Сесилия Ахерн

Все цвета моей жизни

Я быстро сужу о людях по их цветам, вижу по ним их истинное, скрытое «я» и моментально решаю, приблизиться или держаться подальше… У других все происходит с точностью до наоборот; почти все начинают с поверхностного знакомства и, все больше и больше проникаясь доверием, идут в глубину личности другого человека. И это, наверное, правильно. Только уже достаточно освоившись, поняв, что собой представляет другой, можно решить, нравится тебе человек или нет. На это уходит год-два, бывает, лет десять или даже двадцать. Мне же все понятно с первого взгляда.

Блоссом

Cecelia Ahern

In a Thousand Different Ways

Впервые опубликовано на английском языке HarperCollinsPublishers в 2023 г.

В книге имеются упоминания социальных сетей Facebook (Фейсбук) и Instagram (Инстаграм). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации.

© Greenlight Go Ltd 2023

© Barry McCall, фотография автора на обложке

© Камышникова Т. В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Издательство Иностранка®

Зеленый

Я мерно шагаю под стук несъеденного яблока, которое перекатывается из стороны в сторону в коробке для завтрака. Пум-пум, пум-пум… Оно у меня в сумке с понедельника, с ним мой завтрак выглядит так образцово – только оно бьется там уже с неделю, и с каждым днем на нем появляется все больше пятен, похожих на синяки. Олли, мой младший брат, тащится рядом, опустив голову, и иногда пинает камешки, которые осмелились оказаться у него на пути. Вот уже виден наш дом, и я замедляю шаг; по утрам до школы идти далеко-далеко, а после обеда, из школы домой, – как-то не очень.

Я пристально смотрю на окно ее спальни. Шторы небрежно провисают, кое-где зажимы не держатся на кольцах, и от этого сверху как будто зияют огромные дыры. Вот у наших соседей, Гангали, шторы раздвижные, просто шикарные; такие рисуешь в детстве, представляя, как должен выглядеть настоящий дом. Их палисадник – это аккуратный газон с миленькими яркими цветочками по периметру; и красная калитка так хорошо сочетается с цветом оконных рам. Не то что у нас.

Наш газон давно пора подстричь; трава уже перерастает садовую ограду, как будто отчаянно хочет узнать, что там, за ней, а может, даже сбежать. Впрочем, этими травяными джунглями хотя бы отчасти скрыты переполненные баки. Раньше-то за этим следил папа – и за травой, и за мусором.

Я наотмашь открываю нашу шаткую, скрипучую калитку и иду мимо вонючих баков к зеленой двери с медными цифрами 47 на ней – номером нашего дома. Семерка висит кривовато. Беру теплую бутылку молока со ступеньки, заношу в дом. Уже почти три часа дня, но у нас тихо, темно, с утра не выветрился тяжелый дух. На кухонном столе красуется просыпанный сахар, глубокие тарелки сгрудились в мойке, разбухшие кукурузные хлопья плавают в желтых лужицах сладкого молока. Стулья в беспорядке стоят вокруг стола: как все было в полдевятого утра, так и осталось.

Олли швыряет портфель на пол и опускается на колени у ящика, где лежат игрушки: сломанные машинки без колес – ими играл еще мой старший брат Хью – и мои куклы-калеки, потерявшие кто голову, кто руку или ногу. Он тут же начинает возиться со своими солдатиками и борцами, что-то бубнит себе под нос – разгорается прерванная утром битва. Я не знаю других детей, которые шепчут, когда играют, а он мало говорит, но все время будто чего-то ждет, как трава и мусорные баки: одна тихо растет, другие тихо переполняются.

Я ставлю свой портфель к стулу рядом с кухонным столом, где буду делать уроки. Протираю стол, соскребаю с тарелок намертво приставшие к ним хлопья, ставлю тарелки в посудомойку. Раздвигаю шторы; в свете пасмурного дня видно, как в воздухе плавают пылинки. Смотрю на них и чутко слушаю тишину. Скоро придет Хью. Он старше, и у него уроки заканчиваются в четыре часа. Когда он дома, то все всегда в порядке. Но пока его нет. В виске у меня тикает, будто морзянкой передают какое-то сообщение. И вроде все как обычно, но все-таки что-то не так.

Я робко смотрю наверх: боюсь того, что там. Коричневый ковер на верхней ступеньке нашей лестницы кажется мне зеленым. Отсюда он похож на болотный туман, тихо висящий над ступенями. Я принюхиваюсь – не дым ли, но нет, ничем вроде бы не пахнет. Я встаю на нижнюю ступеньку, и зеленое облако медленно начинает ползти вниз. Олли бросает игру, он уставился на меня. У нас неписаное правило: она спит – мы наверх ни ногой.

– Иди погуляй, – говорю я.

Он слушается, а я сломя голову бросаюсь в зеленое, так быстро, что оно клубится вокруг меня. Зеленое ползет из-под двери ее комнаты, как будто там работает мощная дымовая пушка. Сердце бешено колотится, когда я кладу руку на ручку. Не любит она, чтобы ее беспокоили. Сон у нее плохой, так что если уж засыпает, будить ее не смей. Пока она спит, радуешься, но такое счастье выпадает не каждый день.

Я толчком открываю дверь. Вся комната залита мутно-зеленым светом. Даже глазам больно. Я оглядываюсь кругом, ищу, что это светит, – может, какой-то новый прибор, который помогает засыпать, – но не могу ничего найти, и вообще этот свет не успокаивает. Зелень какая-то густая, я просто вязну в ней, да к тому же еще и холодная. Мне становится так грустно, так одиноко, пусто и сумрачно на душе, что я готова вот прямо здесь сдаться, лечь ничком и умереть.

Я вижу, как она свернулась под одеялом; лежит на боку, лицом к зашторенному окну; там, где зажимы сорвались с колец и шторы провисли, образовались как бы кармашки, и сквозь них пробивается серый свет дня. Я тихо обхожу кровать; ее лицо закрывают нечесаные, давно не мытые волосы. Дрожащими руками я осторожно убираю их с лица.

* * *

– Служба 999. Что у вас произошло? Говорите.

– Она зеленая. Она… она… она зеленая…

– Представьтесь, пожалуйста!

– Руки… лицо… все зеле-о-ное…

– Девочка, как тебя зовут?

– Элис Келли.

– Элис, где ты живешь?

– Она зеленая, вся-вся зеленая…

– Элис, милая, скажи свой адрес.

– Брайарсвуд-роуд, Финглас. Дом сорок семь, семерка криво висит.

– Отправляю к вам скорую. Элис, а кто зеленая, скажи, пожалуйста?

– Лили Келли.

– Мама?

– Угу.

– Ты сейчас рядом с ней?

Я отрицательно трясу головой.

– Элис, ты с мамой сейчас?

Снова трясу головой.

– Элис, ты сейчас с мамой?

– Нет.

– Я тебя попрошу – подойди к ней, пожалуйста.

Я трясу головой.

– Элис, сколько тебе лет?

– Восемь.

– Понятно… Элис, с твоей мамой что-то случилось?

– Не знаю, я только сейчас пришла из школы.

– А мама где?

– В кровати. Она зеленая.

– Элис, я тебя попрошу – подойди к маме, пожалуйста.

Я последний раз трясу головой и кладу трубку.

* * *

В нашу дверь громко стучат. Двинуться не могу. Меня бьет дрожь. Я опускаю голову, кладу подбородок на колени, обнимаю ноги руками. Несколько раз звонят в звонок. Снова стучат в дверь, а потом я слышу, как по лестнице кто-то поднимается. Дверь моей комнаты приоткрывается, я замираю, становится тихо, и они отходят. Идут к соседней комнате. Ее комнате.

Стук в дверь, шаги.

И…

Крик. Это она?

Я затыкаю уши, крепко зажмуриваю глаза, еще сильнее утыкаюсь лицом в колени. От пятен на них еще пахнет травой – это Хаджра меня толкнул на спортплощадке, когда мы играли в регби. Я вдыхаю этот запах, дрожу всем телом, грудная клетка стиснута, и воздуха не хватает. Крик затихает, на лестнице слышатся голоса – мужской и женский. Говорят громко. Я сижу тихо-тихо. Потом кто-то из них – не разберу кто – что-то негромко произносит и идет сюда, наверх, а кто-то спускается вниз. Кажется, что это тянется уже долго-долго; я никогда не любила играть в прятки, всегда хотелось побыстрее домчаться до туалета, чтобы пописать. Вот и сейчас мочевой пузырь едва не лопается. Кто-то поднимается по лестнице и открывает дверь моей комнаты.

– Элис! – произносит женщина. В ее голосе нет злости. – Элис, ты здесь?

И делает шаг в комнату.

– Меня зовут Луиза, я сотрудник скорой. Ты нас вызывала.

Двигаться не могу. Боюсь: раз она открыла дверь, зеленое доберется и до меня, оно ведь, наверное, уже во всем доме. Я сняла туфли, чтобы оно меня не запачкало, но, когда я дотронулась до волос лежащей в кровати, на руке что-то осталось. Я вытягиваю руку, чтобы не касаться тела, как делают, когда капает кровь. Я не хочу что-нибудь случайно измазать, но, раз эта женщина со скорой, она, наверное, поможет.

– Я в шкафу! – отзываюсь я.

Дверца открывается, и на меня льется дневной свет.

Ко мне склоняется ласковое лицо. Она в чем-то зеленом и люминесцентно-желтом.

– Ну, здравствуй!

Я сконфуженно оглядываю комнату. Я успела навоображать себе, что зеленое растеклось по всему дому, как горячая лава. Я радовалась, что Олли нет дома. Но ничего зеленого я не вижу.

– Здрасте…

– Может, выйдешь? Мама из-за тебя переволновалась. С ней все в порядке, она только испугалась, когда увидела нас у себя в комнате. Вот поэтому и закричала. Мы ее разбудили. А зачем ты нам позвонила?

– Зеленое… – смущенно произношу я.

– Зеленое?

Смотрю на свою руку. Она думает, что я протягиваю руку ей, и берет ее в свою. Теперь зеленое и на ней, но она его даже не замечает.

– Выходи-ка, поговори со мной, – произносит она и помогает мне выбраться из шкафа. Мы садимся на кровать. – Давай-ка накроемся…

Она приподнимает с кровати мое пуховое одеяло и набрасывает его мне на плечи.

– Олли молодчина, он внизу, борется с Томом, моим напарником. Вернее, не борется, а пинает в зад, – произносит она с улыбкой.

Мне становится немного легче.

– Мама сказала, что ночью плохо спала, вот и прилегла, когда ты ушла в школу. Она и не слышала, как ты вернулась.

Я слышу, как внизу она громко и сердито выступает. Снова становится страшно, но уже по другой причине. Кто ты такой, чего тебе надо… Луиза смотрит на дверь и тоже прислушивается.

– А папа ваш где? На работе?

Я пожимаю плечами.

– Не знаешь?

– Он с нами не живет. Мы не видимся.

– И ты каждый день ходишь из школы одна?

– С Олли. Забираю его, и идем вместе.

– Умница. А мама дома вас ждет?

Киваю. Ждет иногда.

Еще один взгляд в сторону двери – так, проверить, – но нам все равно понятно, что ее здесь нет, потому что вопли доносятся снизу. Томми достается не только от потешной борьбы.

– Что, мама по ночам плохо спит?

Я передергиваю плечами.

– Поэтому и ложится днем подремать?

Киваю.

– И ты за нее переволновалась, да?

– Она была зеленая.

– Ага… – И тут до нее, кажется, доходит. – Когда папа от вас ушел?

– Не очень давно.

– Значит, у нее тоска зеленая, потому что папа ушел, – тихо произносит она.

Это не вопрос, а значит, отвечать не нужно. Она такая не потому, что он ушел; он ушел потому, что она такая. Он сказал, что больше не может с ней жить, что ей лечиться надо. Но вслух я этого не говорю.

– Ты правильно сделала, что нам позвонила.

Ничего не правильно. Когда Луиза сводит меня вниз, на лице у Лили написано, что сейчас мне влетит. Мне не хочется, чтобы они уезжали, пока она так на меня злится, но все-таки они уезжают, машут на прощание и увозят свои оживленные, веселые голоса и мой покой. Вот бы сейчас в дверях появился Хью; но, может, у него после школы футбол, а это значит, что он будет только после ужина, через несколько часов.

Лили смотрит из окна, как уезжает скорая, и сильно затягивает пояс на своем махровом халате, будто хочет перерезать себя надвое. Как только машина скрывается из виду, а соседи перестают глазеть, она разворачивается, подходит ко мне и лупит по голове.

* * *

Когда я спускаюсь вниз, Хью и Олли уже завтракают. После вчерашней драмы сил совсем не осталось, и спала я долго. Я и теперь еще окончательно не проснулась. Приостанавливаюсь на нижней ступеньке лестницы.

Хью и Олли окружают цвета.

– Ты чего? – дожевывая поджаренный хлеб, неразборчиво спрашивает Хью и ставит ногу на стул, чтобы зашнуровать ботинок.

К горлу вдруг подкатывает ком и не дает дышать. Потом раз – и все проходит.

– Опять зеленое?

Качаю головой – нет, мол. Ему я сказала, что вчера видела этот цвет в ее комнате. Он не посмеялся и не обозвал меня чокнутой, выслушал очень серьезно, но промолчал.

– Тогда что?

– Ничего.

Брат бросает на меня взгляд и опять начинает возиться со шнурками.

– Хлеб будешь? – спрашивает он.

– Угу.

Заставляю себя есть, сердце колотится, не хочется смотреть ни на того, ни на другого, но никак не получается отвести от них глаза. Смотрю внимательно, как будто в первый раз вижу, что в нашей серой кухне светятся два экзотических создания.

* * *

Она в кухне с двумя женщинами из службы социальной поддержки, которые неожиданно пришли к нам. Хью, Олли, я и соседка, миссис Гангали, та самая, у которой опрятный садик и шикарные шторы, сидим в большой комнате, где у нас телевизор. Двойная дверь в кухню закрыта, но нам немножко слышны голоса, а через матовые стекла дверей видны и фигуры, похожие на расплывчатые пятна. Я слышу слова, но не понимаю, о чем речь. Говорят взрослые; те же слова, только в другом порядке.

– Сами им позвонили? – любопытствует миссис Гангали.

– Нет. Элис тут на днях вызывала скорую. – Находчивый Хью, как всегда, приходит мне на выручку. – Ей показалось, что мама заболела. А они, по-моему, пришли проверить, все ли в порядке.

Миссис Гангали, прищурив глаза, оценивает новую информацию и произносит:

– С ними лучше не связываться. Вот не понравится им что-нибудь, так вас сразу от нее заберут. Отдадут в разные семьи и отправят по разным домам.

Олли бросает взгляд снизу, с пола, и его игрушечные борцы замирают посреди атаки.

Не знаю, почему она так злится. Может, потому, что заставили сидеть с нами, а у нее на плите стоит курица бирьяни, ведь сегодня же праздник бирьяни, и миссис Гангали нужно сходить посмотреть, как бы ничего не подгорело, а то она сильно расстроится. Соседка зашла только для того, чтобы сделать нам выговор за вонючие мусорные баки и неухоженную траву, и как раз, когда они с Лили ругались, приехали женщины из соцзащиты и попросили миссис Гангали побыть с нами, пока они поговорят с Лили. Мистер Гангали хороший человек, а у миссис Гангали лицо всегда перекошенное, сердитое, как будто она никому не верит.

В испуге смотрю на Хью. Я вовсе не против, чтобы меня забрали от Лили, но не хочу, чтобы нас с ним разлучали. Ведь, если такое случится, я буду виновата, что вызвала скорую.

– Не переживай, никто нас не разлучит, – весело говорит Хью и подмигивает мне.

В кухне Лили срывается на крик, и миссис Гангали прибавляет звук: по телевизору идет очередная серия «Жителей Ист-Энда». Мне теперь не слышно, что говорят, ну и ладно: значит, миссис Гангали тоже не слышит, о чем переговариваемся мы с Хью. А он спрашивает:

– Ты видишь вокруг нее зеленое с понедельника?

Киваю и принимаюсь разглядывать ботинки: оказывается, у них очень интересные шнурки. Я еле нахожу силы смотреть на нее, а уж находиться с ней в одной комнате совсем не могу. Новое не это, а совсем другое: когда я оказываюсь слишком близко к цвету, который ее окружает, становится как-то не по себе, и мне это совсем не нравится.

– Почему не сказала?

Пожимаю плечами.

– А вокруг меня зеленое видишь? – не отстает он.

Я качаю головой и говорю:

– Нет, не зеленое.

Он спрашивал в шутку и теперь удивляется:

– Да ладно… И какого же я цвета?

Я не боюсь разглядывать его, изучать его цвет. Он, этот цвет, меня не пугает, не липнет ко мне, не тащится за мной по всей комнате, как ее: тот-то похож на большую сеть, которая так и норовит поймать, затянуть меня.

– Розового, – отвечаю я.

– Розового?! – переспрашивает он и морщит нос.

Олли – я и не думала, что он слушает, – хохочет.

– Ну да, Олли, розовый, блин, девчачий, – говорит Хью, и Олли смеется. Смех его слышится очень редко, он все время хмурый, серьезный, только Хью и может его развеселить.

Из кухни слышится скрип стульев: они встают и то, что там происходит, заканчивается.

– Теперь, похоже, захотят с нами поговорить, – говорит Хью с видом чуть более серьезным, чем обычно. – Им, наверное, про цвет лучше ни слова.

* * *

Поначалу такое бывает только с теми, с кем я живу, и каждое утро я думаю, какие цвета меня сегодня встретят. У Хью обычно ничего не меняется: он окружен теплой розовой дымкой. Наподобие сигаретного дыма, который еще долго висит в воздухе после того, как она покурит. Его цвет спокойный, легкий, радостный, заботливый, сопутствует разным частям его тела и следует за ним, повторяя все движения, как будто притягивается магнитом.

Иногда, когда я преодолеваю страх перед тем, что со мной происходит, я вижу, как это красиво. Похоже на розовый закат или восход.

Хью замечает, что я разглядываю его.

– Сейчас какой? – весело, без раздражения, спрашивает он.

– Опять розовый.

Он улыбается; его это всегда забавляет.

– Ты мне скажи, когда какой-нибудь крутой, сильный появится, ну там черный, или синий, или хоть… – он ненадолго задумывается, – красный.

Он напрягает мускулы и замирает так, что лицо его багровеет, а на шее чуть не лопается вена.

Я улыбаюсь, но мне не хочется, чтобы он был какого-нибудь из этих цветов. Розовый подходит ему – и непонятно как, но благодаря его цвету оттенок Лили кажется не таким болезненным и злым; так в рекламе по телевизору белая таблетка гасит пламя в красной пылающей груди. Его цвет гасит любое пламя.

– А Олли такой же? – спрашивает Хью.

Смотрю на Олли. Он сидит за кухонным столом, упорно играет в своих солдатиков, перед ним в миске шоколадные шарики, голова встрепанная, глаза сонные. Отвечать не хочется, и я просто трясу головой.

Его цвет почти всегда такой же, как у нее. Она его передает.

* * *

– Аура мигрени… – читает Хью у себя в компьютере. – У тебя бывает мигрень?

– Мигрень – это что?

– Это когда голова сильно болит.

Я киваю:

– Ага, все время теперь.

С тех пор как появились цвета, не стало такого дня, чтобы голова у меня не болела. Хочется уйти к себе в комнату, задернуть шторы и лежать в темноте, но я так не делаю, потому что не хочу быть такой, как она.

– Это периодическая головная боль, появляющаяся после или одновременно с сенсорными расстройствами под названием «аура»: вспышками света, слепыми пятнами, зигзагообразными линиями, которые появляются в поле зрения, блестящими точками или звездочками, подергиванием руки или лица. Знакомо?

– Вроде да.

– Это что-то вроде электрической или химической волны, она обрабатывает зрительные сигналы и вызывает эти… ну то, что ты называешь «цвета».

– Угу.

– Тебе бы к неврологу сходить. – Хью прокручивает страницу, читая дальше: – Тебе обследуют глаза, сделают компьютерную томографию головы, а может, МРТ. Тут советуют пить лекарства, избегать стрессовых ситуаций, научиться расслабляться. Спать дольше, питаться лучше. Пить много воды…

– Ну воду-то пить я могу, – отвечаю я.

И мы улыбаемся, хотя ничего смешного в этом нет.

– Вот. – И он, крутнувшись в кресле, оказывается лицом ко мне. – Вот, наверное, что это такое.

Я согласно киваю. Аура мигрени. Наверное…

Я пью уж не знаю сколько стаканов воды, стараюсь промыть организм, как делают при простуде, но, похоже, это не помогает. Наоборот, каждую неделю цвета становятся всё ярче.

Лили говорит, что из-за моей головы к врачу мы не пойдем, и швыряет мне упаковку парацетамола.

* * *

Цвета переходят с моей семьи на других людей. Я даже перестаю на них смотреть. Вихрь красок пляшет, кружится, сверкает, цвета мигают, меняя темп и ритм, и я не могу удержать внимание. Меня, бывает, тошнит, случаются головокружения. От яркого, постоянного света болят глаза и голова. Чувство такое, как будто вокруг меня сотни людей, каждый что-то передает по своей радиостанции, и воздух вокруг них шипит, как газировка, а стоит им приблизиться ко мне, в нем будто возникает брешь, и их волны сталкиваются с моими.

Взять хотя бы мою лучшую подругу Эмму. С ней всегда было весело и вообще здорово, ее звонкий смех заражал, но сейчас она меня просто достает. Ее цвета какие-то бешеные, быстрые; желтые вспыхивают, зеленые дергаются, иногда мелькают зигзагами, как молнии, как будто ее обмакнули во что-то ядовитое. А вместе с ее скоростью речи, огромной энергией, стремлением брать верх в играх, в которые мы играем, контролировать и героинь, которых мы изображаем, и что я говорю, и как мы их играем, – это меня просто добивает.

– Ну же, Элис, – говорит она и изо всех сил тянет меня за руку. – Вставай! Пойдем на улицу, поиграем!

– Да мы недавно пришли…

Она что, каждые три минуты в новую игру готова играть? Мне нужно, чтобы она сосредоточилась, нужно, чтобы она была тихой. Мне нужно спокойствие. Мне нужен друг. Но этого я не могу выносить. Я все больше и больше отдаляюсь от нее. Это больно, но мне и правда становится легче, когда она уходит к другим девочкам, а мне удается избежать мучительных дней в обществе сверхактивных, все контролирующих подруг с яркими, навязчивыми цветами, от которых болит голова.

* * *

У куста я вижу плотное зелено-черное облако. Иду туда, где оно висит, ногой разгребаю сорняки и вижу умирающую крысу с вывернутой лапой; кровь на ней еще не высохла.

* * *

В школу я иду одна. Хью давно уже где-то впереди, с друзьями, а Олли тащится сзади; после того как к нам приходили из социальной службы, он еще больше от меня отдалился. По-моему, он мне не доверяет; он, наверное, думает, что я хочу расколоть семью. Школа превращается в сущий кошмар. Цвета окружают меня всегда и везде, их испускает все живое, что я вижу. В классе рядом со мной тридцать человек. На переменах – сотни. Это еще не считая тех, которые встречаются мне по дороге в школу и обратно. Я, как могу, увиливаю от их цветов. Это сильно выматывает. Цвета очень яркие, беспокойные, и иногда я даже не слышу, что говорят учителя. Сами-то цвета беззвучные, но кажется, что такие громкие, так отвлекают, что мне ничего не слышно. Это как если бы кто-то все время меня перебивал, мешал говорить, настырно и противно барабанил по плечу.

Теперь в школу и обратно я хожу в темных очках. Некоторые ребята сначала дразнятся, но перестают, когда проходит слух, что я особенная и почти ничего не вижу. В конце концов я так привыкаю, что надеваю очки и на улице, когда у нас перерыв на ланч. Цвета не исчезают, но как-то приглушаются, становятся не такими насыщенными. Я сижу в тихом уголке для детей, которым нездоровится, у кого сломана нога или рука или еще что-нибудь не так. А со мной «не так» то, что хочется уйти от всех. От всех и от каждого.

* * *

– Элис, перерыв закончился, очки снимаем, кладем в сумку, – обращается ко мне мисс Кроули. Она родом из Корка и говорит, как будто поет. Каждый день на ней какое-нибудь легкое платье в цветочек – их еще называют чайными – и кардиган, а еще большие очки в красной оправе и помада, подходящая по цвету. У нее много разных цветов, может, чтобы хоть как-то подкрасить ту серость, которая ее окружает.

– Не могу, – отвечаю я.

Сегодня я и правда не могу; нет у меня сил снять очки в классе. Голова болит так, что я чувствую пульс в висках. Мне кажется, если бы я посмотрела в зеркало, то увидела бы, как они шевелятся.

– Почему?

– Свет здесь очень яркий.

Кое-кто смеется, но моя оборона от этого не слабеет. День хмурый, серо не только в школе, но и на улице, но от этого цвета люди становятся только ярче, по крайней мере, я лучше их вижу. Она делает круглые глаза, говорит: «Снимаем!»

И идет дальше.

Я сижу в очках. Она пишет на доске, оборачивается, видит меня и забывает, что писала. У нее над головой неожиданно искрит гнев, который появился как бы из ниоткуда. Пока она орет, чтобы я сняла очки, вокруг нее вспыхивает и гаснет яркий металлический красный, почти такой же яркий, как ее помада, похожий на те ловушки для мух, которые стоят в нашей местной кебабной: мухи залетают в них, а ловушки их сначала ослепляют и оглушают, а потом убивают.

* * *

Сначала я чувствую Лили, а уже потом вижу и слышу. Она умеет изменять атмосферу – и, в отличие от Хью, не в лучшую сторону. Заслышав, что в замке поворачивается ключ, Олли в волнении вскакивает с кушетки. Он все время волновался, потому что ее не было, когда мы пришли домой. Мы к такому не привыкли, но я довольна, не то что он. Даже не знаю, почему ему так хочется быть рядом с ней.

– Мама, – говорит он и спешит к двери.

Я удивляюсь, как дверь не размазывает его по стене: с такой силой она ее распахивает. А когда захлопывает, кажется, будто сотрясается весь дом. Олли быстро разворачивается и возвращается на кушетку. Я стараюсь сделаться как можно меньше. Может, чем меньше я стану, тем меньше она будет злиться.

– Из-за Хью меня в школу никогда не вызывали, – говорит она и чуть не плюется от злости. – Ни разу в жизни. Тебе одиннадцать лет, а ведешь себя как скотина. Нет у меня времени на это!

Она уже орет, и я держу при себе ответ, который прямо вертится на языке. Времени-то у нее как раз полно, на все хватит. Она никогда ничего не делает; без кушетки, как будто пришитой к спине, ее трудно себе представить. Из-за меня ее уже не первый раз вызывают в школу, и после двух временных исключений пришлось-таки перестать игнорировать письма и притвориться заботливой родительницей.

Красный с металлическим отливом полыхает над ней, когда она орет на меня. Бабах! Еще один разряд. Может, она взяла этот цвет у мисс Кроули и всю обратную дорогу несла на себе? Я смотрю на него как зачарованная и почти не слушаю ее.

Цвета я вижу вот уже три года и успела привыкнуть к ним. Я знаю, что они связаны с настроением людей, хотя как именно, мне до сих пор не совсем понятно. Вот, например, бывает, что вокруг человека появляется какой-нибудь цвет, а ведет он себя не так, как должен бы вести с таким цветом. Тут есть какой-то непонятный мне алгоритм.

Хотя бы миссис Харрис на ресепшене: и улыбается всем, и сияет как солнце, и вся на позитиве, и смеется, и откалывает шуточки, но вот только чуть пониже груди, над животом, у нее висит горчично-желтое облако, верить которому нельзя. То, чем она кажется, и то, что она собой представляет, – две большие разницы. Это крутится у меня в голове, а Лили все орет и орет на меня. Входная дверь открыта нараспашку, а значит, ее слышит вся улица. Что я упряма как осел, что я дура. Что не сдам ни одного экзамена, что из меня ничего не выйдет.

Я не реагирую так, как ей хочется. Не плачу, не извиняюсь, не огрызаюсь. Ей понравилось бы, если бы я втянулась в ее драму, расстроилась и разочаровалась точно так же, как она. Красное вокруг нее темнеет и разрастается – так бывает при огнестрельной ране, когда из нее на белую футболку хлещет кровь. Я не знаю, как сделать так, чтобы такого больше не было: ее нельзя ни проконтролировать, ни предсказать. Ее цвета ведут себя не так, как у Хью: они все время меняются и быстро переходят от холодных синих к горячим, сердитым, красным. И форма у них тоже другая. Вокруг Хью висит спокойная дымка, вокруг нее все извивается и плюется. Красный вихрь движется к Олли, который преспокойно смотрит телевизор, как будто она не психует прямо у нас на глазах. Я никогда не видела, чтобы цвет вел себя как живой и точно искал, к кому бы прилепиться.

– Олли, подвинься! – успеваю предупредить я, прорвавшись сквозь ее ор.

Красное везде. Полыхает как огонь. Мне хочется, чтобы глаза этого не видели. Я закрываю их. Она вопит еще громче, я чувствую, как от нее пышет жаром, открываю глаза, но горячий красный обжигает, как пламя, и я прикрываю их ладонями.

Я слышу, как что-то грохает об пол, убираю ладони и вижу, что она стоит на картонке с яйцами, которую только что принесла из магазина. Она с хрустом топчет ее в лепешку, на лице у нее ярость, вся она перекорежена от злости. Почему я не сняла темные очки в классе, раз меня просили? У всех голова болит, подумаешь, пустяки, перестань напрашиваться на внимание! И, проорав все это, она уходит.

Красный туман ползет за ней, точно шлейф вечернего платья. Маленькое облачко зависает у потолка, как бывает в комнате, где сильно накурено. Оно алчно надвигается на Олли. Я смотрю на него, а у самой колотится сердце. Оно живое, дышит, ищет, из кого бы высосать жизнь. К Олли оно прилепляется моментально. Он резко встает, как будто подброшенный яростью. Восемь лет, а в нем уже столько злости, что весь он жесткий и прямой, точно гладильная доска.

– Ненавижу тебя! – вопит он. Гнев скопился у него в груди и в горле. Он орет не своим голосом и похож сейчас на маленького дьяволенка. – Ты все только портишь!

