. По опросам социологических служб лозунг «Россия для русских» оказывается привлекательным для шестидесяти процентов опрошенных – это огромная цифра, если учесть к тому же, что в нашей стране сегодня проживает чуть более восьмидесяти процентов этнических русских. И никто из этих шестидесяти процентов не задумывается над тем, что лозунги подобного типа разнесут страну в клочья. «Татарстан для татар», «Чувашия для чувашей» или «Тыва для тывинцев» и прочая и прочая – шовинизм многочисленных и малочисленных народов мало отличается друг от друга.

Притом что без русского языка невозможно всерьез говорить о нашей государственности, притом что через русскую культуру многие другие культуры Российской Федерации становятся неотъемлемыми частями культуры мировой, – безрассудно снимать с повестки дня вопрос о формировании многонациональной российской нации, которая должна стать основой устойчивого и современного российского государства.

За минувший месяц сложилось ощущение, что страна вдруг, в одночасье, узнала о существовании национального вопроса и обрушилась на него со всем интеллектуально-силовым инструментарием, который при всем при том обнаружил свою, мягко говоря, наивность. И дело не только в плохом владении русским языком тех ораторов, которые хотели защитить достижения русской жизни, но и в обывательской скудости подхода к проблеме. Про антиконституционность ряда высказываний я говорить не стану, – даже если их формулировали уста, принадлежащие политикам первых эшелонов власти. Просто они забыли (или, наоборот, слишком хорошо помнили) премудрые строки Тютчева: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» Хотим мы того или не хотим, мы оказались не готовы к тому, что «улица» поставит национальный вопрос не в Назрани или в Махачкале, а в самом центре Москвы.

И мне бы – в силу профессиональной принадлежности и занимаемой должности – присоединиться к хору людей, обсуждающих ключевую роль культуры в решении межнациональных конфликтов. Но не присоединяется. Понятно, что не всегда лишь бытие определяет сознание, – но оторваться от него невозможно. При всей важности духовной жизни общества, даже при понимании того, что идеология может превращаться в материальную силу, не она одна (и прямо скажем, далеко не одна) определяет накал сегодняшних межнациональных конфликтов. На улице сталкиваются не идеологии, не культуры и даже не обычаи разных народов – а люди, недовольные собственной жизнью, своим социальным и материальным положением. И они готовы убивать друг друга вовсе не из-за различий национальных мелосов. Нельзя забывать, что проблемы межнациональных отношений выталкиваются на поверхность прежде всего по причинам социально-экономическим, которые в конечном счете и определяют политическую повестку дня.

Национальный вопрос был одним из ключевых и для Московского царства, и для Петербургской империи. И хотя большевики именовали Россию «тюрьмой народов», – этот вопрос решался небезуспешно и до Октябрьского переворота. Стоит обратить внимание на то, что о формировании российской нации задумывались давно, недаром империя называлась «Российской», а не «Русской». Многонациональность всегда считалась благом, а не злом, – и благо это приумножалось веками. Его берегли и даже шли на определенные уступки народам, живущим в империи, чтобы сохранить ее многонациональный состав. Это относилось к фискальной, социальной и культурной политике. Не случайно уже с последней трети XIX века появляются книги, периодические издания и любительские спектакли на национальных языках, начинается своего рода легализация многонациональной российской культуры на профессиональном уровне.

Спору нет, русский колониализм жестко подавлял недовольные национальные меньшинства, но тем не менее отличался от прочих колониальных систем тем, что еще более жестко подавлял государственнообразующее русское население. Прямо скажем, в Царстве Польском и в Великом княжестве Финляндском дышалось куда легче, чем на прочих территориях Российской империи. При всех максимах графа Уварова о православии, самодержавии и народности русским в России во многих отношениях было жить тяжелее, чем финнам в Финляндии или полякам в Польше. Распад еще не созданного СССР начался уже в 1918 году, когда большевики дали вольную Польше и Финляндии, ибо национально-территориальное деление любого государства делает его крайне неустойчивым (исключение составляет разве что Швейцария, но для этого нужно иметь тысячелетнюю демократическую традицию).

И в советское время налогообложение русской деревни было много тяжелее, чем в других республиках СССР. Можно было сколько угодно часто поднимать тосты за великий русский народ, – на практике центральная Россия, равно как и прочие российские территории, за исключением двух столиц, всероссийских здравниц, находящихся в ее пределах, и закрытых городов, жила тяжелее остальных регионов страны. И, боюсь, нынешняя ситуация не лучше. Именно поэтому необычайно важно проанализировать социально-экономические причины накопившейся ксенофобии, – если народ ощущает материальную угрозу своему существованию, его не удержать милыми лозунгами известных мультфильмов. «Ребята, давайте жить дружно!» – это уже не из сегодняшней жизни. Сбой дала система, – и нужен системный подход для того, чтобы найти новую модель межнациональных отношений.

И, при всех прагматичных подходах и жестких решениях, важно не забыть о сострадании к ближним, да и к далеким тоже. Ведь сострадание – основа любой этики, любой морали. Поверьте, это вовсе не выдумки Шопенгауэра.

После страха

14 января 2011 года Анатолию Наумовичу Рыбакову исполнилось бы сто лет.

Можно спорить о том, какое место его произведения, составившие увесистый семитомник, займут в истории русской литературы и вообще останутся ли они в ней спустя столетия. Но бесспорно одно – они сыграли существенную роль в жизни советских людей второй половины XX века. В моей жизни в том числе. Даже тогда, когда Советский Союз превратился в Российскую Федерацию. Они помогали нам лучше понять судьбу нашей Родины. И нашу собственную судьбу. И уже поэтому стали частью нашей истории.

Мальчишкой я читал и перечитывал «Кортик», захватывающий подростковый детектив о романтическом времени Гражданской войны, первую книгу Рыбакова, вышедшую в свет в 1948 году, и старался прорваться в кино, когда появился фильм В. Венгерова и М. Швейцера. (Потом уже вышли «Бронзовая птица» и «Выстрел».) Повзрослев, пытался понять производственные хитросплетения «Водителей», «Екатерины Ворониной» и «Лета в Сосняках». И удивлялся тому, что немолодой уже Рыбаков понимает людей, только вступающих в жизнь, как в трилогии о Кроше («Приключения Кроша», «Каникулы Кроша» и «Неизвестный солдат»). Как и подавляющее большинство читателей «Тяжелого песка», удивлялся дерзости писателя, написавшего роман на «еврейскую тему» о трагедии Холокоста в глухую пору «советской осени», когда борьба с сионизмом была на самом деле обычным государственным антисемитизмом. И, как многие, усматривал в публикации этой книги «тонкую партийную игру». И, естественно, работая в журнале «Театр», пытался заполучить у наших дружественных соседей из редакции «Дружбы народов» гранки «Детей Арбата», как и последующих романов Рыбакова из этого цикла – «Тридцать пятый и другие годы», которые мы вырывали друг у друга и во второй половине 80-х, и в первой половине 90-х годов прошлого века, – мы все еще открывали заново трагическую историю своего советского Отечества.

Когда в 1997 году вышел «Роман-воспоминание», где Рыбаков много писал о своей семье и о литературных нравах советского времени, я все еще надеялся на то, что писатель выполнит свое обещание и доведет в будущих книгах судьбы своих героев и нашей страны хотя бы до середины 50-х, как обещал он в финале «Детей Арбата». Впрочем, уже после «Праха и пепла» (1994), завершающегося похоронами главного героя «Детей Арбата» Саши Панкратова, который погиб в пору великой битвы под Курском, было понятно, что ему будет очень трудно продолжить это повествование без своего биографического двойника. Наверное, поэтому он и решил подвести итоги документальной прозой о своей собственной, несочиненной жизни. Рыбаков, как и его читатели, предполагал, что это итоги предварительные. Но случилось по-другому – через год после выхода «Романа-воспоминания» его не стало.

В одном из своих последних интервью, совсем незадолго до смерти, Анатолий Рыбаков изложил свое политическое кредо: «Сталинизм демонтировать, но сохранить социальные завоевания революции». Зло советской истории для него было сконцентрировано в Сталине и продолжающей жить своей жизнью сталинщине, которые загубили идеалы революции, благородство ее социального пафоса. И в конечном счете обескровили страну. Не случайно Лев Аннинский назвал свое послесловие к трилогии о Саше Панкратове «От бесстрашия к страху». Для него, как и для Рыбакова, страх отравляет плоть и кровь советского общества с начала тридцатых, достигая своего пика к середине этого десятилетия, превращаясь в леденящий ужас 1937 года. Но я помню, как в 1988 году в Доме кино на премьере фильма Марины Голдовской «Власть Соловецкая…» после всех проклятий в адрес Сталина старейший писатель и сиделец Олег Волков предварил свое выступление словами: «Вы все ругаете Сталина, а я начал бояться стука в дверь с 1918 года…» Когда он сказал о Ленине то, что обычно говорили про Сталина, вольнолюбивую премьерную публику перестроечной поры накрыла волна того самого страха, который и не исчезал никогда, разве что во время Великой Отечественной, когда его подмял под себя другой страх, страх за историческое бытие нации.

Впрочем, тема «Сатурна, пожирающего своих детей» у Рыбакова не имеет временных рамок: попав в Мозгову, место своей ссылки, в 1932 году Саша Панкратов встречает здесь участников революции, которых выслали сюда задолго до него. И которые точно знают, что у них нет будущего. Вернее, есть – тюрьма и лагерь. И только это способно уберечь их от участия в кровавом фарсе, когда мало молчаливо согласиться с тем, что убивают невинных, надо успеть потребовать еще более радикальных мер для оставшихся в живых. И именно здесь Саша формулирует на первый взгляд простую до наивности, но необычайно важную и для него, и для его создателя мысль: «Нет сверхнации, нет сверхнародов, есть люди: хорошие люди, плохие люди. И нужно создать общество, при котором никакие силы не могли бы заставить их быть плохими».

В «Неизвестном солдате» дедушка Кроша считает, что его слишком домашнему внуку надо «попробовать жизни». В случае Рыбакова этим озаботились органы ОГПУ. 5 ноября 1933 года он, студент третьего курса Московского института инженеров транспорта, был арестован и Особым совещанием ОГПУ осужден на три года ссылки по статье 58–10 («Контрреволюционная агитация и пропаганда»). С этого начались его странствия по огромной стране, которые завершились только за три года до начала войны, в Рязани, где Рыбаков стал главным инженером областного автопредприятия. С него сняли судимость уже после войны – «За отличие в боях с немецко-фашистскими захватчиками», что позволило ему, начальнику автослужбы гвардейского стрелкового корпуса, майору, вернуться в Москву.

Говорят, ссылаясь на самого Рыбакова, что он считал свою шоферскую профессию житейской случайностью. Но грузовик – это своего рода олицетворение свободы и независимости. Автомобили становятся героями почти всех его произведений. И не случайно положительные герои Рыбакова бьются за то, чтобы грузовик был исправен. Движение – это свобода, это возможность выбора, которые ограничиваются при любой поломке. Рыбаков пишет про грузовики как про одушевленных существ, чувствуя и передавая читателю важность и ценность каждой детали, каждого жизненно важного технологического узла. Без них не вырваться на волю скорости.

Только грузовики все чаще и чаще ходят в колоннах. И решения о том, куда ехать, принимают не они и даже не их водители.

В поздних романах Рыбакова политика становится судьбой. Не только для тех, у кого иной судьбы нет и быть не может – от Сталина до Троцкого и Гитлера. Но и для тех, кто предпочел бы укрыться в своей частной, далекой от Кремля жизни. Страх отравляет поцелуй влюбленных и объятия друзей. Только война принесла бесстрашие героям Рыбакова и других настоящих писателей, для которых она была звездным часом. Это было бесстрашие перед лицом смерти.

Но Рыбаков знал, что самое трудное – зная о могуществе страха, найти свой источник свободы, научиться жить не боясь.

2010

Хулюд Дуаибесс

Анатолий Алексин

Федор Добронравов

Валерия Гай Германика

Адам Михник

Григорий Горин

Петер Штайн

Олег Табаков

Галина Уланова

Александр Фадеев

Василий Аксенов

Иерусалимский храм Воскресения Христова

Иерихонская российско-палестинская экспедиция ИА РАН

Церемония вручения премии «ТЭФИ»

«Газета Выборча»

Театр на Бронной

Московский академический театр сатиры

Санкт-Петербургский ордена Ленина государственный академический театр оперы и балета имени М.П. Мусоргского – Михайловский театр

Московский Художественный театр имени А.П. Чехова

Чей перстень лучше?

С министром туризма и по делам древностей Палестинской национальной администрации Хулюд Дуаибесс мы должны были встретиться в Вифлееме утром 24 декабря, когда весь католический мир и немалая часть православного готовились отмечать две тысячи одиннадцатую годовщину появления на свет младенца Иисуса у Марии из рода Давидова.

Уже при въезде в город нам преградили путь полицейские (а в Палестине, кроме нам известных, есть еще и специальная туристическая полиция), которые, показывая на собравшийся вдалеке народ, предложили выбрать объездной маршрут. Нам все-таки удалось настоять на своем, сославшись на необходимость встречи именно у Базилики Гроба Господня, – и мы двинулись навстречу толпящимся, как мне казалось, людям. Испорченный опытом телесмотрения, я решил, что нас должны встретить если и не градом камней, то по меньшей мере проклятьями, ибо мы нарушали покой пятницы, священного для мусульман дня. Но по мере приближения стало ясно, что это никакая не толпа, а вполне организованные, одетые в бело-кремовую униформу с красными беретами оркестры палестинских скаутов, исповедующих христианство. Среди них были вполне зрелые мужчины, виртуозно выдувающие на волынках рождественские мелодии, и юные барабанщицы, мастерству которых могли позавидовать где угодно – хоть на Тверской в Москве, хоть на Пятой авеню в Нью-Йорке. Все готовились к приему знатных – в том числе и иностранных – гостей, которых ожидали к полудню, к началу рождественской службы. И, как положено музыкантам, – репетировали.

На площади перед храмом Рождества Христова действительно пытались толпиться туристы в ожидании начала экскурсий, но их уверенно организовывала в цивилизованную очередь палестинская туристическая полиция. В один из самых древних христианских храмов на земле, который по велению матери императора Константина, святой императрицы Елены, возвели в 326–333 годах (он был восстановлен после пожара в правление Юстиниана в 531 году), шли люди, похоже, приехавшие со всех концов планеты – вида европейского, азиатского, африканского, представляющие все части света, все цвета кожи, все конфессии. Храм, поделенный между тремя церквами – православной греческой, армяно-григорианской и католической, основан на том самом месте, где по преданию была пещера, в которой на свет появился будущий Спаситель. Она сохранилась до наших дней и стала составной частью Базилики. Для того чтобы войти в храм, нужно согнуться почти до пола. Врата смирения отделяют мирскую суету от духовной сосредоточенности. И очищают от праздного туристического любопытства. Лишь немногие образованные верующие спешат к своим приделам и алтарям – большинство даже истинно воцерковленных людей не считают отступлением от своих догматов преклонить колени перед чужими святынями. Что из того, что пещера, в которой родила Мария, окормляется францисканцами, какой христианин не захочет ощутить святость этого великого места?

Для Вифлеема, чья история насчитывает не одно тысячелетие, все религиозные праздники – благо. В 2010 году число туристов в палестинские города увеличилось до 2 миллионов человек, доход от которых составляет немалую часть весьма скромного, впрочем, бюджета Национальной администрации. Именно поэтому, так и не добившись согласия у настоятелей храма Рождества Христова насчет того, кто будет финансировать ремонт протекающей крыши, палестинцы выделили на это свои средства – памятники религии, истории и культуры должны сохранять привлекательность не только для верующих. Надо понимать при этом, что у Палестинской национальной администрации очень мало денег на социальные и культурно-образовательные нужды. Однако вовсе не случайно, что должность моей вифлеемской собеседницы называется «министр туризма и по делам древностей», – туристов сюда привлекают именно древности. Древности, которые способны доказать великое единство рода человеческого, но и обладают способностью разъединять народы. Именно поэтому здесь с такой чуткостью относятся к сохранению памятников, которые хранят следы самых разных конфессий и культур – ассиро-вавилонской, иудейской, римской, христианской, мусульманской. Здесь встречаются друг с другом христианские церкви всех направлений, здесь Восток и Запад открываются не только в своей противоположности, но и в своей неделимости. Исторические периоды как бы перетекают друг в друга, но смена эпох порой означает и смену национальной и конфессиональной принадлежности. Именно поэтому Сихам аль-Баргути, министр культуры ПНА, с такой болью говорил о том, что ряд памятников арабской, мусульманской культуры в Восточном Иерусалиме утрачивается, его заменяют памятники иудейской истории. В свою очередь, израильская сторона говорит о некоторых исторических подменах на палестинских территориях. Прошлое становится необходимым для решения современных споров. Аргументы типа «а мы здесь жили раньше вас» кажутся неотразимыми. Я не раз бывал очевидцем подобных конфликтов – и в постсоветской Центральной Азии, и в Закавказье – и достаточно хорошо знаю, насколько они неразрешимо болезненны. Нужно набраться смелости, чтобы сказать: «Мы наследуем всему!» Тем более есть чему наследовать.

В 2011 году Иерихон отмечает свое десятитысячелетие – в этом святом для иудеев, христиан и мусульман городе в рамках торжеств уже через месяц, в январе, откроется Российский музейно-парковый комплекс, созданный Управлением делами президента РФ при участии департамента древностей и культурного наследия министерства туризма ПНА. На участке под названием «Аль-Мадраса Ваззукума» сохранилась не только огромный сикомор, Древо мытаря Закхея, с которого он увидел Христа, но и уникальные памятники Византийской империи – русские религиозные и научные деятели начали изучать их еще в 80 – 90-е годы XIX столетия, выкупив этот участок. Почти на сто лет прервалась эта работа, – ее удалось возобновить лишь в 2010 году. Недавние раскопки Совместной Иерихонской археологической экспедиции (руководители Леонид Беляев и Хадман Таха) подтвердили, какие бесценные для мировой истории богатства хранит эта земля.

Вспомните историю из первого «Декамерона» Боккаччо о еврее Мельхиседеке, который рассказал Саладину притчу о перстнях, которые отец подарил перед смертью трем своим сыновьям. Перстни были похожи друг на друга как капли воды, и сыновья не смогли решить, кто из них имеет больше прав в доме ушедшего отца. Эту притчу потом пересказал Лессинг в свой великой драме «Натан Мудрый», действие которой происходило в этих краях, в Иерусалиме, в XII столетии. И не случайно в ней все оказывались родственниками – и мусульмане, и христиане, и иудеи. Ведь Бог един, а идти к нему можно разными путями.

В пору предрождественской благодати, разливавшейся и по Вифлеему, и по Иерусалиму, хотелось верить в мудрость и милосердие людей, живущих на этой Святой земле. В их способность не только отстаивать свое право на жизнь, но и понять, что это право есть у других.

С праздником!

Декабрь 2010

Негражданственное

Недавно ходил в Театр сатиры на старый французский водевиль Эжена Лабиша «Кошмар на улице Лурсин» в постановке Александра Ширвиндта, который к тому же сделал, мягко говоря, литературную редакцию оригинала, вполне уместно приблизив текст XIX века к интонациям и стилистике современной русской речи.

Я шел на этот спектакль, будто отправлялся совершать аморальный поступок. Идти на французский водевиль в то время, когда мои коллеги обсуждают выступление Леонида Парфенова при вручении Премии имени В. Листьева, роман Игоря Минутко «Провидец», посвященный Александру Николаевичу Яковлеву, или, на худой конец, избрание Никиты Михалкова председателем одного из союзов кинематографистов, не говоря уже о других событиях общественной и политической жизни, казалось явно не соответствующим важности текущего момента. Но, как утверждал один известный детский писатель советской поры Анатолий Алексин, «дружба дороже истины». Понимаю, что, приведя эту цитату, вполне определенно нарываюсь на критику коллег, обладающих несокрушимой принципиальностью. Поэтому специально для них даю трактовку: мы дружим с Александром Анатольевичем много лет, мы даже вместе с ним работали на телевидении, делая под руководством Анатолия Малкина телепроект под названием «Антре!», и, если он просит прийти на его премьеру, даже не обещая банкета, я не могу отказать. К тому же он обещал если и не банкет, то некоторое его урезанное подобие, зная, что мы употребляем одни и те же крепкие напитки. Словом, несмотря на всю серьезность общественной жизни, я не мог ему отказать, даже рискуя быть обвиненным в недостаточности гражданского темперамента. Когда я к тому же понял, что эти заметки с абсолютно аполитичным названием выйдут в тот самый день, когда президент Российской Федерации Д.А. Медведев обратится с ежегодным посланием к Федеральному Собранию, я вообще похолодел от ужаса. Но отступать было некуда.

Переполненный зал Театра сатиры вежливо хихикал, когда Александр Симонец в роли лакея, говоря в нос то по-французски, то по-русски, объяснил нам, что мы находимся в доме господина Ланглюме, который всю ночь провел неизвестно где. Это хихиканье утратило свою вежливость, когда Марина Ильина в роли жены Ланглюме, элегантная белокурая красавица, впрочем, обладающая достаточными формами, чтобы вызвать восторг не только у мужчин в зрительном зале, но и у французских и русских живописцев девятнадцатого столетия, защебетала с оглушительной скоростью. Оказалось, что ее героиня просто нашпигована самыми разными познаниями, почерпнутыми из энциклопедических словарей, что ни в малой степени не умаляло ее женских чар. И, наконец, забыв о приличиях, зал загоготал, когда из-под одеяла на огромной кровати, стоящей в центре сцены, появилась волосатая нога актера, из-за которого, судя по всему, наибольшая часть публики и пришла на этот спектакль. Как они узнали Федора Добронравова по этой волосатой ноге, мне, честно говоря, объяснить довольно трудно. Да и вряд ли кого-нибудь интересуют мои объяснения.

Когда его герой, господин Ланглюме, наконец полностью обнаружил себя в кровати, стянув одеяло, в закатанных выше колен брюках, в белой рубахе с пестрой лентой на шее, обозначающей подобие галстука, зрители просто зашлись от счастья, как бывает на хоккее во время забитой шайбы в ворота противника. Впрочем, это сравнение не вполне точно, на стадионе, случается, есть и те, кто болеет за этого самого противника. В нашем случае появление господина Ланглюме, а точнее господина Добронравова, вызвало всеобщий восторг. Героя «Шести кадров» и многочисленных сериалов, один из которых и сейчас идет по каналу «Россия 1», в самом начале его появления приветствовали так, как приветствуют тореодора, уже заколовшего своего быка.

Понятно, я в это время старался думать о высоком. О мировых политических проблемах, равно как и о проблемах отечественной жизни и культуры вкупе с телевидением, корил себя за притупляющееся чувство гражданской ответственности и прочая и прочая. Словом, делал вид, будто я случайно оказался в этом зале и не понимаю, что это происходит с публикой. Но длилось это недолго. Когда господин Ланглюме, размахивая в разные стороны своим выкрашенным в красный цвет клоунским носом, обозначающим его пристрастие к спиртному, попытался выползти из постели, я уже хохотал вместе со всеми. Федор Добронравов даже не прикидывался французским рантье, ибо люди, нуждающиеся в опохмелении, не имеют национальности, особенно если они готовы напиться водой из вазы, в которой стоят цветы. Разнонаправленные движения разных частей тела, которые не подчиняются воле своего хозяина, заставляли смеяться не столько над героем, сколько над самими собой, ибо все мы в высоком или смешном похожи на господина Ланглюме. Правда, без таланта Федора Добронравова, который, несмотря на свою немереную телевизионную популярность, сохранил пленительную наивность театрального комика, которого можно поставить в один ряд с корифеями Театра сатиры – от Владимира Хенкина и Владимира Лепко до Михаила Державина и Александра Ширвиндта.