Он швыряет в меня пультом от телевизора, я никак этого не ожидаю и не успеваю увернуться. Пульт попадает мне в лицо, прямо под глаз. К вечеру наливается синяк противного цвета.

– Это она, что ли? – допытывается Хью, вернувшись домой.

Я трясу головой и отвечаю:

– Нет, случайно получилось.

Я-то думала, что, защищая Олли, научу его доверять мне, но, похоже, легкость, с которой я это делаю, для него бесспорное доказательство, что я вру.

Проснувшись, я вижу, что глаз у меня наполовину заплыл и стал похож на персик, завалявшийся на самом дне моего портфеля. Взволнованной мисс Кроули я заявляю, что у меня мигрень, и в этот день она разрешает мне не снимать темных очков.

* * *

– А куплю-ка я кафе на колесах, – произносит Лили; щеки ее пылают, от нее пышет здоровьем, лоб взмок: так усердно она взбивает яйца.

Не знаю, что это за женщина, которая называет себя моей мамой, но мне она нравится. Она прямо бурлит энергией, силой, идеями для бизнеса и надеждами.

– Буду на праздники блинчики печь. Их ведь начинять можно, – объясняет она. – Чем хочешь. Расширишь рынок и денег заработаешь.

У нее на груди и под мышками мокро от пота. Она энергично замешивает уже третью миску жидкого блинного теста.

Один блинчик она жарит для меня, складывает его вчетверо. Он очень тонкий, почти прозрачный. А уж вкусный…

– Начинку разную можно делать, – продолжает она, сдувая волосы с мокрого лба. – Острую, сладкую… Или просто сахарной пудрой посыпать. Банан, карамель, клубника, «Нутелла»… Ну, а острая – это сыр с ветчиной, мексиканская… Попробуй-ка!

Она кладет мне на тарелку еще один блинчик и начинает жарить следующий. Он тоже вкусный, но к четвертому блинчику я чувствую, что наелась. Горка растет на моей тарелке, и я перекладываю блинчики к Олли. А она все взбивает яйца, отмеряет молоко, просеивает муку, подсаливает. Жарит она теперь аж на четырех сковородках, чтобы сделать как можно больше, прикидывает, сколько человек сможет обслужить одновременно, а сколько – за целый день или вечер.

Больше в меня уже не вмещается, и, когда она оборачивается, чтобы положить еще один блинчик на горку тех, которые съесть я уже не могу, я готовлюсь, что сейчас она выйдет из себя, но нет: она без единого слова кладет новый блинчик на предыдущий. Работа кипит: в высокой стопке у меня на тарелке уже восемь штук. До меня быстро доходит, что отвечать совсем не обязательно. И вообще не важно, здесь я или нет. Она говорит, а не разговаривает, строит планы чего-то большого, масштабного, способного изменить жизнь. Мое радостное волнение немножко стихает. Она думает и двигается с одержимостью маньяка; кроме взгляда, почти никакой другой связи с ней нет.

Ее цвета прямо завораживают: глубокие лиловые и темно-синие как будто повторяют ее движения. Они крутятся, смешиваются, все время меняются, как будто болтаются в миске вместе с яйцами, мукой и молоком.

Она составляет список праздников, на которых можно будет развернуться, рассуждает о том, какие фургончики бывают, какой она выберет и что в нем поставит, где его купить и у какого знакомого. Стоимость фургона сравнивается со стоимостью всего, из чего делают блинчики; она подсчитывает, сколько понадобится яиц, сколько весят мука и сахар. И все это сравнивает с тем, какая будет прибыль. Она говорит и говорит со страшной скоростью. Разбивает еще яиц, замешивает еще теста, льет масло на сковороды. На лбу и груди у нее висят капли пота.

Я уже не облизываю тарелки и не пробую блинчики. Полночь, пятница закончилась; Хью ушел на работу, Олли лупит мячом по стенам. Она замешивает очередную порцию теста, открывает еще одну упаковку яиц. Мы с Олли выскальзываем из кухни. У Олли прихватило живот, и он засыпает на кушетке. Я сижу рядом с ним, а она все орудует на кухне, говорит сама с собой, вслух составляет списки. И вдруг эта горячка обрывается так же неожиданно, как началась. Она бросает свои миски и сковородки и в три часа ночи отправляется в постель.

Я надеюсь, что теперь утром она долго не встанет, но ошибаюсь.

Утром в субботу она отправляет нас с Олли в садик позади дома и запирает за нами дверь. Если мы хотим вести себя как скоты, то и обращаться с нами нужно как со скотами, – так она рассуждает. Я бы и не возражала, чтобы она меня отправила на улицу, только сначала дала бы сходить в туалет. Я сажусь на холодную бетонную ступеньку, прислоняюсь спиной к двери, поджимаю ноги, стараясь, чтобы ничего не вытекло.

Олли лупит и лупит футбольным мячом о стену.

– Можно поиграть? – спрашиваю я, чтобы хоть как-то оттянуть момент, когда напущу полные трусы.

– Нельзя. Это из-за тебя все.

Он так думает потому, что она это сказала, а он верит каждому ее слову.

Она громко стыдила меня: какая девочка в одиннадцать лет не соображает, чем помочь! Ее до глубины души оскорбило, что я не убрала за ней кухню. Миски, где она мешала тесто, валяются немытыми в мойке, на венчики налипло тесто, повсюду рассыпаны мука и яичная скорлупа, брызги теста на полу и даже на стенах, как будто здесь произошло массовое убийство блинчиков.

А я и правда хотела убраться в кухне, только потом, попозже. Рано она никогда не встает, особенно по субботам, и особенно после таких ночей, какая выдалась накануне. Я и не думала, что она вообще поднимется с постели. А она поднялась, выползла на лестницу и вышвырнула меня на улицу. Теперь она гремит в кухне, вокруг нее, как в стиральной машине или в сушилке, крутятся красные сполохи, а она бубнит себе под нос, спорит с кем-то воображаемым. Домашние дела всегда ее раздражают. Глажка, как ни мало она ею занимается, выводит ее из себя, красным пышет от нее, как паром. Красный, красный, красный: наш домашний дьявол…

Она швыряет блины прямо в мусорное ведро, и вместе с ними туда же летит ее хитроумный бизнес-план.

Олли берет с собой на улицу ее горячие, красные, сердитые цвета, поэтому я отхожу в сторону, чтобы он разрядился, надеюсь, что легкий ветерок унесет все это подальше. Все идет по нарастающей: ее ненависть становится его ненавистью, ее страхи – его страхами, ее ярость – его яростью. Ее грусть – его грустью. Такое всегда передается ему, и он жадно запихивает все это в себя, до самой последней частички. Ее потеря сегодня – это его очень большая потеря. Вчера вечером она поделилась с ним мечтой, приподняла занавес над тайной, дала ему заглянуть в новую жизнь, в новый мир, где они с мамой разъезжают в своем фургончике по музыкальным фестивалям в приморских городах, жарят блинчики, посыпают их шоколадом, режут клубнику, украшают сливками из баллончика, посыпают тертым сыром, протягивают покупателям, берут у них деньги. Одна из его любимых игр – «в магазин», и в торговле он, наверное, был бы в своей стихии. В свои восемь лет он бы с головой погружался в сладкое волнение, лез бы на стены, справляясь со всеми трудностями, а потом без сил валился бы на кушетку. Он, наверное, мечтал об этом, вскакивал с кровати, с нетерпением ждал, когда можно будет начать. А теперь у него ничего нет, у него все отобрали, безжалостно выбросили в мусорное ведро, потому что женщина, которая была здесь вчера вечером, ускользнула из дома посреди ночи, пока он спал. Я позволяю ему бушевать.

* * *

Я с Хью и Олли иду в парк. Олли нравится на игровой площадке, он, кажется, часами может не слезать с каруселей: опустит голову и, глядя на землю, крутится со страшной скоростью. Меня тошнит от одного того, что я на него смотрю. Я рада, что я сейчас с Хью. Рада, что иду рядом с ним; вокруг розовые облачка. Мы не говорим о том, что сегодня утром нас с Олли выставили на улицу, о вчерашней идее с блинами. Что толку… Мы вообще редко говорим о том, что творится дома, потому что это бесполезно. Мы просто радуемся, что вышли, что мы далеко от него. Олли все наматывает круги, опустив голову, волоча одну ногу по земле, и тут мы слышим: «Эй!»

Я поднимаю глаза. К Хью подходит симпатичная, улыбающаяся девушка.

– Привет, – говорит он, и в его голосе слышится что-то новое. – Элис, познакомься, это По. По, а это моя сестра Элис.

Она останавливается рядом с ним, так что ее плечо оказывается в его розовой зоне, как будто на них двоих надет один мохнатый розовый девчачий свитер.

– Я уже все о тебе знаю, школьный воин, – произносит она.

У нее это выходит мило. Почти как комплимент.

– Если она пропустит удар, ее тут же вышибут, – говорит Хью. – Один удар, и все.

Я отвожу глаза, оглядываюсь на Олли, но все время внимательно наблюдаю за Хью и По. Это не случайная встреча: тут все продумано. Они держатся за руки. Потом начинают целоваться. Она немножко стесняется меня, он говорит, чтобы она не переживала – ведь я не смотрю, – и для меня его слова звучат прямым приказом. И тут я замечаю у Хью новый цвет, который уже никогда не смогу забыть. Между ног у него вьется что-то темно-красное, и от этого мне неловко. А потом красное начинает полыхать.

Приходится отводить глаза. Иногда видеть цвета людей – все равно что видеть их голыми.

* * *

Я наблюдаю за тем, как мистер и миссис Муни разговаривают на парковке. Он – учитель истории, она – английского. Каждое утро они, муж и жена, вместе приезжают в школу. Вокруг нее все розовое, она милая. Когда она говорит, то посылает ему то розовое, что у нее есть, а сама для себя делает еще больше. Это розовое останавливается рядом с ним, как будто его окружает незримое силовое поле, не позволяющее ничему постороннему проникнуть внутрь. Цвету некуда двигаться, и он повисает в воздухе между ними. Он быстро чмокает ее в щеку и уходит, а она так и остается на парковке, и обратно к ней медленно плывет уже ненужный розовый цвет.

* * *

Летом с дядей Иэном, тетей Барбарой и их детьми, моими двоюродными братьями и сестрами, мы на несколько дней едем в Уэксфорд. Я сижу на теплом песке, закапываюсь в него ногами, слушаю, как бьются о берег волны, смотрю на радостных полуголых людей, легких, ярких, без одежды и груза мировых проблем на плечах.

Они вдыхают свет, а выдыхают тьму.

* * *

Она с Олли в кухне. Мне слышно, как они смеются. Звук для этого дома очень непривычный, необычный, поэтому я обращаю на него внимание. Это счастье, которому нечего стесняться. Я смотрю на них от двери, не хочу, чтобы она меня заметила, а то вдруг перестанут, и тогда все волшебство пропадет. Они что-то пекут. Но не с маниакальной суетливостью, как блины, нет, – все происходит тихо-мирно.

– Стукни о край и разъедини половинки, – спокойно говорит Лили.

Он разбивает яйцо и вбивает его в тесто. Потом макает в тесто палец и облизывает.

– Ах ты, жулик! – И она тоже макает палец в тесто и капает ему на нос.

Он хихикает.

Оба они розовые-розовые.

Как только цвета возникают вокруг нее, он всасывает их без остатка, тело его, точно пылесос, сосет из нее все, удерживает их вокруг себя, заворачивается, как в одеяло.

* * *

У нее бывают минутки доброты, хотя, по сути своей, человек она недобрый. Бывают и моменты заботливости, хотя человек она не заботливый. Одна хорошая минутка с ней не делает ее хорошей матерью, поэтому я никогда ее так не называю.

* * *

– Мне тут сказали, ты себе девушку завел, – как-то обращается Лили к Хью, и я вижу, как краснеют кончики ушей Олли: это, значит, он ей разболтал. Хью, наверное, тоже все понял, и, хотя это не бог весть какой секрет, все равно жить гораздо легче, если ничего ей не говоришь, а то она обязательно обернет твои слова против тебя же. – Соседи видели, как вы целовались взасос, говорили, что ты ей чуть голову не отгрыз.

Неправда. Это мне говорит ее кривая ухмылка, а не только цвета.

Хью водружает горку джема на ломтик хлеба, накрывает его другим ломтиком и откусывает добрую половину, не сводя с нее глаз.

– А мне ты когда собирался о ней рассказать?

Он молча показывает пальцем на набитый рот.

– Знакомить боишься? Что, стыдно меня показывать? Или дом, где живешь?

Он качает головой, не переставая жевать.

– Мне нужно посмотреть, что она собой представляет, раз уж твой папаша свалил. Пусть знает, кто в доме хозяин.

Пока она говорит, он откусывает еще один кусок.

– Когда же мы с ней встретимся?

Он глотает, мне интересно, какой будет ответ, но он задумывается. Я прямо вижу, как он все рассчитывает.

– А когда хочешь?

Меня это удивляет. Ее тоже. Она-то явно набивалась на спор. Да и всегда она набивается на спор, готовая отразить воображаемые атаки, а когда их нет, сразу попадает в тупик.

– Подумать надо, – все же не сдается она.

– Когда тебе будет удобно, – отвечает он.

– Как зовут?

– По.

– По? – переспрашивает она с кривой ухмылкой. – Она что, телепузик?

Раскаленная докрасна металлическая полоса проносится по груди Хью и исчезает.

– Я так и знал, что ты это скажешь, – произносит он с улыбкой.

Это снова отправляет ее в нокаут. В общем-то ясно, чем она может оскорбить. Поэтому его не собьешь: каждым своим ответом он окатывает ее, как ведром холодной воды. Я прямо слышу, как она шипит.

В рот отправляется последний кусок, и готово дело: как и положено мужчине, он покончил с бутербродом в три захода. Потом вынимает свои конспекты и раскладывает на кухонном столе.

– Скажешь мне, когда захочешь с ней познакомиться.

День она ему так и не называет, конечно. Это у Хью тактика такая.

* * *

Хью берет нас с Олли в парк все чаще, чтобы мы лучше познакомились с По. Мне всегда было интересно, как это – иметь старшую сестру, а эта, оказывается, хорошая. Мы никогда не жалуемся, но, хоть я и с Хью, я теперь как бы и не с ним. По теперь в центре его внимания. Все розовое-розовое двигается в ее направлении, а все красное, ярко-ярко красное, так и вьется вокруг его штанов. Мне уже не столько лет, чтобы качаться на качелях или кататься с горки, а Олли уже слишком рослый для всего этого. Он крутится себе на карусели, а я в одиночестве сижу на скамейке или качелях и просто смотрю.

Я стараюсь не глазеть на Хью и По, но у меня не очень получается.

Оказывается, я мало знаю людей, которые влюблены. Я-то думала, что таких много. Я много видела вроде бы влюбленных, но они совсем не похожи на Хью и По – эти-то все время то берут, то отдают цвета. Все поровну, ни один не жадничает, ни один не ставит преград, цвета идут туда и обратно… Смотришь на них и отдыхаешь. Иногда бывает вполне достаточно сидеть и смотреть на счастливых.

* * *

Мы с Олли играем в догонялки в парке. Олли страшно обижается, что не может догнать меня, что все время водит. Он бесится, раздражается, и я его не виню. Хью и По играют с нами, и мне нравится, когда они перестают целоваться и обращают внимание на нас. Олли все больше выходит из себя, потому что мы от него уворачиваемся, и веселые, подростково-невинные розовые тона переходят у него в кроваво-красные цвета ярости. Я это вижу. Я разрешаю ему догнать меня, пока он не вспыхнул металлическим оттенком и не испортил всю игру. Догоняя, я случайно наступаю на задник его туфли. Она снимается, и он бежит в одном носке по сырой траве; носок, конечно, намокает. Он стаскивает носок, прыгает обратно к туфле, громко орет на меня за то, что я сделала. И тут теряет равновесие и наступает босой ногой на траву. Злая красная дымка окутывает его голову и ползет вниз по телу, но становится бурой, когда спускается к ногам. Потом бурое начинает подниматься, перекрывает красное, а я стою и разинув рот смотрю на эту красивую игру цветов. Бурое захлестывает красное, как приливная волна, оттенок у него такой же, как у земли под травой, как будто оно прорастает прямо из этой земли. Когда бурое доходит ему до головы, он опускает глаза и смотрит на свои ноги, на сырую траву под ними. Он шевелит пальцами ног, загребает ими землю. И хохочет.

В следующий раз, как только он снова начинает проигрывать, я гоню его на улицу и говорю, чтобы он разулся. Он гуляет босиком, опустив голову, смотрит, как пальцы ног прячутся в траве, шлепает по грязи и только потом идет обратно домой.

Она смотрит из открытого окна и курит. Я жду, что она скажет что-нибудь хорошее, но она швыряет окурок и с грохотом опускает окно. Окурок падает в мокрую траву и с шипением гаснет.

* * *

Я обнаруживаю, что меня тянет радоваться. Но не открыто, не нараспашку, не так, чтобы в комнате была толпа громко ржущего народа, – нет, нехорошо, когда слишком много тел, а в перерывах между взрывами хохота слишком много чего происходит. Мне больше по душе спокойствие, уединение. Я часто прогуливаю школу, хожу в городской парк и смотрю, как какая-нибудь мама катает на качелях дочку, слушаю песенки, шутки, шелест чистейшего из цветов радости, вижу волну от одной к другой, и это так успокаивает, как будто смотришь на прилив. У девочки игрушка, розовая с золотым любовь к пустышке, которую она не выпускает изо рта. Мне хочется подсесть к ней, зарыться ногами в зараженный всякими бактериями песок песочницы и погрузиться в ее свет.

И тут до меня доходит.

Ведь, когда я так делаю, я его краду. А чужое счастье красть не стоит.

Нужно создавать свое.

* * *

Из-за того, что я плохо вела себя в начальной школе, в муниципальную среднюю школу меня не переведут. Взять меня соглашается только одна из четырех школ в нашем районе, да и то после того, как ее представитель посмотрит, что я собой представляю.

Я вежливо веду себя с экспертом по оценке поведения и думаю, что делаю все правильно. Проявляю доброту. Задаю вопросы о его семье, о том, куда он ездил в отпуск, вообще о всяком таком. Хью сказал мне, что это очень важно, и велел вести себя как следует. Мог бы и не напоминать. Я веду себя не как следует, только когда меня дразнят, когда сильно болит голова или когда люди выплескивают на меня свой цвет и я не могу от него отделаться.

– Как мама, придет? – спрашивает он.

– Нет. Я не знала, что ей тоже надо.

– Ей отправляли анкету. Ну ладно, давай начнем.

Он вынимает несколько листов бумаги. Поведение оценивается вот так, на бумаге; ответы нужно помечать галочками, и мне кажется неправильным, что я пришла, а она нет.

* * *

– Где были?

Все начинается, как только мы входим. Я была с Хью и По, прицепилась к ним как репей, мне было очень хорошо с ними, и я совсем не чувствовала себя лишней. Она сидит на кушетке, лицом к двери и как-то слишком спокойно ждет нас. Радость, веселье, легкость оттого, что всю субботу я провела вместе с Хью и По, исчезают, как только мы открываем дверь.

Красный туман вокруг ее головы клубится, как извержение вулкана.

Он стремительно летит к Хью, и я делаю шаг, чтобы встать у нее на пути и защитить брата, но цвет молниеносно – прежде чем я успеваю подойти – отскакивает от груди Хью, как от щита, и проходит прямо у него над головой.

Как мой брат это сделал?

– Ты еще не вставала. Не хотелось тебя беспокоить, – говорит он, бросает сумку на пол и подходит к Олли. – Олли, привет, ты поел?

Сейчас четыре часа дня. Олли не спит с семи утра, смотрит телевизор.

– Да, бутерброд себе сделал, – отвечает он; вот уж кто никогда не подведет Лили.

– Хлеба нет, – говорю я, чтобы помочь ему выкрутиться; необязательно врать, мы и так знаем, что ты голодный, но он сердито смотрит на меня.

– Я собиралась сходить за мясом, – сердито фырчит Лили. Она, как может, защищается от Хью, будто не хочет, чтобы он плохо о ней думал, ведь и она прекрасно знает, что он лучше всех нас, вместе взятых.

– Хорошая мысль, – отвечает он. – Хочешь, я сам схожу?

– Сходи.

Красный туман потихоньку возвращается в кратер, откуда вырвался. У него опять получилось изменить ее цвет; ну вот как так? Появляется зеленый, как будто в воде растворяют зеленую краску. Плюх… Плюх… На вид – прямо бактерия. Темно-зеленый, почти черный, но все же не черный. Нет, совсем не черный. Черный грозил появиться, но пока его нет; не представляю себе, что будет в тот день, когда он появится, но очень, очень боюсь.

– Можно мне с тобой? – спрашиваю я Хью, нервничая от того, что сейчас будет.

– Нет, – отрубает она. – Олли сходит. Держи. – И она протягивает ему двадцать евро. – Мне бургер из бездрожжевого теста и чипсы с карри.

Я жду, что теперь она поднимется к себе и снова ляжет, но она так и остается на диване, только переключает канал с мультиков на какую-то викторину. Уходя, Олли не сводит с меня глаз, злится, что я остаюсь, а его куда-то отправляют. Он, в отличие от меня, не чувствует, что я остаюсь не просто так и что ничего хорошего меня сейчас не ждет. Я осторожно сажусь на край кушетки и замираю.

Горчично-желтый. Зеленый, цвета соплей. Сейчас на меня обрушатся сарказм и злоба.

– Тут тебе из новой школы письмо прислали, – говорит она и взмахом руки показывает на разорванный конверт на щербатом столике у входной двери. Никто не додумывается его подвинуть; когда дверь открывается, он каждый раз получает по полной программе.

– Из какой? – спрашиваю я в надежде, что прошла тест на поведение и, значит, пойду в нормальную школу.

– Где дураков учат, – отвечает она и закуривает. – В сентябре пойдешь.

* * *

Красиво бывает, когда цвета меняются вслед за скачками ее настроений. Но только если не из-за меня. Или если у меня получается взглянуть на нее как будто со стороны. Как будто я сижу в первом ряду на волшебном представлении и смотрю, как она переходит от горчично-желтого к металлически-красному. Это перевоплощение. Оттенки цвета красивы. Но нет красоты ни в его сути, ни в ощущении, ни в виде, ни в энергии. Ничего, в общем, красивого в нем нет.

* * *

В школу мне осталось ходить всего два дня, своих одноклассников я больше никогда не увижу, и от этого немного грустно. Правду сказать, я почти со всеми ними передралась – Дженни получила фонарь под глаз, Фарадж – банкой колы по голове, и много чего еще, но это все была самозащита. Нет, конечно, меня предупреждали, – и чаще всех Хью, – и если бы я понимала, чем все это кончится, что меня вышвырнут из этой школы и посадят куда-нибудь вроде тюрьмы, то тогда бы я постаралась в упор не видеть своих обидчиков. Но я-то знаю, что бывает, когда не обращаешь на такое внимания и не защищаешься. Только хуже становится. Люди начинают думать, что ты не умеешь постоять за себя, и начинают видеть в тебе что-то вроде груши для битья. С самого начала нужно показывать, что с тобой этот номер не пройдет.

Я бы поступала так и дома, с Лили, только не помню, когда это началось; так было всегда, и все тут. Мне никогда не хотелось, чтобы в школе было как дома. Там, в школе, было мое время, время быть самой собой, правда, я не уверена, что мне нравилась та, школьная я. Рада, что за моими темными очками никто не видит моих слез.

Сегодня я не могу отвести взгляда от миссис Муни и цветов вокруг нее.

Когда мы выходим из класса, я приостанавливаюсь у стола своей учительницы и говорю: «Поздравляю».

Она смотрит на меня, удивляется, смущается, и мне ясно, что ей совсем ничего не ясно. Она еще ничего не знает. Но на следующий день, наш последний день перед летними каникулами и мой последний день в этой школе, она просит меня выйти вместе с ней из класса. Весь класс в один голос произносит «ого!». Джеймс строит мне дурацкую рожу. Я швыряю в него свой компас. Он больно ударяет его даже через джемпер, и вид у Джеймса становится такой, будто он вот-вот заревет.

Она закрывает за собой дверь, садится на скамейку у стены и негромко, почти шепотом, спрашивает:

– С чем ты меня вчера поздравляла?

– С тем, что у вас будет ребенок.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все.

– Мне ты можешь сказать, Элис. Ну скажи, откуда?

– По-моему, от кого-то слышала.

– Вчера я и сама этого не знала, – мягко произносит она. – Уж можешь поверить.

А я и правда верю миссис Муни. Она из тех немногих учителей, которые разрешают мне сидеть в классе в темных очках, потому что у нее самой брат ужасно страдает от мигреней.

– Я вижу цвета ребенка.

Золотой. Вокруг живота у нее, как корона, сияет чистый золотой свет. Такого ни у кого нет, по крайней мере, у тех, кого я видела до сих пор. Разве что на совсем маленьких детях, на тех, кому всего несколько дней или недель от роду, когда их провозят мимо меня в колясках. Вот тогда я вижу, как вокруг их головок, как корона, сверкает золотое сияние. Родильные отделения мне представляются чем-то вроде золотохранилища.

Миссис Муни обдумывает то, что я ей сказала.

– У меня такое бывает, что я вижу разные цвета, – произношу я быстро и успеваю пожалеть об этом. – Вот поэтому я и хожу в темных очках.

Она изучающе смотрит на меня и спрашивает:

– Ты кому-то еще об этом говорила?

– Брату, Хью.

– С сентября ты ведь в «Новый взгляд» будешь ходить, кажется?

– Угу. Школа для таких, кто окна лижет.

– Не надо так говорить.

– Это Фарадж сказал, – говорю я и заглядываю в класс. – Вот банкой и получил.

– Она не «для таких». Это специальная школа-интернат, Элис. Там помогают детям с расстройствами поведения, но к тебе это не относится. Теперь понятно – с тобой все время что-то происходит, потому что у тебя дар.

– У меня проклятие.

– Нет, думаю, что это дар, – говорит она и улыбается так, что вгоняет меня в краску. – Если бы ты вчера мне ничего не сказала, я не стала бы делать тест. Я уже давно этого хочу.

– А-а…

– В той школе с тобой будут работать, помогут справиться со всем этим, поэтому не сердись на тех, у кого не хватает ума. Жаль, что здесь тебя никто так и не понял как следует.

И теперь я не знаю, как мне быть. Кроме Хью, который все всегда понимает, я не помню, чтобы меня хоть кто-нибудь пожалел. Или хотя бы сделал вид, что понимает. Этот разговор приоткрывает мне, что есть мир, который может для меня существовать, что есть люди, которые могут по-настоящему меня выслушать и понять. Очень досадно, что не все такие, как миссис Муни.

Она откидывается на спинку скамейки, довольно улыбается.

– Ну а еще что-нибудь ты видишь?

Я задумываюсь и произношу:

– Он вас не любит.

– Как? – говорит она, и улыбка гаснет.

– Я вижу, что вы отдаете мистеру Муни все свое розовое, а он не берет. И оно отскакивает обратно к вам.

Выражение лица у нее такое, что, наверное, лучше бы я промолчала, но ведь так и есть, и в глубине души она, наверное, сама это чувствует. Так пусть лучше узнает сейчас, пока не появились близнецы.

* * *

Хью держит в руке письмо из школы.

– Возмутительно!

Красный туман висит над макушкой головы Лили, как будто она вулкан, извергающий горячую лаву. Я смотрю на Хью. Красный надвигается на него, отскакивает и ползет на меня. Я нагибаюсь, уворачиваюсь, увиливаю. Смотрю на Олли. Он впитывает красный; ее гнев – это теперь его гнев.

– Скорее бы эта психованная свалила! – вопит Олли, обращаясь к Хью.

– Нормальная она! – отбивает атаку старший брат.

Хью редко спорит с ней. Он, кажется, вообще мало о ней думает, не дает ей много места в своей жизни. Он всегда занят, у него всегда есть что делать, вместо того чтобы препираться с ней, а вот в моем мире больше ее ничего нет, она для меня – препятствие ко всему. Я обхожу ее стороной, не высовываюсь, стараюсь сделаться меньше, создаю свой собственный мир. А у Олли весь мир наполнен ею, для себя самого он совсем не находит в нем места.

Но такого цвета я у нее еще не видела. Рядом с вполне понятным цветом красной лавы, цветом гнева, возникает туча непонятного темного цвета: то ли зеленого, то ли бурого, то ли черного. Она ползет, как слизняк, закручивается, как торнадо. Ее медлительность беспокоит. Она как будто втягивает в себя все краски окружающего мира: маленькие, спрятанные в большой массе, мазки цветов и свет, обещания счастья, хорошие шутки – все втягивается в эту воронку. И она все время набирает скорость.

– Хью… – произношу я, предупреждая его.

Мы в кухне. Она готовит ужин. В сковороде что-то плюхает и пузырится. Сегодня она действительно постаралась. Она встала с кровати. Из всех дней, когда Хью дает ей отпор, этот, может, и не самый подходящий. Нам нужно бы поздравлять ее, дать почувствовать, что все-таки стоит подниматься каждое утро, но сейчас Хью не в своем обычном миролюбивом настроении. Он защищает меня, но напрасно, потому что в ней что-то закипает, и я хочу, чтобы ничего не вышло наружу.

Хью может поставить этому заслон.

Я могу от этого увильнуть.

Но Олли вберет это в себя.

– Они поговорили с учителями, поговорили с ней. Вот так и решили. Не злись на меня.

– Кто это «они»?

– Врачи.

– Не было там никаких врачей!

– Ну психологи, какая разница, – говорит она, рассердившись оттого, что не знает и поэтому попалась. – Школа тесты проводила.

– Они с тобой говорили?

– Говорили.

– Нет, не говорили – ты же не пришла.

– Они мне звонили. Не все ли равно?

– Кто – они? – повышает голос Хью.

– Мужчина, как зовут, не помню.

– Что ты ему сказала?

– Сказала, чтобы учителей послушали. Учителя лучше знают, так ведь?

– Они вообще ее не знают. Тебе полагается ее защищать – это твое дело. Ей всего одиннадцать лет.