Водевиль, классический театральный жанр, завезенный к нам из Франции, но ставший абсолютно своим на русской почве, вступил в свои права. Естественно, Норина, жена Ланглюме, флиртовала (и даже более того) с племянником своего мужа, Потаром (Андрей Зенин). Естественно, Ланглюме вместе со своим школьным другом Мистенгю (Валерий Гурьев), напившись накануне до чертиков, воображал, что они убили молодую угольщицу. Естественно, Потар пытался шантажировать своего дядю. И, наконец, все это, естественно, заканчивалось веселым танцем ко всеобщей радости. Граммофон, который после тяжелого скрипа выдавал требуемую мелодию (композитор Андрей Семенов), помогал петь куплеты про французский театр «Одеон», где идут одни водевили, что, естественно, неправда, но кого это волнует из зрителей Театра сатиры, и меня в том числе? Нам было не до этого: мы следили за тем, как пятерка актеров во главе с первоклассным, как сказали бы в Италии, капо-комиком повторяла один и тот же танец, все убыстряя и убыстряя его темпоритм. И когда казалось, что быстрее отплясывать уже нельзя, они повторяли его еще раз в каком-то сумасшедшем азарте. Придираясь, я мог бы сказать, что было видно, каким образом они обманывают публику, – но придираться не хочется. То, что они делали на сцене, вызывало искренний и бескорыстный смех. Не оттого, что у кого-то отняли кучу денег, которых у тебя никогда не было, и не оттого, что кто-то сломал ногу, которая у тебя осталась целой. А от чистой радости полноты и даже переизбытка жизни, которую хочется разделить со всеми.

Нам предъявили честную и талантливую актерскую игру, игру как таковую, в которой смысла не меньше, чем в любых идейных трактатах. Всегда повторяю своим студентам одно и то же: «Театр – это мессия и миссия. Об этом нельзя забывать. Но театр – это игра. Игра, которая не просто возвращает нас в доверчивое детство, но делает нас людьми. Она дарит надежду на ценность человеческого бытия как такового. И если вы забыли об этом, – не надо работать в театре. Да и ходить в него тоже».

Это моя театральная вера. А мысли я позаимствовал у разных умных людей. Они были гражданами и философами. Даже гениями. Но прекрасно понимали, что игра – это лучшая часть жизни.

Декабрь 2010

Тэфи и еще кроме Тэфи

«Акела промахнулся». (На всякий случай напомню, что это из «Маугли».)

Я рад, что предоставил ряду моих коллег, которых искренне считал своими добрыми знакомыми и даже друзьями, еще одну возможность отточить свое перо в борьбе за справедливость и еще раз продемонстрировать безупречность своих гражданских позиций в обсуждении петербургской части церемонии ТЭФИ и обличении беспринципности руководителя Академии (как известно, у нас только один президент). Я рад, что церемония ТЭФИ в рейтингах популярности соревновалась с отставкой мэра Москвы Юрия Михайловича Лужкова и проиграла ей лишь самую малость, что, безусловно, свидетельствует о важной роли Академии в общественной и профессиональной жизни страны. Я рад, что Академия российского телевидения продемонстрировала приверженность принципам демократии и на заседании своего правления сумела исправить ошибку руководителя и хотя бы частично отмыться от упреков в кремлебоязни. Я рад, что тем самым Академия подвела черту под событиями 2007 года, когда она не только не решилась проголосовать за вручение премии ТЭФИ Манане Асламазян, но и не поддержала ее в трудную минуту. Я рад за Манану, которую помню еще администратором Театра на Малой Бронной во времена его звездной эфросовской поры (сознательно не называю даты, чтобы никто не мог догадаться, сколько лет мы знакомы и в очередном приступе борьбы за справедливость не стал бы обвинять меня в том, что эту премию она получила по знакомству со мной). Рад, хотя бы потому, что про нее и говорили целую неделю, и выставили руководство Академии на торжественный обед в ее честь.

Я, безусловно, рад за всех, кто получил премию ТЭФИ, они ее заслужили своим трудом и талантом. Равно как рад за всех номинантов, которые эту премию не получили: само вхождение в призовую тройку – уже знак высшего признания, дальнейшее – всегда случайность. В этом смысле я рад за Валерию Гай Германику, талантливого режиссера, которая сняла талантливый и важный фильм не только для Первого канала. Я готов продолжать радоваться за вещателей, руководство Михайловского театра во главе с неутомимым Владимиром Кехманом и вообще за всякое руководство и публику. Но пора переходить к благодарностям.

Я не буду по традиции начинать с благодарности своим родителям и родителям всех участников церемонии, хотя они все – и те, кто живы, и те, кого уже нет, – этой благодарности заслужили в высшей степени. Не буду благодарить всех других, даже Эрнста с Добродеевым и Кулистикова с Муруговым, не говоря о Шумакове и Роднянском, коих во время самой церемонии уже благодарили, если кто хочет вспомнить об этом, может попросить запись.

Но мне абсолютно серьезно хочется поблагодарить всех членов Академии, присутствующих на двух церемониях – в Москве и Петербурге, и всех ведущих этих церемоний. Все вместе они (мы) создали ту дружескую, доброжелательную атмосферу, которая, на мой взгляд, оказалась важнее, чем справедливость или несправедливость распределения наград. Собственно говоря, сама возможность этой встречи оказалась профессиональным праздником, который, похоже, важен для большинства людей, делающих телевидение. Даже для тех, кто на этих церемониях по тем или иным причинам присутствовать не смог.

Так или иначе – при всех издержках, которые, безусловно, присущи сегодняшнему фонду «Академия российского телевидения», при невнятности взаимоотношений учредителей и самих академиков, их общего собрания и правления Академии, очевидно, что этот институт нужен не только его членам, но прежде всего самому телевидению. Не исключая возможности его более тесного сотрудничества с Национальной ассоциацией телевещателей и другими внутрикорпоративными объединениями, очевидно, что фонд «АРТ» – самодостаточная и развивающаяся организация. Она нуждается в дальнейшем развитии, возможно, в увеличении числа ее членов, но и сегодня это живой и дееспособный институт, который делает множество полезных дел помимо обеспечения национальной премии ТЭФИ.

Противоречия существования телеакадемии заложены в самой истории ее создания и последующих юридических трансформациях. В амбициях руководителей каналов, что вполне естественно. И в той роли, которую играет телевидение в разные периоды жизни новейшей России. В характере отношений телевидения с обществом и государством, где у общества и государства весьма часто несхожие задачи.

Понятно, что присуждение премии ТЭФИ (как и других профессиональных премий – хоть «Оскара», хоть «Большой книги») в силу публичности самой церемонии трудно считать решением, принятым строго по «гамбургскому счету». Когда Виктор Шкловский вводил это понятие в российско-советский культурный контекст, он напомнил, что появилось оно в Гамбурге, где раз в году в одном и том же трактире за закрытыми дверями и зашторенными окнами собирались цирковые борцы и в абсолютно честных боях определяли победителей. Ключевыми словами являются здесь даже не «абсолютно честные бои», а «закрытые двери и зашторенные окна». Результаты того, что происходило за ними, не объявляли публике и оберегали как один из важнейших профессиональных секретов. У нас все иначе. Все для публики. А потому любое голосование, как и любая церемония, содержит элемент профессиональной игры.

Но при этом другого института, где профессионалы могут поговорить с профессионалами и обсудить работы друг друга, у нас нет. И потому так болезненно воспринимают результаты голосования. Потому что, кроме узкопрофессиональных критериев, безусловно, применяют и критерии общеполитические. И тогда неудовлетворенность рамками возможного, которые задают вовсе не руководители государственных каналов, тем не менее оборачивается против них. Любой профессионализм предполагает живое и свободное слово, которому нередко радуются больше, чем искусному технологизму. Как обрадовались, к примеру, вышедшей в минувшую пятницу программе «НТВшники», где обсуждали отставку Ю.М. Лужкова, – откровенность высказывания была важнее телевизионной безупречности. Я уверен, что нынешнее телевидение достаточно ответственно и профессионально, что оно может и должно открыто обсуждать все, без изъятия, проблемы современной политической жизни. Важно понимать, что нынешний этап социально-экономического развития страны, необходимость ее модернизации, потребность в инновационных подходах к решению самых сложных научных и практических проблем потребуют и обновленной медийной поддержки этих процессов.

Очевидно, что сегодняшнее телевидение пытается сохранить наиболее активную часть аудитории, удержать или заново привлечь молодежь и при этом не растерять ту часть телезрителей, которая не хочет или не может быть активистами интернетовского Живого Журнала. При этом аудитория еще более определенно, чем прежде, начинает делиться даже не между каналами, а между отдельными программами (потому что внутри каждого канала существуют видимые конфликты в редакционной политике), и социально активные группы пока остаются в меньшинстве. Но очевидно и то, что их доля, пусть медленно, продолжает расти.

Как всегда, очень трудно найти золотую середину между новаторством и консерватизмом. И в этом телевидение ничем не отличается от реальной жизни.

Октябрь 2010

Конец гламура

К сожалению, я не видел того, как в одной из рязанских школ прошел театрализованный митинг, посвященный памяти погибших детей Беслана. Но его не видели и те, кто выступил с обвинениями в адрес учителей, его придумавших, и в адрес директора школы, его разрешившей. Этот школьный реквием по безвинно ушедшим пять лет назад детям и их учителям вызвал гнев псевдоморалистов самим фактом своего существования. Его критики назвали рязанское мемориальное действо чуть ли не кощунством над трагедией, к которой вообще нельзя прикасаться средствами искусства. И именно это вызывает мое недоумение. Еще раз повторю, не могу судить о творческих талантах людей, создавших это общественное и художественное событие (как говорят, оно было сострадательно-трогательным), – но могу твердо говорить о том, что не существует таких тем, к которым не имеет права прикасаться искусство. Не существует таких тем, которые не подлежат художественному осмыслению. Если следовать логике критиков рязанского реквиема, то нельзя ставить спектакли и снимать фильмы и о Великой Отечественной войне и о других трагических событиях нашей многострадальной истории. Только потому, что они были трагическими. Или снимать их так, как снимали в 40-е годы прошлого века, когда война была только чередой звонких побед под руководством ВКП(б), впоследствии переименованной в КПСС. Я сам с послевоенного детства люблю смотреть эти фильмы, от которых веет сказочным романтизмом, крайне далеким от суровой реальности истории. Собственно говоря, именно за это я их и люблю, а вовсе не за то, что именно они должны открыть мне глаза на великое прошлое.

В самом факте появления на свет этого рязанского театрализованного представления очевидна общественная потребность прикоснуться к событиям сегодняшнего дня, почувствовать нерв времени, высказать свою позицию по отношению к добру и злу. Проявить свою способность к состраданию, наконец. К состраданию, которое является одним из высших проявлений человеческого существа. Школьные любители сделали то, чего за пять лет не сделали профессионалы. Честь им и хвала за это.

При видимости неограниченных возможностей наше сегодняшнее искусство – от литературы до музыки – находится в весьма сложных отношениях с современной реальностью, особенно с реальностью социальной. Много имитаций социальности, порой эпатирующих широкую публику, но очевидное желание продать рукопись превалирует над бесценностью и непродажностью вдохновения. Государство готово искушать грантами, но сформулировать госзаказ никто не готов или готов сделать это в таком общем виде, что его так же легко исполнить, как и не исполнить вовсе.

По идее, телеканалы и продюсерские компании уже должны быть завалены заявками (а то и готовыми сценариями), посвященными экологической трагедии минувшего лета, открывшей своих героев и своих мерзавцев. Сама природа словно продиктовала сюжеты о людях, сопротивлявшихся стихии, и тех, кто не устоял перед лицом катастрофы, сюжеты о мужестве, любви, самопожертвовании, безалаберности и подлости. Обо всем, что составляет суть человеческой натуры и человеческого сообщества, перед лицом неизбежного, перед лицом смерти, открывающейся в предельной, лабораторной ясности. Но мы живем заготовками полугодичной, а то и полуторагодичной давности, – даже театральное производство, не говоря уже о телевидении и кинематографе, планируется задолго до начала нового сезона. И поэтому наше искусство во многом под собою не чует страны – оно живет с неизбежным, но огорчительным опозданием, не замечая динамики изменений, которые происходят в психологии общества и конкретного человека, не замечая противоречий того, что прежде называли общественным сознанием. Попробуйте сопоставить цифры двух опросов: «Доверяете ли вы президенту и премьер-министру?» и «Хотите ли вы уехать из России?» – и вы поймете в очередной раз, что умом Россию действительно не понять. Потому что количество желающих уехать ненамного больше, чем количество доверяющих двум лидерам, и к тому же доверяющие и уезжающие – практически одни и те же люди. Это мало заметить, это нужно еще и попытаться объяснить. И сделать это должны сегодняшние деятели культуры, которые не могут не чувствовать, как изменилась общественная интонация, общественные ожидания, – и, думаю, не только той части социума, которая отводит душу и оттачивает стиль в интернете.

При этом я не вижу ничего неестественного в том, что наше телевидение в нынешнем сезоне с удвоенной силой готово нас лечить, кормить и правильно одевать, после этого основательно развлекая даже в новостных программах. Равно как и все остальные виды зрелищных искусств. Победившие обывательские предпочтения в самых разных социальных слоях – это во многом естественная реакция на советский синдром дефицита и общей нищеватости граждан при социалистическом строе. Не буду касаться сейчас болезненной автомобильной проблемы, но сама возможность выбора между итальянскими, испанскими, английскими и отечественными ботинками – это уже обнадеживающая реальность не только для обитателей мегаполисов. Даже при нынешнем капиталистическом социальном расслоении большинство наших сограждан – тех самых, которые собираются уезжать, – при этом стремится обустроить если не Россию в целом, то отдельно взятую семью. Что совсем уже неплохо, потому что это, как учил Фридрих Энгельс, приведет к новому ощущению частной собственности, а там, глядишь, и к обустройству государства в целом. (Ну не уедут же все, в конце концов.) Люди хотят нормально жить, любить, одеваться, лечиться, готовить вкусную еду. И готовы смотреть про это по телевизору. Только не надо думать, что все эти передачи отвлекают их от забот повседневной жизни, делают их аполитичными. Напротив. Усвоив некоторый набор телевизионных стандартов, обыватель привыкает к ним, и их потеря кажется ему катастрофичной. Если их пытаются отнять в той или иной форме, он способен на многое, лишь бы их вернули обратно. И понятная обывательская пластичность, толкающая к размену ценностей на комфорт, может выкинуть нечто, не планируемое политтехнологами. Обыватель хорош в стабильной и понятной ситуации. В ситуации пограничной он готов стать как жертвой, так и палачом. И неизвестно, кого будет больше, ведь безыдейность мещанина, обывателя – идеальная почва как для любого тоталитарного государства, так и для любой революции. И никто не может знать, в какой части взбесившегося общества он может оказаться, – история учит, что и палачи становились жертвами.

Может ли искусство (в том числе и искусство телевидения) противостоять подобной угрозе? Уверен, что может. Ведь чудовищ порождает сон разума, а не его бодрствование. Для общества всегда лучше (и безопаснее) осмыслить проблемы, страхи, опасения, гнев и ярость сограждан, выразить их в словесной или изобразительной форме, в любом художественном жесте, нежели загонять в индивидуальное или коллективное бессознательное. А для этого надо не бояться разговаривать о главном – новыми словами, новыми фильмами и спектаклями и даже новыми песнями.

Сентябрь 2010

Фантомная боль

«Круглый стол» о том, как российские и латвийские телевизионные каналы отражают жизнь наших стран, который проходил на минувшей неделе в рамках Дней российского телевидения в Латвии, начался вовсе не с телевизионных проблем. Наши латвийские хозяева прежде всего попросили разъяснить, насколько соответствует действительности утверждение одного международного еженедельника, выходящего и на русском языке, о том, что Россия собирается поглотить бывшие прибалтийские республики СССР, и прежде всего Латвию. Интонация вопроса была вовсе не провокационна. И озабоченность выглядела вполне убедительной: Латвия переживает экономический кризис достаточно тяжело, в любом случае тяжелее своих соседей не только в Скандинавии, но и в Прибалтике, что вынудило власть принимать достаточно много непопулярных и достаточно рискованных решений, на которые никогда не согласились бы еще год-два назад. Например, новый закон об инвестициях позволяет любому иностранцу, вложившему в недвижимость в Латвии сумму значительно меньшую, чем он заплатил бы за стометровую квартиру в Москве, получить вид на постоянное жительство в Латвии. И, естественно, поскольку приток инвестиций ожидают прежде всего из нашей страны, то латышские СМИ легко подхватили мысль о том, что Россия и российские граждане немедленно скупят Латвию.

Я не первый раз и не в первой стране участвовал в дискуссиях, где эксперты в области средств массовой информации вместе с журналистами обсуждали вопросы, на которые лучше всего отвечать банкирам и девелоперам вместе с представителями силовых ведомств. Хотя на самом деле анализ такого рода страхов, скорее всего, требует социальных психологов, людей, занимающихся вопросами коллективного бессознательного, порождающего не менее коллективные истерики. Не раз, когда в Польше, на Украине, в балтийских и других странах всерьез начинали обсуждать вопрос о том, что Россия назавтра же сотворит нечто ужасное (дальше следуют различные сценарии поведения: присоединит кого-то с помощью военной силы, отберет с помощью той же военной силы часть территории, расчленит, купит, продаст…), я убеждался лишь в том, что нами управляют некие фантомные боли. Нет Советского Союза, Варшавского договора, социалистического лагеря. Мир изменился до неузнаваемости. За малым исключением все страны, с которыми граничит Россия на Западе, вступили в Европейский союз и НАТО. Они защищены от внешней агрессии серьезными международными договорами. И при всем этом остался страх перед угрюмой мощью СССР, который переносится на современную Россию. Ясно, что все эти разговоры обострились после военного конфликта на Кавказе в августе 2008 года, но это совсем особый и исключительный случай со своей весьма непростой предысторией.

Не случайно написал, что фантомные боли ощутимы на всем пространстве бывшего социалистического лагеря, включая Россию. Мы уже без малого двадцать лет перезагружаемся по всем направлениям, но не было года, чтобы в общественном сознании не начинали гулять самые разные страхи, доставшиеся нам в наследство от славных советских времен. Слов нет, современная мировая реальность много жестче и много сложнее, чем нам казалось в то время, когда мы изучали ее, в лучшем случае просверлив дырочку в «железном занавесе». Понятно, что у отдельных стран и у групп стран, в которые объединяются эти отдельные страны, немало вполне эгоистических интересов. И интересы эти понятны: «мы живем хорошо, а хотим жить еще лучше». И все готовы отстаивать эти свои интересы на самых разных уровнях, что Россия, что Китай, что США, что Европейский союз и каждая европейская страна в отдельности (в ООН 192 члена, поэтому не стану утомлять вас перечислением). Но это вовсе не основание для того, чтобы заниматься увековечиванием наших прежних страхов путем их постоянной модернизации.

Одно из любимых занятий – создание страшилок о том, как агрессивная русская культура поглотит культуру соседних стран, об этом много пишут в соседних странах. У нас же дома любят попугать друг друга тем, что агрессивная космополитическая потребительская культура «мирового закулисья», производящаяся за океаном, сведет под корень культуру русскую. В новых балтийских государствах, да и не только в них, немало интеллектуально озабоченных бойцов за спасение национальных культур, готовых выстроить стены (и даже баррикады!), чтобы оградить себя от художественного влияния бывшего «старшего брата». Их «клоны» в России все время выступают с разными инициативами, реализация которых должна раз и навсегда перекрыть тлетворное влияние Запада на умы и сердца не только широких трудящихся масс, но, что не менее важно, на креативные органы творцов (не называю эти органы сознательно, так как каждый творит чем может и, боюсь, чем хочет). Иногда кажется, что способы спасения своих национальных культур бойцы во всех странах списывают под копирку, и готовы при этом пугать друг друга до исступления, заражаясь ужасом от сочиненных ими же самими кошмаров.

Бесспорно, глобализация создала новый, усложненный и взаимозависимый мир. Мы читаем одни и те же журналы, смотрим похожее друг на друга телевидение, мечемся в общем пространстве интернета, ходим на одни и те же фильмы в кинотеатры. Но от этого не перестаем быть русскими, татарами, латышами или армянами. Не хочу никого мучить культурологическими построениями, но опыт истории человечества доказывает, в частности, одну весьма существенную истину: сложившаяся национальная культура берет извне только то, что ей самой нужно для органического развития. От всего лишнего она отказывается, даже если ей предлагают нечто высококачественное и привлекательное. (Сказанное вовсе не означает, что государство может все бросить на самотек и не должно думать о протекционистских мерах по отношению к национальным культурам, никого при этом не пугая и не пугаясь само.)

К счастью, наш рижский «круглый стол» соединил людей не только разумных, но и вполне дружелюбных. От Роберта Килиса, руководителя комиссии стратегического анализа при президенте Латвии, Андриса Тейкманиса, государственного секретаря МИД Латвии, и академика Руслана Гринберга, директора Института экономики РАН, до Юриса Пайдерса, председателя Союза журналистов Латвии, Андрея Яковлева, организовавшего наши Дни в Латвии, Арины Шараповой, Юлии Панкратовой, Андрея Максимова и Леонида Млечина (все вместе они представляли Академию российского телевидения) и многих других. Дружелюбие не мешало быть откровенными. Было бы глупо делать вид, что в отношениях между Россией и Латвией, которые переживают своего рода «оттепель», нет проблем, в том числе и в гуманитарной сфере. Они существуют и в прошлом, и в настоящем (мы были в Риге, когда все местные СМИ продолжали обсуждать удивившее решение Высшего суда по правам человека в Страсбурге по делу «В. Кононов против Латвии»). Важно при их обсуждении не пугать друг друга до смерти. Впрочем, все сошлись в одном: многие страхи порождает не только сон разума, но очевидный недостаток серьезной информации о России в латвийских СМИ и о Латвии в СМИ российских. Не хватает понимания. А нередко и желания понять друг друга. И потому вновь и вновь пробуждается фантомная боль.

Май 2010

«Мы связаны, Агнешка, с тобой одной судьбою…»

Недавно мой старинный друг Адам Михник, «антисоветский русофил», как он любит себя называть еще до первой совместно выпитой рюмки, сделал то, что было бы невозможно еще десять дней назад. «Газета Выборча» поместила его статью «Наши сердца дрогнули» на двух языках – польском и русском, что было немыслимо в польской печати последних десятилетий. Он написал в ней, в частности, что после трагической гибели в авиакатастрофе под Смоленском 96 человек из политической элиты Польши во главе с Лехом Качиньским и безупречно точного поведения лидеров и простых граждан России, скорбевших вместе с поляками, в наших отношениях будто «прорвало плотину».

Сразу после этой катастрофы многие комментаторы писали о том, что вторая катынская трагедия, произошедшая через семьдесят лет после первой, когда Сталин отдал приказ расстрелять польских офицеров в Катыни, может навсегда развести, рассорить польский и русский народы. Но уже к середине прошлой недели, после заявлений Д. Медведева и В. Путина, после встречи премьеров двух правительств на месте авиакатастрофы, после того, что десятки тысяч граждан России пришли помянуть погибших, тон комментариев резко изменился. Недавно «Интернэшнл геральд трибюн» поместила статью Н. Кулиша и К. Леви из Варшавы под названием «Российская сердечность после катастрофы удивила и растрогала поляков». В ее подзаголовке прагматичная мысль: «Политики увидели шанс для двух врагов создать новую эру сотрудничества».

Но, как говорится, политики политиками, а народы народами.

Поляки, судя по тому, что можно было прочесть в польских СМИ, не ожидали от нас искренности человеческого сострадания, той истинной человеческой солидарности, которая бывает только среди своих и для своих. В пылу политической полемики мы сами не задумывались о том, насколько мы готовы к такому чувству по отношению к соседям, с которыми всю нашу историю мы жили в состоянии любви-ненависти. Даже трагические события Второй мировой войны не сумели примирить нас по-настоящему. Ведь не случайно во время недавней конференции, посвященной роли народов СНГ в Великой Победе, бывший министр иностранных дел Польши Адам Ротфельд особо отметил, что Советская армия спасла польский народ от фашизма, но не принесла ему освобождения. Мы сами не могли догадаться, что может пробудить милосердие друг к другу. Какой должна быть цена взаимного прозрения. Какая еще трагедия необходима, чтобы мы открыли в себе глубоко спрятанную любовь. После смоленской авиакатастрофы будто рухнула вековая стена отчуждения между двумя народами, глубинная этническая близость которых в истории отвергалась, преодолевалась сущностными духовными различиями и национальной враждебностью, имеющей политические основания.