– Скоро двенадцать, – отвечает она, помешивая в сковородке и внимательно глядя в нее, как будто вдруг обнаружила там ответы на все вопросы, – Она буйная, сам знаешь. Совсем не миленькая младшая сестренка, которую ты всегда защищаешь. В школе детей лупит – надавала недавно кому-то из девчонок Уорд, а с этой семейкой лучше не связываться. Из-за нее мы еще нахлебаемся.

– Она защищалась. А Олли? Ты хоть знаешь, что он запустил в стену класса маркерами, когда ему сказали, что он раскрашивает не по контурам? Ты об этом слышала? Меня вызывали в школу, чтобы я в кабинете директора помог его успокоить. Они ведь знают: сколько тебе ни звони, ты все равно не придешь. Чем он живет? Тебе наплевать? Не замечаешь? А вообще задумываешься, почему это происходит?

Циклон становится серовато-багрянистым. Сейчас разразится буря, и мне это совсем не нравится. Пока она на уровне ее талии, но не стоит на месте, а, крутясь, поднимается вверх, вьется спиралью вокруг нее, расползается во все стороны.

– «Новый взгляд», учреждение альтернативного школьного образования… – зачитывает он письмо вслух. – Предоставляет образовательные услуги детям с проблемным поведением, причиной которого могут быть значительная эмоциональная неустойчивость или психическое расстройство». Проблемное поведение… Да не проблемное оно у нее! – говорит он, помахивая письмом в воздухе и явно не веря ему.

Она противно улыбается – становятся видны ее желтые, неровные зубы – и произносит:

– Это ты сейчас паникуешь. Ты ведь боишься: если Элис уйдет, ты не сумеешь уехать учиться в университете. Кстати, ты уже сказал ей, что уезжаешь?

Я недоуменно уставляюсь на него, и ей это очень нравится. Горести и потери других людей подпитывают ее. Это заметно сразу, потому что цвета быстро меняются, становятся ярче, сильнее. Смех ее становится жестоким, циклон змеей вьется вокруг нее, обвивает голову, спускается по груди к животу, ползет ниже, по ногам, к ступням, затягивает ее всю, целиком.

– Пока нет, не до этого было.

– Хью перебирается в Кардифф, Элис, – язвительно произносит она. – В Уэльс. И на выходные не будет у нас появляться.

– Уезжаешь? – спрашиваю я Хью.

А надо было догадаться. Ну конечно, надо было догадаться. Ему восемнадцать лет, в этом году он окончил школу и, хотя она очень хотела, чтобы он сразу шел работать, он очень усердно учился, чтобы поступить в университет, работал в баре, копил деньги, ведь его мозг – это билет, чтобы выбраться отсюда. Пока я занималась саморазрушением, он обдумывал план побега. Без меня.

– Как только получится, я вас с Олли к себе заберу, – тихо говорит он, как будто не хочет, чтобы она его подслушала.

Она хохочет:

– Нечего лапшу на уши вешать! Папаша твой говорил то же самое, ну и что – с тех пор как он нас бросил, ты хоть что-нибудь о нем слышал?

Я в смятении; жизни без Хью я себе не представляю. Пусть передо мной маячит эта страшная школа, где исправляют поведение, но я-то думала, что по выходным буду приходить домой, к нему, и он сумеет приходить туда ко мне, а теперь что же – он уезжает куда-то далеко и никогда-никогда не придет? Я чувствую, как в груди разливается паника. Она хохочет, помешивает варево, радуется, что перестала быть мишенью его гнева, что сумела отразить его. Она взяла ситуацию под контроль и обернула ее против нас. Теперь циклон захватил ее полностью и начинает тянуться к Хью. Я в ужасе смотрю на это.

– После поговорим, – говорит он мне, стараясь быть поласковее, но от него так и пышет гневом. Его оранжевый переходит в красный, розового совершенно нет, но это его эмоции, а не ее.

Не знаю, что происходит с ней, но такого я никогда еще не видела. Она становится похожа на спрута и грязно-зелеными, серо-черными и лиловыми щупальцами начинает прощупывать все вокруг себя. Это безумно страшно. Меня трясет, я боюсь, как бы не вырвало. Она не выглядит настоящей, она не похожа на человека. А Хью все спорит; тихий, ласковый, дипломатичный Хью понятия не имеет, что она замышляет.

Щупальце торнадо задевает его по лицу.

– Хью, отойди, – встревоженно говорю я.

– Куда? – спрашивает он, заметив мой страх. – Что такое?

– Посмотри на нее, – шепчу я.

Щупальца хлещут, лижут его по лицу, как языки пламени.

Я шарахаюсь в сторону, опрокидываю стул и ударяюсь о стену.

– Элис, в чем дело? Цвета?

Я стою у стены. Спина прижата к ней, глаза округлились от ужаса.

– Элис, спокойно. Дыши глубже. Вдох, выдох…

– Значит, говоришь, нормальная? – произносит она.

Длинные, черно-лиловые языки-щупальца теперь везде; они лижут меня, окружают со всех сторон. Им все известно о моих увертках, они дотянулись до каждого угла.

– О господи, – произносит она и начинает хохотать. Она зажигает сигарету, мешает в кастрюле, попыхивает, потом оборачивается ко мне, кладет одну руку на бедро, а другой держит сигарету, как соломинку, и спрашивает:

– Чего это она?

– Ты ее пугаешь.

– У-у, – произносит она, и щупальца хлопают, как хлыст.

Я визжу и закрываю лицо руками.

– Никогда она такой не была. Элис, посмотри-ка на меня! И ты еще говоришь, что она нормальная? – повторяет она.

Я чувствую, как щупальца дотягиваются до моего лица. Мельком я вижу извращенное темное безумие, которое пронизывает все ее мысли. Они бешено обгоняют друг друга, и получается полная чушь. Слишком быстро, слишком тесно, в голове звенят обрывки слов. Ни порядка, ни ясности, шумно, слишком много, слишком быстро, слишком много, слишком быстро, дальше и дальше, дальше и дальше. Мысли несутся по кругу, без остановок, без выводов и решений, громоздятся, налезают одна на другую, одна на другую, одна на другую…

Олли входит в кухню и интересуется:

– А что на ужин?

– Олли, вон отсюда, – говорю я.

– Нет, я есть хочу, – отвечает он и идет прямиком к плите. Щупальца охватывают его и сжимают сильнее, чем она, когда обнимает его.

– Стой! – кричу я и кидаюсь за ним.

Он не сможет так жить, она его задушит. Она его уничтожит, а он ей это разрешит.

Я кидаюсь на него и валю на пол, закрываю, защищаю.

Щупальца крепко прижимают его к земле, и он вопит, когда они сжимаются. Я тоже воплю, но потому, что в спину втыкается жало из ее цветов. А потом до меня доходит, что я задела за ручку ковша на плите и нас обоих окатило кипятком.

* * *

– Как ты это делаешь?

Я лежу в своей кровати, на животе. Спина – один сплошной ожог после кипятка. Он почти весь пролился на меня. У Олли задеты руки и чуть-чуть лицо. Оно все забинтовано. Сколько надо будет лежать на животе, я понятия не имею. Думаю, до тех пор, пока не перестанет болеть.

– Что – это?

– Блокируешь ее цвета. Не разрешаешь им прилипать к себе.

– Правда?

– Да, так всегда бывает. Ее цвет подходит к тебе и отскакивает или проплывает над головой, а иногда возвращается прямо к ней.

Он пожимает плечами, но задумывается.

– Да не хочу пускать ее, и все. Не хочу иметь с ней ничего общего. А ты что делаешь?

– Увиливаю.

– А Олли?

– Он все это принимает. Прямо засасывает в себя, даже когда она спокойная. Похоже, ему этого хочется.

Он снова задумывается и спрашивает:

– Так ты поэтому на него прыгнула?

– Да. Я и не собиралась его бить. А ты что подумал?

Спину жжет, но я пробую сесть в постели и посмотреть на него.

– Элис, – произносит он, устало потирая глаза и лицо. – Этому все равно никто не поверит.

– Жалко.

– А мне другое жалко. Жалко, что с тобой это происходит.

Я чувствую, как к глазам подступают горячие слезы, как будто меня окунули лицом в тот кипяток, и теперь нужно смывать его собственным потом и слезами.

Он приподнимает мои темные очки и смотрит мне прямо в глаза.

– Слышишь меня?

Я киваю и смахиваю слезы.

– Попробуй… попробуй приспособиться и как-то жить с этими цветами. Все время пугать людей невозможно. Но и все время бегать от них тоже невозможно. Я хорошо понимаю, как это трудно, я не знаю, что бы я стал делать… но тебе так дальше нельзя. Ты растешь, у тебя вся жизнь впереди. Может, ты перестанешь видеть цвета, а может, и нет. Но всегда ты рядом с ней не будешь, пора начинать думать о себе. Всего-то через шесть лет, – тут он повышает голос, я понимаю, что нарочно, и для меня его слова звучат приговором суда. – А потом можешь приезжать и жить со мной.

– Хорошо бы. Тогда у меня никаких проблем не будет.

– Нет, этого мало. Образование – вот выход.

У меня делаются круглые глаза.

– Поняла? – наставительно произносит он. – Хочешь вырваться отсюда? Начать свою жизнь? Не зависеть от нее?

– Хочу, конечно.

– Тогда учись как следует. Кончишь школу, пойдешь в университет.

– Где я, а где ты, Хью.

– Начинай думать, как я. Игра будет долгая, Элис. Планируй будущее.

– Я так далеко не умею заглядывать. Я думаю почти всегда только о том, как бы побыстрее лечь в постель.

Он грустно смотрит на меня и произносит:

– Тогда хотя бы на день вперед.

«Как же она за все это заплатит?» – недоумеваю я, перелистывая проспект. Радостные подростки с радостными учителями занимаются в чистых, ярких классах. Я знаю, что это неправда: ведь настоящий бигмак тоже совсем не такой, как на рекламных постерах.

– У тебя грант, – говорит он. – За тебя платит государство.

– Как так?

– Школа организовала.

– Ничего себе! Значит, сильно там хотели от меня избавиться.

– Или, может, кому-то было не все равно. Но есть условие, – говорит он. – Платить будут, только если ты будешь ходить туда каждый день.

– Значит, если я не буду ходить, они не будут платить, и мне придется возвращаться домой?

– Да, Элис, вернешься домой и будешь сидеть с Олли и мамой, но чаще всего только с одной мамой, потому что ни в одну местную школу тебя не возьмут, и, значит, образования тебе не видать, работы не будет, денег тоже, а дома вы всегда будете вдвоем, и только вдвоем. Как тебе перспектива?

– Ладно. Пойду.

* * *

– Какого она цвета?

Он задает мне этот вопрос по дороге домой из парка, где познакомил меня с По.

– Изумрудного, – отвечаю я. – Как трава. Как лес. И чисто-желтого.

– Это хорошо? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. – Это хорошо.

– Вот и хорошо.

Некоторое время мы шагаем молча.

– А ты бы сказала мне, если бы увидела что-то еще?

Я вспоминаю пульсирующий, пламенеющий красный вокруг его бедер и ее интимных мест, и улыбаюсь.

– Что такое? Чего смеешься?

– Ничего, – отвечаю я, щеки у меня вспыхивают, голова кружится, я робею и ускоряю шаг.

– Ну скажи! – твердит он, спеша за мной по улице.

* * *

– Синестезия, – волнуясь, говорит По. Она, такая же страстная читательница, как и Хью, нашла что-то такое в книге, и они позвали меня в его комнату. Вот уже несколько недель она приходит к нему, и вместе они готовятся к отъезду.

Почти все, что было в комнате, уже разложено по коробкам, и кажется, что вещам Олли стало одиноко. Хью работал все лето, и в последнее время я его почти не вижу. Я чувствую острую боль потери и ком в горле, когда смотрю вокруг себя.

Она, скрестив ноги, сидит на его кровати, он – в своем кресле-качалке, я утопаю в кресле-мешке. В комнате пахнет дезодорантом Lynx и мятной жвачкой. Перед тем как увидеться с ней, он всегда жует жвачку, и поэтому я точно знаю, что они целуются.

– «Исследование, проведенное в Испании, выявило, что у некоторых из тех, кто имеет способность видеть так называемую ауру вокруг других людей, наблюдается нейропсихологическое явление под названием “синестезия”, а конкретно эмоциональная синестезия, – читает вслух По. – В состоянии синестезиса участки мозга, ответственные за обработку каждого типа сенсорных раздражителей, начинают работать совместно. В этом состоянии можно видеть звук или ощущать его на вкус, осязать вкус, ассоциировать людей или буквы с каким-либо цветом. Впервые научное объяснение было предложено для ауры, которая считается энергетическим полем люминисцентной радиации, окружающим человека и невидимым для большинства людей».

Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Хью пододвинулся к самому краю сиденья и широко улыбается.

– А не… а не об Элис ли это?

– Может быть, – пожимаю плечами я. Ему всегда очень хотелось как-то назвать это явление, дать ему объяснение, обоснование, но мне все равно. Может, это так. А может, и не так. А может, это и вообще аура мигрени. Какая разница: факт тот, что у меня это есть, и с этим надо как-то жить. Как его ни называй, оно никуда не денется.

Она читает дальше:

– «Причиной синестезии считается перекрестная работа различных участков мозга, приводящая к возникновению связей между теми участками, которые обычно работают независимо. Исследования, проводившиеся в последние годы, выявили, что многие целители, утверждающие, что видят ауру вокруг людей, возможно, являются носителями этого явления».

Возможно.

– Подожди-ка, – перебивает Хью. – Целители?

По перечитывает последнее предложение и говорит:

– Да. Те, кто видит ауру, – целители.

Он смотрит на меня, и я понимаю, о чем он думает.

Нет.

Я произношу это громко. Твердо. Громко.

– Нет!

* * *

Она спит на кушетке. Три часа ночи, а телевизор все работает. Много часов подряд он настырно повторяет эпизоды о том, как люди ищут клад в заброшенных сараях. В моей комнате все это прекрасно слышно. Завтра меня здесь не будет. Собранный чемодан уже стоит у двери. Хью уехал неделю назад, и после того, как мы помахали ему на прощание, я совсем перестала чувствовать, что это мой дом.

Я знаю, что уезжать ему было грустно, но он не мог скрывать ни свое волнение, ни облегчение оттого, что покидает нас, что все его планы исполняются именно так, как он заслужил. Мне это было понятно по его цветам, и я не могла плакать, когда обнимала его и смотрела, как он уезжает. Вокруг его груди и головы, как мини-фейерверк, сверкали разные цвета: и розовые, и желтые, и оранжевые, и зеленые, и ярко-синие, и голубые, и серебристые. Все тона были теплые и совсем не грязные. Вот только в каждом из них была небольшая точка зеленой тоски, в самом центре, как пятнышко на цветке, и я самонадеянно думала, что это из-за меня, хотя по краям цвета радостно сияли. Олли прямо повис на нем. Мне даже пришлось отрывать его, чтобы Хью мог уехать; вот всегда он такой, безжалостный, отбирает у Олли его счастье. Она не помахала ему на прощание, не думаю, что из жестокости – просто не смогла, и все. Она не вышла из своей комнаты, зеленый цвет грозил просочиться из-под двери, поэтому я закрыла щель одеялом. У нас с Олли достаточно горя, нечего ей добавлять еще и свое.

Только я закрыла за собой дверь и легла в постель, она задвигалась у себя, как будто ждала, пока я улягусь, и, шмыгая носом, сошла вниз.

И вот теперь она спит на кушетке. Всю ее, как плащом, окутывает печаль и жалость к себе густо-зеленого цвета. Подходя к ней, я надеваю старые футбольные перчатки Хью. Они огромные, слишком велики мне, все рваные, в грязи, прилипшей бог знает как давно, но зато толстые и ничего не пропускают. Я не хочу, чтобы ее цвет пристал ко мне, не хочу ощущать глубину ее печали. Я чувствую холодный, ледяной, болезненный укол потери.

Я погуглила насчет целителей и насчет того, что мне делать. Нашла кучу всякой ерунды и бреда, почти ничего не поняла, но уяснила, что самое главное – освободиться от цветов. Я точно не знаю, как это сделать, но думаю, что раз цвета двигаются, то, значит, я могу, надев перчатки, выгнать плохие цвета, может быть, из входной двери прямо на улицу. Мне жалко птиц – ведь они могут влететь в это облако и застрять в нем, жалко случайного припозднившегося пешехода, но, по крайней мере, я отгоню цвета от нее. Нужно сделать это и ради Олли, который останется с ней один на один. Хью договорился, что в школу и обратно он будет ходить с одноклассником-соседом, но я все равно переживаю за него. Что будет после обеда, по вечерам… И по выходным… Ему девять лет, он не может от нее защититься, по крайней мере, так, как ему это нужно. Я надеваю большие перчатки и поднимаю руки чуть повыше ее головы. Не стоит волноваться, что в темноте цветов я не увижу; они сияют ярко, как будто она оказалась в эпицентре ядерной катастрофы. Я начинаю гнать цвета прочь, к двери.

– Ты что делаешь? – громко спрашивает Олли.

Я пугаюсь, стремительно оборачиваюсь и вижу, что он сидит в кресле, в углу комнаты, в темноте. Мне виден только его силуэт, а вокруг – тонкое, темно-зеленое сияние, точно такое же, как у матери, как будто он заряжается, сидя в темноте и глядя на нее. От его присутствия делается жутко. Лили просыпается от звука его голоса и испуганно уставляется на мои большие руки в перчатках, распростертые над ее головой.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, и в ее сонном голосе слышится паника.

– Ничего, – отвечаю я и стаскиваю перчатки, чувствуя себя очень глупо.

Она поспешно вскакивает с кушетки, и неуклюже, спотыкаясь, кидается прочь от меня.

– Ты чего придумала? – вопит она, а над ее головой, как молния, вспыхивает красный металлический цвет. Ба-бах! И еще один разряд. Он исчезает так же быстро, как появляется.

– Ничего, – повторяю я, не зная, как это объяснить.

Она нервно переводит взгляд с меня на Олли, потом снова на меня и думает, наверное, что мы оба сговорились о чем-то против нее. Она отступает от меня, тянет свое тускло-серое и грязно-желтое одеяло по всей комнате – так ребенок тянет за собой пеленку, волочит его за собой вверх по лестнице. Когда она запирает за собой дверь и половина одеяла остается на площадке, до меня доходит, что это вовсе не одеяло, а цвет ее страха: она меня боится.

* * *

– Это, может, и хорошо, – говорит Хью вечером накануне отъезда, когда, держа в руке письмо из школы, перечитывает его снова и снова. Ему тяжелее, чем мне. – Я уеду, но и ты здесь с ней не засидишься. Я, конечно, буду за тебя волноваться, но ты, по крайней мере, будешь с нормальными взрослыми.

И ни один из нас не говорит, что мы оставляем здесь Олли, предоставляем его самому себе, без всякой защиты от нее.

– Это тебе, – говорит он и протягивает мне подарочный мешочек из красивой ткани. – На счастье.

Я залезаю в него рукой и обнаруживаю там новенькие солнечные очки.

Он крепко обнимает меня, я прижимаюсь к нему и думаю о том, что теперь долго-долго не позволю никому к себе притронуться. На Рождество мы будем дома; вот тогда, через четыре месяца, и обнимемся. Я вдыхаю смесь запахов дезодоранта Lynx и самого Хью, стараясь привлечь к себе его цвета надежды, радостного предвкушения отъезда и всего нового, что ждет его впереди.

* * *

В новой школе Лили навещает меня всего раз. Один раз за шесть лет, за несколько месяцев до окончания, не отвечая ни на какие «почему». Я смотрю, как она стоит на улице, курит, заходит в школу, и внимательно изучаю, нет ли признаков, что она умирает. Ничего подобного; наоборот, она выглядит лучше.

– Ну что… – начинает она, когда мы усаживаемся в гостевой комнате, приспособленной для воскресных посещений. Она нервничает. Ерзает. Очень странно видеть ее за пределами своей территории, в стане врага. – Есть от Хью что-нибудь?

– Угу.

Он звонит мне почти каждый день. Недавно он устроился учителем английского языка в среднюю школу, но мне даже в голову не приходит рассказывать ей об этом. Повисает неловкое молчание, тем более неловкое, что другие семьи вокруг нас трещат не переставая.

– А… Олли? Звонил?

– Один раз.

Приемная семья, где он теперь живет, заставила его позвонить мне. Мне кажется, расчет был на то, что короткий разговор с сестрой поможет ему освоиться. Знали бы эти люди, что у меня никогда не получалось успокоить его.

– С ним все в порядке, – говорю я.

А он грозился поджечь дом приемных родителей, если его оттуда не заберут. Пятнадцать лет всего, а мнит себя совершеннолетним. Пока он жил один на один с матерью, он вел себя все хуже и хуже и не думал прятать свои непонятно откуда взятые богатства, раскидывал украденные вещи по всему дому, чтобы каждый, кто их увидит, сразу понял – от этого парня ничего хорошего не жди. Было решено, что домашняя обстановка ему вредна и его нужно поместить в приют.

– А я вот приехала сказать, что, хм… я иду на поправку, – произносит она.

Я попиваю приторный чай, потому что не знаю, что ответить. «Иду на поправку» и «последняя стадия болезни» – понятия совершенно противоположные. Меня готовили к последнему.

– Когда забрали Олли, мне было ужасно. Ужасно… – повторяет она и передергивает плечами. – Я чуть с собой не покончила.

– Как?

– Таблеток наглоталась. Миссис Гангали нашла меня в саду.

Я представляю себе высокую траву, переполненные баки, ее тело, распростертое на земле, рядом с ними.

– Мне поставили биполярное расстройство. Знаешь, что это?

Краем уха я что-то такое слышала, но пожимаю плечами.

– Так говорят, когда у человека все время меняется настроение. То очень хорошее, то очень плохое. Вот это мне дали для тебя.

Она копается в сумке, которую крепко прижимает к себе, и кидает на сосновый стол брошюрку службы здравоохранения: «Как жить рядом с человеком, страдающим биполярным расстройством».

С ней рядом никто не живет. Она живет одна. Разогнала нас всех. Я быстро раскрываю брошюрку. Правда, я не уверена, хочет ли она, чтобы я начала читать сразу же, поэтому пока я просто просматриваю ее и надеюсь, что этого никто не замечает. Семья, которая сидит у нее за спиной и передо мной, играет в шарады. Наступает очередь отца. Фильм. Название из двух слов. Он прижимает ладони к щекам и делает вид, что громко вопит.

«Один дома»! Я сразу догадываюсь. А до них-то, идиотов, не доходит, хотя брошюру службы здравоохранения листаю именно я.

«Биполярное расстройство, которое раньше называлось маниакальной депрессией, представляет собой психическое расстройство, вызывающее необычные колебания поведения, энергии, активности, концентрации и способности выполнять повседневные, обычные дела».

Так-так… Я бы сказала, они все правильно написали. Я кладу брошюрку на стол.

Соседи твердят как заведенные: «Крик». Да нет, он же загадал два слова, два, понятно? «Крик-2», «Крик-3», все гадают они, а он изо всех сил трясет головой.

– Мне таблетки от этого прописали.

Я и так вижу, что она что-то принимает: насмотрелась уже на учеников этой школы. Здесь много кто лечится от всяких расстройств, депрессии и тревожности. Ее цвета никуда не ушли, а только потускнели, потому что лекарство успокаивает. Оно окутывает настроение, подавляет его, прилепляется к нему, как белые кровяные тельца к бактериям, вот только не разбирает, какой цвет хороший, а какой плохой, вот и наваливается на каждый ее цвет, даже на хороший, приглушает все подряд, оставляет ей только простейшие эмоции.

– Если я не брошу лечиться, Олли может вернуться домой. Им нужно видеть, что я стараюсь.

Сначала уехал Хью, потом я. А потом и Олли. Надо было забрать у нее третьего ребенка, всем нам исчезнуть, чтобы она наконец взялась за себя. Я раздумываю, почему так: то ли потому, что она скучает по нас, то ли потому, что не может быть одна.

– Врач сказал – это, наверное, оттого, что у меня есть дети, – произносит она, перелистывая брошюрку.

Не понимаю, как эту жуть может вызвать такой красавец; как бурю и тьму может вызвать такой розовый, спокойный и мирный человек, как Хью.

– Из-за вас у меня случилась послеродовая депрессия. Я этого не понимала, пока не поговорила с врачом, но, оказывается, вот что со мной было. А когда родился Олли, стало совсем плохо.

Она попивает чай, а я тем временем уставляюсь в брошюрку, но буквы сливаются, и я ничего не разбираю. После ее слов у меня бешено колотится сердце. Я слышу только одно: «Это все из-за тебя». Я стараюсь понять, на что она намекает, не играет ли со мной, а она греет ладони о чашку, нагибается над ней, как горбунья. Я устала и от нее, и от ее художеств; здесь мне хорошо, спокойно, как на курорте. Я вовсе не скучаю без этого выноса мозга. Я понимаю, насколько она меня высушивает, бесконечно разбираясь с собой, наводя в себе порядок. Одно лишь ее присутствие напрягает больше, чем самые плохие слова любого другого человека. Я напоминаю себе, что скоро она уйдет, что скоро ее здесь не будет, что я от нее освобожусь, и вздыхаю. Но не позволяю ей уйти с такой мыслью.

– Так, значит, это все из-за меня.

Она делает оскорбленное лицо и произносит:

– Я не это имела в виду. Не передергивай.

– Тогда скажи как-то иначе. Ты же так долго была совсем одна, и даже за те часы, пока сюда ехала, могла бы придумать, что и как сказать. Как-нибудь подобрее.

– Да какая разница! – Она хватает сумку и поднимается. – Я знала, что это будет пустая трата времени. Я говорила воспитателю, что ты ничего не поймешь.

Сначала это место было для меня чем-то вроде тюрьмы, а потом стало тихой пристанью. Скоро я отсюда уйду, так же, как все до меня: кто-то неуверенно, как олененок, который еще только учится ходить, кто-то с большим багажом жизненного опыта. Я среди последних. У меня есть планы, я собираюсь жить с Хью и По, пока как-то не устроюсь. Ни за что не вернусь к ней. Ни за что.

Было бы гораздо легче, если бы она сказала, что умирает.

* * *

Лили держит слово. Она меняет свою жизнь, и ей разрешают забрать Олли домой из приемной семьи. Она принимает таблетки, симптомы болезни постепенно исчезают, и она получает награду – его возвращают домой. У нее появилась работа. По вечерам в китайском кафе она отвечает на телефонные звонки, принимает заказы, организует доставку, обслуживает клиентов. Я-то думала, что иметь дело с людьми, особенно с пьяными, да еще поздним вечером, не будет ей полезно, что ей нужна жизнь почти без всяких стрессов, но, оказывается, у нее хватает терпения управляться с теми, кто совсем слетел с катушек. Ей теперь есть о чем поговорить; за дверями дома для нее открылся новый мир, пусть даже в нем можно только ныть и жаловаться на клиентов, на шеф-повара, на загаженную кухню. Она флиртует с парнем-курьером.

Ради Олли она пожертвовала многим, но с ним все равно одни проблемы. Она не может справиться с ним, не может его обуздать. Они отравляют друг друга, но они все время вместе, все время неразлучны. Он не уйдет, а она не выставит его из дома. Яростные ссоры затягиваются чуть ли не за полночь, до самого утра, а Хью приходится быть их арбитром.

Да, она очень постаралась изменить свою жизнь, чтобы вернуть Олли домой, но по-настоящему Олли так и не вернулся.

А я вернулась.

Ржавый

В самом начале я видела у человека лишь один, самый заметный его цвет.

У Лили – зеленый.

У Хью – розовый.

Но мало-помалу цветов вокруг каждого становится все больше, и появляются они сразу все, слоями. Вокруг меня ходят люди, похожие на светящиеся луковицы: слои цветов то спадают с них, то снова нарастают. С годами цвета становятся все ярче, и мои инстинкты приспосабливаются к ним. Это происходит медленно, постепенно, так что мне приходится все время учиться расшифровывать, что они значат. Шесть лет в школе-интернате основательно изменили меня, хотя и не так, как все думают. В юности я получала только самое общее представление о людях, но, теперь, повзрослев, я гораздо лучше чувствую их цвета. Нравится мне, не нравится, а это так.

* * *

– Я пришла к вам не о своих месячных рассказывать! – в конце концов срываюсь я в кабинете врача. – Я пришла не потому, что меня пучит, а потому, что я вижу цвета вокруг людей, понимаете вы? Цвета! Они пляшут вокруг головы, вокруг тела. Понимаете? То они радостные, то грустные. И я их чувствую; когда люди подходят ко мне совсем близко, их цвет прилипает ко мне, и я начинаю чувствовать то же самое, что они. Ясно вам? Я уже прямо разжевала все!

Я ору. Мне все равно. Очень, очень непросто было решиться прийти сюда. Я наконец-то свободна от школы и уже некоторое время думала об этом. Найти врача. Рассказать всю правду. Вылечиться. Пусть мне выпишут волшебные таблетки, от которых все это пройдет, я буду их принимать! Сегодня ночью у меня сна не было ни в одном глазу; я лежала и представляла себе, что со мной сделают, как только я произнесу вслух: «Я вижу цвета людей». Хотя бы занесут в черный список, в который если попадешь, то уже никакой работы не видать.

– Эти сильные головные боли и то, что вы описываете как повышенный уровень чувствительности, могут означать гормональный дисбаланс или ПМС…

Аура мигрени, синестезия, а теперь еще и ПМС… Я не дослушиваю до конца. Все это пустая трата времени. Я поднимаюсь и бросаюсь вон из кабинета, с грохотом захлопнув за собой дверь. «Не собираюсь я вам платить!» – бросаю я регистраторше, проносясь через приемную. И добавляю, обращаясь уже к пораженным людям в очереди: «Дерьмовый там врач».

* * *

По выходит из комнаты, когда я возвращаюсь к ним, отработав целый день в кофейном магазине. Опустив глаза, стараясь не смотреть на меня, она, тихо щелкнув замком, осторожно прикрывает за собой дверь. Я подозрительно смотрю на Хью.

Он отодвигает стул от стола, жестом приглашает сесть. Мне предстоит выбрать курс в колледже, степень, дипломы, сертификаты.

– Рассмеши меня, – просит он.

– Пришли Педди-англичанин, Педди-ирландец и Педди-шотландец на вечеринку свингеров…

– Элис! – произносит Хью твердо, по-взрослому.