Отношения польской нации к нации российской, как и обратное, по крайней мере в нашей общей тысячелетней истории, всегда были некой важной лакмусовой бумажкой национального самопознания и самоопределения. Не случайно один из самых глубоких русских мыслителей второй половины XIX века Владимир Соловьев писал: «Наша история навязала нам три великих вопроса… польский (или католический), восточный, или славянский, вопрос и еврейский. Эти три вопроса, в тесной связи между собою, суть лишь разные исторические формы великого спора между Востоком и Западом, который проходит через всю жизнь человечества. <…>

Ближайшим образом наша историческая обязанность предстает нам в виде польского вопроса. История связала нас с братским по крови, но враждебным по духу народом, передовая часть которого ненавидит и проклинает нас».

Когда в середине мая 1978 года я вышел из вагона на Центральном вокзале Варшавы и попал в объятия двух моих польских коллег-подружек из польского журнала «Диалог» – Малгожаты Семиль и Эльжбеты Вышинской, – я еще, к стыду своему, не читал Владимира Соловьева. А потому относился к советско-польским отношениям с абсолютным легкомыслием, если так можно охарактеризовать то чувство взволнованной влюбленности, которое не покидало меня с тех детских лет, когда я услышал по радио звуки ноктюрнов и вальсов Шопена. Мои подружки были озабочены тем, чтобы я успел посмотреть все лучшее, что шло в те дни в рамках театрального фестиваля «Варшавские встречи», и взять интервью у Ломницкого, Холубека и Вайды для московского журнала «Театр». Но главной их задачей в те дни, похоже, было превратить мою заочную влюбленность в Польшу и польскую культуру в реальную любовь. Они выбрали самый простой путь – скажу честно, когда паненка Ханка переводила мне Тадеуша Ломницкого или Ежи Штура, я думал вовсе не о театре. Помните, у Адама Мицкевича в переводе Аполлона Григорьева:

«Я ее не люблю, не люблю… / Это – сила привычки случайной! / Но зачем же с тревогою тайной / На нее я смотрю, ее речи ловлю?»

Польша входила в меня постепенно, но властно, в этой моей Польше было намешано всякого разного – от Ежи Поломского до Станислава Выспяньского, от Ярослава Ивашкевича до Ежи Гротовского, от Адама Мицкевича до Марыли Родович… Шок, который я испытал, увидев разом «Канал» и «Пепел и алмаз» Анджея Вайды в середине 60-х годов прошлого века, у меня не проходит до сих пор. Идеализм – как оправдание человеческого бытия, как смысл и искупление. Романтизм – как генетический код нации. Откройте Словацкого или Тувима, Норвида, Галчинского или Стаффа, Броневского или Виткевича… – и вы сможете прикоснуться к тайне того, что называют польским национальным характером. Я не идеализирую поляков, как и любой другой народ, даже тот, к которому сам принадлежу, для этого я слишком долго живу на свете. Но важно не придумывать красивую сказку, важно полюбить завораживающую реальность.

Мне посчастливилось: вот уже более полувека я общаюсь с цветом польской нации. Заочно – с теми, кто оставил после себя великое искусство и великие дела; дружески, товарищески – с теми, кто продолжает творить историю своего народа и своей культуры. И я никогда не переживал минут разочарования. Разве что горечь утрат, когда уходили близкие люди, которые сроднили меня с Польшей. Последним из них был Ежи Кениг, уникальный знаток польского и русского театрального искусства, блестящий переводчик, с которым раскланивались все прохожие на варшавских улицах, – в пору, когда он был директором польского телевизионного театра, каждый понедельник он предварял своим блестящим эссе показ лучших спектаклей польской сцены. Романтическая ирония и бесстрашный гуманизм не покидали его в тягостные мгновения польской истории. И мы с ним грустили и смеялись, когда я рассказал ему о том, как во время ночного ужина в квартире у моей мамы, куда я привел Зигмунта Хюбнера и Михала Кабату осенью 1981-го, незадолго до введения военного положения, она, послушав моих польских друзей, позвала меня на кухню и спросила шепотом: «Миш, а нас не посадят?..»

Я узнал о его смерти уже после его похорон. И поэтому в эти апрельские дни поминал не только погибших в роковую послепасхальную субботу, но всех моих ушедших польских друзей. И просил судьбу быть милостивой к живущим. К Польше нашей любви.

Апрель 2010

Доктор Горин

У Григория Горина было несколько историй, которые он рассказывал в застолье, расцвечивая разными подробностями и всякий раз повторяя, что хорошо бы их записать и превратить в рассказы. Не берусь судить, почему он этого не сделал. Даже гадать не стану, понимая, что это бессмысленно. Раз эти устные истории не превратились в текст, значит, так тому и быть. Но все же напомню об одной из них, которая случилась еще в ту пору, когда Гриша служил врачом скорой помощи, и которая, как мне кажется, важна для понимания того, кем был Григорий Горин, доктор и писатель.

Один старый человек пошел в магазин и, выйдя из дома, забыл, куда и откуда он идет. Сердобольные люди позвонили в скорую, и этот старик попал в руки Гриши, который сразу понял, что «попал» не этот старик, а именно он, доктор Офштейн, потому что до конца дежурства ему придется разыскивать дом этого человека с прогрессирующей стадией атеросклероза. Чтобы понять, где искать жилище своего пациента, он стал расспрашивать его о каких-нибудь приметах, которые бы помогли в поисках. «Что видно из окна комнаты, в которой вы живете?» – спросил доктор. «Из окна моей комнаты видны яркие праздничные огни», – отвечал старик. И они начали ездить по микрорайону в поисках какой-нибудь светящейся рекламы. Но все было безуспешно. То есть рекламы были, а домов, из которых можно было смотреть на эти рекламы, – не было. И тогда доктора осенила простая идея: раз старик вышел с авоськой и пошел за хлебом, надо поехать в ближайшую булочную, может быть, его кто-то узнает. Так оно и вышло. И когда соседка старика помогла найти его дом и квартиру, Гриша решил узнать, что же за яркие праздничные огни горят в его окне. Он вошел со стариком в его комнату и увидел, что окно упирается в глухую серую стену. «А где же огни?» – спросил доктор. «Если долго смотреть, то они появляются. Яркие и праздничные огни», – ответил старик.

Григорий Горин тоже обладал редкой способностью увидеть в серых и тусклых буднях яркие праздничные огни, которые позволяют разглядеть все лучшее, что есть на этом свете. То, ради чего стоит жить и сохранять веру в людей.

Как любой хороший доктор, Горин знал, что жизнь приносит боль и страдание. У него не было иллюзий по поводу человеческих слабостей, которые подталкивают к подлости и предательству. Он любил Брехта и нередко вспоминал то место из «Жизни Галилео Галилея», когда Галилей объяснял маленькому монаху, что людей не надо пытать для того, чтобы они отреклись от своих убеждений, достаточно показать орудия пыток. В 1970 году Горин один, без Аркадия Арканова, вместе с которым он работал для театра в 60-е годы, написал пьесу «Забыть Герострата», о проклятом, но не забытом поджигателе храма Артемиды в Эфесе. И пьеса эта, в которой уроки Брехта и его швейцарских учеников Фриша и Дюрренматта парадоксальным образом соединялись с традицией французских экзистенциалистов – Жироду, Сартра, Ануя, – обнаруживала бесстрашную трезвость взгляда на человеческую природу. Но в отличие от Герострата, который был уверен во всеобъемлющей безграничности человеческой низости и низменности, Горин знал, на что способен человек в высших и наидостойнейших его проявлениях. Перед лицом смерти, небес или своей собственной совести. Он не был снисходителен к людям, в которых он угадывал своих будущих героев. Но он был преисполнен сострадания к ним – как врач и как писатель. Потому что он твердо знал, что люди нуждаются не только в шутке, но и в сострадании. И в любви тоже.

Его долго числили по разряду сатириков и юмористов, его всегда любили за остроумие. Но он, видно, от рождения был мудрецом, который – по традиции – рядился в одежду шута, примеряя самые разные маски – Тиля, барона Мюнхгаузена, Джонатана Свифта или просто шута Балакирева. Не случайно своей театральной фантазии «Дом, который построил Свифт» он предпослал важное признание автора «Приключений Гулливера»: «Распределяя работу своего мозга, я счел наиболее правильным сделать господином вымысел, а методу и рассудку поручить обязанности лакеев. Основанием для такого распределения была одна подмеченная у меня особенность: я часто испытываю искушение быть остроумным, когда не в силах быть ни благоразумным, ни здравомыслящим…» На самом деле Григорий Горин, как и Джонатан Свифт, знал, что вымысел и остроумие – лакеи мудрости. Той мудрости, которая не позволяет человеку опустить руки в борьбе с самим собой и с пошлостью окружающей жизни, хоть на базарной площади, хоть во дворце. Той мудрости, что одновременно возвышает до переживания великого праздника бытия. И хотя, как правило, родословную драматурга Горина ведут от замечательного сказочника советских времен Евгения Шварца, я, безусловно, присоединюсь к суждению Юрия Богомолова, который точно написал о принадлежности Горина к мировой культуре, к той культурной мифологии, что на протяжении тысячелетий доказывала свою высшую правдивость и человечность. В этом бездонном пространстве истории он черпал тот жизненный стоицизм, которым наделял своих героев и которым обладал сам. И тот суровый восторг перед человеческим бытием, без которого нет ни настоящего врача, ни настоящего писателя.

Горин никого не звал на баррикады, но всегда помогал и своим героям, и своим зрителям избегать подлости и предательства, он помогал не сдаваться даже тогда, когда поражение кажется неизбежным. Он твердо знал, что свобода таит множество опасностей, но так же твердо был уверен в том, что лучшего средства для безопасности, чем свобода, не существует. Как настоящий доктор он знал, что излечение болезни зависит не только от врача и медикаментов, но и от больного, который быстрее уходит из жизни, если перестает бороться со своим недугом. Ему было хорошо известно, что физического бессмертия не существует, но он, что, пожалуй, слишком наивно для мудреца, верил в волшебную силу театра. Странного заведения, где убитые и умершие во время действия герои как ни в чем не бывало выходят на поклоны по окончании спектакля. Какой бы тяжелой и пакостной ни была жизнь – она все равно лучше смерти. Тем более что, если мы постараемся, мы можем превратить ее в волшебный праздник. Или даже не в очень волшебный, и вовсе не в праздник. Просто надо не бояться жить. И поэтому Григорий Горин не спешил расставаться со своими любимыми персонажами, изо всех сил пытался сохранить им жизнь. Хотя бы в пространстве сцены или экрана.

Впрочем, он имел дело с бессмертными. С теми, кто жил своей жизнью и до его появления на свет в Москве 12 марта 1940 года. Они приняли его как равного, и он стал одним из них. И чем больше времени проходит со дня его смерти, тем значительнее и важнее для всех нас оказывается и он сам, и его творчество. Перечитайте его пьесы и его рассказы, и вы убедитесь, что, как у всякого классика, они приросли новыми смыслами. Григорий Горин зажил своей жизнью в истории отечественной (и мировой) культуры и уже не нуждается в нашей помощи.

Но сам всегда приходит к нам на выручку, даже если мы не можем до него дозвониться.

Март 2010

О жизни и смерти

150-й юбилей А.П. Чехова, к счастью, удалось отметить без пошлой торжественности (или торжественной пошлости…?). Были все подобающие случаю события: публикации в газетах и журналах, передачи и фильмы на радио и телевизионных каналах, торжественные вечера в библиотеках и театрах, среди которых надо особо отметить Московский художественный театр имени А.П. Чехова, международные симпозиумы и семинары и, наконец, – в качестве кульминации празднеств, – была встреча президента России Дмитрия Анатольевича Медведева с мировой театральной элитой в Таганроге, в здании гимназии, где учился юбиляр.

Удивительным образом участники этих событий сумели не переступить некоей важной грани приличий и интеллигентности, подобающих данному случаю и особенно этому писателю. Пожалуй, в первый раз на моей памяти чествующие выдержали тональность торжества в духе и стиле чествуемого. И хотя Петер Штайн, сразивший нас в середине 80-х годов прошлого века своей театральной версией «Трех сестер», и начал свое выступление во время встречи с президентом с того, что Чехов, наверное, был бы смущен и раздосадован, а может быть, и хохотал бы над тем, как всенародно отмечают его день рождения, – тем не менее он довольно быстро ушел от этой темы, чтобы сказать о вещах, существенных для жизни и искусства.

При этом важно понять, что впервые время проведения юбилея Чехова не предопределяло тех ограничений – по причине ли малой изученности или из-за цензурных запретов, – которые связывали свободу печатных и устных высказываний даже в 1985 году, в год его 125-летия, в последние предперестроечные месяцы. О Чехове – человеке, прозаике, драматурге, – за последние двадцать пять лет написали очень много интересного, как умно-глубокого, так и вызывающе-шокирующего. Опубликовали не только его неизвестные или не напечатанные прежде письма, но и письма других великих и невеликих людей, к нему обращенные. Наконец, «грамотной» России стали доступны воспоминания и размышления тех, кто после октября 1917 года оказался в изгнании. Исследователи, похоже, изучили каждый день его жизни, каждую подробность его творческой биографии, историю болезни вплоть до поименного знания каждой туберкулезной палочки, приведшей его в могилу. Вместе с режиссерами и актерами ученые, как кажется, сумели истрактовать каждое слово его пьес, естественно, включая ремарки; каждый знак препинания в его прозе, определить каждого безвестного героя его переписки. Нет запрета на любые невозможные прежде исследования: Чехов и… Шпенглер, или Ницше, Фрейд, Беккет или Пинтер…

Столько интересных деталей и неожиданных ракурсов, столько нюансов и полутонов, что в какой-то момент стало казаться, что исчезает общий образ писателя, его человеческая и творческая целостность. Помните, как у Марселя Пруста, когда герой пытается запечатлеть красоту возлюбленной и приближает свой взгляд все ближе и ближе… И вот он видит только нос с ворсинками внутри, а потом край глазницы, наконец, доходит до пор кожи со странной растительностью и выделениями желез… И красота, которую так хотелось сохранить навсегда, – навсегда исчезает. Как на излете постимпрессионизма, когда страстное желание художника остановить мгновение приводило к потере, исчезновению материального мира на картине.

К счастью, юбилей Чехова заставил восстановить некую утрачиваемую целостность, заново прикоснуться к важнейшим смыслам его творчества и его жизни.

Не знаю, как готовил Олег Табаков свое выступление на сцене МХТ в спектакле «Наш Чехов», но выглядело оно сиюминутной импровизацией, и тем дороже было то, что среди первых фраз он сказал: «Чехов был самый интеллигентный писатель России». Это утверждение могут оспаривать поклонники Иннокентия Анненского или Ивана Бунина, но необычайно важно, что слова «русский интеллигент», которые слишком часто в последнее время произносят чуть ли не с брезгливым презрением, в дни чеховского юбилея заново обретали свой первозданный смысл. Русская интеллигенция, теснимая и в советскую, и в постсоветскую эпохи «образованщиной» (слово А.И. Солженицына), вовсе не принадлежит к племени разрушителей основ русской жизни. Она созидатель по природе своей. Что бы ни писали те пламенные публицисты, которые полагают, что Россию погубили Гоголь с Салтыковым-Щедриным, ну и, понятно, Достоевский, Толстой и Чехов, кого бы из классиков ни брали себе в союзники авторы, усматривающие во враче, учителе, инженере или литераторе потенциального террориста-максималиста, именно интеллигенция была и остается сообществом людей, которые способны сформулировать и озвучить боли и надежды народа, готовы противостоять хаосу бытия; готовы учить, лечить, строить, совершать открытия, защищать Отечество, издавать книги и журналы, сочинять музыку, писать стихи, романы и пьесы и делать еще многое-многое другое, что прославило Россию во времени и пространстве. И, естественно, всегда рефлексировать по поводу содеянного, находясь в вечном конфликте с самими собой и окружающим миром. Постоянно иронизировать по поводу собственного несовершенства и недостаточной одаренности. Корить себя за то, что недостает сил предупредить слезу в глазах ребенка и даровать вселенскую гармонию человечеству.

Отличие образованных людей от людей интеллигентных определяется не объемом усвоенной информации, не профессиональным успехом, но наличием совести, которую каждый тоталитарный правитель не без основания считает своим смертельным врагом. Совести, способности к состраданию, самоиронии и чувства меры. Юбилейные чеховские торжества заставили вернуться к первозданному смыслу самого существования русской интеллигенции, ее исторической миссии и судьбе. Без обвинений и панегириков. Просто из-за постоянной необходимости понимать, зачем живем и зачем страдаем. И почему так хочется жить даже перед лицом смерти. Когда совершенно ясно, что «образованцы» в очередной раз угробят надежды на любое возрождение России. И что русская интеллигенция вовсе не «говно», как считал В.И. Ленин и как продолжают сегодня считать многие его последователи, но плодоносящий социальный слой, который опасно истончился в России за минувшее столетие.

А.М. Турков начинал свое исследование «Чехов и его время» (М., 2003) цитатой из январской книжки лондонского «Колокола» за 1860 год: «без преувеличенных надежд и преувеличенных отчаяний входим мы в новое десятилетие…». Пророчески чеховская интонация, требующая соразмерности и деликатности действий даже перед лицом смерти. Он не любил преувеличенности, хотя прекрасно понимал, что, собственно, вся жизнь человеческая разворачивается между надеждой и отчаянием. Помните, в «Архиерее», герой которого и в последние свои дни ощущает, что «и в настоящем волнует все та же надежда на будущее, какая была и в детстве, и в академии, и за границей».

Мы наверное знаем, что умрем. Мы наверное знаем, что бессмертие для каждого из нас и для всех вместе не более чем прекраснодушная фигура речи. А потому важно не иметь преувеличенных надежд и не предаваться преувеличенным отчаяниям. Понимание конечности жизни не должно парализовывать волю. Волю к жизни и творчеству. Это долг, миссия, проклятье и радость.

Февраль 2010

«В Рождество все немного волхвы…»

Восьмого января 2010 года, на следующий день после Рождества, отмечали столетие Галины Сергеевны Улановой. Пишу ее имя, отчество и фамилию без всяких эпитетов, титулов и званий, потому что она в них не нуждается. Не нуждается сегодня. По-настоящему не нуждалась и в годы своей жизни, когда они были своего рода охранной грамотой, видом на жительство и видом на творчество. Кажется, что ее оберегало само служение искусству, которое, по-видимому, помогало преодолевать личные драмы и защищало от скверны тех общественных игр, в которых неминуемо вынуждена была участвовать первая балерина советской страны. Уланова явила образец (хотел написать «недосягаемый», но побоялся, и, наверное, напрасно) отношений жизни и искусства, когда творчество, неизбежно связанное с разнообразнейшей – высокой и низкой – реальностью, способно освободиться от ее пут и обрести ту свободу, которая и дарит художнику высшее наслаждение.

Можно сколько угодно спорить о художественных особенностях ее наследия, о соотношении романтической возвышенности ее героинь и внимании к бытовым деталям – в конце концов, это дело профессионалов. Но ее способность оставаться внутренне независимой в любых предлагаемых обстоятельствах – художественных, частных, политических, – это феномен, выходящий за рамки балетного цеха. Она доказала, что искусство может быть если и не выше, то хотя бы равно жизни, может вступить с нею в соперничество за человеческие души. Равно как и то, что прожить достойно можно в любые, даже в самые для этого негодные времена. Она верила в простые истины, и прежде всего в то, что добро и любовь сильнее зла. Наверное, без этой веры невозможно заниматься искусством, тем более искусством балета. И в то, что художник, если он действительно художник, может спастись только творчеством. И когда уходит жажда и радость творчества – уходит жизнь.

Так на ее глазах прощались с жизнью и с искусством те, кто, обладая недюжинным даром, пытался «очеловечить разбой» (этими словами Александр Борщаговский определял одну из важнейших функций советской подцензурной литературы). Самоубийство Александра Фадеева – крайний, исключительный случай советской культурной истории. А для многих физическая жизнь продолжалась и после творческой смерти. Реанимация периода хрущевской «оттепели» помогла далеко не всем, да и у «оттепели» этой, что называется, были свои ручейки и пригорки.

Отношения художника и бытия, разумеется, не исчерпываются взаимоотношениями с властью. Бытие, как известно, таит в себе множество ловушек: «опиумом народа» может быть и хлеб, и зрелища, и вера, равно как любовь и надежда. Но в русской, а потом и в советской, и в постсоветской истории власть искушает по-разному: и лаской и таксой, отдаляя и приближая, угрожая и награждая. Тема увлекательнейшая скорее для исследователей, нежели для участников процесса. Но кто бы ни касался ее, а писать о ней приходится в любом серьезном исследовании – будь то «Сталин и писатели» Бенедикта Сарнова, «Михаил Булгаков» Алексея Варламова или «Солженицын» Людмилы Сараскиной, – главный вопрос наравне с самим фактом физической жизни и смерти, а может, и прежде него: цена свободы творчества. Плата, которую должен заплатить писатель – обществу, государству, диктатору или группе диктаторов – за право свободно творить. Каков контракт, общественный договор с миром, внешним по отношению к художнику. И кто определяет рамки этого договора. В русской традиции – еще со времен Пушкина – это когда царь становится и цензором, и благодетелем. Но именно тогда была сформулирована трагическая невозможность для поэта «зависеть от царя, зависеть от народа». Правда, ни царю, ни народу до этой невозможности не было никакого дела. Понятно, пииты норовят продать рукопись. Но покупатели желают приобрести вдохновение, а заодно и душу – и на меньшее никак не согласны.

Конец 2009 года был ознаменован, в частности, выходом в свет последнего романа Василия Аксенова «Таинственная страсть», в подзаголовке которого написано «роман о шестидесятниках». О тех поэтах, прозаиках, драматургах, режиссерах, художниках, скульпторах, музыкантах, которые называли себя «детьми XX съезда» (юным читателям напомню, что речь идет о XX съезде КПСС 1956 года, на котором Н.С. Хрущев сделал доклад о культе личности И.В. Сталина). О тех, что долгие годы мечтали о «социализме с человеческим лицом». И слишком поздно поняли, что «человеческое лицо» всегда отдельно – и от социализма, и от капитализма, и от феодализма с рабовладением.

Василий Аксенов написал роман, который не без оснований будут сравнивать (если уже не сравнили) с поздними авто– и биографическими фантасмагориями Валентина Катаева. И все же это произведение иного толка. «Таинственная страсть» рождена любовью и полна любви. Автор старается быть демонстративно ироничным и самоироничным, но его товарищество оказывается сильнее литературного стиля. Притом что в книге этой немало художественной лексики «позднего» Аксенова, она все же тяготеет к его исповедальной прозе шестидесятых годов, которые магически притягивали писателя до самых последних дней жизни. И потому, что «все были вместе». И потому, что были полны несбывшихся надежд и не разрушенных еще иллюзий. Но это мы, сегодняшние, вместе с автором, который закончил свой роман через двадцать два года после начала горбачевской перестройки, столь искушены и осведомлены. А герои Аксенова, равно как и он сам образца 60-х годов, прекраснодушны и почти наивны в своем желании найти с властью если не общий язык, то хотя бы разумный компромисс, который позволит легально заниматься творчеством.

Не случайно важнейшим положительным и трагическим персонажем романа стал Роберт Иванович Рождественский, человек благородный и в высшей степени порядочный, искренне пытавшийся «очеловечить» страну «реального социализма», обласканный властью, но не запродавший ей душу. Его стихи, собранные в последний сборник, вышедший уже после его смерти в 1994-м, – наилучшее тому свидетельство. («Стихи прошли. / А стыд за них / остался».)

Для Аксенова, как и для всех его друзей, как для любого русского писателя, художника, музыканта, важнее всего не сфальшивить в творчестве, не перепутать, что на продажу, а что навсегда. И, наверное, поэтому, что, казалось бы, нерасчетливо для искушенного романиста, он так щедро предоставляет живую (жилую) площадь своих воспоминаний той поэзии, что открывала миллионам советских граждан новое переживание жизни, искушала красотой свободы и творчества. Похоже, самому автору романа недоставало поэзии в современной жизни – он снова и снова любовно цитирует Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Ахмадулину, Окуджаву, Мориц, Левитанского… Возвращаясь к любимым строчкам и образам, к мимолетности настроений и чувств. Аксеновский роман – это прежде всего объяснение в любви и к тем, кого пережил он, и к тем, кто пережил его самого. К тем, кто сумел сохранить душу и поэзию в душе. Даже играя в опасные и, как выясняется, бесполезные игры с властью, которые всегда разрушительны для творчества. Творчества, которое выше власти и сродни лишь одной любви.

А может быть, мне пригрезилось в морозные дни Рождества, что творчество и любовь и есть высшая власть? Ну что ж, как писал один из героев романа Аксенова: «В Рождество все немножко волхвы».

Январь 2010

2009

Леонтий Оганезов

Юрий Заполь

Отец Милан Зуст

Отец Сергий Звонарев

Сандро Бонди

Даниил Дондурей

Кирилл Серебренников

София Ротару

Лайма Вайкуле

Армен Смбатян

Александр Авдеев

Александр Соколов

Карен Шахназаров

«Жизнь прекрасна!»

Форум-диалог по линии гражданских обществ «Россия и Италия в посткризисной Европе»

Московский художественный театр имени А.П. Чехова

18-й Ежегодный Международный фестиваль искусств «Славянский базар»

Жизнь прекрасна

Четыре года назад по заданию одного из самых крупных российских издательств ко мне пришла милейшая барышня с предложением написать книгу под названием «Жизнь прекрасна!».

«По нашему мнению, это будет замечательный проект, который привлечет внимание широкой публики», – щебетала она с настойчивостью, которая уже пугает людей моего возраста, предпочитающих в отношениях с барышнями слово «нет» слову «да». Да и при слове «книга» меня начинают мучить кошмары, – и когда ты ее начинаешь писать, и когда она появляется в обложке или переплете. Потому что книга – это Библия или «Война и мир», на худой конец. Все остальное вызывает сомнения в необходимости замусоривать интеллектуальное или физическое пространство. Именно поэтому, немыслимо гордясь полученным в начале восьмидесятых годов прошлого столетия членским билетом Союза писателей СССР, я все-таки твердо знал, что, даже являясь членом этой престижной организации, не стоит именовать себя писателем. Ну и, понятно, слово «проект» тоже вызвало приступ тошноты: чего тут радоваться, когда ты сам со всеми своими потрохами становишься «проектом», который «привлечет внимание широкой публики». И я с радостью сказал «нет» после нашего второго свидания.

Да и что могло вызвать интерес «широкой публики»? Разве что две быстро забеременевшие – не от меня (и в этом я абсолютно честен!) – мои партнерши по программе «Песни XX века», которая выходила меньше сезона на канале «Россия», а затем превратилась в эстээсовскую «Жизнь прекрасна!». Они совершенно естественно оставили меня и эту музыкально-разговорную телевизионную радость ради двух младенцев, сегодня уже собирающихся в школу. Или мой разговор с Леонтием Саркисовичем Оганезовым на дне рождения Владимира Теодоровича Спивакова в сентябре 2002 года, когда, воодушевленные любовью к песням и алкоголю, мы поклялись друг другу, что будем остаток жизни петь по телевидению. Или, наконец, долгая беседа с умнейшим (и несправедливо рано ушедшим от нас) Юрием Михайловичем Заполем, одним из отцов-основателей «Видео Интернешнл», без помощи которого телеканал «Культура» не появился бы на свет. Когда я пришел к нему посоветоваться, он убеждал меня в том, что телевидение требует «чистых» форматов и что музыкальное ток-шоу – ублюдочный жанр. Надо сказать, к его чести, после выхода программы «Жизнь прекрасна!» он признался, что этот незаконнорожденный формат все-таки имеет право на существование, – во всяком случае, его родители смотрели наши песнопения с удовольствием. Так что все, или почти все (потому что, справедливости ради, надо вспомнить соавтора программы и ее режиссера Андрея Козлова, продюсера Наталью Стеценко, мою замечательную партнершу Лену Перову, равно как и других моих коллег из компании «Игра-ТВ»), заслуживающие внимания подробности создания нашей умно-легкомысленной программы не требуют книги. Их можно уложить в четыреста тринадцать слов (посчитайте, если нечего делать).

Я вспомнил обо всем этом вовсе не для того, чтобы запоздало и публично извиниться перед обольщавшим меня с помощью милой барышни издательством. И даже не потому, что спустя семь лет главные российские телевизионные каналы, выпустившие в 2009 году поочередно «Достояние республики» и «Лучшие годы нашей жизни», признали правоту нашей давней затеи.

Просто до 2008 года утверждение о том, что «Жизнь прекрасна!», ни у кого не вызывало особых возражений. Название нашей программы можно было найти даже в современных дамских романах – оно появлялось в тексте, как правило, тогда, когда у героини, опаленной мучительной страстью, «соски еще не успевали затвердеть», а на сердце давила «черная меланхолия». Да и нам было легко призывать все народонаселение России, равно как ближнего и дальнего зарубежья, к тому, что после пробуждения надо непременно запеть, и тогда ты уже непременно поймешь, что жизнь действительно прекрасна. Как известно, говорить – и даже петь! – правду легко и приятно.

В 2009-м мы ощутили, что наш оптимизм разделяется далеко не всеми, да и нам самим порой казалось, что мы не просто легкомысленно радуемся, но будто заговариваем беду под вежливым названием «глобальный кризис». Эти заметки не уместят того количества проблем, которые обрушились на российских граждан, как и на все человечество, за минувшие двенадцать месяцев, – и всякий раз нужно было набраться мужества, чтобы выкрикивать снова и снова «Жизнь прекрасна!» вместо мольбы и проклятья. Ведь наша программа – не о прошлом достоянии, не о некогда прекрасных годах нашей жизни, – она о настоящем и о будущем, которое зависит от того, насколько наша аудитория, российские граждане, действительно разделят с нами это великое ощущение красоты и осмысленности жизни. Жизни, которая, конечно же, зависит от котировок на лондонской или токийской бирже, от проблем моногородов и безработицы, но ими не исчерпывается. Поверьте, мы все, кто делает эту программу, испытали новое напряжение и новую неопределенность, обострившиеся во время кризиса, который, похоже, будет теперь всегда с нами и с каждым из нас. И радуемся, что не остались без работы, – так же, как и большинство наших совсем небогатых зрителей. Но все равно, необычайно важно не понять только, но прочувствовать, что жизнь наша – это некий великий и бесценный дар. Во всех своих проблемах, трагедиях, мучениях и испытаниях дар этот хранит великий праздник бытия, который надо открыть в себе и обрадоваться ему. В самые тягостные моменты я вспоминаю фразу, которую Григорий Горин унаследовал от своего дедушки: «Пока вам не нравится жизнь, она проходит».

Я не занимаюсь предновогодним и предрождественским утешительством. И вовсе не призываю к смирению. Просто, провожая уходящий, трудный для всех нас год, важно еще раз ощутить ценность настоящего, сегодняшней нашей жизни, которая требует мужества и осмысленных действий. Можно надеяться на государство или на доброго дядю, но лучше на самих себя и своих близких. И не позволять никому отравлять эти бесценные мгновения нашего в общем-то кратковременного пребывания на Земле. Понятно, что нам надо защищать нашу минувшую историю, ибо реальное будущее может быть построено лишь на фундаменте реального прошлого, сегодня об этом не говорит только ленивый. А прошлое, как писал Томас Манн в «Иосифе и его братьях», «колодец глубины несказанной». Но будет ужасно, если мы будем жить только во имя прошлого. В конечном счете это всегда означает, что мы боимся настоящего и не знаем, что нам в нем делать. Стиль ретро – обволакивающе сентиментален. Но он не убережет от тревог и волнений настоящего времени – разве что отвлечет ненадолго. Можно, конечно, ссылаться на К.С. Станиславского, который говорил, что никакого настоящего времени нет. Есть лишь переход из прошлого в будущее. Но этот текучий или, скорее, стремительно свершающийся процесс – и есть наша жизнь. И ее надо защищать с неменьшей страстью, чем наше прошлое. Ее суть и смысл. Ее боль и радость. Всегда. В любых предлагаемых обстоятельствах. И только так мы поймем, что она действительно прекрасна.

С Новым годом!

Декабрь 2009

Вера и (или) гуманизм

В рамках форума гражданских обществ «Россия и Италия в посткризисной Европе», который проходил в Риме 2 декабря 2009 года, накануне российско-итальянских межгосударственных консультаций на высшем уровне, состоялась презентация книги Папы Римского Бенедикта XVI «Европа. Духовная родина», выпущенной на двух языках: русском и итальянском, с уважительным и глубоким предисловием председателя Отдела внешних церковных связей Русской православной церкви Архиепископа Волоколамского Илариона. Тот факт, что все это происходило за день до того, как Россия и Ватикан приняли решение установить полноформатные дипломатические отношения, а в презентации принимали участие не только генеральный секретарь общественной организации по культурным связям с Россией Sofia издатель Пьерлука Адзаро, но и секретарь комитета Католической церкви по культурному сотрудничеству с православными церквами при Папском совете по продвижению единства христиан отец Милан Зуст и секретарь по делам дальнего зарубежья Отдела внешних церковных связей Московского патриархата отец Сергий Звонарев, придавал этому событию исключительное значение.

Признаюсь, двадцать с лишним лет назад мне приходилось принимать участие в издании русского перевода пьесы Иоанна Павла II «Лавка антиквара», которую он написал в пору, когда был еще архиепископом Войтылой (мы опубликовали ее в журнале «Театр»), и я хорошо помню все сложности переписки с Папским Престолом. Но тогда нами двигало лишь издательское честолюбие. Нынешний случай имеет куда как более серьезный и объемлющий смысл. И значение его выходит далеко за рамки взаимоотношений двух великих христианских церквей. Более того, оно выходит даже за рамки европейской цивилизации и культуры, о которых, что естественно, в первую очередь размышляли, представляя книгу Бенедикта XVI.

Примечательно, что содержание этого труда, а он составлен из важнейших выступлений Папы, перекликается с воззрениями многих европейских лидеров, с европоцентристской доктриной как таковой и ее реальным воплощением в Соединенные Штаты Европы – Евросоюз. При этом для итальянских политиков, и прежде всего для Сильвио Берлускони и Франко Фраттини, министра иностранных дел, который выступал на форуме в рамках политической дискуссии, характерно понимание того, что формирование политической карты Европы еще не завершено, что без России Европа не обладает достаточной полнотой и защищенностью. И это и предопределяет интерес к предложениям Москвы о новой конструкции европейской безопасности. Однако эта политическая перекличка лишь один – и далеко не самый существенный – пласт смыслов, сконцентрированных в книге «Европа. Духовная родина».

Главное в ней – размышления о христианстве и Европе как о своего рода духовном тождестве, историческом и внеисторическом, метафизическом единстве, значение которого особенно важно сегодня, в эпоху постиндустриального общества, в пору глобализации, испытывающей на прочность все традиционные христианские ценности.

Важно отметить, что о кризисе ценностей говорил в своем выступлении и министр культуры Италии Сандро Бонди – он, как и служители Церкви, видит путь к его преодолению в культуре, образовании и вере (в данном случае не надо спорить о последовательности слов). Примечательно, что глобализация не воспринимается ни автором книги, ни участниками ее презентации новым воплощением христианской идеи: они не видят в ее агрессии духовного смысла, справедливо ощущая в ней торжество материальной необходимости. Но наибольшее отторжение вызывает понимание современности как постхристианской эпохи, в которой вера – в том числе и христианская – становится частным делом каждого человека, как политические убеждения или сексуальная ориентация. В этом смысле отец Сергий высказался резко и определенно: «Религия, вера – это не хобби». Вытеснение религиозного измерения из публичной среды, из социальной жизни кажется христианским мыслителям легкомысленным высокомерием, гордыней, которая ведет человечество, в том числе и европейское сообщество, к духовной катастрофе, к историческому поражению. Они уверены в том, что светская мораль не знает понятия греха, ибо ставит идеи демократии, толерантности и прав человека выше внеличностных, надындивидуальных ценностей, которые несет христианство. Отец Милан и отец Сергий были едины в своих тревогах и своих надеждах. В этом смысле их диалог убеждал в том, что западная и восточная христианские церкви имеют не только достаточно общих ценностей, соединявших их в прошлом в одно великое целое, но и обладают схожим пониманием тех драм, что обрушились на человечество в минувшее столетие, и тех вызовов, что подстерегают его в XXI веке. И готовы предложить общий рецепт спасения.

Рассмотрение ценностного кризиса как основной проблемы современного европейского бытия не могло оставить равнодушными даже тех участников форума, которые приехали в Вечный город для участия в дискуссиях по экономике и финансам. То, что хаос начинается в головах, они и так знали после первой перестроечной публикации булгаковского «Собачьего сердца» или, на худой конец, после выхода одноименного телефильма, но, пожалуй, мало кто столь же страстно, как участники презентации книги Папы, говорил о том, что хаос начинается в человеческих душах. Это не могло не задеть за живое. Только рецепты спасения, на мой взгляд, требуют большей сложности.

Разумеется, европейская история и культура пронизаны христианством и вне христианства немыслимы. Но все-таки в их истоках живут мифы и предания Древней Греции, творчество поэтов, драматургов, философов и политиков афинского «золотого века», равно как и гениев эллинизма (к которым, замечу, обращаются и отцы христианской Церкви), наследие римских интеллектуалов и художников, а также многое другое, сопрягающееся с христианской традицией, но никак не исчерпывающееся ею. Рождение европейского гуманизма, бесспорно, происходило в недрах религиозной системы ценностей, но уже эпоха Возрождения вернулась к античному пониманию человека как меры всех вещей. Даже при толковании его в свете непримиримой борьбы божественного и дьявольского начал, духовного «верха» и материально-телесного «низа». И в конце XVII, и в конце XVIII, и на рубеже XIX и XX столетий, не говоря уж о второй половине XX века, казалось, что гуманизм в его возвышенно-ренессансном смысле потерпел жесточайшее поражение. И что надо искать иные пути упорядочивания хаоса духовного бытия, прежде всего религиозные, конфессиональные, ибо вера оказалась более устойчивой к суровым ветрам истории. Но даже поверхностный взгляд на сегодняшнюю Европу обнаруживает не только множественность христианских церквей, но прежде всего сопряжение христианства, ислама, буддизма и иудаизма в общем географическом и политическом пространстве. И все эти конфессии – каждая на свой манер – стали частью европейского духовного развития. Понятно, что сегодня между мировыми религиями идет напряженный, но уважительный диалог, в том числе и в европейском измерении. Но для совместной жизни по-разному воцерковленных европейцев нужны общие светские ценности, общая духовная и социальная система бытия. Ведь Европа для многих из них, вне зависимости от их вероисповедания, тоже духовная Родина.

Декабрь 2009

«Приди, и я все упрощу…»

Уже много лет во время бесед со студентами, когда хочу показать разницу между коммерческим и некоммерческим искусством, напоминаю им эпизод из романа Томаса Манна «Иосиф и его братья», когда Иосиф объясняет жене Потифара, почему он не может стать ее любовником. Иосиф приводит десять причин своего отказа, которые не стану воспроизводить в этих коротких заметках просто из-за отсутствия места на газетной полосе (кому интересно, откройте роман в первоклассном переводе С. Апта и прочтите сами). Стефан Цвейг, продолжаю я обычно, привел бы семь причин, описывая подобную ситуацию, Эрих Мария Ремарк, наверное, пять, а нынешние создатели массовой литературы приводят всего одну, и она находится в нерабочем состоянии ниже пояса в прямом смысле этого словосочетания. Когда в советские еще времена на 16-й полосе «Литературной газеты» появилось объявление: «Приди, и я все упрощу…», его авторы даже не подозревали, насколько они прозорливы применительно к той жизни и к той культуре, которые развернулись через три десятка лет. И не только в нашей стране.

Думал обо всем этом, когда читал статью любимых и уважаемых мною Д. Дондурея и К. Серебренникова «В поисках сложного человека» («РГ» от 7 октября 2009 года), где увлечение «любимыми мыслями» порой побеждает живое чувство реальности. И прежде всего потому, что лечить болезни, в том числе и болезни культуры, можно, лишь поставив настоящий диагноз, который в этой статье определен весьма прямолинейно. Ведь многие проблемы в отечественной культуре возникли не в период сталинской узурпации власти, а много раньше, и связаны они были с процессами, которые вовлекли в культурную жизнь десятки миллионов необразованных, безграмотных людей.

Когда в 1840 году в типографском доме «Илья Глазунов и Ко» был напечатан лермонтовский «Герой нашего времени», его тираж составлял одну тысячу экземпляров. Этого было достаточно, чтобы вся читающая Россия стала жадно обсуждать жизнь и деяния Григория Александровича Печорина, чтобы повесть эта стала реальным и важным фактом общественной жизни. Усилия российских просветителей двух минувших столетий увенчались значительными успехами, – но великая русская культура была создана гениями для весьма ограниченного круга образованных граждан, которые в свою очередь создавали важную питательную среду для творчества. Публика Московского художественного театра дореволюционной поры в каком-то высшем смысле составляла этот срез лучшей части Российского государства, которая подготовила революцию и стала ее жертвой.

Люди театра знают, какие трагедии разворачиваются, когда успешные театральные труппы, выпестованные в малых пространствах студийных сцен, переходят в большие, специально для них построенные залы, как упрощается и лишается многих деталей сценическое поведение актеров, когда они должны играть не для сотни, а для тысячи зрителей. Дискуссии о том, как перевести фразу Ленина, донесенную до благодарных потомков на немецком языке Кларой Цеткин, утверждающую, что искусство должно быть – понято, понимаемо или попросту понятно, – рабочим и крестьянам, кормили не одно поколение партийно-озабоченных ученых. Но как бы ни переводить это загадочное немецкое слово, речь шла о понимании искусства широкими массами трудящихся как о непременном условии творчества. Я вовсе не сторонник аристократической закрытости культуры, не адепт искусства для искусства, – просто важно осознать, насколько не изучены еще метаморфозы, произошедшие с русской культурой в XX веке. И дело здесь не только в том, что она была насильственно разъединена революцией 1917 года, и не в том даже, что в метрополии, в Советском Союзе она находилась под идеологическим прессом. Но в том, что ее – как и другие великие европейские культуры – вытолкнули навстречу многомиллионным толпам, – и она (они) претерпела(и) в этом столкновении неизбежные изменения. Разумеется, ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Толстой, ни Достоевский не утратили своей мощи и глубины, – но общественное восприятие и понимание их изменилось качественно. Они стали, как выразились бы авторы упомянутой статьи, «брендами», и это, разумеется, упрек вовсе не им, а обществу, где это произошло. Но только случилось это не в России последних двадцати лет, а еще в РСФСР поры большевистской «культурной революции». (Попутно замечу: мечтать о «сложном человеке» и превращении Гагарина в мировой бренд «за три копейки» одновременно как-то уж слишком легкомысленно. Само «брендирование» – культуры, истории, жизни – знак смерти живых творческих процессов.) Уже в двадцатые годы прошлого столетия бытование европейской (и в том числе русской!) культуры изменилось самым решительным образом. В Советской России великое наследство было идеологически использовано и к концу века промотано. Корней Чуковский еще в 1919 году записывал у себя в дневнике, что русской культуры больше не существует и что для ее нового рождения потребуется как минимум столетие. Сегодня понятно, что тогда он был не прав: в ту пору русская культура существовала, но пошла в революционную переплавку, в которой граммы золота растворялись в тоннах чугуна и стали. Советская культура в высших ее образцах была еще связана с предшествующей русской культурой, ее создавали люди, корнями своими уходящие в рубежные десятилетия девятнадцатого и двадцатого веков, – к концу 70-х – началу 80-х годов прошлого столетия этот мощный импульс ослаб и был разменян на пустяки. Важно понять, что идеологический кризис обрушился на Россию не после распада СССР, как считают многие, а как минимум десятилетием раньше, когда на череду смертей генсеков стали звучать не поминальные молитвы – даже в их коммунистической транскрипции, – но анекдоты. Как это ни парадоксально, Великая Отечественная война, отодвинув это перерождение советской идеологии на несколько десятилетий, обнаружила ее недостаточность. Сталин вовсе не случайно в 1943 году, в пору неслыханных, невиданных народных тягот проявил милость к репрессированному духовенству и открыл храмы для прихожан. Выстраданная Победа стала новым энергетическим импульсом для строительства послевоенной жизни и послевоенного искусства, – даже идеологический каток середины и второй половины сороковых годов не сумел полностью заглушить эту энергетику. Последний всплеск русской культуры XX века – второй половины 50-х – конца 60-х годов – был связан, разумеется, с «оттепельным» расширением границ свободы, – но свобода эта для искусства всех направлений была связана прежде всего с обращением к образцам первой четверти XX века. Уже в 80-е обнаружилась определенная затрудненность в наследовании – как сказал бы Фирс из чеховского «Вишневого сада»: «секрет забыли». Творческое наследование требует огромной сосредоточенности и огромных усилий, ведь сохранение плодоносящей культуры – это вовсе не консервация, а своего рода «отрицание отрицания», если использовать термин гегелевской диалектики. А для этого тоже нужны силы – и немалые. Вопрос в том, были ли они у нас четверть века назад и существуют ли они сегодня?

Октябрь 2009

«Верните мои морщины…»

А р к а д и н а (Маше).…Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеевич, кто из нас моложавее?

Д о р н. Вы, конечно.

А р к а д и н а. Вот-с… <…> Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефелой, не распускала себя, как некоторые… Вот вам, – как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

Вспомнил эту сцену из чеховской «Чайки» на открытии восемнадцатого по счету «Славянского базара», когда на сцену выпорхнула София Ротару, и ее прекрасное юное лицо, увеличенное двумя плазменными экранами, обратилось к бесконечно доброжелательной витебской публике, встретившей певицу так, словно до нее не было почти трех часов увлекательного шоу. Похоже, что даже Лара Фабиан должна была обзавидоваться. Но Софии Михайловне и этого все-таки показалось мало: «Я не вижу ваших рук, где ваши руки!» – восклицала она, и публика прославленного, лучшего на всю Европу открытого эстрадного амфитеатра с радостной готовностью вскидывала свои длани над головами, чтобы шквал аплодисментов был еще яростней и мощнее. «Буковинский соловей» (так прозвали Софию Ротару в начале шестидесятых годов прошлого века в Черновцах, где стремительно взошла ее звезда) одарил фестивальную публику 2009 года двумя песнями, напомнившими шлягеры тридцатилетней давности (только, пожалуй, без их мелодизма), и упорхнул со сцены, выжав из нас аплодисменты неменьшие, чем при своем первом появлении. Но в них все же было больше праздничной вежливости, чем искреннего восторга. И, конечно, известная толика милого удивления: надо же, как поразительно выглядит, прямо хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

Я очень люблю Софию Ротару и, пока она пела, вспоминал не только чеховский текст, разумеется, но поразительную человеческую и творческую судьбу этой замечательной певицы, для которой писали такие композиторы, как Владимир Ивасюк, Оскар Фельцман, Арно Бабаджанян, Давид Тухманов, Владимир Матецкий… В ее песнях, да и в самой ее биографии – история одной из самых прекрасных женщин огромной страны, но одновременно и история Советского Союза (помните, «ты, я, он, она, вместе – целая страна…»), и ее родной Буковины, и Украины, и России, с Украиной разделенной… Она, обладая уникальным талантом и опытом, наверняка способна рассказать об этой жизни такое, что доступно лишь немногим, что не может рассказать никто, кроме нее. Но в том юном создании, что завершало гала-концерт открытия «Славянского базара» 2009 года, словно ничего этого не было, – милая молодая энергичная певица по имени София Ротару, отличающаяся от таких же милых молодых и энергичных действительно существующими незаурядными вокальными данными, пропорхала над сценой, не желая никого, как принято говорить на молодежном сленге, «грузить» – ни себя, ни публику. Словно и не было ничего в ее еще недлинной – если судить по облику – жизни.

«Верните мои морщины», – потребовала Анна Маньяни от фотографа, который решил превратить немолодую женщину в юную красавицу при помощи ретуши. Морщины не умаляли царственности и бесконечной привлекательности этой поистине великой итальянской актрисы, они были не частью ее облика, но отпечатками самой ее жизни – в высоком, смешном и прекрасном существе прожитых лет. Маньяни не боялась стареть, как не боялись стареть Джульетта Мазина или Симона Синьоре. Как не боялись стареть Клавдия Шульженко, Леонид Утесов или Марк Бернес. Я не знаю, что они переживали на склоне лет, когда им надо было подниматься с постели по утрам, – но на сцене они не стеснялись своего возраста и не сетовали на него. Напротив, он становился источником творчества, каждый прожитый день умножал не только класс мастерства, но и расширял территорию искусства. Они не боялись сначала взрослеть, потом обретать зрелость и извлекать новые созвучия в преклонном возрасте. Они не боялись потерять публику, которая помнила их молодыми и старела вместе с ними. Они знали, что интересны молодежи, и не только за свои ранние роли и песни, но и за то, как они разговаривают с ней, перевалив в пенсионный возраст.