– Я тебе уже говорила – не хочу я ни в какой колледж!

– Да, там слишком много народу, – говорит он, повторяя много раз сказанное-пересказанное мной. – Новое место, новые вещи, жуткие преподы, лекции с позиции силы, когда тебе говорят, что делать. А ты терпеть не можешь, когда тебе говорят, что делать. Тебе нравится, когда все знакомо, все просто, тебе нравится все контролировать, тебе нравится кафе, где ты работаешь, – говорит он, перечисляя мои самые страшные страхи.

В какой-то момент он умолкает, и наступает тишина. Он понимает: до меня доходит, я его слушаю.

– Ведь тебе восемнадцать лет, жить так все время ты не будешь. Никто и никогда не останавливается на одной ступеньке, Элис. Колледжи – это совсем не то, что школы. Ты – взрослый человек, можешь приходить и уходить, когда хочешь, можешь сидеть на лекциях совсем одна, можешь выйти из кампуса, чтобы пообедать, можешь делать все, что тебе заблагорассудится, можешь работать неполный день в кафе – даже не то что можешь, а будешь, никуда не денешься, – но в это время учишься, трудишься, работаешь, получаешь специальность.

– А что потом?

– А потом уходишь.

– Куда?

– Куда хочешь. Куда глаза глядят. Отсюда. Специальность – это твой билет туда, где ты хочешь оказаться. Мир – это твоя устрица.

– Устрицы противные.

– Да ты еще никогда их не пробовала.

Вот в чем разница между мной и им. Он бы попробовал. Чтобы понять, нравится это ему или нет. Он открыт, я закрыта. Он называет это «ступенькой», я – безопасным домом. Он тревожится за меня, всегда тревожится. Я не так старательна, как он, а энергии у меня и вовсе нет. Нет увлечений, нет страстей, нет друзей, нет и понятия, что я хочу делать или чем хочу быть. Куда лучше у меня получается прятаться, сидеть дома, стоять в стороне. Держать все при себе, держать все в себе. Скатываться, ускользать подальше от света, в тень. Ему хочется, чтобы во мне раскрылось все лучшее, что, возможно, есть, хотя просто-напросто быть уже достаточно трудно. Я смотрю, как у него из-за плеча поднимается новый цвет. Он не такой, как его обычные цвета, и движется по-другому. Этот цвет похож на бетонную смесь: густой, вязкий, как каша-размазня. Он наверняка очень тяжелый; вес у него на плече становится все больше и больше.

Он смотрит туда же, куда и я – на прозрачный воздух у себя над плечом, потом снова на меня.

– Что такое?

– Тебе нужен массаж.

– Знаю; это плечо меня прямо с ума сводит, – говорит он, изо всех сил растирая его. – Вот, видишь?

– Ну ладно, – отвечаю я и беру первую попавшуюся брошюру. Не хочется быть обузой. – Хорошо. Я их просмотрю.

– Может, на массажистку выучишься, – говорит он, вращая плечом.

– Ага, только на такую, которая людей не трогает.

– На помощницу массажистки, а еще лучше – на начальницу. Ты можешь точно находить, где болит, а физическую работу пусть делают другие.

Он вроде бы весело шутит, но заметил мою способность распознавать боль, и это задевает.

– Найти бы работу, чтобы точно находить, где радость…

Но ни ему, ни мне ничего такого в голову не приходит.

* * *

Олли появляется дома в три часа ночи и застает меня в полной темноте: я сижу на диване, гляжу на дверь, ожидаю его. Лили позвонила к нам на квартиру, мягко выражаясь, в полном расстройстве, а Хью с По как раз не было. Она хотела, чтобы он зашел, успокоил ее, поговорил с Олли, опять рассудил бы их. А вместо него пришла я, и притом неохотно. На нем пуховик фирмы Canada Goose и кроссовки. Пуховик стоит больше тысячи евро; точно такой же он притащил Лили утром на Рождество вместе с пачкой банкнот, небрежно засунутой в коробку из-под конфет Quality Street.

Он пугается при виде меня, но тут же прикрывается своей обычной бравадой.

– Привет чокнутой, – говорит он.

– Привет торговцу наркотой, – отвечаю я.

Он хмыкает, идет в кухню, чем-то гремит там. Потом крадется мимо меня, и я вздрагиваю. Волосы на руках встают дыбом, по коже бегают мурашки. От младшего братца на меня веет ледяным холодом.

– Что ты наделал? – спрашиваю я и слышу дрожь в собственном голосе. Он тоже ее замечает. Он появляется в дверях с мрачным видом, как будто злорадствуя над моим страхом, а в руке держит упаковку ветчины.

– Чего тебе, чокнутая?

– Олли… – начинаю я, стараясь воззвать к человеческому в нем, а не к той чудовищной энергии, которой он пышет, как паром. Он на взводе – правда, энергия эта не от наркоты, а от чего-то другого, какая-то грубая, примитивная, адреналин, только наоборот.

– Если кто спросит, я весь вечер был дома, – бросает он, запихивает в рот кусок ветчины и с потемневшими глазами поднимается наверх, ложиться.

* * *

Я сижу в переднем ряду, рядом с Хью, там же, где сижу все дни, пока идет суд над Олли, и смотрю на волшебную женщину передо мной, цвета которой похожи на лавовую лампу. Великолепные большие пузыри глубокого синего цвета медленно движутся вверх и вниз в легкой ярко-желтой дымке. Пузыри медленно плывут вверх, неторопливо меняют форму, как будто мутируют, а потом так же медленно плывут вниз. Раньше я никогда не видела ничего такого точного, управляемого, и теперь это зрелище зачаровывает. По обе стороны от ее головы шары движутся с одинаковой скоростью, но в противоположных направлениях, всякий раз встречаясь точно в середине, в одно и то же время, как лезвия ножниц. Глубокий синий – это такой цвет, которому со временем я научилась доверять, если вижу его у прирожденных руководителей, поборников справедливости и равенства, а такой оттенок желтого бывает у старательных, не жалеющих себя студентов. В движении темно-синие шары могут быть текучими, менять форму, но они тщательно продуманы и измерены. Я ощущаю, что эта энергия неторопливо и методично ищет правду. Этакие весы справедливости. Ничего удивительного: шары движутся от судьи Кэтрин Рэдклифф, под чьим председательством судят Олли.

Лили не приходит. Для ее хрупкой натуры это слишком; она никогда не жертвует ради других даже самой малой малостью.

– Что думаешь? – то и дело спрашивает меня Хью. Он не о словах, которыми перебрасываются между собой юристы: этот язык ему понятен и так. Мое дело – смотреть, какие у кого цвета, пока мы держимся друг за друга, не оставляя надежды на жизнь брата.

– Она справедливая. – Я решила так с самого начала, и мы обмениваемся встревоженными взглядами, потому что оба понимаем – это значит, что Олли обречен.

Олли со своим сообщником вломились в дом и сначала угрожали двум его жильцам бейсбольной битой, а потом «запугали их и жестоко избили». Избивал как раз Олли, а сообщник в это время обчищал комнаты. Это было уже не первое его преступление. Далеко не первое. Судья заявила, что он общественно опасен, а то, что он сделал, настолько серьезно, что вариант тут только один: на два года, до восемнадцатилетия, отправить его в колонию для несовершеннолетних, а потом перевести в настоящую тюрьму для взрослых. По ее словам, срок заключения отражает серьезность преступления и последствий, которые две его жертвы переживают до сих пор.

Руководствуясь чувством справедливости, она приговаривает Олли к шести годам и девяти месяцам лишения свободы за «нападение и кражу со взломом, совершенные при отягчающих обстоятельствах». Не знаю… Может быть, для другой стороны это и справедливо.

Олли пристально смотрит в пол. Кончики его чересчур больших ушей розовеют, щеки пылают. Он рослый, тщедушный, он еще не сформировался ни физически, ни умственно. Он даже не знает, кто он такой. Он будет сидеть за то, что сделал какой-то его переходный вариант. Он безучастно выслушивает приговор. Поначалу я даже думаю, что он его не слышит, но мало-помалу до него доходит, и цвета его становятся грозовыми. Ни одного доброго среди них нет: это металлические вспышки гнева, сущий ливень с ураганом. Ничего и близко похожего на угрызения совести или сожаление, хотя я очень жду этого, очень надеюсь. Но нет, есть один только гнев, а жалеет он совсем о другом: что на этот раз не получилось выкрутиться.

Только когда на него надевают наручники и уводят, он бросает быстрый взгляд на Хью. Когда я смотрю на его лицо, то вижу маленького мальчика, играющего на полу с солдатиками, которому страшно не хватает внимания и любви. Потом он переводит взгляд на меня, и лицо его становится злобным. Он ожесточается.

Я никогда не могла дать ему утешения. Или, как в этом случае, алиби.

* * *

Лили жалуется на ломоту в спине из-за жесткого кресла на работе. Примерно в это время арестовывают Олли, стресс действует на нее, на нас всех, и этим мы объясняем ее состояние. Мы не обращаем никакого внимания на него, какое-то время не обращаем никакого внимания на нее, потому что нам куда важнее другое. Она всегда норовит выдвинуться на первый план, когда у кого-нибудь разыгрывается драма и есть о чем поволноваться, кроме нее. Только уже когда его отправляют в тюрьму, она, не переставая жаловаться, добирается наконец до врача. И только после нескольких посещений к ней начинают прислушиваться и отправляют по специалистам, а у них тоже приходится подолгу ждать своей очереди.

Сначала ей ставят инфекцию спинного мозга, но потом обнаруживают опухоль, да такую огромную, что она обвивается вокруг позвоночного столба, как мишура вокруг ствола дерева. По цвету она похожа на гниющий фрукт, буро-рыжая, как пятна на кожуре банана.

После операции на позвоночнике выясняется, что у нее лимфома Беркитта, разновидность неходжкинской лимфомы.

Я задаю себе вопрос, почему не видела ее яснее. Я была сосредоточена на Олли – да; я была сосредоточена на Хью, да. Я даже старалась не потонуть сама. Но вот Лили… я перестала смотреть, перестала и слушать. Как будто она так громко звучала у меня в голове, что я научилась жить с этим белым шумом. Чем же я стала, что могла распознать боль любого другого, только не ее?

* * *

Олли в тюрьме, Хью принял приглашение и уехал работать учителем в Доху, я здесь.

* * *

Она прошла десять курсов химиотерапии, в трех местах ей делали люмбальную пункцию, вводили препараты в районе копчика, вдоль спинного мозга, вокруг желудочка головного мозга. Потом еще несколько месяцев физиопроцедур, чтобы научиться медленно ходить и сидеть. Я ей и медсестра, и сиделка. Она плачет, когда я первый раз волоку ее в ванну, чтобы искупать. Это вовсе не такое уж легкое дело; все получается тяжело, неуклюже. Ей больно от моего случайного щипка, оттого, что я хватаю ее не там, где надо, оттого, что ударяю ее о край ванной, о стену, об острый угол держателя для туалетной бумаги.

Трудно нам обеим. По ночам я тоже плачу.

* * *

– Не могу я это для тебя сделать, – говорит совершенно умученный Хью; волосы у него встрепаны, как будто он сам себя оттаскал за них.

Завтра они с По женятся; пойдут, распишутся по-быстрому, и все, потому что в Дохе они могут жить вместе, только если женаты. Оба будут преподавать английский в тамошней международной школе. Им предоставят собственный таунхаус с бассейном, рядом с нефтеперегонным заводом, а получать они будут раза в три больше, чем здесь, так что вполне сумеют накопить денег, вернуться, купить дом и зажить по-семейному. Новость о свадьбе они выложили нам в последнюю минуту, хотя сами-то наверняка знали все давным-давно. Из гостей будут только я, Лили, родители и братья По. Мы с Лили отправляемся купить себе что-нибудь симпатичное. От похода с ее инвалидной коляской по магазинам и отделам нам становится жарко и противно. Она выходит из себя, разыскивая что-нибудь подходящее, ведь ее тело сильно изменилось. Мне кажется, со мной на шопинг вышла девчонка-подросток, в которой бушуют гормоны. От этого больно обеим.

– У меня чувство, как будто я снова тебя бросаю.

– Ничего не бросаешь. Тебя работа в Дохе ждет. Олли сидит.

Он дергается, не в силах слушать это. Готова поспорить, об Олли он никому не рассказывает.

– Буду здесь, Хью, сейчас нет других вариантов. Я так решила.

– Но так не должно быть, Элис, так не годится. Тебе сейчас учиться нужно.

– Вот только не надо говорить, что мне сейчас нужно, – обрубаю я.

– Извини, – отвечает он, медленно крутя на столе свою кружку. – Ты посмотрела, что я прислал тебе о дистанционном обучении?

– Нет еще, но посмотрю, – отвечаю я. Сейчас я так выматываюсь к тому времени, когда Лили ложится в постель, что могу только одно – спать. Об учебе нет и мысли.

– Можно нанять сиделку, – продолжает он. – Необязательно тебе круглосуточно с ней возиться.

– Мы уже об этом говорили. Дорого. Она ничего не накопила, а я – и подавно…

– Тебе девятнадцать лет. В девятнадцать ни у кого нет сбережений.

– У тебя же были.

Мы улыбаемся.

– Ну… да. Ни один нормальный человек в девятнадцать лет сбережений не имеет. По так говорит. Никто еще не умеет себя организовать. Я ее с ума свожу.

– Это она по тебе с ума сходит. Но ведь тебе и нужно было поступать так. Нужно было организовать свою жизнь, иначе ты бы никогда отсюда не вырвался.

– План был взять тебя с собой… – И его опять начинают терзать угрызения совести.

Я не могу допустить, чтобы это передалось мне. Мне нужно, чтобы он помог мне воспрянуть духом, чтобы сказал, что я могу это сделать, а не наоборот.

– И что бы я там делала? Нефть искала? – отшучиваюсь я.

Он вынимает из своего рюкзака какие-то бланки и кладет на стол. Руки у него дрожат.

– Ты имеешь право на льготы. Я все узнал. Заполни бланки, приложи какое-нибудь удостоверение личности и отошли. Это пособие на оплату сиделки. Ведь по факту ты и есть сиделка, потому что круглосуточно обслуживаешь ее. От имени мамы я подал заявление на пособие для инвалидных приспособлений. Нельзя все время таскать ее на себе, так и спину сгубить недолго.

– Что за инвалидные приспособления?

– Пандус, душ, поручни, домашний подъемник. Она имеет на это право, у нее есть медицинская карта, все основное предоставляется бесплатно. Можно подать заявление на обмен жилья, встать на очередь на получение квартиры на первом этаже, она имеет на это полное право, только сомневаюсь, что согласится уехать из дома.

Конечно. Этого никогда не будет.

Он выкладывает на стол еще один бланк.

– К этому нужно приложить копию ее паспорта и справку с места жительства, здесь два экземпляра, один – тебе, один – ей. Я стикером отметил страницы, где написано, что тебе делать, а вот на этих желтых липучих местах нужно расписаться.

Никто никогда не скажет, что Хью ничего не делал, никогда не волновался, никогда не брал на себя ответственность и сбрасывал с себя бремя. Он понимает все это и не заслуживает возни с этими бумажками. Он заслуживает того, чтобы жить.

Слова на бланках расплываются у меня перед глазами. Я не сумею. Получение пособий, подача заявлений – не моя сильная сторона. Я беру бланки, прижимаю к груди и точно знаю, что у меня они месяцами будут пылиться на полочке в кухне. Мне было бы очень хорошо, если бы Хью остался здесь. Так было бы лучше всего, просто идеально. Насколько было бы легче, если бы он жил с нами. Теперь она принимает новое лекарство для стабилизации настроения, маниакальных эпизодов стало меньше, но химиотерапия спутала все карты, и нужно начинать все сначала. И потом, физически за ней стало труднее ухаживать.

Мне бы хотелось, чтобы он не уезжал, но, если я останусь, сумеет выжить хотя бы один человек.

* * *

Я быстро сужу о людях по их цветам, вижу по ним их истинное, скрытое «я» и моментально решаю, приблизиться или держаться подальше. Я никогда не стремлюсь узнать о людях побольше, познакомиться поближе, попробовать помочь им или даже понять, почему они такие. Даже зная не то чтобы больше всех, а просто больше, я признаю, что лет с восьми меня не тянет общаться с людьми, по-настоящему с ними взаимодействовать, и с тех пор мало что поменялось. У других все происходит с точностью до наоборот; почти все начинают с поверхностного знакомства и, все больше и больше проникаясь доверием, идут в глубину личности другого человека. И это, наверное, правильно. Только уже достаточно освоившись, поняв, что собой представляет другой, можно решить, нравится тебе человек или нет. На это уходит год-два, бывает, лет десять или даже двадцать. Мне же все понятно с первого взгляда.

Есть люди и приятные, до того приятные, что к ним прямо тянет. Из своего нутра они могут излучать счастье и довольство, силу и основательность. Рядом с такими хорошо. Дарья из кофейной лавки, которая пишет что-нибудь позитивное на бумажных стаканчиках кофе, которые берут с собой, сосед, мистер Гангали, который громко распевает песни Тома Джонса, когда возится в своем садике. Их внучка, пышка на коротких ножках, которая хихикает и смеется, все время делая какие-нибудь открытия. А разговоры между ними – это одна сплошная радость.

Вот что хочется видеть вокруг себя, вот среди кого хочется быть. Среди людей, которые делают так, что тебе хочется рядом с ними и делаться лучше самой.

Нельзя просто наблюдать, стоять в стороне, как никому не нужная железяка. Нужно, чтобы и они захотели узнать тебя поближе.

* * *

Вот уже месяц, как Хью уехал, месяц, как я без всякой посторонней помощи ухаживаю за Лили и чувствую, что тону. Тону, только не в ее цветах, а в своих собственных. Тону в нудном однообразии, в тягомотине, в одиночестве, в том, что все время отдаю, отдаю, отдаю.

Заботодатель…

Заботоделатель…

Заботожелатель, забототворитель, заботомонстр…

Я, должно быть, похожа на тех родителей, которые, стоя на площадке с непроницаемыми лицами и бессмысленным взглядом, точь-в-точь как у зомби, смотрят, но ничего не видят, а их дети тем временем могут хоть в собачьих какашках ковыряться. Им вообще безразлично, что вокруг происходит; они ведомые, а не ведут за собой, они превратились в полярных мышей – леммингов, живут, как растительный студень в чашке Петри, как будто участвуют в каком-то эксперименте над обществом.

Мне девятнадцать лет, Лили – сорок девять, и теперь она пожизненно прикована к инвалидному креслу. Она проходит физиотерапию, но шансы невелики. Хью в Дохе, Олли в тюрьме, я при ней. Если уже первый месяц такой, то до конца года я точно не дотяну, а уж про десять лет или даже больше нечего и говорить. Взгляд в будущее ввергает меня в панику. Всю жизнь я не в состоянии это делать. Размышления о перспективах меня вовсе не увлекают. Чтобы делать все как следует, мне нужно полностью сосредоточиться на настоящем. Только если мы, например, моемся или переодеваемся и сил мне не хватает, мысли уносятся в будущее, и я тихо надеюсь, что все это скоро кончится. Но знаю: нет, не кончится. И тогда я впадаю в панику.

Начинаются обычные дела. Мы встаем. Я умываю ее, одеваю, мы завтракаем, а потом, в любую погоду, выходим на улицу. Каждый день мы отправляемся в местные парки – Джонстаун, Меллоуз, Гриффит, Толка-Велли, Национальный ботанический сад, – но идет время, и их перестает хватать. Я выучила наизусть каждую дорожку, каждый поворот, каждый маршрут, а в нашем распоряжении целый день, каждый день, так почему же не отважиться и не забраться подальше? Садимся в автобус, едем в Ормсби-Истейт, Прайвет-Гарденз и, хотя платим за проезд, ничуть не жалеем об этом. Мы открываем новые, еще неизвестные нам места.

Мою энергию восстанавливают полные жизни цвета природы, плавающие вокруг, экзотические деревья, которые в стародавние времена привозили издалека высокородные лорды и леди; но не только они, а еще и люди, которых я не знаю, люди не из моего района. Мне кажется, что Лили чувствует то же самое, потому что она не жалуется, даже когда ветрено, холодно или вот-вот пойдет дождь. Мы обе хотим выйти из дома, отдалиться от него, отвлечься, чем-то заняться.

Первый раз мы оказываемся здесь в середине июня. День теплый, но в тени и под кронами деревьев веет приятной прохладой. Мы не говорим. Мы вообще редко говорим.

Я ощущаю, насколько легче мне становится дышать, и только теперь понимаю, как тяжело дышалось раньше. Тело разворачивается, начинает расслабляться, плечи опускаются, руки перестают стискивать ручку кресла. Я могу дышать. Поднимаю лицо к небу и дышу. Я закрываю глаза, улыбаюсь, а когда открываю их, мы уже оказываемся у какого-то мостика. Перед ним ступенька, всего одна, но это значит, что я не могу перевезти через него Лили – вернее, могла бы, если бы развернула кресло и втащила его на ступеньку; я иногда так делаю, как будто везу ее в детской коляске, но с таким тяжелым креслом и в этот раз я просто не могу. Она не может попасть за мостик, и то, что за ним, становится от этого только привлекательнее. Я не отвожу глаз от того, что вижу. А вижу я розовый сад в полном великолепии, утопающий в восхитительных цветах.

Все цветет, и в моем сердце тоже. Я медленно хожу по лабиринту дорожек и аллеям между клумбами кустовых роз, под арками, сделанными из роз плетистых. Я ничего не знаю о цветах, зато знаю, что они красивы. Я знаю, что они живы, что они здоровы, что они прекрасны, что они чисты, что они горды своей красотой – эти царицы природы, поднимающие головы к солнцу, тянущие их ввысь.

И дело не только в цвете лепестков; у роз возвышенная аура. Я брожу в окружении их красоты, тянусь к бархатистым лепесткам, трогаю их пальцами, хочу напитаться их энергией.

Лили бросает на меня взгляд из-за мостика, давая мне понять, что считает мои изъявления радости нелепыми.

– Хочешь сюда?

– Нет. Давай отдыхай.

По дороге домой, на заправке, я покупаю букет цветов. Я понимаю, что этой энергии как раз и недостает нашему дому.

* * *

Я не могу видеть энергию людей, которых показывают по телевизору. Лили посмеивается над моими реакциями: если я хохочу, то громко, взахлеб, если плачу, то до боли в груди и рези в глазах. Пусть даже игра по своей сути обман, вокруг них нет никаких отвлекающих цветов, ничто не намекает, что они обманывают меня. Я могу им верить. Это одновременно и выход, и ловушка.

* * *

Сегодня воскресенье, Лили сидит перед телевизором и смотрит футбольный матч. Я вожусь в кухне, стараясь оживить растение, которое твердо вознамерилось умереть, хотя стоит на окне и я усердно поливаю его каждый день. Это третье растение, которое я убила.

– Смотри-ка, твой друг, – зовет она.

Я ее не слушаю.

– Элис!

– Чего тебе? – огрызаюсь я. Не я убиваю эти растения, а, должно быть, она и ее плохие вибрации.

– Твоего друга по телику показывают.

– Кого это? – спрашиваю я, внося в комнату растение в горшке. Грязные капли падают из дырки на пол. Я ругаюсь.

– Да вы вместе в школе учились.

Я думаю, что она говорит про кого-то из болельщиков. Внимательно разглядываю лица на трибунах, но никого не узнаю. Наконец обращаю внимание на слова комментатора: «Госпел Мкунди, уроженец Дублина. Он всего в третий раз задействован в основном составе, но недавний дебют дает все основания думать, что перед нами восходящая звезда команды «Кристал Пэлас».

– Совершенно верно, – подтверждает второй комментатор. – Госпел показал себя очень одаренным игроком, с подлинным талантом к молниеносному бегу и дриблингу. Он из тех, кто подает огромные надежды, и я предсказываю ему великолепное будущее.

Госпел, в сине-красной форме, бежит через все поле к своему месту центрфорварда и на ходу поддергивает шорты. Он осматривается, настраивается, устраивается, бросает быстрый взгляд на стадион, на двадцать пять тысяч зрителей, наблюдающих за ним. Он быстро моргает раз, другой, но совсем не так, как раньше, когда у него прямо дергались голова и плечи. Никто, кроме меня, этого даже не замечал.

* * *

– Девочки, будете жить в этой комнате. Хорошая, прямо над кухней, так что каждое утро у вас будет пахнуть свежим хлебом, – говорит Глория в первое же мое утро в новой школе. – Когда познакомитесь с нашим поваром Аланом, то поверите, что он просто маг и волшебник. Печет кексы, булочки, пирожки – все, что хотите.

Мы дружно выглядываем из окна, как будто ожидая увидеть эту вкусноту, но перед нами только некрасивая плоская крыша кухни да трубы.

– Я вас оставляю, располагайтесь, знакомьтесь. Через час в столовой директор будет встречаться с новенькими, а пока отдыхайте.

Мы рассматриваем друг друга.

– Как вас зовут? – спрашивает наполовину ирландка, наполовину индианка. – Меня Салони. Вообще ни фига имена не запоминаю.

– Я тоже, – смеясь, отвечаю я и представляюсь: – Элис.

– Грейс, – произносит миниатюрная, похожая на птичку девочка с россыпью веснушек на щеках и носу. Вид у нее такой, будто ее занесло сюда случайно.

На одной койке нижнее место занимает Салони, верхнее – Грейс, так что на другой мне можно выбирать. Я выбираю верх. Ни споров, ни драм, ни психозов – во всяком случае, пока.

Ночью с треском и грохотом Грейс приземляется между двумя койками. Салони просыпается и вопит при виде стонущей соседки, распростертой на полу в неестественной позе.

– О боже, – произносит Салони. – Включи-ка свет.

Я стараюсь спуститься как можно скорее, но кажется, что я двигаюсь, как в замедленном кино – так медленно и осторожно я спускаюсь по лестнице. Нашариваю на стене выключатель, скоро глаза привыкают к свету, и я вижу Салони на коленях рядом со свалившейся Грейс.

– Беги за помощью! – командует Салони, и я лечу по тихому коридору к комнате, где спит ночная дежурная.

До утра я больше не сплю ни секунды. Но я не спала и когда упала Грейс. Я лежала, смотрела в потолок, привыкая к новым для меня звукам, когда услышала, как заскрипела койка напротив, а потом увидела, как соседка сначала села, потом встала и кинулась сверху.

Я смотрю, как в столовой все суетятся вокруг Грейс. Кто-то предлагает ей понести поднос, девчонки зовут к своему столу, все тут же узнают, как ее зовут. Она прямо купается в свете.

– Готов поспорить, она нарочно сломала ногу, чтобы на нее обратили внимание, – слышится позади меня.

Я оборачиваюсь посмотреть, кто это, и оказываюсь лицом к лицу с писаным красавцем, обладателем огромных карих глаз, бесконечных ресниц, высоким и широкоплечим. И вот он моргает раз, другой, потом дергается, потом забрасывает голову назад и всхрапывает, как конь. Движение такое резкое, что кажется, будто ему должно быть больно. Однако все вроде бы нормально. Он не объясняет, что сейчас случилось, но его цвета не показывают ни гнева, ни злобы. Не извиняясь, не пробуя как-то справиться с этим состоянием, он продолжает глазеть на Грейс.

– И что она будет делать, когда поправится? – вопрошает он.

– Другую ногу сломает, – говорю я.

Он смеется, дергается, плечи мелко трясутся, снова моргает раз, другой. Снова забрасывает голову назад, снова всхрапывает и говорит:

– Хочешь, садись со мной, вместе пообедаем.

* * *

Госпел предлагает мне встретиться у гончарной мастерской. Считается, что это занятие успокаивает учеников; они кладут комок глины на вращающийся круг и смотрят на него, чуть ли не впадая в транс, в надежде, что в сознании что-то изменится. Не всем это помогает. Например, Джош Дабровски так разъярился, что швырнул в окно свою вазу, больше похожую на пепельницу.

Здесь никогда никого не бывает. Ходят в другие места, бывает, что в самые неожиданные, но это место – одно из наших. Окнами оно выходит на соседнее поле, где пасутся коровы, не принадлежащие школе. Госпел, смотря по настроению, иногда стреляет в них петардами, а я не мешаю ему, потому что, когда он такой, разговаривать с ним без толку. Здесь же он покуривает марихуану – и бурый окружает другие его цвета, успокаивает, останавливает тик.

Он идет через спортивные площадки и несет с собой коробку. Энергия у него хорошая, и мы моментально подружились. Госпел, наполовину ирландец, наполовину зимбабвиец, родился в Талле. Из Зимбабве приехал его отец, системный аналитик. Мама работает медсестрой в местной больнице. Свою семью он любит, в «Новый взгляд» родители его отправили, чтобы помочь, он и поступил сюда для этого, а вот со мной все наоборот. Меня отфутболили. Мне даже кажется, что избавились. Я вижу его родителей на выходных, когда они к нему приезжают; как-то мы даже вместе ходили в местный мясной ресторан. Я больше люблю слушать, как Госпел рассказывает о своей семье, чем говорить о своей, но в любом случае он знает, что я, в отличие от него, оказалась здесь не по собственной воле. И что теперь мне не хочется возвращаться отсюда домой.

– Привет, извини, что опоздал, сначала нужно было вытряхнуть эту коробку, а Найджел не разрешил мне ставить ничего на стол из-за своего обсессивно-компульсивного расстройства, поэтому пришлось все расставить по нужным местам и в нужном порядке, в видимом цветовом спектре, чтобы он не слетел с катушек от злости. Я-то думал, зелено-голубой и коралловый – это одно и то же.

Я смеюсь, заглядываю в коробку и восклицаю:

– А, комиксы принес!

– Не трогай; тут есть редкие. Я тебе потом объясню, а сначала…

Он ставит тяжелую коробку на землю, садится на траву, закуривает косяк.

Я сажусь подальше, чтобы от моей одежды не пахло, и смотрю на него. Смотреть, как его беспокойные желтые цвета начинают приобретать более мягкий оттенок, когда каннабис начинает действовать, – все равно, что поддаться гипнозу.

Я никогда не поддавалась соблазну попробовать его, потому что мне нельзя терять бдительности. Не могу представить, что расслаблюсь и сумею пройти прямо через цвета, которые могут прилипнуть ко мне и изменить мое состояние, но очень приятно сидеть и наблюдать за другом.

– Действует, – говорю я с улыбкой, потому что он становится заземленного, глубокого бурого цвета. Я всегда удивлялась, почему люди говорят, что летают, хотя на самом деле, похоже, все совсем наоборот.

Он откидывает голову назад, прислоняется затылком к стене дома, ненадолго прикрывает глаза.

– Так, теперь давай работать. Я фанат комиксов, ты каждый день будешь открывать во мне что-то потрясающее. «Люди Икс», «Человек-паук», «Супермен», «Бэтмен», «Мстители» – эти-то все знают, но много есть и таких, о которых ты понятия не имеешь. Глубоко копать не будем, но вообще-то есть логика супергероя, вроде алгоритма, и они все на ней построены.

– Ясно, – медленно произношу я, не очень понимая, зачем он мне это говорит, но восхищаясь, что он делится со мной чем-то своим, очень тайным.

– Что такое супергерой? – говорит он так, будто начинает лекцию. – Это герой, способности у которого больше, чем у обычного человека. Вот как ты! Тот, кто своей силой помогает миру стать лучше, помогает побороть преступность, защитить людей. Вот… Как… Ты.

– Брось, Госпел! Какой я супергерой?

– А не ты, что ли, через месяц после того, как мы познакомились, на детской площадке ударила педофила по члену велосипедным шлемом?

Я смеюсь:

– Было дело.

– Так вот… – Глаза моргают раз, другой, он дергается, откидывает голову назад, крякает. – Продолжаем. У каждого супергероя есть три основные характеристики: суперсила, слабое место, заклятый враг.

– Кто мой заклятый враг, я тебе хоть сейчас скажу: мистер Баттерсби.

Я шучу, но он принимает мои слова всерьез и говорит:

– Подожди, мы еще не добрались до сути… Значит, суперсила. Человек-паук… Гениальный интеллект, ученый, изобретатель, у него сверхчеловеческая сила, скорость, чувство равновесия, выносливость, чутье, как у паука, а еще он умеет плести паутину. Слабое место у него – этилхлорид, пестицид, а заклятый враг – Зеленый гоблин.

Я смотрю на его лицо. Он уже с энтузиазмом рассказывает о Супермене и очень оживился. Я думала, лучше всего лицо у него бывает, когда он сосредоточен, но ясно, что это его увлечение, его страсть. Жидкие, медового цвета энергии вьются вокруг него, а я рисую себе мультяшного Винни-Пуха с горшком меда.

Звенит звонок к обеду, но мы не обращаем на него никакого внимания.

– Зачем мы это делаем, а?

– Затем, что я о тебе думаю. Все время.

У меня колотится сердце, в груди поднимается что-то теплое.

– Твоя суперсила в том, что ты видишь цвета людей, считываешь энергии и настроения. Ты знаешь, когда человек врет, когда говорит правду, когда кто-нибудь… – тут он моргает раз, другой, дергается, откидывает голову назад и бубнит, – болеет, трогается умом, беременеет – все, в общем, знаешь. Может, даже еще раньше, чем это случается. Ты знаешь тайны людей. У тебя глаз такой – любой прозрачным сделается.

– Не понимаю, в чем тут сила, – говорю я.

– Ну это как рычаг. А вот твоя слабость…

Он смотрит на меня, как будто понимает, что я заранее знаю, что он скажет.

Я пожимаю плечами.

– Что вижу цвета? Так из-за них у меня мигрень, из-за них очки приходится надевать.

– Да нет же. В том, что ты боишься взять эти энергии на себя. Ты и сама ни к кому не притронешься – и никому не разрешишь себя трогать.

И снова эти глаза, этот убаюкивающий, медовый голос:

– А вот теперь о заклятом враге. Степень положительности героя зависит от преступника, с которым он борется, и самый великий супергерой в мире должен иметь очень сильного, заклятого-презаклятого врага. Лекс Лютор – зеркальное отражение Супермена, и вот почему он один из самых главных злодеев. Так вот, я думал о тебе и твоем зеркальном отражении. Ты сочувствуешь, ты понимаешь людей, ты чувствуешь, что они чувствуют, даже когда не хочешь этого. Полная противоположность этому – социопаты, психопаты. Те, у кого совсем нет ни сочувствия, ни сострадания, ни жалости, кто манипулирует, околдовывает, кто использует других для себя.

Я очень смущена, но слушаю во все уши.

– Супергерои не могут без своих заклятых врагов. Война идет всю жизнь: враг все время будет проигрывать, а герой – выигрывать, но, пока живы, они будут вместе.

– Понятно… Получается, наша спецшкола – это X-Mansion, а у нас у всех есть волшебные силы.

– А я не супергерой. У меня хронический тик. Но я здесь вот из-за чего: меня он так бесит, что я стульями в стены швыряюсь.

– Я про твой подозрительно хороший вид и футбольные умения.

Он улыбается, но не поддается на мои попытки перевести разговор.

– Послушай, что я тебе говорю, Элис. Я ведь серьезно. Если твой заклятый враг – твое же зеркальное отражение, значит, он в каком-то смысле тоже ты. Тебя всю жизнь будет тянуть к таким, ты все время будешь сражаться с ними и сражения, может, будешь выигрывать, но война никогда не закончится. Они очень обаятельные, очень сообразительные, они мастера манипулировать, все время будут приставать к тебе, надеяться, что зло победит добро, не сдаваться, добиваться своего. Они будут притворяться так умело, что ты, может, и не узнаешь, кто они такие. Сейчас-то тебе все равно, потому что ты сама не понимаешь, какая тебе дана сила. Ты сейчас их ненавидишь, хочешь, чтобы они исчезли. И ты допустишь, чтобы злейший враг сделал это с тобой потому, что хочешь покончить со своей силой и разрушить саму себя.

Я больше не улыбаюсь. Он тоже.

Он так беспокоится обо мне, что за всю эту речь почти ни разу не передернулся от тика. Он в своей футбольной форме, ноги у него длинные, мускулистые, плечи широкие, взгляд глубокий, задумчивый. Он от души заботится обо мне, тащил через все поле коробку с тем, что очень много для меня значит, потому что думал обо мне. Я придвигаюсь к нему, сокращая ту привычную дистанцию, которую соблюдаю с другими.

Всего-то – просто сидишь рядом с ним, а чувствуешь какую-то особую близость. Я дотрагиваюсь до его лица.

Ощущение кожи другого человека под пальцами – новое, страшноватое. Но я доверяю ему.

Провожу пальцем ему по губам, он целует мой палец, ждет. Ждет, чтобы не сомневаться, что это хорошо, а потом мы целуемся.

* * *

Сердце у меня колотится, когда я вижу Госпела на футбольном поле. Теперь он главный бомбардир в «Кристал Пэлас». Он достиг того, чего хотел. Его родители, должно быть, очень довольны, я представляю, как они сидят где-то на трибунах, как подбадривают его возгласами, как было раньше, когда они стояли у края площадки всякий раз, когда в школе проводился матч. Небольшого роста мама и высокий отец приезжали к нему каждое воскресенье. Он по-мужски статен, мускулист, силен. Просто красавец. Поразительный красавец, каким был всегда.

Она смотрит на меня.

– Что? Что ты сказала?

Я опять в этой комнате, в этом доме, с ней. В кресле-каталке. С мокрым, умирающим растением в руках. С выстиранным бельем, которое нужно перегладить, с постельным, которое нужно поменять. Мне нужно вызвать сантехника – унитаз засорился. Может, она видит, как во мне что-то умирает.

Она немного задумывается и отвечает:

– Ничего.

* * *

В супермаркете Tesco я покупаю очередное растение. На сей раз – алоэ, алоэ вера. Я твердо намерена не убить его. Мне не нравятся букеты; они, конечно, красивы, но срезанные цветы, не получая питания, сразу же начинают умирать. Энергия их гниения расползается по дому, как дурной запах. Я пробовала было ужиться с ними, но не могу ни держать, ни приветствовать смерть в своем доме. А вот растения с корнями растут в земле, они сильные, они живут, они дышат.

Я ставлю новое растение на подоконник в кухне.

– Привет. Меня зовут Элис, я тебя не убью, – говорю я, больше для себя самой.

Оранжевая энергия появляется вокруг листьев, точно бутон, который сначала открывается, потом закрывается и, наконец, совсем увядает.

– Ого, – удивленно произношу я. – Ты что, разговариваешь со мной, что ли?

Оранжевый становится сильнее, больше, открывается, как большой цветок, снова закрывается.

Я пробую по-другому:

– Ты красивое… Такие прелестные, хм… листочки. Или как они у тебя называются?

И я ласково провожу пальцами по его длинным, заостренным листьям.

Снова вспыхивают большие оранжевые цветы. Они открываются и закрываются, цветут в ускоренном режиме и снова исчезают.

– Ну и дела! – шепчу я, склонившись к кусту. – Назову-ка я тебя Верой.

* * *

В тот же день, только попозже, я решаюсь провести нечто вроде эксперимента.

Лили смотрит телевизор. После химиотерапии она перестала курить. Сказала, что у нее теперь поменялся вкус, и дым стал противным.

– Сколько ты уже без сигарет? Год почти?

– Да, где-то так.

– Здорово. Ты должна гордиться собой.

Она озадаченно смотрит на меня.

– В смысле – сколько я себя помню – ты всегда курила, а теперь посмотри: можешь ведь без сигарет. И отлично можешь!

Я говорю от души, но произношу слова механически, как робот. Не привыкли мы с ней так разговаривать.

– Замолкни, Элис! – говорит она и снова уставляется в телевизор.

Я жду, не станут ли ее цвета распускаться, как бутоны, не заполыхает ли розовый, не засверкает ли фейерверк, не раскроется ли яркий веер, похожий на павлиний хвост.

Ничего подобного.

Я смеюсь про себя и возвращаюсь к глажке. Повеселилась, и то ладно.

* * *

Я учусь поддерживать в Вере жизнь, прислушиваясь к ней. Когда я думаю, что пора ее полить, то чаще всего ошибаюсь. Она девушка выносливая, ей нравится стоять под солнцем, и пить она просит редко, как будто ей некогда отвлекаться на такие пустяки, как будто у нее нет другого дела, как только смотреть из окна на наш неопрятный садик. Ей он ничуть не противен, не то что мне; она растет и тянется к нему своими длинными листьями, как будто хочет показать, потрогать стекло и сказать: «Посмотри, ну посмотри же туда».

И я смотрю. И вижу давно переросшую траву с проплешинами в ней. Сорняки и запущенная живая изгородь нависают над ухоженным садиком Гангали. Она указывает мне на все это, я понимаю намек. И у меня появляется желание сделать вид приятнее для нее. Я начинаю приводить сад в порядок. Лили смотрит из окна и думает, что я, наверное, тронулась. Она слышала, как я разговариваю с алоэ, потому что сейчас я совсем этого не стесняюсь. По утрам произношу «доброе утро», говорю с Верой о погоде, о всяком разном, а Лили слушает и закатывает глаза. Иногда, правда, тоже заговаривает, чтобы подействовать на меня: «Вера, по-моему, сегодня кто-то встал не с той ноги» или «Ты посмотри, Вера, – мы сегодня опять едим подметку какую-то, а не стейк».

Садоводство – дело затратное, да к тому же требует времени и терпения, а ни того ни другого у меня и в помине нет. Первым делом я принимаюсь за траву, за то, чтобы снова сделать землю совсем здоровой. Мы наконец оборудуем дом так, как нам нужно. Лили больше года не появлялась в саду, хотя я не понимаю, что она там делала, даже когда могла ходить; может, курила, но курила она почти всегда дома. Теперь у нас новый пандус, а это значит, что она выбирается наружу, смотрит, отпускает ядовитые замечания.

Поначалу я просто не могла терпеть ее рядом с собой в саду. Ее присутствие, мягко говоря, не успокаивает: она содрогается при каждом порыве ветерка, как будто ее вот-вот сдует, машет на каждую пролетающую мимо птицу, как будто она ее убьет. Она не создана для выходов на улицу. Она все время указывает, где что я сделала не так и где что упустила.

Птицы клюют семена вновь посеянной травы; сначала она, как и раньше, похожа на кочки на болоте, но со временем я понимаю, что надо делать, и работаю на своем участке чуть ли не с маниакальным вниманием. И в конце концов получается яркая лужайка, почти ненастоящего, кислотного, зеленого-презеленого цвета. Все травинки совершенно точной, одинаковой длины, как будто я, ползая на корточках, подрезала их ножницами. Даже Вера, которая успела подрасти, касается оконного стекла кончиком листа и как будто говорит: «Ну надо же!»

Лили осматривает сад, морщась от солнца.

– Хорошо? – спрашиваю я ее. Лужайка приведена в полный порядок, ей не к чему придраться. Ни пропусков, ни проплешин, ни кочек, решительно ничего такого.

– Лучше бы ты цветы посадила, – произносит она.

* * *

Чуть ли не каждый день я где-нибудь да вижу Дейва. В супермаркете, в парке, на автобусной остановке. Иногда кажется, что, кроме нас, никто не бывает в общественных местах – все на работе; еле заметный, тонкий дневной слой общества почти целиком состоит из матерей с грудными младенцами, пожилых и безработных. Он тоже исполняет обязанности сиделки, всегда и везде появляясь вместе с братом Кристофером, который страдает сильным аутизмом и нуждается в круглосуточном присмотре. Дейв неизменно пребывает почти в нереально отличном расположении духа, и его цвета подтверждают, что он не притворяется. Вообще-то они мало о чем говорят, и это придает ему загадочности. Цвет у него чаще всего один, серый, но зато оттенков – не меньше четырех. Я видела серый на людях, он бывает и положительный, и отрицательный. Отрицательный означает депрессию или нечестность. Цвет этот встречается часто, но вот его оттенки я вижу в первый раз. Я поняла, что положительный серый вокруг него – это такой нейтралитет. Он уживчив, легко идет на компромисс, он будет чем угодно, чем ты только захочешь, он умеет легко освоиться в любой обстановке и не привлекать к себе особого внимания.

Отца Дейва не стало, когда он был еще маленьким, а когда ему исполнилось восемнадцать лет, от рака скоропостижно скончалась мать, и на его долю выпал уход за Кристофером. Я много могу рассказать о Дейве, и все-таки этот серый окутывает его, как плащом, делает непроницаемым. Я не могу уловить его взгляд, только иногда встречаюсь с ним глазами поверх голов Лили и Кристофера, но таким способом связь не установишь. От него никогда не услышишь, что, все, мол, дерьмово, что все несправедливо, что день у него сегодня плохой или что его достал Кристофер. Нет, от него исходит сплошной позитив, и по идее я должна быть за это благодарна, особенно если вспомнить, какая атмосфера у меня в доме, но ощущение такое, что это блокада, запрет. Но кто я такая, чтобы критиковать способ, каким человек справляется с ситуацией?

– Жалко, – говорит однажды Лили, когда мы оставляем его с Кристофером на улице после неловкого разговора о погоде, который продолжался дольше, чем обыкновенный разговор о погоде.

– Что жалко?

– Молодого человека.

Для Лили это необыкновенно высокая степень сочувствия, и она меня удивляет. Я задумываюсь, а жалеет ли она меня.

– Не больше ведь, чем меня, – говорю я, чтобы проверить.

– Я – совсем другое дело, – оскорбленно отвечает она. – Ты сидишь дома, на работу ходить тебе не надо. По сравнению с ним – не жизнь, а малина.

Во мне тут же вскипает гнев за то, что она не в состоянии понять, чем я жертвую для нее, но, как могу, я придерживаю язык. Не может, что с нее возьмешь; ей нужно действовать, избавляться от всего, что в ней накопилось, грузить этим кого-то другого.

– Я иногда думала, можешь ли ты стать хоть немного такой же, как этот парень, Кристофер, – добавляет она.

Весь остаток пути домой я не говорю с ней ни слова – а это, получается, почти весь остаток дня. Гнев во мне не утихает. Я поднимаю ее с кресла-каталки не так осторожно, как надо, я тру ее губкой сильнее, чем надо. В конце концов, местами может помыться и сама.

Ясное дело: такой женщине, как Лили, которая никогда не рвалась работать, у которой никогда не было никаких стремлений, должно казаться, что я сорвала джекпот. Я точно не знаю, чем занялась бы, если бы не пришлось ухаживать за ней. Может, и предпочла бы остаться дома, но не потому, что святая, а потому, что боялась бы всего того, что, как сказал Хью, мне надо было бы делать, – того, что мне, как я точно знала, было бы не по силам. Может быть, общего у нас с ней больше, чем я себе представляю. Может быть, и она знает это, понимает, что это помогает мне закрыть глаза на тот факт, что я понятия не имею, в какую сторону поплыла бы, не будь я крепко-накрепко привязана к ней. А может, я никуда бы не поплыла, а предпочла бы остаться с ней, и мы потонули бы вместе.

* * *

Лили очень нравятся прогулки в парке, хотя она никогда этого не говорит. Мы строго придерживаемся раз заведенного порядка. Не могу я без свежего воздуха, солнечного света и деревьев – они поднимают мой дух. Хотя теперь наш дом стал таким позитивным, каким никогда раньше не был.

Но сегодня что-то не так. Нет обычного подъема, который я чувствую, когда иду гулять. Душа не подпитывается от окружающей обстановки. Я останавливаюсь и поднимаю голову. От какого-то дерева исходит оранжево-коричневый цвет, как будто оно горит, хотя огня я и не вижу. Это не тот привычный бурый цвет земли, который хочется вдохнуть всем своим существом; он напоминает ржавчину, и не только это дерево полыхает невидимым огнем. Я оглядываюсь и замечаю еще несколько таких же, ржавого цвета деревьев.

– Ты где, здесь? – спрашивает Лили; она не может обернуться, чтобы увидеть меня.

Я иду дальше и шагаю быстрее: появилось дело. Направляюсь я прямым ходом в контору смотрителя парка.

– Мы куда? Остановка же с другой стороны.

– С деревьями что-то не то, – объясняю я.

Она недовольно качает головой и вздыхает.

Смотритель с чашкой чая в руке, надевая шляпу, открывает дверь.

– Здравствуйте, дорогая.

– Добрый день. Можно поговорить с директором парка?

– Потеряли что-нибудь?

Он ставит кружку на стол и быстро берет связку ключей.

– Стол находок здесь, рядом.

– Нет-нет, мне нужно поговорить о деревьях.

– Тогда вам к Лоуренсу Миткафу, старшему садовнику

– Где его найти?

– Его самого сейчас нет. А садовники-то по всему парку работают. О деревьях хотите спросить, дорогая?

Он начинает думать, что я простофиля.

– Не важно, – отвечаю я, давая задний ход и разворачивая кресло с Лили. – Большое спасибо.

– В чем дело, Элис? – спрашивает она.

– Деревья болеют.

– Да что ты в деревьях-то понимаешь? – фыркает она. – Нет, правда же…

Я пишу Лоуренсу Миткафу, и он, надо отдать ему должное, отвечает, что три месяца назад провел осмотр деревьев на указанном мной участке, и по его результатам оказалось, что все они совершенно здоровы.

Я пишу снова и прошу повторить осмотр. Понятно, что я не специалист по лечению деревьев, но они больны. Я не слышу, как они стонут от боли, но саму их боль вижу. Ржавчина поднимается от корней до самой верхушки, жгутами вьется вокруг стволов. Они больны все, до корней, боль рвется из их верхушек, как пламя.

Именно этот парк высасывает из меня всю энергию, но я с Лили продолжаю гулять по его дорожкам. Я прижимаю ладонь к коре больных деревьев, чтобы им стало хоть немного легче.

– Что ты как глупенькая, Элис. Перестань, кто-то идет, – все время говорит она.

И вот однажды, где-то через полгода, у нас не получается пройти по своей привычной дорожке. Людей направляют по другому маршруту в связи со спиливанием зараженных деревьев.

На стволах я вижу ленты оранжевого цвета.

– Суховершинность ясеня, грибковое заболевание, – читает Лили на табличке и с удивлением смотрит на меня. – Ну ты даешь…

Слышится звон цепной пилы.

– Вот, спиливают, – говорит она. – Ах, Элис, только ты ушла, как их и свалили.

– Им все равно нельзя было помочь, – отвечаю я. – Теперь хоть больно не будет.

* * *

– Сруби меня…

Меня будит злобный рык. Я заснула на диване, пока смотрела нескончаемое телешоу «Дома с молотка». Она почему-то рядом со мной, у самого лица; как она сумела добраться сюда, я так никогда и не пойму. Должно быть, ползла, как слизняк.

– Что такое?

От нее несет перегаром.

– Спили меня, – повторяет она. – Прекрати мои мучения. Сделала же ты это с деревьями.

Я во все глаза смотрю на нее и теперь вижу, как ее цвета закручиваются спиралями.

– Ну, пожалуйста, – просит она, впиваясь ногтями мне в кожу.

– Ты что, таблетки забыла принять? – спрашиваю я и поднимаюсь, чтобы взять ситуацию в свои руки. Нет двух таблеток, которые я оставила на столе.

– Нет, не забыла.

– А литий?

Если она не примет его, маниакальные эпизоды могут стать более тяжелыми. Литий стабилизирует настроение. Такое уже бывало. Последний маниакальный эпизод был вызван антидепрессантом, так что пришлось выписывать ей лекарство от психоза, которое помогает справляться с манией. Мне не хочется, чтобы все зашло так далеко. Пожар нужно тушить, пока он не разгорелся.

Лития тоже нет.

– Прекрати это, – говорит она, схватив меня за руку, но на этот раз ласково поглаживает, как будто делает массаж, и умоляет: – Ну, пожалуйста… Прекрати это. Прекрати ради нас обеих.

* * *

На следующий день я решаюсь обратиться к Дейву. Он без конца рассказывает о группах поддержки для тех, кто за кем-нибудь ухаживает, об утренних встречах за чашкой чая или кофе, которые мне, по большому счету, до лампочки, но, возможно, потому, что сиделка из меня так себе. Когда в человеке, за которым ты ухаживаешь, иссякает жажда жизни, все ясно – ты ухаживаешь недостаточно. В дереве я распознаю боль куда лучше, чем в собственной матери. Я вообще ее не вижу; ту самую боль, которая оживила мои чувства, именно эту боль я теперь перестала замечать.

Встреча назначена в местной библиотеке. Будут кофе и шоколадные маффины, уведомляет меня он, испещрив свое сообщение восклицательными знаками. Лили права – жалко, что шоколадные маффины могут привести молодого человека в такое волнение.

– Куда это мы? – интересуется Лили, когда я поворачиваю к библиотеке и везу ее по длинному спиральному пандусу.

– Заглянем на минутку, – отвечаю я. Я решила ничего заранее не говорить, потому что ни ей, ни мне такого рода вещи не особенно интересны.

– Зачем? За книгой?

Лифт поднимает нас на третий этаж, и, когда я открываю дверь и мы оказываемся перед участниками собрания, она бросает на меня полный ненависти взгляд.

Дейв – само гостеприимство; от этого я съеживаюсь и не знаю почему, но не могу открыться в ответ на его непритворную теплоту. Я чувствую себя так же, как когда общалась с ассистентом по продажам в магазине Диснея. Почему так: потому, что это нереально, или потому, что вполне реально?

Он напоминает мне ведущего детской телепередачи, жизнерадостного, веселого, простодушного, доброго и простого, а между тем его жизнь простой никак не назовешь. Он умело ухаживает за Кристофером, заглядывает ему прямо в глаза, чтобы отогнать сон, выбирает мусор у него из волос, как будто они – две гориллы. Кристофер чудовищно толст, и я не знаю, как Дейв физически справляется с ним, но вижу, что их цвета переходят друг в друга, смешиваются и перемешиваются так, как я пока не замечала ни у кого. Поразительно – они переплетены до того сильно, как будто проросли друг в друга.

Основной цвет Дейва – серый, но рядом с Кристофером он испускает розовую энергию. Она идет толчками, как пульс, она живет, дышит. Кристофер принимает ее, добавляет своей розовой дымки, увеличивает бьющееся сердце и отправляет его обратно. Дейв добавляет к нему что-то свое и возвращает брату. Это как будто игра в испорченный телефон, только наоборот; как только музыка замолкает, добавляется новый слой.

Кристофер хочет обнять меня.

– Кристофер любит обниматься. Можно? – спрашивает Дейв, явно не ожидая от меня отказа.

Но обниматься я не люблю, и Лили об этом знает. Криво улыбаясь, она с любопытством ждет, что сейчас будет.

Я пячусь назад и бубню:

– Нет, извини, нет, я… я не…

И тут оказываюсь лицом к лицу с молодой женщиной по имени Беатрис, которая ухаживает за теткой; она сразу же начинает воинственно разглагольствовать о том, как мало знают о сиделках и как мало их ценят. Стресс льется из нее чуть ли не ведрами, а капли цвета висят вокруг нее, точно радуга на фоне дождя.

Энергия цвета Кристофера движется, как медуза – медленно, плавно, туда, сюда… Может быть, это меняется степень осознания, Кристофер движется от узнавания самого себя до перемещения в другое пространство. Движение не имеет ритма, идет и идет в своем собственном темпе, на момент замирает. Кристофер здесь; он занят Дейвом, поеданием шоколадного маффина, потом медуза делает медленное, но уверенное движение, и его снова нет с нами. Хотя кто скажет, ушел он или, наоборот, пришел в какое-то такое место, куда нам нет доступа. Может, и нужно мне было его обнять, чтобы догадаться, где оно, это место, или хотя бы какое оно на ощупь.

Когда мы собираемся уходить, голова у меня горит, а сама я мокрая от пота. Я чувствую запах собственных подмышек и надеюсь, что больше его не чувствует никто.

– Извини за это все, – говорю я, вывозя Лили из зала. – Мы сюда больше не пойдем.

– А я бы не возражала, – к моему удивлению, отвечает она, – очень приятный мужчина этот Грегори. У его жены деменция. Она нисколько не сердилась. Сидела, улыбалась, можно подумать, знала, что делает, хотя ясно было, что ни черта не понимает. Маффины бесплатно давали?

– Ммм… да, по-моему.

– Вот и хорошо, – довольно квохчет она из-под капюшона.

– Элис! – окликает меня сзади запыхавшийся Дейв. Кристофера рядом с ним сейчас нет. Без брата у него совсем другой вид. Как у учителя за стенами школы, у полицейского без формы, у какого-нибудь знакомого в купальном костюме.

– Извини, не успел поговорить с тобой.

– Ничего страшного, – отвечаю я, хотя мне кажется, что мы говорили. – Это ты извини, что с объятиями так получилось. Не люблю я этого.

– Ну и ладно, – беззаботно произносит он, как будто сегодня ему встретился уже десятый человек, который боится обниматься.

Я смотрю на Лили, потом снова в сторону, и очень хочу, чтобы ко мне никто не приставал.

– Я тут подумал, может, встретимся еще раз? Только ты и я? По четвергам у Кристофера центр дневного посещения. Он ходит в двенадцать, два часа в неделю, так, может, пересечемся в это время, хочешь?

Лицо у него пылает, он весь такой яркий, порывистый. Я не могу заставить себя посмотреть в сторону Лили, хотя она сидит ко мне спиной. Я могу только представить, какое у нее сейчас лицо. Если сейчас я отпущу кресло, оно покатится по пандусу, потом по аллее, потом выкатится на дорогу.

– Ну… – я опускаю глаза, смотрю Лили в затылок и робко заканчиваю: – Надо подумать…

– Да, конечно! Никаких проблем. Мой номер у тебя есть, так что, если надумаешь, пришли сообщение, хорошо?

– Хорошо.

Он широко улыбается, на его щеках появляются ямочки, и говорит:

– Круто!

* * *

Не люблю прикасаться к людям. Не люблю, когда люди прикасаются ко мне. Это затрудняет секс, но не делает его невозможным.

Если меня хотят, хотят по-настоящему, я могу раствориться в страсти другого человека, могу даже принять его страсть за свою, и тогда касаться очень даже приятно. Но если страсть надрывна, как у Дейва, если она жалка, уныла, голодна, жадна, охвачена паникой и помнит о времени, во мне не зажигается искра радости. Он похож на человека, который, нарушив диету, набрасывается на кусок торта. Его жалкое, унылое желание проникает в меня, да так, что я начинаю ощущать каждую его крупицу. Это не афродизиак; это я делаю одолжение, позволяя себя желать.

И это важно.

Когда ты оказываешься голышом с незнакомым тебе человеком и разрешаешь ему трогать только те места, которые разрешаешь, это важно.

Он несколько раз целует меня – жадно, точно голодный. Я позволяю ему несколько раз себя потрогать. Он хватает, тянет, щиплет, жмет, тискает, торопится, как будто опаздывает. Когда прикосновения доходят до границы дозволенного, я объясняю правила. Все, потрогал и хватит.

Он кивает и ложится на спину, вытянув руки вдоль тела. Наступает моя очередь.

* * *

– Хочу пройти курс реабилитации, – ни с того ни сего заявляет Лили на следующий день.

У меня куча вопросов, но я молчу. В самом начале болезни она проходила самую минимальную реабилитацию, только чтобы научиться ползать. По-моему, это был настоящий подвиг, но, хотя врачи и говорили, что ходить она все равно не будет, физиотерапевт уговаривал не бросать занятия. Он был молодой, на позитиве, убежденный, что ничего невозможного нет – как оказалось, кроме того, чтобы заставить продолжить курс реабилитации. Я очень рада, что она так решила, потому что, если она хочет ходить, значит, она хочет и жить.

* * *

Я получаю письмо от Лоуренса Миткафа, старшего садовника парков Ормсби-Истейт и Прайвет-Гарденз. Он благодарит меня за то, что я сообщила ему о деревьях. Он пишет, что их осмотрели еще раз и обнаружили суховершинность, очень страшную болезнь ясеневых деревьев, которую вызывает грибок Hymenoscyphus fraxineus. Он сообщает, что саду утвердили план борьбы с ней и уже началась расчистка почвы – убирают весь лиственный мусор, сажают новые породы на месте ясеня. Он благодарит меня за то, что я заметила болезнь деревьев, и удивляется: как это у меня получилось так рано, еще до профессионалов? К письму в знак самой искренней признательности он прикладывает карту члена клуба Ормсби-Истейт и Прайвет-Гарден, по которой можно пять лет бесплатно ходить в эти парки. От благодарных деревьев, как он выражается.