Есть поэты и артисты, которые остаются в памяти миллионов, не успев постареть, – как Владимир Высоцкий или Жак Брель. И нам не дано узнать, какими бы они стали, доживи до семидесяти или семидесяти пяти. Но, к счастью, мы знаем, каким был в эти годы Булат Окуджава и как словам его песен внимали все от мала до велика. Понятно, что с годами нужно искать свой репертуар, способный выразить новые отношения с жизнью и с искусством. Всякий раз придется мучить авторов слов и музыки, которых становится все труднее выбирать. И всякий раз уговаривать агентов и продюсеров, что вас еще помнят и любят и что не только манящая свежесть юности имеет своих потребителей и фанатов.

Разумеется, артистам эстрады много труднее, чем их коллегам в театре или в кинематографе. Эстрадные шоу – на сцене ли или на экране телевизора – требуют той энергии и динамики, которая легче дается молодым, когда скорость пения или танца способна заменить талант. Индустрия развлечений встроена в большую экономику, где ставка делается на энергичных и молодых, способных много зарабатывать и много покупать, где нужны сантименты только в виде восторга перед новой моделью яхты или автомашины. Когда читаешь объявления о приеме на работу, то становится совершенно ясно, что все они обращены не к тебе, шестидесятилетнему, что их должен отыскать кто-то другой – не старше сорока, а то и тридцати пяти. Молодежный стиль, победивший в моде, в массмедиа, в искусстве предполагает энергию, напор, спортивность и готовность юного пионера к любым испытаниям. Некую жизнеутверждающую простоту в отношениях с миром и его обитателями. Как известно, «нам нет преград на море и на суше». Только отчего охватывает чувство физкультурной бессмысленности и пустоты? «Приди, и я все упрощу!» – было такое объявление на 16-й полосе еще «Литературной газеты» советских лет. Пришли. Упростили. Научили давать простейшие, как мычание, ответы на самые сложные вопросы, утверждая, что по-другому в цивилизованном потребительском обществе жить невозможно. Но почему так притягивают, так завораживают восьмидесятилетний Шарль Азнавур или Цезария Эвора, которая вышла на мировые эстрадные подмостки уже изрядно пожившей женщиной? Почему так интересно сегодня слушать Иосифа Кобзона, который не стесняется прожитых лет?

Поймал себя на мысли, что рассуждения эти выглядят как старческое брюзжание, что сожаления об ушедших годах перемешаны в них с завистью к молодым, спортивным и длинноногим. Наверное, отчасти так оно и есть. Хотя я всегда восхищался молодостью и поныне готов воскликнуть вслед за Генриком Ибсеном: «Молодость всегда права!» Но заметки эти о другом. О том, что настоящий талант не нуждается в ретуши, что он вполне может быть равен своим годам.

Тем и интересен.

…В гала-концерте открытия «Славянского базара» было немало талантливых артистов. Но для меня творческой кульминацией этого праздника стало выступление Раймонда Паулса и Лаймы Вайкуле. Они, не скрывая своих лет, продемонстрировали не просто класс мастерства, но поразительную человеческую глубину, которой так недостает сегодня и которая не боится властного влияния времени.

Июль 2009

Работа для саперов

«Группа из девяти человек для пересечения границы готова», – немолодой чех с белым флагом, на котором синими буквами начертано ОБСЕ, дважды повторил эту фразу в портативную рацию для своего коллеги, находящегося на армянской стороне. «Это не граница, – строго возразил наблюдателю ОБСЕ азербайджанский полковник. – Это линия соприкосновения сторон». «Прошу прощения, – сказал чех и изменил формулировку своего послания на армянскую сторону, – группа из девяти человек готова к переходу через линию соприкосновения сторон». И мы вместе с Поладом Бюль-Бюль оглы, Сиявушем Керими, ректором Национальной консерватории Азербайджана, депутатами азербайджанского парламента и журналистами двинулись по узкой полоске земли, ограниченной красными лентами, – проходу по минному полю, разделяющему азербайджанские и армянские войска, его разминировали специально для прохода нашей группы.

В нашем путешествии в Степанакерт, где азербайджанская делегация встретилась с армянской во главе с Арменом Смбатяном, а потом в Ереван и Баку, где всех нас принимали президенты Армении и Азербайджана Серж Саргсян и Ильхам Алиев, было немало запоминающихся деталей, но болезненная и мгновенная реакция азербайджанского полковника на неточность наблюдателя ОБСЕ стала своего рода лакмусовой бумажкой для всего происходившего за сутки нашей совместной работы и за годы, им предшествующие. Она отражала уровень постоянного напряжения, привычного недоверия и подозрительности по отношению к другим, которые – сознательно или подсознательно – живут во всех участниках конфликта, насчитывающего почти двадцать лет. Любая неосторожная фраза оказывалась способной разрушить хрупкую нить доброжелательности, которая возникала от самой возможности говорить, глядя в глаза друг другу, от необходимости разделять общее пространство путешествия и неизбежной праздничности застолий. И сейчас, когда спустя четыре дня после завершения нашей поездки готовлю к печати эти заметки, поймал себя на том, что старательно подбираю слова, по-прежнему опасаясь обидеть какой-нибудь лингвистической неточностью моих прекрасных спутников, азербайджанцев и армян, армян и азербайджанцев (повторяю в разном порядке, чтобы никакой порядок не был воспринят как разноуважение).

Я узнал о проблемах Нагорного Карабаха почти сорок лет назад сначала от Леонида Гурунца и Зория Балаяна, а потом от Максуда Ибрагимбекова и Полада Бюль-Бюль оглы и еще от многих-многих моих друзей из Азербайджана и Армении. В их стихах, книгах, песнях, тостах, анекдотах и преданиях смешалось все: и восхищение, и боль, и любовь, и гордость. Многие из них считали Карабах своей родиной, но в какой-то момент не захотели разделять ее с другими. В пору распада СССР слова полыхнули войной – сначала политической, газетной, а потом и настоящей – не только с пистолетами и автоматами, но с тяжелой артиллерией и авиацией. И потому через двадцать лет после начала войны и в Степанакерте, и в Шуше нашу делегацию сопровождало специальное подразделение «черных беретов». На Кавказе знают силу слова – и потому вполне невинное для русского уха воспоминание Асима Молла-заде, депутата азербайджанского парламента, лидера партии «За демократические реформы» о некоем межобщинном договоре между азербайджанцами и армянами, подготовленном в Нагорном Карабахе в начале 90-х годов прошлого века, вызвало резкую отповедь нынешних карабахцев. Для руководителя Нагорного Карабаха Бако Саакяна, для его земляков и сограждан нет сомнения в том, что они живут в независимом и самостоятельном государстве – и только им самим решать, с кем и по каким законам они будут жить. «Во имя нашей независимости я отдала все, что у меня было, – мужа, близких, свою судьбу, здоровье, – Людмила Григорян, очаровательная женщина средних лет, терапевт, заслуженный врач республики, говорила все это без пафоса, но с жесткой определенностью воевавшего человека, – и мы не можем позволить, чтобы нашу судьбу решали без нас». Надо было видеть ее побелевшее от боли лицо в тот момент, когда Ильхам Алиев говорил о том, что территориальная целостность Азербайджана – базовое условие для урегулирования конфликта между Баку и Ереваном. Но надо было видеть и лицо Полада Бюль-Бюль оглы, когда он вошел во двор своего дома в Шуше, где родился его отец, гениальный Бюль-Бюль, где чудесным образом сохранилось тутовое дерево, на котором семилетним мальчишкой распевал свои песни будущий соловей всего Советского Союза. Надо было видеть лица его земляков, которые шли по Шуше в сопровождении автоматчиков, глядя на разрушенные дома, в стенах которых уже выросли большие деревья.

«Ну сделайте так, чтобы я мог повезти своих детей и внуков в Шушу, господин президент! – воскликнул на приеме у Сержа Саргсяна Захид Измаилов, бывший начальник отдела культуры города, который подарил и Азербайджану, и Армении гениев, прославивших оба народа. – Ведь мы же работали вместе, вместе праздники отмечали, вместе на похороны ходили…» И было видно, что для карабахца Сержа Саргсяна заклинания его земляка – не пустой звук, что он, хоронивший многих, знает мощную власть этих слов. Не случайно в самом начале встречи он особо отметил среди азербайджанской делегации своих, карабахцев. Но, знающий цену войне, знающий боль потерь, он не спешил давать никаких обещаний.

Оба президента, не сговариваясь (да они и не могли сговориться), называли ситуацию, сложившуюся между странами, совершенно одинаково – «ни войны, ни мира». И оба говорили о том, что она никого не устраивает. С осторожным оптимизмом оба ссылались на то новое качество переговоров, которое дали Майндорфская декларация, подписанная в резиденции президента России Дмитрия Медведева, и договоренности, достигнутые в Праге. И говорили о том, что значительно продвинулись в согласовании базовых принципов урегулирования. И оба говорили о роли интеллигенции в разрешении конфликта, прекрасно понимая, что любые политические договоренности должны иметь поддержку в общественном мнении.

Ни у кого из моих спутников, равно как и у меня, не было никаких иллюзий: мирные договоры готовят и подписывают политики и военные. Но лидеры общественного мнения, и люди искусства в их числе, могут помогать этим процессам или мешать имени Могут создавать образ врага, раздирая заживающие раны, или пытаются заново ощутить ту связь, которая рождается от общих бед и радостей, от общих праздников и общих поминок. Будем честны: интеллигенция обеих стран сыграла пусть и не решающую, но, безусловно, трагическую роль в милитаризации сознания обоих народов, в разжигании ненависти друг к другу. Сегодня она должна преодолеть приступы дурного радикализма и помочь своим согражданам найти путь к миру. Они должны разминировать сознание. Это совсем непросто. Но без этого нам не выжить.

…Как все-таки повезло всем нам, что два бывших министра культуры Азербайджана и Армении, Армении и Азербайджана, два старых добрых знакомых, Полад Бюль-Бюль оглы и Армен Смбатян, примерно в одно и то же время были назначены послами в Россию, и мы договорились поднять по рюмке в Доме литераторов…

Июль 2009

Истина или справедливость?

«…Нравы культурных людей опустились до нравов публичного дома и каторги, и не стыдно, а привлекательно стало быть завистливым негодяем и бессовестным лгуном – нет, все это только поверхностные приметы болезни. А суть болезни проявляется в полном и проникшем до самых основ гниении той жизни, в которую мы пришли когда-то и которая еще сохраняла черты данного Создателем человечеству и исторически проверенного устройства. Все эти наши горькие, андреевы, скитальцы, врубели и tutti quanti, как и все эти меттерлинки и парижская школа – все они только были сыпью, а зараза глубоко пошла… И не в одной вообще культуре декаданс, а во всей нашей жизни, в душах, воспринявших болезнь от первоначального гнойника – от культурного общественного слоя…В пятом году и дождались новой пугачевщины, и радовались ей как дурак пожару… Более того – и проповедь графа Толстого, осмеливаюсь считать, была из того же разряда общероссийской мозговой горячки». Герой последнего романа Александра Кабакова «Беглецъ», некто господин Л-ов, член правления одного из московских частных банков, записавший эти строки зимой 1917 года, судя по приведенной цитате, наверняка читал статьи Н. Бердяева, С. Франка, С. Булгакова и других авторов, объединившихся для издания сборника «Вехи» в 1908 году. Сборника, отторгнутого русской интеллигенцией – от кадетов до социалистов всех направлений и толков. Что неудивительно, ибо она не была готова согласиться со своей бесплодностью и исторической обреченностью, на которых настаивали создатели «Вех». (Разве что С. Булгаков оставлял ей какой-то шанс, да и то в зависимости от ее способности приобщиться к религиозным откровениям.) Понятно, что сам А. Кабаков читал не только «Вехи», но и «Смену вех», изданную в 1921 году и заслужившую благосклонные отклики в Советской России, за то, что новый авторский коллектив из белоэмигрантов оказался способным простить революционно озабоченную интеллигенцию и принять ее деяния после 1917 года. Равно как читал он и многое другое, написанное за сто лет, отделяющих нас от знаменитого и раскритикованного современниками сборника. И ему, выпустившему почти криминальный роман, в котором упомянутый герой идет на сговор с большевиками, чтобы, ограбив собственный банк, перевести причитающиеся ему деньги за границу, но по стечению обстоятельств остается после Октябрьского переворота в России и участвует вместе с Фанни Каплан в покушении на Ленина, известна одна из существенных трагических проблем российской духовной и социальной жизни: восхищение интеллигенцией и презрение к ней, горечь от истончения интеллигентского слоя и радость от ее – пусть и запоздалого – исчезновения в реальной жизни.

Не ставлю перед собой задачи художественного анализа нового романа А. Кабакова, сочинения по-своему изысканного и смыслово затейливого. Выбираю из него лишь одну тему, один мотив, но тот, который все еще волнует общественную мысль, заставляет медитировать современных интеллектуалов, которые так и не понимают, способны ли они продолжить традиции русской интеллигенции или являются ее похоронной командой.

Для авторов «Вех» интеллигенцией являются разночинцы (или выродившиеся аристократы), озабоченные социальными вопросами, заигрывающие с народом, который не только не понимает их, но и вообще является субстанцией особого рода, не приемлющей никаких цивилизационных усилий. А по существу уничтожающие подлинный интеллектуализм. «С русской интеллигенцией в силу исторического ее положения случилось вот какого рода несчастье: любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине», – писал Н. Бердяев в статье «Философская истина и интеллигентская правда», отлучая тех, кто вырос на Белинском, Герцене, Чернышевском и Михайловском, от реального понимания русского бытия. Эту идею развивает С. Франк: «Русская интеллигенция не любит богатства. Она не ценит прежде всего богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечиванию мира… Эту свою нелюбовь она распространяет даже на богатство материальное, инстинктивно сознавая его связь с общей идеей культуры. Интеллигенция любит только справедливое распределение богатства…» Герой Кабакова толкует понятие интеллигенция еще более расширительно, но от этого не менее критично. Он не делает различий между Толстым, Достоевским, Герценом и теми циничными молодчиками, рассуждающими о революционной справедливости, которых он навел на банк. Вполне в духе С. Булгакова и С. Франка он видит их историческое поражение в том, что они отлучены от истины, к которой способна привести одна вера.

И сегодня – в пору глубокого кризиса научных мировоззрений, в отсутствие не национальной, но мировой идеи для России – вопросы эти оказываются далеко не праздными. И ответы на них не столь очевидны, как кажется ортодоксально религиозным и консервативно-патриотическим современным мыслителям.

Большевики вынужденно дали интеллигенции вид на жительство (пусть и с множеством оговорок и дефиниций типа «рабоче-крестьянская»), определив ее как прослойку между двумя классами-победителями, хотя, как известно, Ленин называл интеллигенцию «говном», а Сталин делал все, чтобы она в это самое «говно» превратилась. Они пытались вырастить вполне холуйскую социальную группу интеллектуалов, которые должны были обслуживать новую власть, придавая ей видимость духовной и душевной легитимности. Как обмолвился однажды Александр Борщаговский, «на нас смотрели как на людей, которые должны были очеловечить разбой». Но интеллектуальная деятельность всегда рвется за пределы, ей отведенные, взыскует максимально доступной человеку свободы. Удивительный парадокс: Александр Солженицын, пригвоздивший в 1974 году современный ему советский культурный слой в статье «Образованщина», во многом разделяющий взгляды авторов «Вех», мечтает о некой подлинной русской интеллигенции, истребленной в войнах и революциях. Автор «Одного дня Ивана Денисовича», сельский учитель, не просто осознавший, но переживший, перестрадавший отчуждение образованного сословия и от веры, и от морали, и от народа как такового, – тем не менее острее других понимает, что безмолвие народа как раз и связано с отсутствием тех, кто может соединить устремление к истине с поисками справедливости. Ведь авторы «Вех» тоже были русскими интеллигентами. И кто же, как не интеллигенция – вне зависимости от ее мировоззрения – предназначен выразить, вербализовать боли, радости и надежды своего народа.

Герцен и Салтыков-Щедрин любили Россию не меньше Аксакова и Ивана Ильина. И надо наконец понять, что русская интеллигенция – это не тупиковая ветвь духовного развития, но некий исторический шанс, которым мы дурно воспользовались. И сегодня – как и столетие назад, как всегда бывает в пору исторических перемен – нужны люди, способные на духовные и душевные усилия, устремленные к поиску подлинных смыслов, отсутствие которых мы переживаем необычайно болезненно.

Июнь 2009

Гений и место

Если бы я увлекался теорией заговоров, то, конечно же, начал бы со статистики отрицательных публикаций в печатных и электронных СМИ, посвященных действиям нашего министерства культуры за недавний период. Потом эти статистические данные рассортировал бы по объектам и субъектам публикаций, проанализировал их драматургию (кто и где начал, кто и где довел до кульминации, кто и где сделал вид, что закрыл проблему). И, наконец, попытался выявить, кому выгодно выстраивать странные ряды скандалов, соединяя несоединимое – Юрия Шерлинга и Валентина Родионова, Росгосцирк и музей в Абрамцеве, проблемы кинематографа и строительство, а также реконструкцию главных музыкальных театров страны. Разумеется, после нехитрого анализа назначил бы и заказчиков – трудно представить себе, что всю эту «симфонию наезда» мог организовать один человек, и подобное объяснение, наверное, устроило бы читающую публику.

Но объяснение это было бы не только неверным, но и абсолютно бесполезным, ровным счетом ничего не раскрывающим ни во взаимоотношениях государства в лице министерства культуры с учреждениями культуры и с культурой как таковой, ни во взаимоотношениях министра культуры (в данном случае Александра Авдеева) с грантами и просто «первыми сюжетами» отечественного художественного процесса, ни в тех проблемах, которые накопились за минувшие годы в этой сфере. Тем не менее постоянно воспроизводящаяся атмосфера скандала, некоей коллективной истерики существует, и ею, что очевидно, хотят воспользоваться не только откровенные безумцы, с которыми и спорить как-то неловко, но и вполне прагматичные граждане.

На самом же деле Александр Авдеев – лучше или хуже – вынужден решать проблемы, которые по объективным и субъективным причинам накопились в российской культуре в минувшие два-три года. И в первую очередь потому, что административная реформа 2004 года в конце концов парализовала возможность реального развития этой важнейшей базовой сферы национальной жизни. И дело тут не в моих отношениях с Александром Соколовым, хотя, понятно, наш конфликт пользы культуре не принес. Главная причина была в том, что два ведомства объективно дублировали и блокировали деятельность друг друга. То, что было в известной степени эффективным в сфере реальной экономики, когда создаваемые агентства, по существу, были формой перехода из органов государственного управления в субъекты рыночных отношений – в виде госкорпораций и иных юридических лиц, – в культуре оказалось провальным. И прежде всего потому, что она была половинчатой. Управленческая реформа была необходимой – я понимал это уже в 2001 году и предлагал разные модели, которые превращали Минкультуры в «мозговой центр», освободив от необходимости распределения денег на конкретные проекты – это становилось функцией специализированных узкопрофессиональных государственных учреждений.

Но реальность 2004 года в этом смысле оказалась хуже любых ожиданий – для культуры это была имитация управленческой реформы, которая и пустила все наше дело вразнос. Можно было с огромным трудом только поддерживать те творческие импульсы и организационные подходы, которые удалось выработать при вхождении в XXI век, но о развитии речи не было. Чувствуя себя «хромыми утками» после серии скандалов, руководители отрасли, по существу, не могли принимать никаких серьезных решений, в том числе и кадровых, которые могли бы разрушить и без того шаткое равновесие, и это привело к застою. Невидимому для посторонних (в том числе и для публики), но заметному для профессионалов. К 2008 году стало ясно, что прежней энергетики явно недостает. А тут и кризис подоспел.

Руководители ведущих учреждений культуры, лидеры творческих союзов – люди, как правило, не только талантливые, сметливые, но и общественно значительные, всегда самостоятельно – через голову любых министров – старались выстраивать отношения с первыми лицами государства, которые всегда как воспитанные и доброжелательные люди откликались на обращения народных любимцев. Бюрократическая коллизия 2004–2008 годов, обнаружив отсутствие одного влиятельного лоббиста культуры, позволила таким мощным фигурам, как Юрий Темирканов, Валерий Гергиев, Олег Табаков, Александр Калягин, Михаил Плетнев, Никита Михалков, Зураб Церетели и ряду других действовать на свой страх и риск, в собственных интересах или в интересах возглавляемых ими учреждений. Их логику можно понять. Но в равной степени нужно понять, что такого рода индивидуальный менеджмент разрушителен для государственной культурной политики в целом, так как нарушаются и без того хрупкие балансы, соотношения внутри бюджета отрасли.

Любой творческий человек, а тем более художник, по природе своей эгоцентричен. Он не должен, да и, боюсь, не может оценивать реальное положение дел вне призмы собственной индивидуальности. Для него мир – это место реализации его таланта, его замыслов, его видений и желаний. Чем ярче, чем талантливее мастер, тем в большей степени он субъективен в восприятии того, что происходит даже в его цехе. Прочитайте «Манифест кинематографистов», принятый на XVIII Международном кинофоруме «Золотой Витязь» 23 мая 2009 года, начинающийся словами: «На протяжении последних двух десятилетий вся русская культура, в том числе и классическая, оказалась в резервации…», а заканчивающийся тем, что только эти и никакие другие кинематографисты знают не только то, какое кино нужно российскому народу, но и как правильно делить деньги на это кино, становится совсем жалко коллег, которые ухитрились пропустить столько интересного, созданного за последние двадцать лет. Три кинематографических открытия только весны 2009 года – работы Андрея Хржановского, Карена Шахназарова, Николая Досталя (кстати, никто из них этот «Манифест» не подписал) свидетельствуют о том, что российская кинокультура не просто жива, но и способна рождать настоящие шедевры. Не стану отсылать авторов «Манифеста» к интервью президента России Дмитрия Медведева газете «Коммерсантъ» 5 июня сего года, где высказана отличная от их взгляда позиция в отношении российского кинематографа. Художники на то и художники, они вправе доводить любую свою обеспокоенность до общества. Только это еще одно свидетельство того, как опасно государству передоверять свои функции внутрипрофессиональным группам даже самых уважаемых людей. Мы уже проходили это во второй половине 1990-х, когда к началу 2000-х доля российского кино в прокате была меньше 3 %. (Сегодня – около 30 %.) Групповой эгоизм, как и эгоизм индивидуальный, прекрасен в творчестве и непродуктивен в управлении. Но, похоже, именно он сегодня и задает тон. Причем даже управленцы, долгое время возглавляющие национальные учреждения культуры, стали вести себя как творцы, не предполагающие замен. И все это вместе, безусловно, опасно для жизнедеятельности всей системы.

К счастью, государство не является творцом культуры. Это великая миссия народа и тех его представителей, кто способен выразить его боль и радость в художественных образах. Но конституционная обязанность государства – обеспечить равенство возможностей для свободного творчества и доступа к его результатам.

Июнь 2009

Между адом и раем

Сначала о деньгах. На 41,5 процента снизился доход от продажи билетов в московских кинотеатрах в декабре 2008 года. В московских цирках, куда нельзя было попасть, сегодня можно купить самые разнообразные билеты, за которые бились еще в прошлом году. Из-за банковского кризиса в первом квартале 2009 года объявила о банкротстве одна из лучших сетей московских книжных магазинов «Букбери», а это значит, что общее число книг, приобретаемых для домашнего чтения, снизится на весьма ощутимый процент. (Замечу, что количество книжных магазинов в России – и даже в Москве – при расчете на душу населения на порядок меньше, чем в среднем по Европе.)