Зеленые растения в горшках занимают все подоконники в доме. Я не убила ни одного. Вера живет себе и живет, смотрит, как разрастается эта империя, как я потихоньку совершенствуюсь в искусстве ухода за своим садиком на заднем дворе.

– Как в джунглях живем, – не раз слышу я от Лили.

Она никогда не забывает дней рождения. Несмотря на все, что она вытворяла в эти годы, на периоды мрачного настроения, исчезновения, она всегда помнила наши дни рождения. Обычно она отделывалась открыткой со вложенной пятеркой. Но в день, когда мне исполняется двадцать четыре года, она меня удивляет.

Когда я схожу вниз, она, уже умытая и прибранная, сидит в своем кресле-каталке, нараспашку открыв входную дверь.

– Ты чего? Ну и холодина здесь! – говорю я.

– Иэна жду. Он уже час как должен приехать, – отвечает она, кипя от гнева.

– Ты куда-то собираешься?

Я бросаю взгляд на кухонный стол: нет конверта, который обычно предназначается для виновника торжества. Я думаю, что она и правда позабыла о моем дне рождения, и напоминаю себе, что уже слишком взрослая, чтобы такое меня волновало.

– Нет. А, вот и он!

Дядя Иэн останавливает перед домом свой минивэн.

– Опаздываешь, как всегда! – кричит она ему, пока он суетливо выбирается из машины.

– Извини, извини, – отвечает он. – Куда их девать? Здесь оставить?

– Нет, заноси.

– Домой?

– Да, чего стоишь? Я же сказала тебе – в восемь.

– Лили, машин на улицах – жуть просто! – отвечает он, открывая задние дверцы минивэна. Он идет к нам с ящиком цветов, замечает меня и говорит:

– Привет, дорогая!

– Отдай Элис, – командует она. – Это ей на день рождения. Так, я чайник ставлю, чайку выпьешь?

– Ага, давай. С днем рождения, Элис!

– Это не от него! – кричит она из кухни. – Иэн, будь добр, подойди, в чайник воды набери!

Он делает мне большие глаза и спешит в кухню.

– Думал, ты меня чаем угостишь, а мне, оказывается, самому его нужно сделать!

– А что, если я не достаю?

– Значит, столешницы пониже надо сделать.

– А платить кто будет? Ты, что ли?

Они продолжают беззлобно препираться, а стою в гостиной с ящиком красивейших красных и розовых цветов в руках.

– Герань, – вдруг произносит она, я поднимаю голову и вижу, как она смотрит на меня. – Тебе в сад.

– Спасибо, – отвечаю я и чувствую комок в горле.

* * *

По воскресеньям мы навещаем Олли.

Он отбывает срок в тюрьме Маунтджой, где вместе с ним сидят еще пятьсот человек. С возрастом он окреп, из неуклюжего подростка превратился в молодого человека, подтянутого и мускулистого, потому что его любимым занятием стали тренировки в тюремном спортзале. Вот с угрями у него дела плохи: еда казенная, и тут уже ничего не поделаешь. Он мог бы пойти учиться, но с тех пор, как его перевели в мужскую тюрьму, он ни о чем таком и слышать не желает, твердя, что хуже, чем школа в тюрьме, просто ничего быть не может. Для него теперь тюрьма – дом родной, и это меня беспокоит.

Он рассказывает, что работает в прачечной.

– Опытный будешь, когда домой вернешься, – замечает Лили.

– Трусы ваши грязные стирать? Перебьетесь! – отвечает он, и оба они как бы улыбаются, как всегда хорошо понимая свой загадочный, непостижимый для посторонних юмор.

Он спрашивает ее о кресле и о спине.

Она жалуется ему, как все ужасно.

Они говорят о том, какая дурная погода – серая, холодная.

Она ни слова не говорит о наших чудесных прогулках, о том, что мы делаем каждый день, о новых встречах и новых знакомых, о том, что после каждого нового сеанса физиотерапии ей становится лучше, что она теперь может передвигаться на костылях, без помощи стула. Ничего светлого она ему не приносит. Своими словами она как бы дает ему понять: тебе и здесь неплохо, ничего такого особенного там, на воле, ты не пропускаешь. Можно было бы сказать, что она делает это для него; может, она и сама сказала бы именно так, если бы я спросила, да только я так не думаю. А думаю я, что их навсегда соединило все, что есть мерзкого и темного в этом мире.

Мне приходит в голову рассказать ему только об одном: о Госпеле. Как он играет и какое место в лиге занимает его команда. Я, правда, не разговариваю с Госпелом, не разговариваю с тех пор, как мы распрощались навсегда, а просто пересказываю все, что сумела узнать из газет, журналов, телевизора, то, что слышу от комментаторов, других игроков, наставников, менеджеров.

Олли не хочет книг, учиться ему неинтересно, он считает дни до освобождения. Я вспоминаю, как в первые недели после вынесения приговора мы навещали его в тюрьме для несовершеннолетних; сначала он считал время до середины своего срока, трех лет и четырех месяцев, а потом собирался начать обратный отсчет.

– А он вроде бы ничего, – говорит Лили каждый раз, когда мы уходим, и в этом она права.

Он действительно вроде бы ничего. Тюремная жизнь вроде бы как раз по нему. У него своя компания, которую поддерживает он и которая поддерживает его. Он вроде бы получает удовольствие, выстраивая схемы и планы просто так, без всякой цели, увязает в ничтожных мелочах, вместо того чтобы смотреть на весь большой мир целиком или видеть в нем для себя большее, чем сейчас, место.

После первых же посещений я сказала ей, что он на чем-то сидит, но она не желала ничего слышать и обрывала меня: «Перестань, Элис!»

Вот я и перестала. А он – нет.

Я была бы только рада не навещать Олли, а он явно был бы рад меня не видеть, но без меня Лили не может добраться до него. В кресле-каталке совершать это путешествие нелегко, сама она его ни за что не осилила бы. Я сдерживаю дыхание, насколько могу. Здесь спертый воздух. Здесь плохо пахнет. Все тела притиснуты друг к другу, все унылые, перепуганные, – худшие, самые низкосортные варианты людей.

Я рада, что могу физически дистанцироваться ото всех, но страх и безысходность висят в воздухе: у кого-то выдалась плохая ночь, у кого-то – неделя, кто-то содрогается при мысли о том, что нужно идти обратно в камеру, слышать за собой грохот двери и лязг замка. Бывает, ощущается радостное волнение при виде папочки, бывает, в комнате столько любви, что почти забываешь, где находишься. Но я не забываю. Оранжево-коричневый туман над тюрьмой несет не только энергию людей, которые сейчас сидят в ней, но и тех, кто был заточен много веков назад. Это здание с плохим светом и плохим воздухом, с ржавчиной, с гнилью.

Олли притягивает окружающую его безнадегу. Он прямо впитывает ее в себя. В комнате для свиданий она надвигается на него, как грозовое облако. Он, конечно, не один такой, но я сосредоточиваюсь только на нем. По-моему, он принимает антидепрессанты. Во всем его теле, в лице, в глазах заметно какое-то оцепенение. Цвета его теперь грязно-синие, серые, окруженные неестественно зеленым туманом. Не таким зеленым, который успокаивает, а неоново-зеленым. Оттенка чистящего средства для туалетов. Не знаю, что за таблетки ему дают, но уж, наверное, что-нибудь низкосортное. Это синтетическое, химическое спокойствие; настоящие, подлинные чувства никуда не делись, их только прикрыл химически окрашенный нейлон, от которого все зудит и чешется. Мне бы хотелось принести ему клочок травы, на котором можно было бы постоять, который он мог бы впустить в свои клетки, зарыться пальцами ног в землю, как он, бывало, делал, и успокоиться, пустить корни, увидеть перспективу, вспомнить, что не все поверхности твердые, жесткие, не пористые.

Горести других посетителей комнаты для свиданий надвигаются на него, как армия, зависают вокруг, мобилизуются, часть их прорывается и атакует его энергию, но неоново-зеленые таблетки делают свое дело и отражают вторжение. Если после того, как он принял таблетку, прошло какое-то время, можно увидеть, как отрицательная энергия начинает пробивать силовое поле и искать, как попасть внутрь. Может, им дают эти таблетки перед свиданием, чтобы всем было легче. Иногда из своей камеры к нам он идет дольше, чем обычно, его задерживает какая-нибудь стычка или драма, и, когда добирается до нас, таблетки уже почти перестают действовать.

– На что смотришь? – спрашивает он меня, оглядываясь через плечо; наверное, думает, что за ним кто-то стоит.

– Она всегда так, не обращай внимания, – произносит Лили.

– Перестань, чокнутая, – говорит Олли.

После наших свиданий я долго моюсь под душем. Вода смывает все. Все убожество, всю потраченную впустую жизнь. Я провожу много времени в саду. Я ем сырую морковь и сельдерей, жую семена чиа, воображаю, как тыквенные семечки чистят мой желудок и прямую кишку, пью зеленые смузи; я хочу основательно себя вычистить. Ей нравится усесться на диван с пакетом чипсов, который мы покупаем по пути домой, и, когда она смотрит сериал «Улица Коронации», меланхолия капает с нее, как старый жир, в котором их жарят.

* * *

– Скоро дома будешь, – говорит Лили.

– Угу.

– Комната твоя уже готова. Покрывалом со «Звездными войнами» кровать застелили.

– Можешь сжечь все это на фиг, – с широкой улыбкой говорит он. Я вижу, что у него недостает одного зуба, сбоку, ближе к коренному. – У меня друг вчера освободился. Десять лет просидел. Из Корка сам. Так он нас спрашивал: когда его выпустят и он на улицу выйдет, куда ему идти – налево или направо.

На какой-то миг мне кажется, что он философствует, но оба они начинают смеяться. Она даже фыркает.

– Придурок! – говорит он.

Хоть я и хвалюсь тем, что с первого взгляда могу понять, что передо мной за человек, по-хорошему на это нужен не один год. Я, может, и знаю, что не люблю их, что не доверяю им, но вот почему – никогда не пойму. Бывает, я вижу какой-нибудь новый цвет и не могу прочесть его, не могу понять, что он означает. А чтобы понять, мне нужен человек, у которого есть такие цвета, нужно понаблюдать за его характером. Есть цвета, которые я видела всего у одного человека, и больше ни у кого, и в тот момент, когда я вижу этот цвет еще раз, тот первый человек становится совершенно понятным, ясным, четко очерчивается у меня в голове.

Вот это и происходит, когда раздается звонок в дверь, я открываю и вижу мужчину в окружении яркого фуксиевого цвета – цвет красивый и идет этому красавцу, но я точно знаю, кто он такой.

Его цвет я раньше видела.

* * *

Я уже стараюсь держаться подальше от Эсме, инструктора по рэйки в спецшколе «Новый взгляд», эта женщина глубоко мне противна, но она тоже обладает способностью притягивать к себе. Мне кажется, я ощущаю ее даже раньше, чем вижу: подхожу, например, к какому-нибудь углу и знаю, что она за ним. А когда она с очаровательной улыбкой проходит мимо, то высасывает из комнаты весь кислород и оставляет во мне чувство полной пустоты. Никогда столько времени и энергии у меня не уходило на то, чтобы так невзлюбить человека. Нелюбовь к ней, одержимость ею стала моим хобби.

Я разрабатываю план, как бы Госпелу сходить к ней на занятие.

– Твой заклятый враг, – зловещим шепотом произносит он, зная, что я одержима ею.

Но оба мы хохочем и вообще-то не думаем, что это так.

Понятно, что она одна, а нас сотни, что лист ожидания большой, а работать она может лишь несколько часов в день, потому что занятия изнуряют. Но лист листом, а прежде всего школа обращает внимание на самых плохих, поэтому довольно скоро первым на очереди оказывается Госпел. Я уже заметила, что когда у него стресс или сильное переживание, например экзамен, то тик усиливается. Госпел объяснял, что его тики – это нечто вроде привязавшейся мелодии: приходится дергаться до тех пор, пока он не почувствует, что в этом больше нет необходимости. Чем больше кто-нибудь говорит об этом состоянии и чем больше внимания привлекает к нему, тем сильнее у него потребность делать это и дальше.

На экзамене по истории у Госпела случается такой приступ тика, что шея то и дело отбрасывает его голову назад, и он бубнит свой ответ со скоростью пулемета. Его выводят из класса. Госпел очень расстроен, все время извиняется и просит дать ему позаниматься с Эсме.

Когда Госпел идет к Эсме, я украдкой перебегаю спортивные площадки и останавливаюсь у того домика, где она проводит свои занятия. Госпел знает, что я здесь и, когда Эсме оборачивается к нему спиной, подмигивает мне, явно получая удовольствие от моей шпионской миссии. Они начинают разговор о тике и его последствиях – переменах настроения; слушать мне неловко, я отодвигаюсь от окна, чтобы он не смущался. Она объясняет, что такое рэйки и что она хочет очистить его чакры. Он ложится на кушетку.

Если бы мне нужно было описать цвет Госпела одним словом, я сказала бы – медовый. Он не совсем оранжевый, не совсем желтый, скорее, смесь этих цветов, но теплая, густая, похожая на сироп. Когда Госпел приходит в ярость, цвета у него становится сердитыми, как у всех, но его личный цвет – медовый. Этот цвет оживает, когда мы заняты чем-нибудь в школе. Он сообразительный; он очень любит всякую сложную технику. Он превосходно играет в футбол. В этой игре лучше его никого нет. Только там у него не бывает тика, и поэтому на поле он старается бывать как можно больше, совершенствуя свои навыки и способности, а оттого, что там тика у него не бывает, он перестает волноваться, а значит, не теряет головы. Это его убежище, и на поле он король.

Оранжевый цвет яркий и теплый, желтый – чистый и резкий и, смешиваясь, они дают медовый, цвет сахара, растопленного на сковородке, когда он превращается в карамель. Смотреть на его цвета – это все равно что смотреть, как работает его мозг. Острый, сосредоточенный, напряженный ум превращает грубости в нечто мягкое. Решения обдумываются. Мысли текут неторопливо, тянутся, как сироп.

Сейчас он не тревожится. Или тревожится не сильно. Я вижу, как иногда от тика у него дергаются плечи, но в общем он спокоен.

Эсме делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Ее пурпурный цвет не такой яркий, как был, когда она занималась со мной: с Госпелом ей не нужно так же высокомерно обозначать свою территорию. В это время я наблюдаю за ее пурпурным, жду, что он станет ярче, сосредоточеннее, но происходит нечто странное. Появляется серый, даже, пожалуй, дымчато-белый. Ярко-пурпурный и дымчато-белый. Я наблюдаю за дымкой, размышляя, откуда она взялась и что означает.

Она стоит у его головы, спиной ко мне, так что приходится подвинуться, чтобы лучше видеть. Она просит его глубоко дышать, считает до трех, когда он вдыхает, и до пяти, когда выдыхает. С цветами Госпела абсолютно ничего не происходит. Она стоит у его головы и плеч десять минут, закрыв глаза и протянув вперед руки. Я жду, что появится цвет жара, о котором она говорила, но между ее руками и его плечами ничего, совсем ничего нет. Она двигается к его грудной клетке, потом дальше, вдоль всего тела.

Через двадцать сводящих с ума минут, за которые ничего не происходит, она мягко произносит: «А теперь я заблокирую энергию».

Она сильно машет руками, как будто отгоняет муху. Его цвет начинает разбрызгиваться. Кое-что прилипает ей на руки. Она промокает их, цвет отскакивает и опять садится на Госпела. Она разделяет медовый на оранжевый и желтый. Дальше желтый делится на разные оттенки, становится светлым, резким, чистым, ясным, ярко-канареечным, и все это происходит, пока она стоит над ним, как шеф-повар из китайского ресторана, исполняющий искусный трюк с ножами. Раз-раз-раз – и цвета делятся, разлетаются по комнате. То же самое происходит с оранжевым; бледно-оранжевая капля висит у его колена. Это сбивает с толку. Сейчас она похожа на девочку, которая, балуясь, разбрызгивает краски. Капли летят по всей комнате. Я еле сдерживаюсь, чтобы не ворваться туда и остановить ее безумное шоу.

Но вот ловля мух, рубка ножом и разбрызгивание красок заканчиваются. Она тихо произносит его имя, но он не шевелится.

Не шевелится.

Глаза у него не открываются. У меня колотится сердце. Я несусь вдоль стены к двери домика и открываю ее чуть ли не ногой.

– Что вы с ним сделали? – ору я не своим голосом; распахнутая дверь ударяет о стену.

Она испуганно вскрикивает.

Госпел садится на кушетке. Он видит меня, широко улыбается и говорит:

– Я заснул.

Потом переводит взгляд на Эсме и спрашивает:

– Заснул, да?

Эсме кивает, прижимая руки к груди. Я напугала ее.

– А что было-то? – спрашивает он, медленно спускает ноги с кушетки, смотрит то на меня, то на нее скорее весело, а не беспокойно, понятия не имея, какой опасности она его подвергала.

Я свирепо взираю на нее, чувствуя физическое отвращение. Нас разделяет только воздух, но он не дает мне подойти к ней, как будто отталкиваются два магнитных полюса. Да я вовсе и не хочу подходить. Наоборот, хочу уйти из этой комнаты, подальше от нее.

– Пошли, – говорю я.

– Да я ничего и не почувствовал, – говорит Госпел, спрыгивает на пол и засовывает ноги в свои кроссовки. Он приземляется жестковато и, выпрямляясь, немножко прихрамывает.

Я беру его за руку и через все спортивные площадки тащу обратно в школу, а он старается не потерять кроссовки, которые не успел зашнуровать.

– Что такое? – весело, а вовсе не взволнованно спрашивает он. – Что случилось-то? Я думал, ты ее убьешь. Она что-то не то сделала?

Он моргает раз, другой. Голова у него откидывается назад, и он бормочет:

– А член мой она случайно не трогала?

– Нет! Что ты! Ничего такого даже близко не было. Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Да нормально. Как раньше, в общем. Заснул, и все. Расслабился. Слушай, мне очень нравится, что ты мой рыцарь в сверкающих доспехах и что ты держишь меня за руку, но только у меня сейчас футбол. Мне сюда.

– А… – Я стараюсь высвободить руку, но он прямо висит на ней и улыбается во весь рот. Он целует меня, но быстро, легко, наши губы лишь чуть касаются, потому что нам этого не разрешено. Он наконец отпускает меня, и я в одиночестве возвращаюсь в школу.

– Потом поговорим, ладно? – кричит он мне вслед.

– Ладно, – отвечаю я, не оборачиваясь.

Но кровь во мне кипит, а сердце колотится, стоит вспомнить ярко-пурпурный и дымчато-белый этой самозванки. Я не могу сдерживать свою ярость. Я даже не пробую те дыхательные техники, которым она меня научила. В этот раз меня не собьешь. Я не хочу успокаиваться; чтобы усмирить гнев, есть только один способ. Я иду в туалет, беру рулон туалетной бумаги, отправляюсь на парковку и обматываю бумагой машину Эсме. Один слой, другой, третий; я расходую весь рулон, какие-то дети смотрят на меня и весело ржут.

– Шпилька есть?

Кто-то радостно протягивает мне ее.

На ветровом стекле я царапаю: ВРУШКА. Четко, ясно, разборчиво.

Потом я узнаю, что Госпел недолго играл тогда в футбол. У него разболелось колено, то самое, к которому она подвесила капельку бледно-оранжевой энергии.

* * *

– Здравствуйте! – радостно произносит мужчина у моей двери. – Меня зовут Говард Хиггинс.

Он протягивает мне листовку, и я улыбаюсь. Прислоняюсь к дверному косяку. Сейчас поприкалываемся.

– Это информация обо мне. Я работаю тут, у вашего соседа, только что закончил работу и заметил, что и вам на крыше нужно кое-что подлатать. А у нас как раз от прошлого заказа материалы остались, так что я могу сегодня же все сделать со скидкой, если вам это интересно. Я бы посоветовал не тянуть, а то потом только хуже будет, – произносит он и озабоченно смотрит наверх.

– А вы в каком доме работали?

– В двадцать пятом.

– Ага, значит, у Джонстонов.

– Вообще-то я их фамилию не запомнил. Там мой коллега всем командовал. А как вас зовут, кстати? – спрашивает он и широко улыбается.

– Минни, – отвечаю я. – Что вы у них делали?

– Водосточные трубы чистил. Знаете, когда листья и всякий мусор забивают водосточные трубы так, что вода из них переливается, крыша может загнить, и у вас как раз такая беда. Пойдемте, покажу.

Я почти не сомневаюсь, что он выдумывает все это на ходу: и что работал у соседей, и что мою крышу нужно чинить.

Я выхожу вместе с ним из дома и смотрю на крышу.

– Лучше всего чистить два раза в год. Раз весной, раз осенью. Я знаю – вы на свои водосточные трубы внимание вряд ли обращаете, но мы для этого и работаем. Если сегодня будем чистить, то все сделаем со скидкой, а потом, осенью, еще раз заглянем. Тут тянуть не надо, это я вам точно говорю. Но дело хозяйское, дело хозяйское, дорогая.

– Сколько?

Он, надув щеки, произносит:

– Я бы сотенку взял. Наличными. Так-то раза в два дороже стоит.

– У меня наличных нет.

– А я бы с вами до банкомата прогулялся. Я как раз кофейку иду попить.

Я отвечаю с улыбкой:

– Спасибо, не надо.

– Так я вас на следующий раз запишу. Минни, правильно?

– Да. Мин-ни. По-моему, вы к нам уже заходили, – отвечаю я. – С мамой разговаривали.

Время от времени я признаю ее официальную роль, что там говорить.

– Точно.

– С колясочницей.

– А, да, помню. Фамилия ваша как?

– Маус.

Он бросает на меня быстрый взгляд и кажется, вот-вот ударит, но вместо этого разворачивается и со злым лицом уходит. Он знает, что я знаю, что он мошенник. Я всякое жулье издалека чую. Обаятельные, расчетливые – один раз увидишь и поймешь, какого пошиба эти люди. В них есть что-то елейное. Он идет к ожидающему его белому минивэну и уезжает.

* * *

Отсидев пять лет, Олли освобождается и получает разрешение вернуться домой. Попал он в тюрьму в шестнадцать лет, выходит в двадцать один. Он получил условно-досрочное.

Я с тревогой жду его возвращения, в точности не зная, что за человек появится у нас на пороге. Что за незнакомец будет теперь рядом с нами? Но мне и легче оттого, что у него, по крайней мере, будет возможность жить, пользоваться свободой, выйти прогуляться, когда захочется, поесть, когда захочется, поспать, когда захочется. Я переживаю, что молодого человека с тюремным прошлым никто не возьмет на работу, что мир будет жесток к нему, не поможет стать лучшей версией себя самого, и он вернется к привычным занятиям. Я хочу посоветовать ему быть мудрым, осторожным, измениться, не упустить свой второй шанс. Предупредить, что, хоть ворота тюрьмы для него и открылись, это еще не значит, что его срок закончился.

Я хочу быть сострадательной к человеку, который только что обрел свободу. Я готова помогать ему, стать той старшей сестрой, которой он никогда не разрешал мне быть. Конечно, он считал свои дни и недели, но и я считала свои, потому что думала: как только он вернется домой, начнется моя свобода. Нас у Лили станет двое, а это значит, что, может быть, я смогу заняться чем-то еще. И теперь, даже не зная, о чем именно, я целыми днями думаю и надеюсь.

Как бы не так.

Домой он приходит, как на поле боя. Окидывает взглядом дом, свою комнату, где так и лежит покрывало со сценами из «Звездных войн», которое она сохранила, и сразу понимает, сколько времени потерял. Взрывается, подобно гранате. И за все потерянное винит меня, потому что я якобы не составила ему алиби. Он орет, что я хорошо пристроилась, не работаю, зато проживаю пенсию Лили, хоть никогда по-настоящему за ней и не ухаживала, и заканчивает свою тираду оглушительным хлопком двери – за тысячу восемьсот двадцать пять дней он первый раз сам закрыл ее за собой.

* * *

Лили и Олли сидят за кухонным столом и смотрят на меня. Двое против одной.

Начинает Лили:

– Несправедливо получается! Вы с Олли теперь вдвоем за мной ухаживаете, а деньги получаешь одна ты.

– В чем дело? Он тебя несколько раз на прогулку вывез, да и то так, для прикрытия, потому что с женщиной в инвалидном кресле он меньше похож на продавца наркотиков.

– Закрой рот! – орет Олли, стуча одной рукой по столу, а пальцем другой тыча мне чуть ли не в лицо.

Этот неожиданный всплеск гнева и тревожит, и пугает меня. В его цветах я не вижу никакого предупреждения. Он прямо взрывается, и цвет этого взрыва угольно-черный, как порох. Не черный, черного в людях я боюсь, но опасно близкий.

– Ничего себе! – резко вскрикивает Лили, хватает его за руку и с силой отводит ее от моего лица, как будто он глупый маленький мальчик, а не амбал, только что вышедший из тюрьмы.

Я сглатываю слюну и чувствую, как внутри все дрожит.

– Так вот, – говорю я, глядя на Лили, не в силах уделить ему хоть какое-то внимание. – Теперь мы не можем делать вид, что ничего не происходит.

По ее лицу мне не понятно, знала ли она, для чего ее используют. Она вовсе не идиотка, но он легко может обвести вокруг пальца. Особенно ее; Олли, ее малыш, очаровывает ее за один миг.

– Я уже и так много своих денег ему отдала, чтобы он на ноги поднялся, – говорю я ей. – Но взаймы; он мне теперь должен.

– Ни черта я тебе не должен! – вопит он, с отвращением глядя на меня. – Для тебя семья что-то значит или ты как, банк здесь держишь?

– Для меня семья что значит? – стиснув зубы, переспрашиваю я его и чувствую, как внутри поднимается волна ярости.

Я смотрю на Лили, жду от нее защиты. Я очень хочу, чтобы она вмешалась. Раньше она никогда так не делала, а вот теперь мне очень этого хочется. Я осталась здесь. Я осталась. Последние пять лет я делала для нее все. Да вообще-то и раньше делала все. Какая восьмилетняя девочка собирает завтрак в школу своему пятилетнему брату? А сейчас не похоже, чтобы он был благодарен за это.

– Мы вот о чем: разреши Олли получать деньги вместо себя, а сама можешь поискать работу.

– Так я работаю. Я на попе ровно не сижу.

– Его никто не возьмет.

– А он почти и не пробовал устраиваться.

– Рот закрыла, ты!

– Олли! – ору я в ответ. – Мы с тобой, кажется, разговариваем. И ты не главарь шайки, чтобы затыкать мне рот всякий раз, когда его открываю. Так что уж разреши, я выскажусь. Я-то здесь осталась. А вы с Хью – нет…

– Хью сам решил уехать. У меня выбора не было…

– Был! Был у тебя выбор! Ты и выбрал: вломился в дом, отдубасил людей битой, обокрал. Вот что ты выбрал. Ты сам, лично. И вот за что тебя наказали. А я была здесь. Здесь!

Я, как он, шарахаю кулаком по столу и чувствую, что в руку будто вонзается стрела.

– За всем следила. Так что ты не дождешься, что я буду вокруг тебя теперь плясать. Мы сейчас говорим как взрослые люди в реальном мире, а не в тюрьме. Понимаешь?

Тишина.

В горле у меня пересохло. Меня бесит, что он вынудил меня говорить так. Но я продолжаю.

– Если я отдам Олли свои деньги, то другую работу уже не найду. Это же все официально – любой работодатель сразу увидит. Две зарплаты я получать не могу.

– Работать тебе можно, только не больше восемнадцати с половиной часов в неделю, если тебя это так уж волнует. Да что-то раньше ты не горела таким желанием.

Ух ты, а она, оказывается, изучила этот вопрос. Я выхожу из себя:

– Но у меня нет лишних восемнадцати часов в неделю. Я ухаживаю за тобой круглосуточно!

Я не могу поверить, что мне нужно объяснять ей очевидное; она что, не видит, что я все время чем-нибудь занята?

– Все часы регистрируются специальным сотрудником; информацию нужно предоставлять к сроку, точно и аккуратно. Вот так рассчитывается мое пособие. А помнишь, как я попробовала работать ночью? Ты тогда свалилась с кровати и обгадилась. Помнишь?

Олли смотрит на Лили и злорадно ухмыляется.

– Чего лыбишься? Она оставила меня одну. Надо было попробовать самой до туалета добраться, понял? – говорит Лили ему и, обращаясь ко мне, продолжает: – Можно найти место, где наличными платят. Такое, где часы не учитывают.

– И где же мне наличными будут платить? Где наркотиками торгуют?

Олли сердито пинает ножку стола. Мы пережидаем – пусть побушует.

– Уборка, – изрекает Лили. – Возьми несколько домов – и вполне прилично заработаешь. Вот Сэм получает пятнадцать евро в час, а работает два раза в неделю. И это только в одном доме. А она несколько домов в день успевает убрать.

Я смотрю то на него, то на нее. Они абсолютно серьезны, они все обсудили, все спланировали.

– Но на меня могут в суд подать, – возражаю я. – Обман государства, вот как это называется.

– Да ладно тебе тут драмы разыгрывать! Кто узнает-то? Разве что ты сама первая рассказывать побежишь. С какой стати мы будем соблюдать правила, если их никто не соблюдает?

Я смотрю на Олли и спрашиваю:

– А ты хоть представляешь себе, сколько я получаю? Двести девятнадцать евро в неделю. Только и хватает, что все счета оплатить.

– Хью присылает мне деньги, – говорит Лили, и, опустив глаза, то складывает, то расправляет край блузки, а потом смахивает воображаемую пушинку с груди. – Только она их себе забирает, – бубнит она себе под нос, опустив глаза.

– Сколько? – спрашивает Олли, и в глазах у него загораются символы евро.

– Каждую неделю по пятьдесят, – говорит она, глядя на меня, как обвинитель.

У нее не хватало духа сказать это, пока его здесь не было, когда она была совсем одна, и только я делала для нее все. И вот теперь все всплывает.

– Но это и не секрет, – отвечаю я. – Да, я беру их потому, что веду хозяйство и оплачиваю все счета. Мы договорились, что так будет удобнее.

– Я так и знал, – говорит Олли.

– И мое пособие по инвалидности ты тоже забираешь, – вставляет она. – А это, между прочим, каждую неделю почти по сотне.