Не случайно выбрал Москву в качестве примера – столица не просто задавала тон зрительской активности, она существенно отличалась от всей России (и даже от Петербурга) по ценовой политике, по количеству и качеству предложений. Среднестатистический москвич в сфере культуры мог позволить себе то, чего не мог позволить среднестатистический россиянин. И возможности эти существовали не только для обитателей привилегированной Барвихи, где до сих пор билеты на концерты мировых звезд стоят по 50–60 тысяч рублей. Москвичи и сегодня стараются, как говорится, держать фасон – и поэтому невозможно купить билеты на прощальный концерт Аллы Пугачевой, хотя цена места в дальнем ряду партера выше, чем месячная пенсия бывшего инженера или врача. И в этом смысле Москва, где источники доходов горожан весьма разнообразны, более сложный индикатор для осмысления общей ситуации, чем, скажем, Череповец или Магнитогорск, где культурная жизнь практически напрямую зависит от положения дел в металлургической промышленности. Именно поэтому московская статистика позволяет рассуждать о положении дел в области культуры без бессмысленной паники.

Поведение властей в отношении культуры абсолютно совпадает с поведением отдельного потребителя. Ее рассматривают как нечто необязательное и даже обременительное. Притом что федеральный бюджет 2009 года уменьшил долю расходов на культуру на 23 процента (а в сопоставимых ценах к 2008 году и того больше), притом, как мы уже убедились, что собственные заработки учреждений культуры за последние месяцы заметно снизились, в антикризисной программе правительства РФ, документе весьма серьезном и обширном, о культуре не сказано ни слова. Ни слова о ней не говорят и тогда, когда речь идет о поддержке малого и среднего бизнеса, хотя, как известно, газетно-журнальное производство, книгоиздательство, кино– и телепроизводство, эстрадное дело представляют собой коммерческие сегменты культуры, где обращаются средства, сопоставимые с теми, что необходимы для сельскохозяйственной переработки или автосервиса.

Как в зажиточные нефтяные, так и в нынешние кризисные времена культуру не рассматривают как предмет первой необходимости, как неотъемлемую часть бытия, регулирующую поведение человека на внутреннем, глубоко мотивированном уровне.

Меня никогда не перестает мучить вопрос о том, почему в начале 1917 года русский человек мог отдать последнее на общую свечу в церкви, а в начале 1918-го тот же самый человек осквернял иконы и храмы, поповских жен и дочерей и физически истреблял духовенство? Почему православие, столь могущественное в России, вернувшее патриаршество после Февральской революции, не смогло удержать страну от катастрофы октября 17-го и само стало одной из ее первых жертв?

Нет простых ответов на этот вопрос. Но, думаю, значительная доля истины есть в том, что социальное поведение людей зависит, помимо вульгарно экономических мотиваций, от того, в каком соотношении находятся в обществе вера, образование и художественная культура. Поверхностно материалистическое представление о человеке и человечестве, сформулированное в «Трехгрошовой опере» Бертольтом Брехтом: «Сначала хлеб, а нравственность потом», подводило в истории не раз и не два. Как размышлял Ф.М. Достоевский еще в XIX столетии, хлебом, положим, накормим, что будем дальше делать?

Уровень, качество нравственности в обществе зависят от его окультуренности, от того, насколько культура проникла в широкие массы, насколько определяет она народное бытие. Трагедия Октября 1917 года и последующей Гражданской войны была связана в том числе и с тем колоссальным разрывом, который существовал между культурной элитой и народом, значительная часть которого была просто безграмотной. Фантомный всплеск русской культуры Серебряного века не уберег Россию от исторической бездны, в том числе и потому, что крестьянин не понес с базара ни Белинского, ни Гоголя, ни Чехова, ни Бунина.

Большевики использовали искусство как инструмент агитации – к этому призывал А.В. Луначарского В.И. Ленин еще в 1918 году. Культура, искусство в Советском Союзе были частью идеологической работы, а коммунистическая идеология – «единственно верная», «единственно научная» – была адресована прежде всего интеллекту. И в этом КПСС добилась немалых успехов. Не случайно в одной из своих лучших статей А.И. Солженицын обрушивался на советскую «образованщину», которая далека от веры и от совести, которая живет в плену двоемыслия и двоедушия.

Понимание культуры как идеологии и технологии, сведение ее к набору приемов, позволяющих манипулировать населением, уже в СССР доказало полную бесперспективность. Владея современными технологиями, можно добиться результатов на выборах – они непродуктивны ни в периоды созидательной жизни, ни в периоды исторических потрясений, когда «коллективное бессознательное» способно разрушить хрупкий защитный цивилизационный слой.

И не случайно поэтому после Великой депрессии, в «красные 30-е», как их называли в США, Рузвельт начал развивать сеть региональных театров и других учреждений культуры, а «майская революция» 1968 года заставила де Голля с утроенным рвением проводить политику децентрализации культуры во Франции. И не случайно нынешний французский президент Николя Саркози, жестко подавлявший молодежные бунты в арабских районах Парижа, увеличил расходы бюджета 2009 года, выделяемые на культуру, чуть ли не на сорок процентов.

Важно понять, что приобщение народа к культуре не только определяет его развитие, креативность, но и в значительной степени обеспечивает безопасность общества. Даже массовая культура, по справедливому замечанию В.О. Ключевского, хороша уже тем, что отвлекает людей от чего-то худшего.

В действительно культурном обществе появляется предсказуемость социального поведения – думаю, не надо никого убеждать, насколько это важно в современной ситуации. И это будет еще важнее, когда мы начнем заново обустраиваться в послекризисном мире.

Понятно, что государство, как писал Альбер Камю, существует не для того, чтобы на земле был рай, а для того, чтобы на земле не было ада. О рае должны думать те, кто создает культуру. В периоды кризисов они должны думать не только о себе, если они еще способны на это.

Апрель 2009

Роман по заказу: диалог власти и художника требует таланта с обеих сторон

«Скажите, что нужно моему клиенту – Российской Федерации, – и я дам необходимый язык, чтобы выразить все ее пожелания!» Тим Дикенсон, один из лучших вашингтонских адвокатов, повторял мне эту фразу не раз и не два, чтобы втолковать принципы отношений между состоятельным заказчиком и профессиональным исполнителем. Тиму особенно нравилось словосочетание «Мой клиент – Российская Федерация» (произнося его, он выглядел гордым подростком, которому доверили взрослую тайну).

Эта фраза всплывает в памяти всякий раз, когда возникает разговор о роли и судьбе интеллектуалов в современном мире. Да и не только в современном. Формула Тима Дикенсона – идеальная, как кажется многим, модель взаимоотношений власти и интеллигенции. В том числе интеллигенции гуманитарной и художественной. Власть добивалась этой модели и во времена египетских фараонов, и в пору формирований французской монархии, и в викторианской Англии, и в большевистской России, и в современных Китае, США, Италии. Не исключая, разумеется, и нашу страну. И немалое число интеллигентов с искренним самозабвением готовы были отдать весь свой дар величественному обаянию власти за одну возможность сказать: «Мой клиент – Российская Федерация!» Для достижения своих целей у государства в запасе огромный арсенал возможностей. В зависимости от исторических нравов и обычаев, финансового положения и самоиронии могут применять различные меры: создание французской Академии и уменьшение налога на добавленную стоимость при книгоиздании, испанский башмачок, дробящий кости, и принуждение пить собственную мочу, доводящее до безумия, вручение высших наград Отечества, привилегированные дома творчества и насаждение коллективного ужаса, который был ведом не только Гойе и Мандельштаму, но и людям менее впечатлительным, вроде Киршона, доносившего на своих коллег в 1920-е и 1930-е и уничтоженного в 1938-м, или Говарда Фаста, известного писателя-коммуниста, сдавшего всех, кого мог, на комиссии Маккарти в начале 50-х годов прошлого столетия.

Как правило, «кошмарили» и одаряли благами одновременно. Чаще разных людей, иногда – одних и тех же. Палитра действий власти огромна и полна удивительных нюансов. Перелистайте переписку кардинала Ришелье с литераторами его эпохи, ощутите игру жизни и смерти в письмах Мольера Людовику ХIV и ответах «короля-солнце». Или прочтите переписку Сталина с М.Горьким начала 30-х годов прошлого столетия, где он не только просит автора «На дне» поскорее закончить пьесу о вредителях, но и обещает прислать в Италию новые материалы по этой необычайно важной для Советской России теме. Сталин знает, что в этот момент необходимо СССР, – он просит Горького дать «нужный язык». Муссолини – о том же, но для Италии – просил Д‘Аннунцио и Пиранделло. Гитлер – для Германии – Лени Рифеншталь и Густава Грюндгенса. Все не последние художники. Классики XX века. Для отказников – в лучшем случае эмиграция, в худшем – физическое небытие.

Эстетические разногласия с властью

В разных странах в разные эпохи создаются специальные структуры, призванные не просто ограждать своих подданных от скверны инакомыслия по отношению к государственной машине, но и формировать некие постулаты власти, которые важно изложить нужным языком для радостного воспитания общества. Понятно, что Главлит или Главрепертком, то есть органы цензуры, создать проще, чем государственные институты, которые смогут увлечь творцов решением новых задач, но их отсутствие, как кажется партийным и государственным лидерам, может пагубно влиять на всю общественную ситуацию в стране. И всегда, как в викторианской Англии, найдется немало охотников занять привилегированную позицию «поэта-лауреата». Но не буду мучить зарубежными или древними примерами: они мало чем отличаются от наших отечественных и современных. Поэтому останемся в родных пенатах и в новейшей истории.

6 июля 1922 года было принято постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О молодых писателях и художниках». 20 июля 1922 года – постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О поддержке молодых поэтов и писателей». Именно с этого момента партийное окучивание и культивирование молодых (и немолодых) деятелей искусств приобрело системный характер.

До создания в 1934 году Союза писателей СССР (и, соответственно, реорганизации и организации других творческих союзов) еще более десяти лет, но РКП(б), как впоследствии ВКП(б) и КПСС, до самого конца своего существования не выпустит руководство художественной жизнью страны из своих рук. Будут меняться внутрипартийные и государственные структуры, будут по-разному называться ведомства, которым предписано заниматься деятелями культуры, но суть останется неизменной: все пожелания власти должны выражаться понятным – и этой власти, и широким народным массам – языком. В конце концов партия захочет диктовать не только идеи, но и язык, на котором эти идеи должно излагать. И если до середины 30-х годов эстетическое разнообразие не преследовалось, то провозглашенный метод социалистического реализма, своего рода нормативный реализм, позволял признавать «подрывным элементом» эстетически оригинальных писателей, художников, композиторов. (Не случайно В.Синявский уже в 1960-е скажет, что у него эстетические разногласия с советской властью.)

Когда талант нем

Над созданием монолитной советской культуры, над формулированием партгосзаказа работали десятки тысяч человек – от парткомов и райкомов до ЦК, научно-исследовательские институты и университеты марксизма-ленинизма, соответствующие структуры в силовых ведомствах. Применялись обычные для просвещенного и непросвещенного человечества методы кнута и пряника: только кнут был потолще, а пряник – потоньше. Осведомленные о трагических судьбах своих коллег деятели культуры старались ничем не выдать своего несогласия с карательной системой, пытались, как могли, встроиться в нее. Государство, партия были единым – и единственным – заказчиком для деятелей культуры в СССР. От них зависела и судьба творца, и судьба творчества. Они формулировали заказ и определяли идейно-художественные параметры его исполнения. Казалось, наступила казарменная гармония.

Но сопротивлялась сама природа искусства, природа творчества. Трагедия немоты обрушилась на лучших мастеров слова.

Из информационной записки наркома государственной безопасности СССР В.Н. Меркулова секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Жданову о политических настроениях и высказываниях писателей от 31 октября 1944 года: «Оценивая <…> состояние советской литературы, Асеев говорит: «В России все писатели и поэты поставлены на государственную службу, пишут то, что приказано. И потому литература у нас – литература казенная…<…>»

Положение в советской литературе Чуковский определяет с враждебных позиций: «…В журналах и издательствах царят пустота и мрак. Ни одна рукопись не может быть принята самостоятельно. Все идет на утверждение в ЦК, и поэтому редакции превратились в мертвые, чисто регистрационные инстанции. Происходит страшнейшая централизация литературы, ее приспособление к задачам советской империи. <…> В условиях деспотической власти русская литература заглохла и почти погибла».

Напомню, что информация наркома В.Меркулова была отправлена А.Жданову 31 октября 1944 года, когда вся разрешенная советская литература сочинялась, по словам И.Эренбурга, в «стиле салютов», когда в СССР действовал мощнейший репрессивный механизм, показавший свою макабрическую силу во второй половине 40-х годов. Но даже в это время партия и государство порой вынуждены были имитировать свою руководящую роль, когда рождались произведения, написанные не по их заказу, а по совести и творческой необходимости писателя: так появились на свет «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова и «Звезда» Эммануила Казакевича. Удостоенные Сталинских премий, они расширяли пространство не просто дозволенной, но свободной литературы. Мандельштам и Камю сформулировали максималистский запрос писателя: свободная литература может быть плохой и хорошей, несвободная литература – только плохой. В реальности все было сложнее: писатель мог быть свободен, редактор и издатель, как правило, зависели от множества обстоятельств. Но и здесь немало зависело от воли и мужества редактора, от его творческого инстинкта и независтливости по отношению к чужому таланту. И в пору сталинщины, и в годы хрущевской «оттепели», и в десятилетия брежневского «застоя», и в период горбачевской «перестройки», равно как и в новейшие нынешние времена – к счастью, многовекторные и разнонаправленные, – именно художники расширяли пространство творческой свободы, и неглупые партийные бонзы старались приписать это к своим заслугам.

Свобода уходит наверх

Можно сколько угодно говорить о свободе, дарованной всем нам «сверху», важно только понимать, что понимание этой свободы наверх приходило через художественную культуру, отстаивающую свою независимую природу в любых тоталитарных режимах.

КПСС пыталась вписать в «марксистско-ленинские» идеологические рамки все талантливые явления литературы и искусства: лишь бы их авторы впрямую не выступали против советского строя и «лично генерального секретаря нашей партии». Понятно, что внутри советского руководства не было единства: борьба за власть и сохранение власти диктовали свою логику и политического, и идеологического поведения. Но именно благодаря этому разрешенная советская культура была многообразна и богата – от Василия Белова и Валентина Распутина до Юрия Трифонова и Василия Аксенова, от Юрия Любимова до Олега Ефремова, от Дмитрия Шостаковича до Гии Канчели…

Повторю еще раз: и при жесточайшей идеократической системе, регулирующей все сферы жизнедеятельности людей, при внятных репрессивных механизмах в культуре, художественное творчество не изменяет своей природы. Даже такой политический прагматик и циник, как В.Ленин, понимал, что именно «партийная литература оплодотворяет последнее слово революционной мысли», – и никак наоборот. КПСС и советское государство вынужденно расширяли границы свободного творчества, называя «госзаказом» многое из того, что объективно подрывало устои этой самой власти: от «Заседания парткома» А.Гельмана до «Буранного полустанка» Ч.Айтматова. И это при том, что идеологическая, политическая рамка советской жизни была очерчена внятно и достаточно определенно.

Много званых, да мало избранных

Сегодня обо всем этом можно было бы не вспоминать, если бы, как говорится, не вновь возникающие обстоятельства. Идея госзаказа в его самом примитивном воплощении вновь витает в нынешнем российском воздухе, вырабатывая жадную слюну у любителей бюджетных и внебюджетных денег. Скажу сразу: среди них нет таких гениев, как Шолохов (сравни «Поднятую целину» и «Тихий Дон»), и таких выдающихся мастеров, как Фадеев (сравни «Разгром» и «Молодую гвардию»). Даже первоклассных ремесленников советского времени, обладающих высочайшей творческой культурой, что называется, раз-два и обчелся (да и тем сильно за семьдесят). Но заказчиков – легион, притом каждый из них, либо нажив денег, либо зная, где их получить, почему-то уверен, что именно он может говорить не только от лица государства, но и от народа. Нет сколько-нибудь значительного ведомства, которое не хотело бы увековечить себя в телесериале или хотя бы в популярном шансоне. Деньги тратят немалые, но результаты печальны.

Сегодня только очень наивные и невежественные люди могут с уверенностью сказать, что именно и только они знают, чего «хочет Российская Федерация», и готовы попросить выразить эту потребность в танце, фильме или поэме. И дело не в том, что нельзя с помощью социопсихологических исследований определить ожидания и потребности публики, и пяти совещаний – запросы государственной элиты. Просто достигнутые результаты, как бы изящно и умно они ни выглядели, будут отражать сложившиеся – и расхожие – представления о жизни, консервативную сумму знаний. Проблема не только в том, что запросы, в том числе и эстетические, различных социальных групп, как правило, не совпадают друг с другом, и не в том, что носители различных ценностных систем не смогут договориться о содержании базовых терминов (принципов?). Просто важно понять наконец, что потребности страны и народа, смыслы их существования во времени и вечности в высшем значении этих слов Андрей Рублев, Пушкин, Толстой, Шостакович или Эйзенштейн выражают острее и объемнее любого политика или идеолога. Именно художественное (и научное) открытие, как правило, становится тем первотолчком, который заставляет работать институты государственной и гражданской жизни.

Важнейшая миссия художника – проникновение в неведомое, постижение непостигнутого.

Спору нет, госзаказ или заказ рынка существовал с тех пор, как искусство определилось как особая сфера человеческой деятельности. Но прорывы, расширяющие пространство знания о мире и формирующие новые ценности, осуществляли не заказчики, но творцы, чаще всего в непримиримом конфликте с заказчиком. Если нет понимания этой закономерности, тогда Достоевский навечно будет зачислен в ряды авторов детективных романов, которые он писал, чтобы расплатиться с кредиторами. В новые и новейшие времена не заказчик определял пространство искусства, не он становился первооткрывателем смыслов и вкусов, – достаточно вспомнить историю импрессионизма и постимпрессионизма. Художественные откровения в конечном счете ставят задачи перед обществом и государством, но это вовсе не значит, что художников надо выращивать в теплицах и украшать генеральскими эполетами.

Если сегодня мы всерьез заинтересованы в инновационном развитии России, то государство должно озаботиться об условиях для рождения творцов – в искусстве, науке, во всех сферах современной человеческой практики. С ними трудно, порой невыносимо сотрудничать, но без них нельзя ни жить, ни выжить. Именно они ценой невероятных усилий пытаются выразить, что же действительно нужно Российской Федерации. И как всегда, одна проблема: много званых, да мало избранных.

Ноябрь 2008

2006

Владимир Киршон

Говард Фаст

МОЛЬЕР (Жан-Батист Поклен)

Максим Горький

Габриэле Д’Аннунцио

Союз писателей СССР

Николай Асеев

Илья Эренбург

Виктор Некрасов

Альбер Камю

Василий Белов

Юрий Трифонов

Василий Аксенов

Олег Ефремов

Дмитрий Шостакович

Гия Канчели

Александр Гельман

Чингиз Айтматов

Человек на подмостках: сегодня в Петербурге отмечают рождение российского государственного театра

Когда-то Томас Манн писал о том, что театр превращает толпу в народ. Театр превращает не только толпу в народ, но и народ в нацию, которая осознает себя как некое наиважнейшее духовное и гражданское единство. Рождение государственного театра знаменует собой важнейший этап в развитии национального сознания, в развитии нации как таковой и определяет общий смысл ее существования в истории. То, что произошло 250 лет тому назад, это не просто государственный акт. Напомним, что на самом деле русский театр как институт родился в недрах гражданского общества в Ярославле, в 1750 году, за 6 лет до того, как Елизавета Петровна издала свой знаменитый указ. Срок удивительно короткий для того, чтобы из группы «охочих комедиантов», как звали сподвижников Федора Волкова, выкристаллизовалось некое государственное образование, которое должно было служить не только нации и обществу, но и государству.

Мы часто повторяем пушкинские слова о том, что театр родился на площади, но очень редко думаем о том, на какой площади родился театр. Театр, я думаю, родился на трех площадях сразу: он родился на площади перед храмом, он родился на площади перед дворцом и, конечно же, – на ярмарочной, рыночной площади. И только в совокупности трех этих площадей и существует то целое, которое мы именуем национальным театром. Без понимания множественности пространств, которые умещаются в театральном здании, очень трудно оценить ту роль, которую играл театр в России в эти 250 лет.

Русский театр вбирал в себя все уровни национальной жизни – от деревенской до дворцовой. «Коллективному бессознательному» он давал язык, без которого нация была бы обречена на неполноту и невнятность высказывания. Театр не только осмысливал народное бытие, он продолжал и умножал его.

В эти 250 лет было много иллюзий, надежд и потерь. Но тем не менее русский театр утвердился как всемирно отзывчивый художественный феномен, который сумел и своему народу, и мировому сообществу сказать нечто важное не только о самой России, но и о мире как таковом.

Русский государственный театр создавали люди, которые искренне верили в то, что он может играть просветительскую роль, что он может смягчать жестокосердные нравы русской истории и русской государственности. Они искренне верили в то, что человек на подмостках может на равных говорить с государем и с небесами. Волков, Сумароков, Дмитревский, Княжнин, Херасков – люди, которые в кратчайший срок стали первыми, по существу, русскими интеллигентами. Они стояли у истоков того сословия, которое в XIX веке станет необходимым для развития русского общества и русской жизни. Именно они сформулировали важнейшие принципы существования театрального дела в России, дела, которое всегда было миссией, служением. Служением не государю только, но народу и обществу. И культуре как таковой.

Появление «Горя от ума», «Бориса Годунова», «Ревизора» были не только художественными, но и общественными событиями. Цензура на государственной сцене была всегда особенно свирепой, так как главный цензор сидел в царской ложе. Тем важнее здесь был прорыв свободного слова.

В России театр всегда был местом гражданской дискуссии и политических споров. Он был не только площадкой для игры (а театр – это прежде всего игра), он был и кафедрой, и форумом для гражданских диспутов, и храмом, куда приходили подумать о бренности земного существования. Театр – важнейший национальный институт, внутри которого оттачивалась национальная философская и политическая мысль.

Не было ни одного великого русского писателя, который бы не размышлял о месте и роли театра в жизни России: Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Островский, Чехов. Кто-то из них не писал ничего, кроме пьес, кто-то, искушаемый эпосом, тем не менее всякий раз устремлял свой взор к подмосткам, на которых люди мучились главными и последними вопросами русского бытия. В той или иной степени каждый русский актер был Гамлетом, который размышлял о месте России в мире, о российском житье-бытье, о прошлом и будущем своего Отечества.

Есть трафареты, школьные схемы, которыми описывают конфликт между Александринским и Малым театром. Один – рожденный в холодном имперском городе Петра, другой – погруженный в провинциальное радушие и отзывчивость московской жизни; один, по слову классика, – застегнутый на все пуговицы парадного мундира, другой – подкупающий вальяжным московским добросердечием. Все так и не так. Между двумя полюсами, между Каратыгиным и Мочаловым, между Александринским и Малым – все разнообразие и великолепие русской жизни, все ее высоты и все ее падения, все ее надежды и все ее отчаянья.

Русский театр сыграл колоссальную роль в формировании русской нации. Она была бы какой-то иной, если бы лучшая часть ее не прошла сквозь ложи, партер и раек двух великих театров. Без Александринки и Малого не было бы Художественного театра, который в сознании мирового сообщества в известном смысле затмил двух своих великих прародителей и стал символом величия и мирового значения русской сцены, русского театрального искусства. Но Станиславский и Немирович-Данченко не появились бы на свет как художники, если бы не прошли школу этих двух государственных театров, если бы в полемике с официальным искусством не осознали особый духовный мир, без которого немыслима русская культура и общественная мысль начала XX века.

Александринка и Малый переживали разные времена, их возглавляли разные художники, они по-разному переживали трагическую связь с властью в XX столетии. Но какие бы актеры ни работали здесь, они всегда понимали высокую миссию слова. Это были театры драматургов и актеров. Порой они конфликтовали друг с другом – и тем не менее всегда хранили некую преемственность русской культурной традиции. Еще и этим они важны для нашей истории. Несмотря на все катаклизмы и катастрофы, красные знамена и звания героев социалистического труда на этих сценах удерживали великую связь эпох.

Я понял это, когда однажды услышал по радио, как Михаил Иванович Царев, один из лидеров Малого театра советских лет, читал «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого. И было ясно, что, несмотря на все искушения близостью с властью и звание личного чтеца Иосифа Виссарионовича Сталина (а Царев читал для Сталина), он сохранил в себе ту связь с дореволюционной культурой, которая, видимо, и делала искусство этого советского театра необычайно живым и укорененным в прошлой русской истории.