Олли смотрит на меня, будто видит впервые, и спрашивает:

– Ты что, все деньги у нее тыришь?

– Так я все и трачу, Олли, можешь счета проверить. Почти все идет на коммуналку, потом тебе в тюрьму…

– Моего пособия хватает на газ и электричество, – говорит Лили, как будто хочет меня подловить.

– Ты крадешь у нее деньги, – снова начинает Олли; он даже не слушает моих доводов, воображает себе, наверное, что я здесь купаюсь в золоте. – Ты тут несколько сотен в неделю зашибаешь.

Я закатываю глаза вверх и сдаюсь.

– А почему бы Олли не податься в уборщики? – предлагаю я. – У него, между прочим, опыт работы уже пять лет.

Не успеваю я договорить, как Олли хватает меня за шею и начинает душить.

Лили орет, чтобы он перестал, бьет его по руке, толкает со всей силы, неистово визжит, как свинья на бойне. Я хватаю его за руки, пробую оторвать их от шеи, но у меня ничего не получается: сил маловато. Кажется, что это длится целую вечность, но на самом деле проходит, наверное, всего несколько секунд. А потом, ни с того ни сего, он ослабляет хватку и предупреждает:

– Поговори еще у меня…

* * *

– Двигай оттуда, – говорит Хью.

– А я и двигаю, – отвечаю я, меряя шагами розарий садов Ормсби.

Я сбежала, как только Олли отпустил мое горло. И прежде всего подумала об этом месте. Членская карта дает ощущение, что я дома, а то, что за вход нужно платить, защищает меня и от Олли, и от нее. Сейчас, правда, ноябрь, розы не цветут. Все голо, серо, обнажено до скелета, розарий похож на кладбище розовых кустов. Сейчас это место не дает подъема, который мне нужен, я снова ощущаю панику, стеснение в груди. В горле дерет от крика, шея ноет от хватки.

– Я тебе говорю: двигай из этого дома как можно скорее. Собирай вещички и двигай.

– Тогда получится, что я оставлю ее на него, – отвечаю я. – Думаешь, он будет ее мыть, одевать, кормить? Да он понятия ни о чем этом не имеет, Хью. Она даже до мойки не может дотянуться, чаю не может себе сделать.

– Если она захотела, чтобы он получал деньги за уход, то добьется своего. Как только они смеют?

Он сердится так, что из телефона, кажется, идет пар.

– Как он смеет руку на тебя поднимать! Нет, давай, собирай вещи – и вперед!

Я слышу, как По спрашивает, в чем дело.

– Олли с маманей. А ты думала, что? – резко бросает он в ответ.

Но он не грубит ей; это гнев на то, что не дает ему покоя. Могу поспорить, что ему очень хочется избавиться от нас всех. Могу поспорить, что тогда жизнь его стала бы намного легче. Я представляю себе, как, лежа в постели, они ругают нас последними словами; мы отравляем ему все.

– Ты достаточно сделала, Элис, и даже больше, чем достаточно. Собирайся и уходи. Остальное я беру на себя. Свяжись со своим бухгалтером, скажи, что больше за ней не ухаживаешь. Откажись от этих денег. Они к ним в руки не попадут. Ты им вообще ничего не должна. Просто двигай оттуда, и все.

* * *

Хью много раз пробовал затащить меня к себе в гости, но я неизменно отказывалась. Лили не рискнула бы, и, даже если бы с ней остался брат, Иэн, я сама не полетела бы на самолете, не поехала бы в аэропорт. Я бегаю от массовых скоплений людей и закрытых пространств как от чумы, потому что когда оказываюсь в них, чувствую себя так, как будто вот-вот заражусь. Слишком много суеты вокруг, каждый в толпе со своим, разным настроением и самыми разными эмоциями, все, как стадо, загнаны в тесные клетки, без окон, без свежего воздуха, без всякой доброты и сострадания. Цель у людей только одна: добраться туда, куда им нужно.

А мне вот нужно, очень нужно уйти из этого дома.

Я лечу в темных очках, маске и перчатках. Хью бронирует два места в первом ряду экономкласса, чтобы передо мной никого не было и никто не покушался бы на мое пространство. Все билеты на рейс распроданы. Проходя через аэропорт, я как могу стараюсь держаться от людей подальше, хотя один раз у меня это не получается: в очереди на проход через рамку какая-то женщина стоит так близко, что буквально дышит мне в шею. В терминале я сижу совершенно одна у пустого выхода рядом с нашим. Я избегаю любого контакта. Я не хочу видеть горестей и ран других людей, не хочу втягиваться в их боль, волноваться, почему это или отчего то. Сев на свое место в самолет, я упорно смотрю в окно, пока люди занимают свои места и загружается багаж. Я лечу впервые в жизни, страшно боюсь того, что мне предстоит, и хочу только одного – скорее добраться до места. Восемь часов в самолете с кондиционированным воздухом. Пердеж, паника, переживания.

– Извините…

Я не поднимаю глаз. Я очень надеюсь, что стюардесса обращается не ко мне. Сердце тяжело колотится, а она во второй, а потом и в третий раз пробует привлечь мое внимание. Когда все-таки приходится отреагировать на ее изменившийся тон и посмотреть, я вижу перед собой дружелюбные глаза, красиво подведенные черным. На бейджике читаю имя – Гейл.

– Простите за беспокойство, но у нас тут мама с дочкой оказались на разных рядах. К сожалению, осталось только два соседних места. Вы не согласитесь поменяться? Можете занять 14 C или 18 F.

На лице матери написано волнение, она с надеждой смотрит на меня большими карими глазами. Дочь, чуть не плача, стоит рядом. Они крепко держатся за руки, как будто это единственное, что может удержать их вместе.

– Нет.

– Простите?

– Нет, – твердо повторяю я и опять отворачиваюсь к окну.

Цвета Гейл меняются.

– Я требую, чтобы вы перешли на другое место, – говорит она, моментально сменив тон.

– Но ведь вы спросили меня. Спросили, и я сказала «нет».

– Да, но теперь я вынуждена настаивать.

– Нет, – говорю я – Брат купил мне два билета, вот на эти два места. Никуда я отсюда не пойду.

Ребенок – по правде сказать, не ребенок, а девушка лет тринадцати – разражается слезами.

Проблема вообще-то не моя. Это они сделали ее моей. Навязали, хотя я этого не просила. Я смотрю в сторону, в сторону от их страхов и печалей, снова в окно. Мужчина на месте у прохода в моем ряду закрывает лицо журналом, не желая во что-либо вмешиваться. Его-то стюардесса поменяться не просила. Не стала связываться с бизнесменом, пристала к девушке: с ней ведь проще, она все поймет, войдет в положение матери и ребенка. Да только не на ту напала.

– Эти места мои, – упираюсь я.

– Здесь такое правило, – твердо произносит она. – Если никто не регистрируется на рейс, место считается свободным, и мы можем использовать его, как считаем нужным.

– Я останусь здесь, – возвышаю я голос. А не надо бы. Так неправильно. Но я хочу, чтобы они поняли: я лучше совсем не полечу, чем восемь часов просижу бок о бок неизвестно с кем, толкаясь локтями, влезая в пространства друг друга. Я не могу так, я этого просто не переживу.

Гейл пробирается к первому ряду и склоняется надо мной так, чтобы не сделать сцены. Она вторгается в мое пространство, и я пронзительно кричу. Тут же начинается сумасшедший дом, вокруг меня собирается весь экипаж. Из своей кабины выходит командир, чтобы узнать, в чем дело. Дочь рыдает все сильнее, мать окончательно расстраивается, а я думаю, когда же они поймут, что все это из-за них, что, если бы не их страхи и мандраж, всем нам было бы очень даже хорошо. Если бы они сумели совладать с собой, их яд на меня не подействовал бы.

Я жду, что меня вот-вот выпроводят из самолета, и это было бы для меня просто отлично, потому что воздух уже и так тяжелый, хотя дверь еще даже не закрылась, и тут в разговор вступают мужчина и женщина, сидящие сзади.

– Мы поменяемся, – предлагает он.

– Спасибо, – отвечаю я сразу обоим. Я ведь не чудовище.

Но Гейл я просто достала, и она больше не считает нужным проявлять любезность. Она боится, как бы я не выкинула фортель в полете и не натворила бы дел. Она переминается с ноги на ногу, шушукается с экипажем, советуется, не высадить ли меня, долго ли будет разыскать мой багаж и на сколько мы задержим вылет. Мужчина, вставая со своего ряда, произносит: «Она плохого ничего не делает, просто не хочет меняться», – и все, я спасена.

За весь полет Гейл ни разу не смотрит на меня, просто ходит мимо, проверяя, закрыты ли верхние багажные полки. Я не снимаю с лица маску, стараюсь дышать медленно и закрываю глаза, лишь бы не видеть плавающих в воздухе затхлых энергий.

Когда мы приземляемся в Дохе, меня просят пройти в отдельную комнату рядом с паспортным контролем. Я снимаю маску и очки, пока стою в очереди, но в ярко освещенной, душной комнате снова их надеваю. Сначала я думаю, что меня собираются строго предупредить о поведении во время полета, но, просидев час, начинаю побаиваться, уж не арест ли это. Я попала в настоящий переплет, и Хью уж ни за что не захочет увидеть меня еще раз.

И тут за дверью я слышу громкий крик.

– Вы что, не поняли: ей не хотелось, чтобы ее трогали? – орет Хью.

Дверь распахивается, и я вижу бортпроводницу и несколько человек из службы безопасности.

– Теперь все ясно?

Его лицо пышет гневом, но не в мой адрес.

Все они прекрасно понимают меня. Мою маску, мои перчатки, мою одежду, которая закрывает каждый кусочек моего тела.

– Да, все, – отвечает охранник.

– Ну я же не знала… – мямлит стюардесса.

– Извините, пожалуйста, – произносит охранник и шире открывает дверь. – Можете идти.

* * *

– И что теперь? – осторожно спрашивает По.

Мы сидим на улице, в ноябре, на двадцативосьмиградусной жаре, она потягивает красное вино, а Хью укладывает ребятишек спать. Я снова думаю об Олли и Лили, загнанных жизнью в один дом, но теперь не столько паникую, сколько спокойно размышляю, что нужно вернуться и проверить, как она там. Удивительно, но физическое расстояние убирает во мне сильное беспокойство, и тот ком, который из-за волнения сидел у меня в желудке, становится мягче и меньше. Чем дальше мы улетали, тем дальше отодвигалась проблема. Могу понять, почему Хью так поступил.

– Ты, наверное, скажешь, что у меня было пять лет, чтобы об этом подумать, и что я об этом знала, – смущенно говорю я.

– А по-моему, у тебя вообще не было времени хоть о чем-то подумать, – понимающе отвечает она. – Может быть, тебе как раз это сейчас и нужно. Чего ты хочешь?

Я делаю вид, что думаю об этом, но знаю и так, вернее, всегда знала. Я хочу научиться закрывать ту часть себя самой, которая без разрешения людей видит, что у них внутри. Пока этого не будет, я не увижу, куда двигаться дальше.

* * *

Перед возвращением обратно Хью договаривается в аэропорту, что на борт меня проведет сопровождающий; этот мужчина держится на расстоянии от меня, уважает мое личное пространство и открывает рот, только когда нужно подсказать мне, куда идти. Он спокойно говорит со стюардессой, пока я занимаю свое место, вежливо кивает и удаляется. Всю дорогу домой меня никто не беспокоит.

* * *

Я помню, каким ударом стали для меня слова Лили, что Хью уезжает учиться в колледж, какой глупой и брошенной я себя почувствовала. Я-то думала, что ничего никогда не изменится, что люди так же статичны, как я, но ошибалась. Снова это случилось, когда Госпел уехал играть в футбол, Салони начала свой путь наверх, а Хью перебрался в Доху. Я никогда не знала, где именно должна быть или что хочу делать, но знала точно, что настанет день, и придется перешагнуть через порог моего дома.

Олли был прав: деньги я тырила. Я брала себе еженедельные отчисления Хью на домашнее хозяйство, переводила их в наличные, а наличные вносила на сберегательный счет, который открыла на свое имя. Пятьдесят евро каждую неделю, и так пять лет. Я ни разу, даже когда было очень нужно, не покушалась на этот счет, и теперь он ждет меня, вернее, того момента, когда настанет моя очередь.

* * *

Таверна «У петуха». Ливерпуль. Я заказываю воду без газа и сажусь у камина. Женщина на пятом десятке с выраженными мускулами на руках и плечах носится по бару как заведенная, собирает стаканы, громко ставит тарелки с горячими, жирными кусками пастушьего пирога и жареной картошкой на круглые столики. «Не трогайте, обожжетесь», – говорит она всем и каждому, а сама спокойно держит их, как будто кожа у нее на пальцах дубленая. Она наливает родниковую воду в мой стакан со льдом, подталкивает стакан так, что он скользит по полированной деревянной стойке и касается моей руки. «Ваша вода», – говорит она. Ее горячая рука слегка дотрагивается до моей, и это совсем не противно: она добра, сосредоточенна, трудолюбива. Трудяга. Однако по этому жесту я понимаю: она думает, что я слепая. Я в темных очках, что странно дождливым декабрьским вечером в Ливерпуле, но мне уютно здесь, в углу, у камина, где со мной обращаются по-доброму.

Трое мужчин играют в карты. Я ничего не знаю о картах и совсем не разбираюсь в мастях, но зато знаю, как разбираться в людях. Я не вижу их рук, буквально прижатых к груди, хотя даже если бы и видела, все равно ничего не поняла бы.

Один из игроков, с большим носом в таких крупных порах, что от этого он похож на огромную клубнику, наконец замечает мой взгляд.

– Хочешь сыграть, дорогая? – спрашивает он с ирландским акцентом, к которому примешиваются ливерпульские нотки. На голове у него твидовая кепка, хотя здесь очень жарко, а усы такие кустистые, что за ними не видно рта. Они похожи на веник, поставленный ножкой вниз.

– Я не умею.

– Да эти ребята тоже не умеют.

Все смеются.

– Не связывайтесь с ними, девушка, – говорит женщина, которая нас обслуживает. – А ты, Симус, не втягивай ее в свои грязные делишки.

– Грязные, грязные, – повторяет Симус, вытаращив глаза в притворном ужасе, и я смеюсь от этого.

Я еще немного смотрю на них, но ничего не понимаю; мне просто нравится их товарищество, сила их ощущений, перепады настроений во время игры.

– Везучий же ты, сволочь, – говорит тощий парень Симусу и поднимается, чтобы уходить.

Симус хмыкает в ответ:

– Везение тут ни при чем, раз я все время выигрываю. А ты что, убегаешь? Перепугался или, может, еще попробуем?

И всей гурьбой, разобрав свои пальто, шляпы, кепки, они неторопливо вываливаются на улицу, беззлобно, по-дружески подкалывая друг друга. Он остается один, смотрит на карты на столе. Он изучает их, с серьезностью знатока анализирует ход игры. Бар скоро закроется, мне, наверное, пора идти.

– Врали вы все, – говорю я.

Он поднимает на меня глаза, и я добавляю:

– Про свои карты.

– В покере это называется блефовать. Еще выпьешь? Ник! – обернувшись через плечо, зовет он женщину.

– Мне воды, пожалуйста, – прошу я.

– А мне еще.

– Тебе хватит, больше не дам! – кричит в ответ Ник.

Он делает мне круглые глаза, выдвигает стул напротив себя, и я воспринимаю это как приглашение. Я сажусь и смотрю на карты, которые так и валяются на столе, брошенные игроками. Ник смотрит на нас, догадывается, что я не слепая, и, наверное, не понимает, почему тогда я в темных очках. Прищурив глаза, которые перевидали много всякого, она наблюдает.

– Это называется «техасский холдем», – негромко произносит он и, даже не спрашивая меня, начинает объяснять правила и каждый ход, который только что делал.

– А здесь вы соврали, – говорю я, когда мы доходим до того поворотного момента, когда он поднял ставку.

– Сблефовал, – снова поправляет он, но, похоже, я его впечатлила. Он собирает все карты вместе, тасует, не отрывая от меня глаз, изучая, точно я – карта, и он решает, что со мной сделать: сдать или придержать.

Он берет из колоды карту и, держа ее близко к себе, говорит:

– Семерка червей.

– Врете.

– Блефую. В картах не врут. Спасибо, милая, – произносит он, когда Ник все-таки приносит ему неразбавленный виски, а мне воду. – Это Никола.

– Да просто Ник, меня все так называют.

– Очень приятно, – улыбаюсь я.

– Точно ничего другого не хотите?

– Я не пью.

– Вот и правильно.

– Кошмарный сон хозяина, – шутит он.

– Вы хозяйка?

Ник солидно покашливает. Он улыбается и говорит:

– Начальница.

Он кладет карту на стол, рубашкой вверх, и вытягивает из колоды другую:

– Тройка треф.

Я рассматриваю воздух вокруг него. Ни вспышек, ни резко металлических, ни тусклых цветов.

– Да.

Он вытягивает еще одну:

– Шестерка бубен.

– Да.

– Валет червей.

– Блефуете.

– Господи, да откуда ж ты знаешь? – наконец выдав свои чувства, произносит он.

Я пожимаю плечами:

– Знаю, и все.

– У меня что, на лице написано?

– Вы свое лицо вряд ли видите.

– Ха! – злорадно выдает Ник из-за стойки.

– Так что же это тогда? – спрашивает он.

– Ваша энергия, – отвечаю я и жду, что вот сейчас он рассмеется, прогонит меня, скажет, что время позднее и пора закругляться.

– Моя энергия… – говорит он и внимательно смотрит на меня. – Отец мой, покойный, знавал парня наподобие тебя. Они вместе работали. Отец частенько о нем рассказывал. Чудной был, говорил.

– Чудной?

– Ну, не чудной… чудаковатый.

– Я нормальная. И вообще, вас это не касается.

– Но не в том смысле, что чокнутый. Необычный, – говорит он, снова тасуя карты и глядя одним глазом на меня, одним на колоду, хоть это почти невозможно. – Из таких, у кого есть дар. Он видел по-особому. Чувствовал по-особому. Один глаз у него был стеклянный, вот такой, – и он косит глазами. – У тебя такого нет. А может, есть, да за очками не видно.

Я снимаю очки. Чуть прищуриваюсь, даже при тусклом свете паба.

Он разглядывает мое лицо, и на его глаза наворачиваются слезы.

* * *

В мире я не единственный человек с такими способностями. Нет, есть отравленные тем же ядом, только, в отличие от меня или окружающих, они не видят в нем загадочного, малопонятного, пагубного проклятия.

Мать наитием понимает, когда мужчина не подходит ее дочери; мать всегда видит, что скрывается за обаянием, видит за маской настоящее лицо. А если не видит, то ощущает. Полицейский следователь чувствует что-то нутром, когда встречается с человеком, выслеживает кого-нибудь, слышит алиби и понимает, что оно липовое, голова у него сразу начинает восстанавливать слова и сопоставляет их с правдой. Женщины, которые знают, что поздно вечером не стоит идти одной по темному переулку, чувствуют, как на шее у них волоски поднимаются дыбом, когда вроде бы рядом никого нет, хотя на самом деле это не так. Эти врожденные инстинкты не просто так есть у нас всех, потому что нужны нам всем; с незапамятных времен они помогают выживать. Современная жизнь такова, что мы забываем о них, но они никуда не делись, в одних сохранились лучше, чем в других, только дремлют и ждут, когда пригодятся.

Или отец, который последний раз видел дочь, когда той было семь лет, за несколько недель до того, как ей исполнилось восемь, а через шестнадцать лет, когда она входит, чутьем понимает, кто это такая.

* * *

– Хью говорил мне, что ты какая-то особенная, – говорит он, перебирая карты и изредка поглядывая на меня.

Я без очков. Я хочу, чтобы он меня видел. Хочу, чтобы видел, сколько времени прошло с тех пор, когда мы виделись в последний раз.

Я знала, что Хью всегда поддерживал с ним связь, но сама предпочла оборвать ее.

– По-моему, это Хью особенный, – отвечаю я.

– Ты всегда такая была, – говорит он с улыбкой. – Ходила за ним, как хвостик. Хотела есть то же, что Хью, играть в то же, во что играл Хью. И он тебя не прогонял; всегда очень хорошо к тебе относился. Терпеливый с тобой был, добрый.

– Он и сейчас такой же.

– Вот и хорошо. Я всегда знал, что с ним ты в надежных руках.

Повисает длинная пауза, и она говорит то, о чем оба мы говорить не хотим. Я не хочу делать этого: быть такой предсказуемой, появиться после почти двадцати лет горечи и бросания упреков друг другу. Но даже я – земной человек, в конце-то концов.

– Не надо было тебе так с ним поступать. Повесил нас всех на него. Знал же, что она ничего не сумеет.

Он смотрит на меня с таким больным выражением на лице, как будто бы хочет поговорить о чем угодно, только не об этом.

– Вот никогда не думал, что она будет плохой матерью, Элис. Она была плохой женой, плохим человеком, но я подумал – вот уйду, и хочешь не хочешь ей придется быть хорошей матерью.

– Интересно так рискнуть, но оно и понятно: ты ведь игрок по своей сути, – говорю я не зло, а спокойно, как сторонний наблюдатель.

– Да, это ужасная правда, и мне очень жаль. Я и минуты больше не мог с ней пробыть. По-моему, мы бы с ней друг друга поубивали. Мрачно было, в общем. Считалось, что я уеду, устроюсь как-нибудь, сам встану на ноги и смогу поставить на ноги тебя, но… как-то получилось, время шло, и того, что у меня было, тебе бы не хватило. Не мог я положить тебя спать на полу или на раскладном кресле, не мог найти такую работу, чтобы взять тебя к себе насовсем. Я спрашивал у нее, можно ли забрать тебя на лето, на выходные. Нет, нет, нет – всегда нет. Что мог, я тебе посылал. Открытки и все остальное получала?

Я киваю.

– Когда я звонил, она не разрешала с тобой говорить. Всегда кончалось тем, что мы с ней ругались. Так я и перестал звонить…

Помолчав немного, он договаривает: «С Хью-то связь была. Извини, что плохо получилось с тобой и с Олли».

* * *

Симус сдает карты.

– Смысл в том, чтобы набрать свою пятикарточную комбинацию с помощью пяти карт из семи, которые у тебя на руках. Раскрытие – это когда остальные игроки открывают свои карты и определяют, кто выиграл. А выигрывает тот, у кого карты лучше всех.

– Но у тебя были не лучше всех, – возражаю я.

– Если у тебя не лучшие карты, – отвечает он, – блеф к твоим услугам. Но в любом случае лучше иметь лучшие карты.

Мы играем несколько часов. На следующий вечер еще несколько часов, на следующий вечер – еще несколько. Я проигрываю, когда у него лучшие карты, и выигрываю, когда уличаю его в блефе. И так каждый раз.

Ему нравится играть со мной не потому, что нравится выигрывать, а потому, что он знает – со мной блеф не прокатит, а уж в блефе-то он силен. Когда он играет со мной, то совершенствуется в честной игре. Он досадует, когда я его уличаю. И выдают его не только цвета: клубнично-красным становится нос с огромными волосатыми порами.

Он снова и снова твердит мне одно и то же: «Мало полагаться только на то, что человек блефует, мало полагаться только на слабости, нужно работать над своими сильными сторонами».

Я раздосадованно спрашиваю:

– Но что, если видеть слабости других – это моя сильная сторона?

Он замолкает и улыбается:

– Хм… Тогда ты готова.

– Готова? К чему?

* * *

Я не способна играть в покер, это вполне очевидно; самое большее – могу следить, чтобы каждый играл без блефа и чтобы карты у меня не были такими же хорошими, как у других, а такого никогда не будет, потому что стратегия игры не укладывается у меня в голове. Но вот людей я могу читать лучше, чем Симус, и, хотя заглядывать в чужие карты – это преступление, заглядывать в людей – вовсе нет. Может, даже читать радость людей – это работа такая.

На следующую игру я иду уже с ним. Я сажусь так, чтобы он меня видел, и, если замечаю металлический блеск, когда игроки объявляют карту или готовятся ее объявить, подаю сигнал. Я отпиваю воды и ставлю стакан справа от подставки, если человек говорит правду, и слева, если блефует. Выигрыш мы делим по-честному.

Самый большой урок для меня – пусть Симус и виртуоз блефа, но этого мало. Я мастерски читаю людей, но и этого мало. Чтобы выиграть, нельзя полагаться на блеф; мне нужно научиться играть.

* * *

– Завтра мы кучу деньжищ огребем, – говорит он, сверкая из-под огромных усов нижними зубами; это единственный признак, что он широко улыбается.

– А я подумала, что мы уже и так огребли кучу, – отвечаю я, вспоминая о набитой наличностью сумке, которую мы оставили в спальной гостевого дома Ник; от одного ее вида я прихожу в нервное возбуждение. Он отдает мне половину того, что выигрывает.

– Это ты еще ничего не видела, детка, – говорит он, в радостном предвкушении потирая свои толстые руки.

До сих пор мы играли в «любительские игры», в которые обычно играют после работы в задних комнатах пабов, дома, в гаражах у знакомых знакомых. Внезапное появление дочери, вопреки моим ожиданиям, никого не смутило; может, они думают, что это сын, но, по крайней мере, я не такой человек, которому они не доверяют. Да, наверное, в перчатках и темных очках я выгляжу странновато, но именно это помогает мне не выделяться; сидит такая особенная девочка рядом с папой, и все. Только однажды человек чувствует, что я обманываю: проиграл очень много, и у него снесло крышу. Но его быстро успокоили другие игроки и его сын, который сидел рядом со мной.

– Пап, я отсюда даже карт твоих не вижу, думаешь, она видит?

И пришлось извиняться перед простой, странной девушкой.

– Мы обманываем? – спрашиваю я Симуса, когда мы едем обратно в паб с гостевым домом, где он живет. Он не пьет, когда играет, потому что любит сохранять ясную голову.

– Раз подсматриваешь в карты, значит, обманываешь. Ты подсматриваешь?

– Нет. Да если бы и смотрела, ничего бы не поняла.

– Значит, мы не обманываем.

Я остаюсь у него дольше, чем планировала. Я остаюсь на Рождество, решив, что не хочу впервые встречать его вдали от дома в одиночестве. А потом, мне хорошо в компании отца и Ник. Мне хорошо с четырьмя ее сыновьями, которые помогают ей в бизнесе: один – повар, другой заправляет пабом, третий заведует гостевым домом, а гламурный четвертый, самый младший, стоит на ресепшене и доводит всех до белого каления; ему место скорее в Голливуде, а не здесь. Братьям он не нужен, но его терпят ради счастья матери. Он делает ее счастливой, я это вижу. И еще вижу, почему он остался.

В день Рождества я звоню Лили.

– Ты где? – спрашивает она.

– У подруги.

– Нет у тебя никаких подруг.

– У школьной. Ты все равно ее не знаешь.

– У подруги, так у подруги. Домой едешь?

– Тебе нужно, чтобы я приехала? – спрашиваю я и начинаю волноваться из-за нее.

– Приезжай, разберешься с бардаком, который ты нам тут оставила, – рявкает она. – Могла бы и не отказываться от денег – там все равно никто бы не узнал, что ты уехала. Ну кто бы заметил?

– Скажи этой роже, чтобы здесь больше не показывалась! – орет где-то сзади Олли.

– Нужна буду, позвонишь. Хорошего Рождества, – произношу я и заканчиваю разговор.

* * *

Симус договорился сразиться в казино «Лев» с какими-то серьезными игроками. Я не очень-то себе представляю, что это значит и каковы ставки, но понимаю, что все будет по-крупному. Ждут нас там в восемь вечера. Он волнуется, думает, что сорвет большой куш, удивляется, почему меня это не волнует так, как его, почему я сразу же не подумала, как с помощью своего дара делать деньги. Такие, как он, всегда ищут быстрого пути к успеху, тратят деньги скорее на лотерейные билеты, чем на улучшение себя. Вкладываются в легкий выход.

Я не знаю, для чего вижу ауру, но что не для такого – это точно.

Я иду к себе, собираю вещи, оставляю на столе конверт с деньгами, более чем щедро оплатив свое проживание. К тому времени, когда мы должны бы играть, я уже на полпути в Лондон.

Изумрудный

В ночном поезде на Лондон тихо и спокойно. Я сажусь у свободного столика на четверых, чтобы можно было положить на него ноги. В вагон заходит женщина с маленькой девочкой, по-моему, с дочерью. Мать чуть не швыряет малышку в кресло наискосок от меня, как будто во всем вагоне больше негде сесть, сумку тяжело опускает рядом с собой, а ноги кладет на кресло напротив.

Я тут же снимаю ноги со столика.

Цвета матери знакомы мне. Цвета дочери – тоже. Лицо у девочки угрюмое, взгляд ее мрачен и хмур, и ее глаза, хоть и светлые, кажутся безжизненными. В них застыла печаль, и под ними темные круги. Я смотрю на мать. Губы ее шевелятся, как будто она говорит, но слов не слышно. Она несколько раз качает головой, не соглашаясь, проигрывая в споре с самой собой и отказываясь это признать. Маленькая девочка замечает, что я смотрю, и ей становится неловко.

Я улыбаюсь ей.

Она недоверчиво отворачивается, и я ее не виню. В списке ее неприятностей повышенно дружелюбная, странноватая незнакомка в поезде совсем ни к чему. Я снова отворачиваюсь к окну и оказываюсь лицом к лицу с собственным отражением на фоне темного неба. Я чувствую – и вижу в отражении на стекле – что она не сводит с меня своего взгляда.

Мать тянется через проход и звонко шлепает дочь по руке. «Нечего пялиться!» – произносит она, хотя и сама долго, недружелюбно разглядывала меня, когда уселась на свое место.

– Ничего страшного, – отвечаю я. На носу у меня темные очки, на лице маска, на руках перчатки, и я допускаю, что это ненормально.

Обе смотрят, как я снимаю маску, ожидая, наверное, увидеть чудище. Цвета матери темно-зеленые, болотные, не то чтобы зловеще-черные, но вполне темные, чтобы волноваться из-за них. В самой их глубине клубятся красные облачка гнева, похожие на глаза какого-то страшного создания, которое вот-вот покажется из глубин пещеры. Она эмоционально неустойчива, это совершенно ясно. Я чувствую их обеих, а женщину мне даже жалко, хотя, например, к собственной матери я никогда не испытывала ничего подобного. Какая она мать, если внутри ее творится такое? Наконец матери становится скучно смотреть на меня, она снова замыкается и продолжает безмолвный разговор с самой собой.