И в годы советской власти русский театр вынужденно соединял в себе храм, университетскую кафедру и политическую трибуну. Сцена формировала духовность, нравственность, здравый смысл, и гражданское самосознание прорастало в темноте зрительного зала. Русский театр всегда был больше чем театр: в подцензурной стране это было доблестью, а не бедой. Государи всегда нуждались в уроках сцены, но чаще всего не желали их слышать, а тем более им следовать.

Всякий раз, когда в России утверждалась величавая государственность, две эти национальные сцены становились предметом высочайшего покровительства. Но, несмотря на то что все артисты здесь знали такую вещь, как правильная диагональ на поклоне с поворотом к ложе царственного зрителя, в этих труппах сохранился некий иммунитет, связанный с магической силой театральной игры. Сама театральная игра оберегала их от холуйства и пошлости, которая часто возникает у служивых людей. Они знали обычаи, приличествующие власти, но и все шутки, свойственные театру. При всей государственной значительности здесь всегда работали актеры, которые были кумирами комедийной игры. Так было всегда – при Щепкине и Прове Садовском, при Давыдове и Варламове, при Жарове и Меркурьеве, здесь понимали толк в том, что с властью тоже можно играть в разные игры.

Поразительное дело: когда закрывали знаменитые режиссерские театры, а их создателей репрессировали, эти две труппы вбирали в себя артистов Мейерхольда, Таирова и не просто давали им вид на жительство, а позволяли им стать первыми героями. Так было с Михаилом Жаровым, так было с Михаилом Царевым. Так было со многими другими, кто пришел в эти театры, вкусив пьянящий запах авангардного искусства. Здесь всегда принимали и стремились защитить Индивидуальность. Хотя не раз актеры этих театров доказывали, что гений и злодейство – две вещи вполне совместные.

И в Александринке, и в Малом работали великие режиссеры. Там было место и для Всеволода Мейерхольда, и для его ученика Леонида Варпаховского, для Георгия Товстоногова и для Бориса Равенских, для Вивьена и Хейфеца, но при этом две эти сцены всегда были и остаются местом, где сохраняется русский актерский театр. В пору любых идейных и духовных кризисов, в пору любых социальных трагедий на сцену выходили актеры и доказывали все величие и все могущество того, что называется русский психологический театр. Они устанавливали особую связь с публикой, временем и вечностью. Они знали, что их устами говорят не только современники, но и их великие предшественники и потомки.

250-летие российского театра – это важнейшая дата в сознании русского народа. Это дата, которая важна не только для художественной, но и для политической, общественной культуры нашей страны. Во мраке зрительного зала, в сердцах и умах современников рождались все великие и дерзкие замыслы, которые потом осуществлялись уже на реальных подмостках истории, в ослепительных лучах реального времени.

Август 2006

Урок русского: в Нью-Йорке готовится к открытию художественная выставка «Россия!», приуроченная к 60-летию ООН

Это проникновенное понимание русской литературы в полной мере относится к русской культуре в целом. И каждый сколько-нибудь чуткий к искусству человек почувствует это, оказавшись в той части русского мира, что создан в Нью-Йорке в Музее Гуггенхайма на выставке «Россия!», где представлены уникальные образцы художественного творчества великой евразийской державы.

Русская культура формировалась как оппозиция социальной (материальной) реальности – и как неотъемлемая, необходимейшая ее часть. Она преображала трагедию существования в метафизическую красоту, в пророческие откровения – и одновременно искушала себя не просто магией реального мира, но потребностью сделать чудо частью повседневной, обыденной жизни. В конфликте культуры и цивилизации, духовного, душевного богатства и жизненного комфорта, позитивного благополучия до конца XX столетия в России побеждала культура. Вся наша история до начала XXI века, по существу, разворачивалась в стране, где читать было благороднее и интереснее, чем жить. Где слово, художественный образ и были существованием. Святость как преодоление скверны бытия сопрягалась с пониманием его священности, ритуальности.

Высшая обособленность монашеской монастырской жизни была бы невозможна без служения в жизни мирской. Но и в мирском героизме ценилась не сила, но духовное служение. В романе Федора Достоевского «Братья Карамазовы» монастырский старец Зосима, которого многие почитали чуть ли не за святого, направляет младшего из братьев Алешу в мирскую жизнь, – не столько потому, что Алеша, по мнению старца, не сможет выдержать монастырского служения, сколько от понимания необходимости освещать русскую жизнь людьми, находящимися в самой гуще этой прекрасной и исполненной грехов реальности.

Стремление к надмирскому совершенству и счастливое бремя погруженности в мирскую жизнь испытывали все великие живописцы России, от Андрея Рублева и Даниила Черного до Казимира Малевича и Павла Филонова, от Дионисия до Павла Корина, от безвестных авторов деревенской иконы Святого Николы Зарайского в XIV веке до анонимных создателей деревянных скульптур Христа в веках XIX и XX.

Тайну Создания в России открывали по преимуществу не через эксперимент, а через откровения, не через практику, а через чудо, не через опыт, а через сверхусилие.

Перед тем как начинать работу над росписью монастыря или созданием иконостаса, бригада живописцев не только получала благословение от пастыря, не только слушала церковную службу, но принимала пост, как перед Рождеством или перед Пасхой, – и завершала его лишь после окончания работ. Мирские человеческие страсти переплавлялись в акте творчества, который был обращен к небесам. С поразительной наглядностью открыл загадку русского творчества выдающийся кинорежиссер Андрей Тарковский в своем фильме «Андрей Рублев». В мистерии бытия, в конфликте и сплетении «низа» и «верха» человеческой жизни рождается искусство, требующее самоотречения, святости – и благословляющее человеческое существование.

Такое мессианское отношение к творчеству (и к человеческому бытию!) в России сохранялось всегда – и тогда, когда творил Андрей Рублев, и тогда, когда на авансцену мировой культуры выступил русский авангард, явивший Кандинского, Малевича, Шагала и других великих художников, изменивших само представление о соотношении видимого и невидимого миров. Художник – всегда миссионер, который должен заглянуть сквозь предметный мир в тайну бытия.

В России искусство – существенная часть национальной судьбы, потому так важна потребность вписать национальную историю не только в контекст истории мировой, но и в надмирское измерение. Пожалуй, не в одной стране мира так непримиримо не спорили о смысле национального существования, о сути и значении России в самом замысле творения, о ее месте в мировой цивилизации.

Восточные славяне, в пору раннего и зрелого Средневековья необычайно близкие скандинавам, германцам и франкам, в Киеве, Пскове, Новгороде, Суздале, Владимире, Москве были вписаны в европейский мир и ощущали себя частью Европы. Разделенное в ХI веке христианство, наследие Западной и Восточной Римской империи, Рим и Византия были еще скорее взаимодополняющи, чем взаимоисключающи. Латинская (принятая в Западной Европе) и кирилло-мефодиевская (принятая на Востоке и Юге Европы) орфография воплощали единый опыт Европы античной: кириллица связывала с Древней Грецией, латиница – с дохристианским Римом. При этом Россия – Киевская, а затем Московская Русь – была открыта азиатскому Востоку, степной культуре, степному укладу жизни, который стремился победить «славянский русский лес» и одновременно взаимодействовал с ним даже на уровне родственных связей. Влиятельные русские князья в XII–XIII веках (и позднее!) находили жен сначала в половецких степях, а затем в тюркской Золотой Орде, а многие представители знатных татарских родов в XV–XVII веках шли на службу московскому царю, кладя начало известным аристократическим родам России. Конфликт «леса» и «степи» до XII–XIII веков внешний по отношению к русской славянской жизни, становится внутренним именно в тот период, когда Московская Русь освобождается от татаро-монгольского ига, которое принес Чингисхан и его потомки. В 1380 году объединенные русские войска во главе с Дмитрием Донским на Куликовом поле (неподалеку от нынешнего регионального центра Тулы) всего лишь в 150 километрах от Москвы разгромили войска татаро-монгольской Золотой Орды, а еще через сто лет Русь не только освободилась от своей почти трехсотлетней зависимости, но и начала расширяться на восток, на юг и на север огромного Евразийского континента.

Как некогда в V–IX веках новой эры тюркские, угро-финские, домонгольские племена перемещались через Русь в Западную и Центральную Европу и оседали там, так славяне в середине 2-го тысячелетия уходили на восток, обретая новое чувство пространства, времени, новое мироощущение.

Физическое безграничье, безразмерная протяженность вновь открывшегося мира требовали новых людей: предприимчивых, cклонных к авантюре, энергичных. Но одновременно его безбрежность оказалась способной поглощать, растворять любую энергию, провоцируя созерцательность, почти буддистскую готовность к любым переменам. Безграничье пространства даровало опасную возможность экстенсивного ведения хозяйства: если чего-то не хватало или не устраивало на одном месте, просто переходили на другое, еще не используемое. Невероятная энергия первопроходцев, героев, воинов пронизывала новый мир, – но он оказался слишком огромным, покоряя его, никто не мог забыть о конечности частной жизни перед лицом вечности. Новое чувство пространства обусловило иную бесконечность религиозной живописи, религиозной культуры в целом, которая до второй половины XVII века мощно выражала духовный опыт складывающейся нации. В бесконечности мира зримого разворачивалась бесконечность мира Божьего.

Иконопись, религиозная живопись XIV–XVII столетий выразила русское Возрождение, освобождение от Орды, формирование нового русского Московского государства. Россия достаточно широко общалась с возрожденческой Европой, – чего стоят, к примеру, творения итальянских зодчих в Московском Кремле или история сватовства Ивана IV Грозного к британской королеве Елизавете I (по другой версии – к ее племяннице), которая подарила России одну из лучших коллекций английского возрожденческого серебра, ныне хранящуюся в Музее Московского Кремля. Но художественно-философийский опыт Возрождения был преломлен в высочайшем напряжении и богатстве религиозного искусства – будь то живопись Андрея Рублева в начале XV века или фрески Дионисия в начале XVI. Большинство уверено, что Россия пропустила Возрождение, – но все-таки можно сказать, что она пережила его на свой манер: чуткий к мирскому, но благоговеющий перед духовным.

Москва стала наследницей Византии, провозгласила себя «Третьим Римом», – «а четвертому не бывать», – и идея величия нового царства оказалась созвучней величию мира, открывающемуся подданным русского государства. Почти трехсотлетняя зависимость от Золотой Орды не cтолько замедлила развитие Руси, сколько изменила вектор этого развития, предопределила все дискуссии, которые ведут до сих пор и об особенностях российского пути развития, и о загадочной русской душе, и о потребности в сформулированной национальной идее, которая должна вобрать в себя всю непохожесть нашего Отечества на другие края и веси мира. Приверженцы западноевропейского пути развития ведут нескончаемую дискуссию со сторонниками русского избранничества. Она затихает на исторические мгновения, когда кажется, что найден компромисс и возможно примирение двух враждующих сторон, когда такие мыслители, как Николай Бердяев или Лев Гумилев, как бы отменяют первоначальную коллизию, стараясь убедить всех, что Россия – великая европейская и великая азиатская держава одновременно. Но мгновения эти редки и скоротечны.

Не надо думать, что до Петра I не предпринимались попытки привить европейский опыт на русскую почву. Они стали особенно заметны в пору правления Алексея Михайловича, отца будущего российского императора. Именно при Алексее Михайловиче в России утверждается светский портрет (парсуна), светские литературные сочинения, наконец, в 1693 году немецкая труппа с привлечением русских придворных при дворе московского царя разыгрывает знаменитое «Артаксерксово действо», взяв за основу известный библейский сюжет, – спектакль этот положил начало профессиональному театру в России. Не говорю уже о других – инженерных, научных, экономических – интересах Алексея Михайловича и его ближних бояр, но не зря этого мудрого русского прозвали Тишайшим. Нужны были бешеная энергия Петра I, его необузданная политическая воля, чтобы развернуть Россию к преобразованиям европейского образца. И провести их жестоко и эффективно. Можно бесконечно долго говорить о том, что принесли реформы Петра I в Россию, скольких человеческих жизней стоило русскому народу приобщение к европейской цивилизации, европейскому опыту; можно бесконечно спорить о той цене, которую заплатил Петр I за величие российской короны. Но он сделал то, что сделал: и именно Санкт-Петербург стал символом новой России XVIII века – России, обращенной на Запад, открывающей для себя западные ценности от просветителей, как Екатерина II (Великая), до мальтийских, как Павел II, парадоксальным образом впитывая идеи Великой Французской революции через офицеров тех полков, что победили Наполеона и вошли в Париж.

Петр I уводил молодую знать из Москвы, которая символизировала связь с Востоком, азиатскую ритуальную оцепенелость, и тянул на Запад, заставляя собственной кровью ощутить живой нерв европейской истории, лично вписать в нее невероятные и захватывающие страницы.

Реальная предметность новой европейской жизни теснит религиозную символику – и символику языческую, дохристианскую, которая всегда жила в народном искусстве. Русская культура XVIII–XIX веков жадно осваивала пространство мировой истории и национальной жизни, опыт «пропущенных» художественных эпох использовали с невероятной энергией, но непременно примеряли на себя и испытывали потребностью российской действительности.

Начиная со второй половины XVIII века русское искусство развивается параллельно с европейским, проходит те же этапы художественных исканий: от классицизма к романтизму и реализму и от реализма к натурализму и символизму. Но из-за скорости освоения «пропущенных» во времени ренессансных стилей они будут неожиданно проявляться в русском искусстве XVIII–XIX веков более внятно, чем в художественной практике западноевропейских мастеров.

Изначально важная для российской жизни оппозиция «Восток – Запад» в новое время, в XVIII–XIX столетии, приобрела еще одно измерение в социально-политическом сознании русского общества: просвещенные, пользующиеся определенными свободами «верхи», русская аристократия, а во второй половине XIX столетия и буржуазия – и забитый крепостным рабством народ, который жил словно в ином, чуть ли не допетровском историческом времени. Именно сторонники русского избранничества (в XIX столетии их назвали славянофилами) культивировали это противостояние, подчеркивая конфликт между «природной» народной культурой, религиозно-этическими представлениями и чуждой России культурой европейской.

Гений великого поэта Александра Пушкина, создателя новой и новейшей русской литературы, русского языка – и великого европейца, никогда, впрочем, не покидавшего пределы Российской империи, даже не подозревал, что это противоречие существует.

И тем не менее идея «Третьего пути», особой, неевропейской судьбы России по сей день искушает моих соотечественников. Они не случайно часто повторяют строки Федора Тютчева: «Умом Россию не понять, / Аршином общим не измерить, / У ней особенная стать, / В Россию можно только верить…»

Россия, вобравшая в себя множество западных и восточных народов, их культуры и верования, оказалась тем пространством, где народное творчество питало искусство русских гениев в литературе, музыке, живописи.

Простонародная русская жизнь становится предметом изучения и поклонения русских живописцев XIX века. Маленький человек – от крестьянина до обедневшего дворянина – оказывается не только объектом внимания и сострадания, но и неким хранителем высоких нравственных ценностей общества, в котором смешались эпохи и социально-экономические системы. Россия второй половины XIX столетия живет при феодализме и капитализме одновременно, патриархальность быта и сознания уживается с агрессивным и жестким накопительством, европейские буржуазные индивидуалистические ценности – с восточной покорностью судьбе и безразличием к вещному миру. Все сдвинулось, пришло в движение, нет ничего устойчивого и надежного. Именно поэтому с такой страстью русская культура этого времени пытается найти опору в нравственном мире «маленького человека».

За реалистическим портретом нередко просвечивает иконописный лик, как в романах Федора Достоевского, за жанровой картиной вроде репинских «Бурлаков» – евангельская притча.

Даже в середине XIX века, когда для ряда влиятельнейших русских художественных критиков и эстетических судей жизнеподобие, верность жизни являются первейшим критерием качества искусства, художниками подспудно движет не только верность натуре, но и настоятельная потребность прикоснуться к тайне мироздания.

Великий реалистический роман XIX столетия – Гоголь, Гончаров, Тургенев, Достоевский, Толстой, – выразивший неповторимое уникальное существо русской национальной жизни и одновременно ее всемерность и всемирность, – предопределил некий важнейший художественный ген русской культуры, который содержал в себе не только жизнеподобие, но и глубинный архетипный символизм, извлеченный из недр коллективного и индивидуального бессознательного. И авторское учительство, доходившее до мессианства. Каких бы религиозных, этических принципов ни придерживались гении русской литературы, к какому самоограничению ни стремились, они никогда не были кроткими копиистами натуры и чужой мудрости. Их дерзость предопределила особую энергию всей художественной среды – композиторов, деятелей театра, живописцев и ваятелей.

К концу XIX столетия распались причинно-следственные связи, еще недавно прочно удерживающие бытие в гармонии. Позитивистская картина мира рухнула и погребла под собой ясность миропонимания. Вдруг оказалось, что «после» вовсе не означает «поэтому».

Русские живописцы оказались в самом центре театральной революции, начатой Константином Станиславским и Владимиром Немировичем-Данченко. Основателей Московского художественного театра увлекало не изучение предметной реальности, их искушало познание «жизни человеческого духа», того, что скрывается за внешним обличьем людей и явлений.

Волновало не простое удвоение реальности – искушало познание высшего смысла, скрывающегося за оболочкой предметов и явлений, за обличьем людей. В этом контексте русский роман менее всего был бытописанием, он искал других открытий и откровений. «Фантастический реализм» даровали миру русские писатели века XIX, а не латиноамериканские мастера века XX. Проза Гоголя, Достоевского, Толстого, живопись Врубеля, музыка Чайковского, Скрябина и Глазунова немыслимы вне диалога с небесами, который делает любое жизнеподобие эфемерным. И для художников постижение зримого мира лишь шаг в познании мира незримого.

И русские художники конца XIX века, как их европейские собратья, стремясь максимально приблизиться к бытовой реальности, вырвались за ее пределы.

Мир вещей оказался угрожающе ненадежным. Его зыбкость, эфемерность ошеломила не только художников, но и ученых-естественников, обнаруживших, что классическая физика, как и евклидова геометрия – лишь одна из глав в безграничной книге познания. Политики верили в незыблемую силу неопозитивистского прогресса вплоть до Первой мировой войны – тогда и они ощутили катастрофу наступления новой эпохи, вовсе не похожей на предшествующие столетия.

Общий кризис ренессансной традиции, кризис гуманизма на рубеже XIX и XX веков заставил обращаться к доренессансным, а то и дохристианским традициям. Истоки абстрактного искусства Кандинского или супрематизма Малевича не случайно ищут в иконописи, народном лубке и в эмблематике торговых вывесок (которые сродни лубку). Как некогда философский камень, ищут проформы всего сущего, которые помогут улучшить бытие.

Русский авангард 1900–1920 годов не просто преодолевает ренессансную живописную традицию – он по-своему продолжает ее, пытаясь сделать явной тайную магию чисел и геометрических фигур, которая волновала и Джотто, и Леонардо, и Рублева, и Дионисия.

Только в «эпоху канунов», канунов великих, всемирно-исторических потрясений, которые принесли Первая мировая война и череда революций, ею спровоцированных, нужно иное, чем в предшествующие эпохи, осмысление космоса, нужны сверхусилия, чтобы упорядочить хаос бытия. Искусство авангарда не торопит грядущую катастрофу, не фиксирует ее, но пытается ее творчески преодолеть – и в годы, ей предшествующие, на рубеже XIX–XX веков, и в эпоху кровавой бойни 1914–1922 годов, и в первое послереволюционное и послевоенное время искусство пытается не только выразить «музыку революции», но и стать революцией как таковой. В русской литературе, театре, музыке, живописи, архитектуре 10 – 20-х годов XX века именно революция определила пафос и трагедию, жизнеутверждающий оптимизм и вопль ужаса перед непоправимым шагом в бездну Большого террора.

Революционная энергия, породившая «Великую утопию» о царстве справедливости для страждущих, рождала великие символы, великие метафоры земного рая, которые как бы преодолевали реальную боль и кровь. Искусство взяло на себя ответственность за будущий социализм, творя его на сцене и на холсте в звуках и красках. И энергия этого искусства заворожила и всю Россию, и весь мир.

«Великая утопия», освящающая художественное творчество, пыталась преодолеть трагическое несовершенство реального мира, замученную, разоренную страну, «Россию во мгле» (слова Герберта Уэллса), которую освещало не столько реальное электричество, сколько богоборческая энергия новых революционных пророков – в жизнеустройстве и в искусстве. Человеческое бытие, бытие огромной страны подгоняли под идеи – политические и художественные. И если она не укладывалась в них, то в жертву приносили «живую жизнь» (Федор Достоевский). Мечты о мировой революции поглотили оппозицию «Запад – Восток». Утопия дерзнула поглотить реальность.

В 20-е годы искреннее желание превратить сказку в быль увлекало многих деятелей культуры. В 30 – 40-е годы сказка обернулась кровавой сталинской реальностью. Только во время Второй мировой войны, для России – Великой Отечественной, все мифологемы отступили перед жестокой необходимостью спасти народ, спасти страну, сохраниться для будущего.

«Великая утопия» питала творчество советских мастеров даже тогда, когда миф о свободе творчества в революционной России разбился о непреодолимую стену железобетонных большевистских догм в 30-е годы XX века, даже когда сталинская советская власть, выстроив жестокую систему подчинения художника государству, пыталась управлять не только людьми, но и тайнописью искусства как таковой.

Социалистический реализм был государственной большевистской доктриной, которая предписывала облагородить «имперский разбой», заставляла поверить в несуществующую реальность. Эта государственная эстетика требовала беспричинного оптимизма и жизнеутверждающего пафоса, безупречных героев, способных жертвовать личным во имя общего, и непременной уверенности в том, что единственно верное учение Ленина и Сталина ведет народы Советского Союза к обязательному счастью. И как бы в последнюю четверть века ни иронизировали по поводу этого имперско-сталинского стиля, нельзя не признать, что в большевистской советской сказке, этом утопическом реализме, тоже живет вечная мечта о лучшей жизни и прекрасном идеальном человеке.

Впрочем, об этом утопическом обаянии социалистического реализма легко рассуждать сегодня, когда нет Советского Союза, когда забыли о руководящей роли Коммунистической партии и когда социалистический реализм перестал быть идеологической удавкой на горле и на сердце каждого, кто пытался сказать слово суровой правды о советском житье-бытье.

Возможность расширить пространство правды в искусстве в середине XX века, после смерти Сталина, в пору так называемой хрущевской оттепели, особенно после закрытого доклада Никиты Хрущева на XX съезде Коммунистической партии Советского Союза, где впервые было сказано о трагедии, которую принесло сталинское правление, нередко приводила к тому, что перед словом правды отступало высокое искусство. Горькая правда по силе воздействия сама по себе становилась искусством. Утопический реализм вытеснялся суровым реализмом действительности, хотя с утопией расставались долго и мучительно.

Известному поэту XIX века Николаю Некрасову, который написал хрестоматийные строки: «Поэтом можешь ты не быть, но Гражданином быть обязан», вторил известный поэт второй половины XX века Евгений Евтушенко: «Поэт в России больше, чем поэт…»

Идеал учительства, гражданского неповиновения, художественного диссидентства разъедал советскую официальную культуру. Могли спорить о художественных достоинствах прозы Александра Солженицына, но никто из порядочных людей не сомневался в его мужестве, с которым он противостоял советскому режиму.

Свобода творчества во второй половине XX столетия в Советском Союзе стала своего рода скрижалью веры и для тех, кто раздвигал границы дозволенного в рамках официального советского искусства, и для тех, кто уходил в подполье на родине или уезжал на Запад.

За право свободного творчества жертвовали многим – благополучием, безопасностью, физической свободой наконец. Как и во все времена, в России настоящий художник платил за возможность заниматься искусством непомерную цену, но, как правило, искушала не возможность личной святости, но боль за судьбу страны.

В России судьба художника и судьба народа переплетены накрепко – даже если народ не принимает и не понимает творца. А художником всегда движет боль и сострадание за невоплощенность российской судьбы.

В последние двадцать лет – в пору «перестройки», которую осуществлял Михаил Горбачев, в новой России – в эпоху Бориса Ельцина и в нынешнюю пору президентства Владимира Путина российская художественная жизнь становится частью общемирового культурного процесса. Сегодня русского живописца или ваятеля можно встретить в Берлине, Праге, Нью-Йорке или в Париже – не для всех из них свобода стала счастьем. Они переживают трагедию свободы, когда вместо диалога с земной властью нужно вести диспут с небесами.

Нет больше борьбы стилей и направлений. Всему есть место, и для всего есть рынок. Талант сам определяет смысл творчества, по мысли великого русского поэта XIX века Александра Грибоедова, сам устанавливает правила, по которым его можно судить. А таланты, как известно, не ходят стаями. И только через трагедию одиночества приобщаются к подлинным откровениям.

Они остаются русскими художниками до тех пор, пока ощущают Россию как судьбу. Только тогда они имеют право на то, чтобы быть ее пророками.

…Знаменитый супрематистский цикл работ 1913–1915 годов Казимир Малевич увенчал своим гениальным «Черным квадратом», который стал своего рода итогом серии работ под общим названием «Победа над Солнцем». Россия погружалась во мглу, которую несли войны и революции. Но «Черный квадрат» вовсе не монохромен. Под черным цветом живут разные цвета, и прежде всего красный – символ Солнца и Жизни. И сам Малевич верил в то, что его «Черный квадрат» – это не просто холст, но одушевленное творение, судьба которого зависит от хода российской истории, от российского бытия. И ему верилось, что наступит момент, когда черный цвет растворится во времени и наступит торжество Солнца.

Если бы знать…

Июль 2005

2004

Олег Табаков

Государственный академический Мариинский театр

Государственный академический Большой театр России

Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина

Старая песня о главном: почему административная реформа попадает в наезженную колею

Руководители агентств и служб тяготятся своей привязанностью к министерствам, а министры в большинстве своем недовольны тем, что финансовые и имущественные ресурсы находятся в руках агентств. И те и другие предпринимают прямо противоположные усилия: министерства хотят добиться прямого подчинения подведомственных им агентств, которые должны в этом случае стать чисто техническими конторами для оформления чужих (т. е. министерских) решений, а агентства и службы хотят доказать, что они совершенно независимые игроки на своих бюрократических делянках и никто, кроме Господа Бога, президента и премьера, им не указ. Ну разве что еще Генеральный прокурор и председатель Счетной палаты.

Министерствам важно доказать, что подведомственные им институты государственной исполнительной власти – досадное недоразумение на пути к реальным рычагам управления – к финансовым потокам и имуществу, – и потому они не могут добиться решения тех задач, которые формирует высшее руководство. А агентства в свою очередь видят в министерствах абсолютно бессмысленную надстройку, раздувающую безмерное желание контролировать все и вся, согласовывать каждую проплату больше двадцати копеек, тем самым мешая работать.

И первые, и вторые демонстрируют при этом глубочайшее непонимание духа и буквы административной реформы, психологическую и профессиональную неготовность к ее реализации.

В данном случае – упрек и к самому себе. После марта 2004 года понадобилось минимум полгода блужданий в темноте непонимания и раздражения, чтобы осознать те позитивные импульсы, что заложены в новых подходах к работе государственной бюрократии.

Сотрудники прежних дореформенных министерств выступали одновременно в трех ипостасях: «штабные работники», «полевые командиры» и «надзиратели», которые контролировали и «штабных работников», и «полевых командиров». Работа прежних министерств напоминала стиль редакции ежедневной газеты, скажем, в Нью-Йорке во время землетрясения в Манхэттене. Как правило, было не до стратегического планирования, на высокопрофессиональных работников обрушивалось бесконечное количество технических обязанностей вроде заключения мелких договоров и оформления платежных поручений. На примере прежнего министерства культуры скажу, что в ежедневном режиме его сотрудники занимались распределением сумм по двадцать, тридцать, пятьдесят тысяч рублей между различными регионами и организациями. Ежегодно мы оформляли до 2,5 тысячи различных договоров, и работа с такими крупными объектами, как Мариинский или Большой театры, тонула в сугробах мелочных бумаг. А ведь договоры эти надо было контролировать, проверять работы, по ним проведенные, и оформлять соответствующими актами: это целая бюрократическая наука – правильно закрыть договор!

Какая уж тут стратегия! Ты ведь не о потомках думаешь, да и не о подавляющем числе современников тоже. Как правило, бюрократа волнуют избранные современники – из КРУ минфина, Счетной палаты, силовых ведомств. А их стратегия развития отрасли – в силу их профессиональных обязанностей – заботит не слишком. Их волнует настоящее, переходящее в прошлое. И бюрократу всегда важно, чтобы это было максимально светлое и прозрачное прошлое, – только в этом случае у него есть хоть какое-то будущее. А без него и потомков не будет.

Потоки рутинной работы мучили нас в прежнем министерстве культуры, и еще два-три года назад мы ломали головы над тем, как высвободить интеллектуальные ресурсы для работы на перспективу. Наш замысел был прост, он ориентировался на европейский, прежде всего нидерландский, опыт: мы хотели создать Институт (агентство) кинематографии, Институты (агентства) театра и музыки, изобразительных искусств, реставрации и архитектуры, которые занимались бы практическими вопросами, проводили экспертные комиссии, распределяли средства на конкретные проекты. Министерство же, по нашему замыслу, не должно было вовсе заниматься конкретными проектами, полностью посвятив себя стратегии: например, определять необходимое соотношение и количество детских, исторических или «современных» фильмов. Но и это не идеальная схема. Все-таки не министерские чиновники общего профиля, а специалисты, опирающиеся на исследования общественного мнения и конъюнктуры рынка, должны решать, какие спектакли, оперы, балеты ставить, какие литературные произведения поддерживать. Приведу в пример Нидерландский институт театра, во главе которого стоит чиновник, назначаемый министерством. Но его сотрудники – представители гражданского общества, они создают в его структуре экспертные советы, которые и распределяют деньги. Именно по такой схеме мы и хотели работать: бюджет министерства культуры разделить на 5–6 направлений и отдать в профильные институты, которые были бы самостоятельны в своем выборе.

Реформа пошла несколько другим путем. Самая большая сфера – культура – была разделена на четыре подведомственных института исполнительной власти, у каждого из которых свой бюджет. Это неплохой вариант. И самое главное, он освобождает работников министерства от необходимости заниматься той повседневной, рутинной работой, которая передана в агентства. Ее делают наши специалисты, работавшие в бывшем Минкульте много лет. Хотя, наверное, им это не очень интересно, ведь недаром мы задумывались о реформировании Минкульта с целью заняться системным проектированием.

В новое же министерство пришли новые люди (с некоторыми из них я в добрых отношениях почти четверть века), и, естественно, им кажется, что работа агентств необычайно интересна и инструментально эффективна, а стратегические разработки, законотворчество не приносят ни славы, ни рычагов влияния – экономических и имущественных. Отсюда и идут разговоры о неправильном разделении функций министерств и федеральных агентств, необходимости провести ревизию обязанностей ведомств. Причем не только разговоры – соответствующие бумаги уже направлены в правительство, и, думаю, не только нашим министерством.

В этом случае гораздо проще ликвидировать все агентства и передать их функции министерствам. Уже сегодня любое письмо, путешествующее между министерством и агентством, из тридцати дней, положенных на ответ, двадцать восемь находится в пути и лишь два дня в работе. А если для того, чтобы на него ответить, нужно созвониться с пятью ведомствами? Я уж не говорю о том, что для правильного ответа иногда нужно еще и подумать день-другой.

И если вышестоящие институты власти хотят, чтобы мы согласовывали с ними каждый вдох (не говоря уже о выдохе), то можно просто забыть о реальных результатах работы, забыть о том, что мы когда-нибудь построим Мариинский театр или реконструируем здание Музея имени А.С. Пушкина. Это не заклинания напуганного чиновника – это просто опыт и точные знания окружающей нас реальности.

Поэтому я и утверждаю, что если слово «ведение» расшифровывается как простое подчинение, то агентства не нужны. Но и министерствам будет не до забот о законотворчестве и стратегическом планировании.

Мы не можем и не хотим требовать, например, от Олега Табакова, каждодневного обращения через нас в министерство за разрешением на покупку гвоздей для декораций. МХТ не спрашивает агентство, какую сумму потратить на сценографические работы, постановку того или иного спектакля. А если он обязан будет это делать, обращаясь за разрешением в агентство, которое, в свою очередь, должно будет согласовать траты МХТ с министерством, то согласование, возможно, и будет, а вот спектаклей – точно нет.

Все это, кстати, запрещено Гражданским кодексом, Конституцией России. Не говоря уже о том, что согласно проведенной административной реформе приказ министра не является для агентства защитой в случае, если к нему приходит Счетная палата или КРУ Минфина. Иными словами, министерский приказ для проверяющих из Счетной палаты или КРУ Минфина не является достаточным основанием для того, чтобы считать законным факт проведения финансовых операций. Министерство вправе контролировать финансовые расходы агентства только тогда, когда мы вместе выполняем указ или распоряжение президента, постановление или распоряжение правительства. И это правильно. Но если министерство хочет получить право на тотальное согласование всей жизни агентства, то необходимость в существовании последнего просто отпадает, поскольку агентство превращается в передаточное, а соответственно, лишнее звено.

У министров сегодня власти больше, чем у бывших вице-премьеров, а у министерств после проведения административной реформы появилась уникальная возможность, не отвлекаясь на рутинную работу, делегировав ее, как это и было сделано, агентствам и службам, заняться стратегическим планированием.

Культура – отрасль с «отложенным эффектом деятельности». Культура свой стратегический ответ дает лет через десять, через поколение, формируя духовную жизнь общества и каждого человека. И министерство должно заниматься программой развития отрасли хотя бы до 2010 года. Нужно принять целый ряд законов, прояснить, что такое отраслевая система оплаты труда. До сих пор не установлено окончательно, к чему приведет изменение организационно-правовой формы государственных учреждений. Нужно понять, как создать работающую систему охраны исторических памятников.

Словом, у министерства непочатый край работы, в том числе и разумный контроль за деятельностью агентств и служб.

Но подменять деятельность друг друга – это чистое безумие, которое остановит всю работу отрасли, приведет ее к деградации.

В этом случае административная реформа, которую готовили несколько лет, уйдет в песок, как многие попытки преобразований в России. Ведь еще в XIX веке говорили, что при постоянстве реформ в России мало что меняется. К сожалению, мы по-прежнему, как в советские времена, живем от Дня рыбака до Дня колхозника. На самом деле необходимо задуматься, какой будет страна хотя бы через 20 лет.

Вызовы и угрозы, с которыми мы столкнулись, серьезно изменились по сравнению с прошлым веком. А мышление, с которым мы пытаемся им противостоять, – старое. Оно уже не работает при решении тех задач, которые стоят перед Россией. Сегодня надо планировать хотя бы на четверть столетия, а лучше – на 50 лет вперед. Именно такими сроками оперируют при планировании наши соседи – Китай и Европа. Мы оказались между огромными развивающимися государственными системами в Европе, Азии, Америке, и мы просто обязаны думать о перспективе, которая открывается перед страной, а не о том, как разделить небольшие бюджетные ресурсы.

Мы должны понять, что речь идет не только о сохранении российской государственности, речь идет о сохранении российских этносов, об их исторической судьбе. В наших руках – судьба великого государства, а мы, по-прежнему путаясь в трех соснах, пытаемся «откорректировать» административную реформу и доказать «городу и миру», что решаем при этом задачи огромного государственного значения.

Ноябрь 2004

Фотографии для книги любезно предоставлены «Российской газетой», ФГУП МИА «Россия сегодня», Государственным академическим Большим театром России, Московским академическим театром сатиры, Московским государственным театром «Ленком Марка Захарова», МТФ им. А.П. Чехова. МХТ им. А.П. Чехова, БДТ им. Г.А. Товстоногова, а также автором и М.В. Сеславинским.

Михаил Пиотровский превратил Эрмитаж в живой творческий организм, где прошлое подстегивает настоящее, помогает открывать красоту современности

Виктор Лошак – прирожденный главный редактор. Всегда нервничал, когда передавал ему свои тексты для «Московских новостей»

Творческий дар Ирины Антоновой сделал ГМИИ им. А.С. Пушкина одним из важнейших центров мировой художественной жизни

Марина Лошак – выдающийся музейный деятель с миссионерским творческим мышлением

Валерий Шадрин был выдающимся продюсером-фантазером. Константин Эрнст – такой же художественный визионер. Поэтому Первый канал неизменный партнер Чеховского фестиваля

Олег Добродеев создал стиль НТВ и вдохнул новую жизнь в ВГТРК. Марафонец

Надо успеть сосредоточиться перед выходом на подиум.

И не перепутать, где ты находишься на этот раз

Олег Ефремов был лидером реформ в русском театре второй половины XX века

Марлену Хуциеву было невозможно отказать ни в чем. Он был чистый гений

Познакомился с Юрием Любимовым во Дворце пионеров на Ленинских горах в 1965 году, когда мне было 17 лет. Он казался небожителем. Никогда не думал, что с ним, Театром на Таганке и его актерами так или иначе будет связана вся моя жизнь

Георгий Товстоногов доказал, что идеальный театр может существовать в реальности

© Рудольф Кучеров / РИА Новости

Когда из жизни ушел Олег Ефремов, который руководил Московским Художественным театром тридцать лет, все понимали, что кроме Олега Табакова это место никому не по плечу

Александр Калягин как настоящий comicocapo, первый артист, хотел иметь свой театр. Так и получилось

Сергей Шумаков мастерски ведет телеканал «Культура», ощущая нерв времени, но и оберегая то высокое предназначение, которое заложено в названии канала. Он автор «Агоры», которая продлевает мне жизнь

В Георгии Данелии и Эльдаре Рязанове жил дар творчества, перед которым нельзя было устоять

© Сергей Субботин / РИА Новости

Алексей Учитель доказал, что талантливый кинодокументалист может создать свой неповторимый мир в игровом кинематографе

Юрий Григорович – чистый гений советского и русского балета, появившийся в правильном месте в нужное время

Не надо забывать, что все главные мысли высказали до тебя

Поэзией Евгения Евтушенко восхищался в отрочестве и поныне сохранил к нему уважение

Марк Захаров, Евгений Леонов, Григорий Горин.

Казалось, что поминальная молитва – не для них

Евгений Сидоров был смелым министром эпохи перемен

© Екатерина Чеснокова / РИА Новости

С Александром и Наталией Солженицыными познакомился уже после их возвращения в Россию

Литература для Андрея Битова была священной территорией, она была открыта для всех, и каждый брал в меру понимания и необходимости

Когда вспоминаю Беллу Ахмадулину, то вижу ее всегда опирающейся на руку Бориса Мессерера. Он относился к ней как к хрустальному сосуду

© Валерий Мельников / РИА Новости

С Чингизом Айтматовым мы говорили обо всем на свете. О судьбах мира и человека.

О жизни и смерти

Всегда высоко чтил литературный дар Валентина Распутина.

Хотя наши пути разошлись

Даниил Дондурей был умнейшим из умных.

Он писал о том, что новой России нужны сложные люди, способные приближать будущее

Без Михаила Лесина и Михаила Сеславинского не было бы ни телеканала «Культура», ни этой книги, ни многого другого

©Михаил Фомичев / РИА Новости

Владимир Урин уверенно ведет Большой театр через рифы современного творческого бытия

Виталий Игнатенко, прошедший головокружительный чиновничий путь, всегда оставался первоклассным журналистом

Алексей Бартошевич – один из самых глубоких шекспироведов в мире, чья театроведческая и человеческая репутация безупречна

© Владимир Вяткин / РИА Новости

С Леонидом Драчевским нас познакомила Юля Хрущева, когда мы еще не знали, что судьба нас сведет в одном правительстве и в дипломатии

Виктор Новиков пятьдесят пять лет работает в Театре им. В.Ф. Комиссаржевской.

Анатолий Иксанов был директором БДТ и Большого театра. Однолюбы. Любят театр

С Игорем Костолевским мы сидели за одной партой. Так и живем всю жизнь, подсказывая один другому и списывая друг у друга

Не люблю, когда обижают актеров. Особенно такого редкого таланта, как Юлия Пересильд

Аллой Демидовой восхищался всю жизнь. С Алексеем Баталовым связывает чувство вины. Моя жена Марина всегда обыгрывала его в очко. Стыдно до сих пор

© Руслан Кривобок / РИА Новости

С Верой Васильевой и Александром Ширвиндтом знаком более полувека. Они по-прежнему молоды, остроумны и хулиганисты. Что не мешает им быть великими

© Екатерина Чеснокова / РИА Новости

Никто из нас – ни Александр Новиков, ни Давид Смелянский – не думал, что Московский театр мюзикла окажется в центре театральной жизни

С Поладом Бюль-Бюль оглы связывают последние сорок лет жизни

Работаю в МИД РФ столько же лет, сколько ушло на сочинение этой книги.

С людьми, у которых многому научился. Которые терпят меня по сей день

Страсть к науке Виктора Садовничего помогла ему провести МГУ сквозь крутые исторические переломы

© Илья Питалев / РИА Новости © Рамиль Ситдиков / Фотохост Конгресса молодых учёных» / РИА Новости

Александр Чубарьян – живое доказательство того, что интеллектуальная энергия продлевает человеческое бытие

Эту фотографию Святейшего Патриарха Алексия II всегда держу перед глазами. В знак огромного уважения и воспоминаний о нашем сотрудничестве. И никогда не забываю его слов: «Выше Закона может быть только Любовь, выше права – лишь Милость, а выше Справедливости – лишь прощение».

Без Андрея Козлова, Натальи Стеценко не было бы ни «Культурной революции», ни программы «Жизнь прекрасна»

Вместе с Михаилом Лесиным Юрий Заполь совершил революционный прорыв в рекламном деле

© Владимир Родионов / РИА Новости

Ольгу Свиблову надо всегда слушать внимательно.

Она слишком волшебна

Без Александра Авдеева моя судьба сложилась бы иначе

С Павлом Гусевым нас связывает «Московский комсомолец», где я опубликовал свою первую профессиональную заметку

© Сергей Гунеев / РИА Новости

Николай Сванидзе определил мой путь в телевидении

Владимир Григорьев ответствен за десятки тысяч по-настоящему хороших книг, которые без него бы не появились на свет

© Екатерина Чеснокова / РИА Новости

Генрих Боровик открыл мне Нью-Йорк и не выгнал меня из редакции

© Владимир Вяткин / РИА Новости

Без Владислава Фронина, Павла Негоицы, Ядвиги Юферовой и всех моих прекрасных коллег из «РГ» этой книги просто не было бы

Content

Михаил Швыдкой
Культурная революция

Вместо воспоминаний

2023

Где Грант, где Максуд?

Неевклидова геометрия

Точка, точка, запятая…

Возраст любви

Для чувств… всего

Хотели как лучше

Тот, кто любит

Рецепт моей бабушки

Прошлое для будущего

«Много ли русских?»

Мой молчаливый отец

Новогодние поздравления

2022

Оптимистическая трагедия

Вопросы языкознания

Непредвиденное Бытие

Рыцарь театрального образа

Коллективное сознательное

Послесловие к юбилею

Тонкая грань

Дерзкое величие театра

Бумажные журавлики

Современное современно

Место силы

Неотъемлемость

Закон да любовь

Испанская грусть

Отмена отмены: культура выше политики, считают знаменитые японцы накануне 17-го Фестиваля российской культуры

Три пути к знанию

Искусство понимания

Две Бесконечности

Утонувшая тема?

Сердечная недостаточность

Возвращаться – плохая примета…

2021

Актер, рассказчик, режиссер

«Блаженное, бессмысленное слово…»

Европейский концерт

Мера вещей

Зачем раскачиваться на папе?

Русский в европейском духе

Одиночество создателя

«Хоть куда казак»

Русский вопрос

Заметки старого лектора

Жизнь в розовом цвете

День советской печати

Журналист не меняет профессию: Виталию Игнатенко

Весеннее обострение?

Куда приводит воображение?

По секрету всему свету

Старый Новый год

2020

Счастье жить

Оганезов и другие

Культура как вызов

Прихлебатель жизни

Мед из горьких трав

Великое «вопреки»

Жестокие игры

Заметки мизантропа

Глядя на кирпичи

Теплота душевных уз

Ваш выход

«Зосталася тiльки надiя одна»

«Третий сектор»: жизнь или смерть?

Время возможностей

Неслыханная простота

Белые пятна памяти

Ошибка Адорно

Как жили мы борясь

2019

Как сохраниться в истории?

Искусство оглядываться назад

«Если смерти, то мгновенной…»

«Королевство на стол!»

Честная сцена

Одесса

Случай Доминго

«Других я различаю голоса…»

Сделать ставку

Трудный дар зрелости

Мера всех вещей

«Здесь можно сотворить мир»

Плоды просвещения

Жизнь как судьба

«Покорно непонятной власти…»

Одной любви музыка уступает…

Как найти верный путь?

«Никогда не толпился в толпе»

2018

Предновогоднее

Делай что должно

Правда и истина

Кто пьяный дикарь?

По образу и подобию

Город, который всегда со мной

Закон есть закон

Больше чем театр

Без дум себялюбивых!

После «перезагрузки»

«Я уцелел случайно»

2017

«Вот счастье! Вот права…»

Флейты водосточных труб

Я поведу тебя на батл…

Мифы истории

После праздника

«Услышь меня, хорошая…»

«Все мы русские»

Заложники вечности

Страсти-мордасти

Язык мой – враг мой?

«Там слон понимает по-русски»

2016

Перевод с японского

Средство овладения судьбой

Нас возвышающий обман…

О любви и дружбе

Попытка написать пейзаж

Приди! И я все упрощу!

Искусство, обращенное в будущее

Надо платить!

Новость позапрошлого века

Искусство исторической науки

Что оставим внукам?

Война и мы

Минск. Опыт преодоления

Явление Принса

Без Максуда

Смерть гуманизма?

«Две равно уважаемых семьи…»

Свой среди своих

2015

«Щелкунчик» в глобальной политике

Как в кино

Рифмы и рифы истории

Великий язык великого народа

Театр как мироздание

Будь у меня в руках небесный шелк

Poyehali!

Послесловие

О патриотической кухне

Белые и черные

Неделимая победа: гостевая трибуна на Параде Победы в 1945 году и сегодня

Ящик Мельпомены

Терминологический туман

Лекарство от ненависти

О бедном эксперте…

Любовь пространства

О прописных истинах

Нетерпимость

2014

Жизнь как праздник

Россия, свобода, культура

Украшенье наших дней

Бремя больших ожиданий

Эффект домино

Похвальное слово незнанию

«Манифеста»: pro и contra

Где начинаются войны?

Человеческая трагедия

Политика и судьба

Из ненаписанного

Грешники и праведники

Музыка конфликтного времени

Неюбилейное

«Нью-Йорк – город контрастов»

«Не навреди»

Китайская грамота

О консерватизме культуры

2013

Весело и радостно

Похищение Европы

О пользе разномыслия

О тех, кого не было

Предлагаемые обстоятельства

Детей не жалко?

Ускользающий гений

И снова о Большом

От постели к бюджету

Как заказывать музыку?

Плавильный котел, салатница или война?

Что страшнее?

Атеисты – вне закона?

«Нас возвышающий обман…»

Однолюб

Прагматичный романтизм

Вера, мораль, закон

Бремя больших ожиданий

2012

Опасность простых решений

Один из тысячи

Избранник судьбы

Силой устроить рай на земле

О жизни и о бозоне

Человек для окончательных решений

Линия фронта

О культуре – после выборов

«Любовь к любимому есть нежность…»

2011

О пользе (вреде) просвещения

О Большом – с пристрастием

Новое пространство гуманизма

Музыка после Освенцима

Защита искусства или искусство защиты?

Символы веры

Мера вещей

Идеи проверяются улицей

Родиться во вторник

После страха

2010

Чей перстень лучше?

Негражданственное

Тэфи и еще кроме Тэфи

Конец гламура

Фантомная боль

«Мы связаны, Агнешка, с тобой одной судьбою…»

Доктор Горин

О жизни и смерти

«В Рождество все немного волхвы…»

2009

Жизнь прекрасна

Вера и (или) гуманизм

«Приди, и я все упрощу…»

«Верните мои морщины…»

Работа для саперов

Истина или справедливость?

Гений и место

Между адом и раем

Роман по заказу: диалог власти и художника требует таланта с обеих сторон

Эстетические разногласия с властью

Когда талант нем

Свобода уходит наверх

Много званых, да мало избранных

2006

Человек на подмостках: сегодня в Петербурге отмечают рождение российского государственного театра

Урок русского: в Нью-Йорке готовится к открытию художественная выставка «Россия!», приуроченная к 60-летию ООН

2004

Старая песня о главном: почему административная реформа попадает в наезженную колею