Мне хочется очень много сказать маленькой девочке, но с чего начать, я не знаю. Я хочу спросить, все ли с ней в порядке. Ты как, держишься? Я стараюсь припомнить, случалось ли, чтобы на меня так смотрели, может быть, заметив атмосферу между мной и Лили, но ничего такого не вспоминается. Я всегда думала, что мы правильно делали, держа все при себе. Все у меня в голове.

Мать неожиданно поднимается и хватает сумки. Я выпрямляюсь в своем кресле, маленькая девочка тоже – она, бедолага, наверное, всегда как на иголках. Сколько я могла бы сказать…

– Будьте добры к ней, – произношу я вслух, а сердце чуть не выскакивает из груди.

* * *

Возможно, я приняла странное решение – переехать в большой, почти девятимиллионный город, где сплошной шум и беспокойство, от которых я каждый день бегаю как от огня. Может, это такая терапия подвергания. Я довольно долго бегала от людей и стала бояться их. Я хочу, чтобы меня не втягивали в свои эмоции, чтобы не трогали, оставили в покое. Я не хочу, чтобы чужие проблемы становились моими, но быть одной мне тоже не хочется. Мне нужно найти способ жить с людьми, быть среди них. Хью много лет говорит мне об этом. Я догадываюсь, что в теории спецшкола готовила нас именно к этому, но только теперь ощущаю, что готова. А потом легче затеряться в толпе, чем торчать одной у всех на виду, и я хотела бы исчезнуть и начать собственную жизнь.

И вот я в Лондоне, в баре. Называется он «Веселый епископ». «Счастливый час» здесь с пяти до восьми вечера, и народу полно, очередь даже на улице стоит. Шумно, люди перекрикивают музыку и друг друга, смеются громко, так что, наверное, потом горло болит. Они пришли сюда прямо с работы, радуются свободе в предстоящие выходные, и одной-двумя рюмками не ограничиваются. Есть те, кто пришел из одного офиса и теперь они пьют вместе; это сразу видно по жестам, по сплоченности, по разговору, чуть более сдержанному, чем у тех, кто после работы встречается не с коллегами.

Я одна сижу в полукабинете. Пришлось останавливать желающих занять соседнее место; здесь очень людно, и мне нужно сохранить пространство вокруг себя.

– Ой, а здесь кто-то уже сидит, – отвечаю я насчет стула, на котором стоит моя сумка. – Я жду… Она в туалете… Они сейчас придут… Он на улице, курит…

Я без устали придумываю новые объяснения. Сначала получается неплохо, но народ все прибывает и прибывает, и мне становится непросто держать оборону. Люди окружают стол, вторгаются на мою территорию, прислоняются к спинкам стульев, присаживаются на ручки. Пальто и сумки громоздятся на пустых стульях. Они замечают незанятый полукабинет в переполненном баре, замечают меня и стакан минералки у меня на столе. На мне нет ни перчаток, ни маски; не до такой же степени я дура.

Я держусь, тяну время как могу, а пока наблюдаю, как люди общаются между собой. Я очень люблю наблюдать за людьми, и позиция сейчас у меня просто превосходная. Кого здесь только нет: и те, кого называют «душой компании», и спокойные, и застенчивые, и хитрые, и взвинченные, гиперактивные. Все тусуются, стреляют цветами в свои цели, как будто играют в космических пришельцев. Я уже довольно хорошо разбираюсь в цветах и внимательно смотрю, какой преобладает, что самое главное передает им человек. Все остальное прячется поглубже, заглушается: такого в шумном баре, да еще и в «счастливый час», никто не хочет выставлять на всеобщее обозрение. По крайней мере, не на обозрение коллег. Исключение лишь одно: две женщины в углу зала сидят совсем рядом, склонившись друг к другу головами, не поднимают даже глаз, их внутренние цвета становятся все ярче и ярче по мере того, как они делятся чем-то, и настроения меняются вслед за тем, о чем идет разговор. Все свои эмоции они вываливают друг на друга. Я вижу длинные, похожие на кишки, волокнистые, трубчатые нити энергии. Какая-то женщина сидит одна на высоком барном стуле, ест арахис из миски, потягивает белое вино из стакана, просматривает что-то в своем телефоне. На ней серая юбка-карандаш, блузка; пиджак висит на спинке стула. Думаю, она работает где-нибудь в офисе; рукава блузки закатаны, длинные волосы распущены, переброшены через плечо.

Мужчина, пришедший сюда, по-моему, вместе с коллегами, не сводит с нее глаз. Он стоит в компании еще трех человек, краем уха слушает, что они говорят, но все время оглядывается по сторонам, явно ища чего-нибудь получше, поинтереснее. Он бросает взгляд на женщин слева, пристально рассматривает, отводит взгляд; нет, они не в его вкусе. Он оценивает взглядом стоящую справа: нет, рядом с ним она просто квочка, по-моему. Он-то довольно крутой. Холеный. Красивый. Стильный. Он обводит взглядом зал, и мы встречаемся глазами. Он сразу же теряет интерес, быстро отводит глаза куда-то в сторону, отпивает из своего стакана и вступает в разговор, делая вид, будто знает, о чем речь. Противно. Проходит довольно много времени, его приятель с невероятным пылом о чем-то разглагольствует, и он снова начинает обшаривать зал глазами. Посылает сигналы женщине справа. Она взглядывает на него, отводит глаза. Сигнал блокируется, задерживается около нее, угасает. Потом он видит женщину у стойки. Ясное дело, рано или поздно он бы заметил ее. Ей досталось больше всего внимания в этом зале, а она об этом даже не подозревает. Ей очень хорошо в своем собственном мире, она, сама не замечая, держит оборону. Он бросает что-то своим приятелям, допивает пиво и подходит к стойке, чтобы заказать еще.

И тут он делает нечто удивительное. Совсем ненадолго он приостанавливается рядом с ней, как будто бы не замечая, но стоит очень близко, почти вплотную. Медленно, но уверенно цвета его начинают меняться, как у игуаны. Они становятся точным, только зеркальным отражением ее цветов. Такого феноменального спектакля мне еще не приходилось видеть. И когда его цвета уже совсем изменились, она поднимает глаза, как бы почувствовав его. Он что-то говорит ей, она смеется в ответ. Они перебрасываются несколькими фразами, и он относит купленное пиво своей компании. Он подходит, и цвета постепенно становятся нормальными, такими же, как у его товарищей, а когда возвращается обратно – снова оказываются такими, как у нее.

Ей тут же становится уютнее: ведь она чувствует, что он похож на нее. Сколько раз в жизни нам казалось, будто человека, случайно оказавшегося рядом, мы давным-давно и хорошо знаем. Даже мне знакомо это чувство.

Наблюдая за ними, я делаю зарисовки в блокноте. Глядя на них, я линиями изображаю энергии, которыми они обмениваются друг с другом, отмечаю, кто посылает ее, а кто блокирует. Разными маркерами я обозначаю цвета, которые они испускают. Прямыми линиями я обозначаю лучи, движущиеся в одном направлении с человеком, стрелками – направление движения. В конце линии я провожу вертикальную черту, если кто-то блокирует сигнал и тот не долетает до избранной цели. На конце тех линий, которые исходят от собственника и манипулятора, я рисую крючки; некоторые лучи неясны, расплывчаты, и их я рисую карандашом.

В конце счастливого часа я разглядываю свой рисунок. Он состоит из черточек и штрихов и похож на детский, но мне ясно, что это изображение сцены, только что разыгравшейся. Я выхожу из бара в тот момент, когда две женщины в углу вытирают друг другу слезы, а цвета женщины и «игуаны» начинают сливаться в единое целое.

* * *

Я лежу на полу своей новой квартиры и прислушиваюсь к новым звукам. Сдавалась она без мебели, но как раз такую я и хотела. Я не могла бы лечь в кровать, где до меня спал другой человек, покрытую стеганым пледом, из которого исходят чужие энергии; ворочаясь во сне, мне ни к чему запутываться в чужих страхах и переживаниях. В первые же выходные я отдраила каждый уголок своего маленького жилья и улеглась спать, настежь открыв балконную дверь, и смотрела, как вылетают вон частички всех людей, которые жили здесь, начиная с пятидесятых годов, когда построили дом.

У моих соседей разгорается очередная громкая ссора. Кажется, начинает чаще он. Треск, грохот, хлопают двери, что-то вдребезги разбивается.

Монксрест-Тауэр – это двенадцатиэтажный муниципальный дом на шестьдесят квартир. Уродец, построенный в брутальном стиле из больших, не прикрытых ничем бетонных блоков, стоит в районе государственной жилищной застройки, в окружении более приземистых собратьев, каждый из которых носит имя какого-нибудь святого. Мою квартиру хозяин выкупил у муниципалитета и теперь сдает. Ремонт в ней довольно свежий, дешевые ковры новые, стены крашеные. Самая обычная однокомнатная квартира и вся, вся моя. Жить в Лондоне дорого, и, хотя в Ливерпуле у меня получилось кое-что накопить и кое-что выиграть, с поисками работы тянуть никак нельзя.

На душе радостное волнение.

Я выглядываю из окна, слышу звуки сирен и вижу, как мимо несется вереница машин скорой помощи, но не к моим соседям, а на место какой-то другой катастрофы, еще чьей-то драмы. Может показаться, что я сделала неважный выбор, заселившись в бетонную коробку с шестью десятками квартир, но не зря ее назвали Монксрест, то есть «убежище монахов». Да, это не здание, а сущий человеческий муравейник, но земля под ним излучает приятное тепло. Из-под нее идет тихий, спокойный гул от нескольких поколений спокойных, задумчивых людей, которые жили здесь много веков назад. Это умиротворение сейчас проверяют на прочность мои соседи, но земля хорошая, основы хорошие. Когда я пришла смотреть квартиру, сделала шаг из хаоса большого города в тишину дома-башни, меня, точно одеялом, накрыл мир.

Ор по соседству доходит до высшей точки, начинает плакать ребенок. Он в последний раз повышает на нее голос, но кричит не по-английски, поэтому я ничего не понимаю, и моя стена содрогается от грохота их входной двери. Я нащупываю на полу рядом с собой темные очки и надеваю их. Я вижу, как в узкой щели под моей дверью появляется бледный свет, как он становится сильнее, ярче, пламенеет, краснеет, заливает весь дверной проем, на миг освещает лилово-красным светом всю комнату, а потом исчезает. Я снимаю очки. Сирены гудят где-то далеко. Из крана на кухне капает. Я наконец засыпаю.

* * *

Экскурсии нашей школы «Новый взгляд» – всегда стресс для всех, кто в них участвует. Любой выход такой предсказуемо непредсказуемой группы, как наша, нужно хорошо организовать и тщательно продумать. В этом году мы идем в поход. Я не просто так последней выхожу из автобуса; я ощущаю какие-то неприятные волны и, едва поставив ногу на землю парковки, тут же передумываю и спешу обратно на свое место в заднем ряду. На меня кричат две учительницы, меня спокойно уговаривает Госпел, но я решительно отказываюсь выходить. Нам предстоит обыкновенный поход, мы поднимемся на красивую гору с прекрасными видами, я рвалась сюда, но теперь, когда мы приехали, не выхожу. Я скукоживаюсь в углу, жду, когда все вернутся. Мне даже не хочется быть здесь – я закрываю глаза и стараюсь представить себя где-то в другом месте. У меня ужасное чувство, будто вот-вот случится что-то плохое. В таком зловещем месте я еще никогда не была. Наши возвращаются через несколько часов.

– Вот сходили, прогулялись, – говорит Госпел, стуча ботинками так, что с них слетает грязь.

Всю обратную дорогу меня трясет, и Госпел укрывает меня своей курткой.

Я до того странно реагирую на поездку, что мы с Госпелом, вернувшись обратно в школу, немедля принимаемся разузнавать, что раньше было на том месте. Да, мы сходили, прогулялись, но там, где когда-то стоял сумасшедший дом, где над несчастными людьми, заточёнными до конца своих дней, проводились жуткие эксперименты, скорее похожие на пытки. Поставив ногу на землю, я тут же ощутила страх, смятение, безумие.

Госпел содрогается, когда читает это.

В первый раз место, сама земля, показала мне свои настоящие цвета. Оказывается, то, что я чувствую, связано с местом, где я живу, с энергиями домов вокруг меня, с основами, с историей земли, на которой я стою. Когда придет время и я начну подыскивать себе дом, то, клянусь, это будет место с радостным духом и приятной атмосферой.

* * *

Я заливаю молоком рисовые шарики Rice Krispies, прислушиваюсь, как в тихой квартире что-то пощелкивает, потрескивает и похлопывает, и тут раздается видеозвонок от Хью.

– Слушай, все плачет и плачет, – говорит Хью. Перед камерой он качает пухлого голенького младенца в подгузнике, с ножками, подобранными, как у цыпленка. – Не проверишь его цвета?

Я широко улыбаюсь, придвигаюсь поближе к экрану и внимательно рассматриваю складочки на ручках и ножках мальчика. Он теперь не плачет, а как будто недоумевает, зачем это его подвесили в воздухе.

– Красавец, – говорю я. – Сплошная любовь и радость. Перестань паниковать, Хью, – ты уже не в первый раз срываешься.

– Перестану, когда он перестанет плакать.

Хью снова подносит его ближе к камере, и теперь мне видны только рот, язык, красные десны и засунутые в рот короткие пухлые пальчики.

– У него зубы режутся. Да похоже, пора менять подгузник.

И правда, он такой полный, что чуть не сваливается.

Лицо Хью заполняет почти весь экран: брат нюхает подгузник. Он морщит нос, подмигивает мне и обращается к сыну:

– Так, дорогой! Я поговорю со своей чудесной сестрицей, а ты давай-ка…

Я смеюсь.

– Элис, привет! – на экране появляется мама – По. Усталая, но все равно красивая, спокойная, сильная; повезло же их детям.

– Привет, По. Как жизнь?

– Кручусь как заведенная со своей троицей, – говорит она, поднимает кверху глаза и забирает мальчика у Хью.

– Фу… Хью! И давно это?

Хью с невинным видом пожимает плечами и поворачивается ко мне.

Мне ужасно нравится смотреть на них. Бывает, что он включает камеру, когда они готовят ужин, занимаются дневными или вечерними делами, а я сижу, смотрю, слушаю этот полный хаос, но он легкий, совершенно нормальный.

– Аннабель, иди-ка сюда, поздоровайся с тетей Элис.

– Привет! – весело произносит она. – А я, когда вырасту, буду пчелкой.

– Пчелкой? Это ты здорово придумала.

– Пока! – Она спрыгивает у папы с колен и убегает.

– Пчелка… Да, перспектива впечатляет.

– Не думаю, что хоть один улей ее к себе примет.

– Вы своих детей вообще одеваете?

– Да здесь так жарко, что никому особо и не нужно одеваться.

– У-у-у… Лондон в январе – это все оттенки серого. А вам, наверное, приходится каждый день чистить уши и нос от песка?

– Все равно я тебе не завидую.

Он опирается подбородком на руку, внимательно смотрит на меня и спрашивает:

– Ты как?

– Провела очередной вечер на убогих улицах.

– Вид что-то усталый.

– Только что проснулась.

Он смотрит на часы, проверяет, не слишком ли я припозднилась.

– Кровать купила?

– Не-а.

– Все время в спальном мешке спать нельзя. Позвони хозяину и скажи, что тебе очень нужна кровать. Смешно же. Хочешь, я сам позвоню?

– Хью, – со смехом отвечаю я. – Мне как-никак двадцать четыре года. Что, лучше будешь говорить с моим хозяином, чем собственному сыну подгузник менять?

– Именно так. Я знаю, что ты этого не сделаешь.

– У меня все в порядке. Мне нравится спать в спальнике. Я и не хотела кровать, даже попросила, чтобы он ее забрал.

– Могла бы новый матрас купить. Знаешь, сколько стоят кровати?

– Хью, – спокойно говорю я, – все в порядке.

– Я хочу помочь тебе.

– Ты меня достаешь.

– Ладно, извини. Давай о другом. Какие планы на сегодня?

– Продолжаю поиск работы, иду на два собеседования.

– Напиши мне, как сходишь. От мамы что-нибудь есть?

– На днях целых три голосовых сообщения прислала. В одном обозвала меня воровкой и велела вернуться и отдать ее деньги. Во втором были сплошные слезы и сопли, она говорила, что я ей нужна, что Олли все делает не так, как ей нравится, с утра до ночи где-то шляется, а из третьего я узнала, что я глупая сучка и что лучше бы она сделала аборт, когда мной забеременела, – жалко, опоздала.

– Ничего себе… – Он запускает пальцы в волосы, переживая за оскорбления, предназначенные для меня, но не достигшие цели. – Почему она мне не звонит, ничего не рассказывает?

– Я у нее как груша для битья. Мне, наверное, должно льстить, что ей со мной так удобно.

Мне грустно слушать такое от нее; лекарства шли на пользу, она лучше управляла своими настроениями, становилась уравновешеннее. А теперь вот снова курит и пьет – это слышно по голосу. Не знаю, перестала ли она принимать лекарства; может, ей нужны новые, а может, они не совмещаются с алкоголем или чем там снабжает ее Олли, но только его возвращение разрушило равновесие, к которому она с великими трудами шла несколько лет.

– Олли эта задача не по плечу, – говорит Хью. – Ну мы и так это знали…

Он вздыхает, как будто держит на своих плечах весь мир. И вдруг в нем, всего лишь тридцатилетнем, проскальзывает что-то стариковское. На висках заметная седина: слишком уж давно он старается, чтобы всем было хорошо. Я не хочу, чтобы он угробил свою жизнь, разрушил все, чего достиг, вернулся к ней.

– Я вернусь, – говорю я.

– Ни за что, – твердо отвечает он. – Дай мне слово.

– Это ты дай мне слово.

– Ни за что не вернусь, – говорит он, и я слышу, чувствую, как в нем вскипает гнев. – Поверь мне, никогда.

Я неправильно считывала его. Это меня удивляет. Я не могу видеть его цветов по видеосвязи, но по телефону и в FaceTimes мы говорили с ним куда больше, чем за последние десять лет, что прожили под одной крышей, и я всегда знала, что Хью чувствует.

– Я поговорю с Олли, – предлагает он.

– Может, пора звать на помощь дядю Иэна? – отвечаю я. – Он все-таки ее брат. Могут же они хоть изредка заезжать к ней, показывать, что им не все равно!

– Мысль хорошая.

Он устало потирает лицо; ответственность изнурила его. Он отвечает за многое: в школе – старший преподаватель, дома – двое детей…

– Семьи, говоришь?

– Хью, – неожиданно для себя самой серьезно говорю я. Мы меняемся ролями. – Тебе нужно освободиться.

И тут я четко понимаю, что сама уже сделала это. Я навсегда освободила себя от Лили и Олли, от своих обязанностей перед ними. Они взрослые, у них есть свой угол. На мне они больше не повиснут. Это совсем нелегко, честно сказать, это очень даже трудно, но теперь моя очередь.

– Ну да… – неубедительно произносит он.

Я прекрасно понимаю, что Хью никогда не перестанет заботиться, организовывать всех и каждого, стараться сделать тяжелое легким. Все это есть в его цветах.

Возвращается Аннабель и с размаху тычет Хью в бедро своим крошечным пальчиком. «Ой-ей-ей!» – притворно скорчившись от боли, кричит он и летит с табуретки на пол, открывая моему взору изрисованный детьми холодильник. Аннабель громко ревет: «Па-апа!»

Из другой комнаты влетает По с ребенком на руках.

Я смеюсь и отключаюсь.

* * *

Я никогда не езжу в лифтах. В их маленьком пространстве заперто очень уж много энергии. Я хожу по лестнице. Запирая свою дверь, я замечаю, что дверь соседа открывается и, чувствуя себя неловко, не готовая к тому, чтобы представляться, быстро ухожу по коридору.

Я никакая не провинциалка; Дублин глухоманью не назовешь, но я знаю, как и куда мне пройти, мне известны спокойные маршруты, переулки, аллеи, где можно спрятаться от толпы. Лондон мне чужой, и люди здесь везде. Я не могу ничего сообразить, пока не разберусь, где я. Я стараюсь не натыкаться на людей на оживленных тротуарах, бегаю от их цветов и магнитных полей, хотя и понимаю, что, пробираясь сквозь толпу, должно быть, выгляжу пьяной в стельку. Когда четвертый прохожий задевает меня за плечо, я замираю в радужной реке, и она обтекает меня. В полуобморочном состоянии я спасаюсь, скрывшись в боковом переулке.

Я давлю в себе неожиданное ребяческое желание разреветься, когда представляю масштаб того, зачем я сюда приехала. Самостоятельная жизнь и манит, и страшит. Чтобы вырастить в себе силу, я впервые за десять лет думаю о миссис Муни. Я думаю о Госпеле, о Хью, о людях, которые верили и до сих пор верят в меня, которые тратили свое время и энергию на попытки заставить меня послушать их и вести себя как положено. И, забыв обо всех духоподъемных речах, я возвращаюсь на людный тротуар и иду дальше в толпе, переливающейся разными цветами.

Первое собеседование у меня в магазине «Комик-экстремал», в районе Ковент-Гарден. Он битком набит комиксами, статуэтками, пластмассовыми фигурками мультяшных героев и прочим тематическим барахлом. В пропахшем пылью магазине нет ни одного посетителя. Зато есть хозяин лет сорока с небольшим, с длинными волосами, забранными в хвост, расстегнутой рубахе в клетку и поддетой под нее майке с Симпсонами: голозадого Барта душит Гомер. Он поднимает глаза от стола, за которым что-то делает.

Я снимаю очки и маску, но остаюсь в перчатках – с ним ведь придется здороваться за руку.

– Здравствуйте, меня зовут Элис Келли. Я пришла на собеседование, – начинаю я.

Он окидывает меня взглядом сверху вниз и отвечает:

– Хорошо…

После этого он какое-то время бесцельно слоняется по магазину, как будто собирался что-то делать, но забыл, что именно, потом возвращается на свое место и произносит:

– Нам… это самое… нужно будет это здесь делать.

– Хорошо.

– Так… это самое… у вас есть опыт работы по продаже комиксов?

– Нет.

Он подольше задерживает на мне взгляд.

– В объявлении было сказано, что опыт не требуется, – спешу ответить я и прокашливаюсь. – Последние шесть лет я в полном объеме исполняла обязанности сиделки при психически больной женщине-инвалиде.

Мне доставляет удовольствие говорить о Лили так.

– Она была очень сложной пациенткой, – добавляю я.

– Значит, вы справитесь с очень сложными покупателями, – замечает он.

– Вообще-то в объявлении было сказано, что работать нужно будет в основном на складе, – замечаю я: хочется быть как можно дальше от людей.

– Ну да… это самое, мне нужен помощник, чтобы все здесь организовать. Открывать коробки, клеить этикетки, следить за порядком. У меня все это не очень-то получается. Правда, можете спрашивать что хотите о любом комиксе, который у нас есть, – все могу рассказать.

Он смотрит на меня так, как будто хочет, чтобы я задала вопрос с подковыркой. Мне вспоминается коллекция комиксов Госпела и урок, который он преподал мне в спецшколе.

– Хм… Кто злейший враг Человека-паука? – спрашиваю я.

– Зеленый гоблин, кто же этого не знает, – разочарованно отвечает он. – Я тут недавно интернет-магазин запустил. Специально для фанатов, так что работы с ним просто завались. Сборка заказов, упаковка, все такое…

– Понятно.

– А вы что, фанат комиксов?

– Конечно, не такой знаток, как вы, но довольно хорошо в них разбираюсь, – отвечаю я – правда, обведя взглядом магазин, не вижу на полках ни одного знакомого мне героя. – По крайней мере, главных-то знаю. Бэтмен, Супермен, Человек-паук…

Все остальные имена вдруг вылетают у меня из головы, и я комкаю ответ:

– Ну и так далее…

– Вы хорошо подумайте, кого здесь называть главным, – произносит он.

И он снова проводит по мне глазами снизу вверх. Красный вихрь вздымается в шагу его брюк.

Я вздыхаю.

Он объясняет мне график работы, говорит, сколько я буду получать, и спрашивает:

– Ну как, нормально?

– Ничего, – отвечаю я, стараясь не снижать оптимизма.

– Пойдемте, посмотрите, что у нас здесь есть. Это подсобка. Сюда, пожалуйста.

Он протягивает руку, пропускает вперед.

Витрина так загромождена постерами, полочками и фигурками из фильмов и мультиков, что в магазине совсем темно. Только изредка в пыльном и темном помещении проплывают пятна вялой, тусклой энергии зачитанных, давно не новых комиксов.

Он идет сзади и наталкивается на меня, когда я останавливаюсь. Я иду дальше и замечаю, что красный цвет вьется у него между ног, становится больше, раскаляется, как лава, потому что он внимательно рассматривает меня. Я захожу в подсобку, а он остается в дверном проеме, занимает его весь и загораживает проход. Это маленькая комнатушка без окон, где в беспорядке навалены ящики. Было бы здорово привести здесь все в систему, но я чувствую стеснение в груди, то самое, предупреждающее, которое с Сотворения мира есть у всякой женщины.

– Нет, – неожиданно для себя самой говорю я, не желая задерживаться здесь ни секунды. – Нет, спасибо.

Я отпихиваю его, пулей вылетаю из магазина и, только оказавшись далеко от него, перевожу дух.

* * *

– Не можешь, значит, работать с тем, кто тебя хочет? – спрашивает Хью, стараясь вникнуть в суть дела.

Он этого не понимает.

– Не в желании тут дело, – горячо вступается за меня По. – Я рада, что ты не согласилась; похоже, это ужасный, грязный человек.

– Да, но не согласилась только потому, что может видеть, – возражает Хью. – Я вот о чем: почти все мужчины хотят женщин, но женщины, которые с ними работают, даже не подозревают об этом. Разве ты не соглашаешься на работу, потому что кому-то там нравишься?

По бросает на него такой взгляд, что я начинаю хохотать.

– Нет, нет у меня никого на работе, – отвечает он на ее безмолвный вопрос. – Но серьезно, Элис, ты что, будешь отказываться от любой работы, если поймешь, что кто-то положил на тебя глаз?

– Только от такой, где хозяин встает в дверях и не дает девочке проходу, – продолжает По с таким напором, которого я от нее никак не ожидала. – Элис не такая, как почти все женщины. Она точно знает. И не нужно ей соглашаться работать в таком месте, где чей-то маленький грязный неуемный пенис будет отравлять ей весь день.

Она выражается именно этими словами, хотя никогда так не говорит.

Мы с Хью хохочем во все горло.

* * *

На полу у соседней квартиры стоит глиняное блюдо с чем-то белым, может быть, с солью. Я никогда не видела, кто там живет, но на ходу придумываю себе, что это, должно быть, распространитель наркотиков, а блюдо – условный знак для желающих. Я слышу, что люди приходят и уходят в любое время дня и ночи, а значит, здесь ведется какой-то бизнес. Частенько, когда я сижу на балконе, из соседней квартиры в мою сторону плывет дым, не обычный, сигаретный, но и не от конопли. Я вовсе не разбираюсь в наркотиках, но не желаю дышать им, поэтому ушла в квартиру и закрыла за собой дверь.

Еще подростком я решила, что не буду баловаться ни наркотиками, ни алкоголем, ни кофеином, и пока не нарушила данного себе слова. Алкоголь ослабляет самоконтроль, и хотя в дружеском кругу я не прочь расслабиться, но, выпив, легко могу втянуться в энергетические поля других людей, и кто знает, что тогда со мной будет. В школе, где не приходилось выбирать ни компанию, ни соседа по парте, настроение у меня менялось по десять раз на дню, и я столько раз ощущала себя другим человеком, что меня от этого тошнило. Тогда я многому научилась. Даже если энергии у людей хорошие, они все равно не мои. Они сложные, разнообразные и могут нарушить мой жизненный ритм и мои привычки. Я узнала еще, что я крайне чувствительный человек – я не имею в виду, что эмоциональный. Мое тело очень сильно реагирует на то, что я в него помещаю – будь то алкоголь, кофеин, сахар, грибы или трюфели. Сердце то бьется как ненормальное, то вовсе замирает, говорит телу, чтобы оно было настороже, что я в опасности, что в него проник захватчик.

Я много раз задумывалась, не страдаю ли я теми же недугами, что и мать, потому что настроение у меня меняется так же резко, как когда-то у нее, но понимаю, что причины этих колебаний у нас совершенно разные. Я принимаю на себя эмоции других людей, она же не может совладать с собственными. Я хотя бы могу защититься от других, а она беззащитна перед самой собой, давно уже подчинилась гнету собственных мыслей.

В дверь стучат. Не опуская цепочки, я смотрю в глазок. Хоть небольшая, но защита.

– Кто там?

– Димитрий, ваш сосед.

Ага, тот, что вечно орет на жену.

Я протягиваю руку за темными очками. Они у меня везде: в шкафах, на полках, в кармане каждого пальто и куртки. Я немного отодвигаю цепочку и чуть-чуть приоткрываю дверь. Он похож на шар, утыканный иголками, я видела его в деле. Гнев – самая главная, коренная его эмоция, она летит из него иглами, похожими на иглы дикобраза; свои жертвы он истребляет с неистовой, звериной яростью.

– Здрасте, – произношу я, надеясь, что острые стрелы его гнева не полетят в меня.

– Мы все тут подписали петицию против соседки. Остались одна вы. Вот здесь.

Он просовывает в щель планшет с прикрепленным к нему листком бумаги. Я не беру его. Я не возьму и ручку, если ее уже брали до меня, если она была у него в кармане, если лежала рядом с его противным телом. Мне интересно, много ли было желающих подписать эту петицию.

– Она что, наркотиками торгует? – спрашиваю я.

– Наркотиками? – смеется он. – Она и с этим дело имеет? Хотя я бы не удивился. Нет, это насчет долбаных колокольчиков на балконе. Они мне уже вот где! Я отправляю петицию в ассоциацию жильцов – пусть заставят ее снять их. Вы же через стенку с ней живете, неужели вас они не бесят?

– Так это отсюда звук идет?

У него округляются глаза, и он спрашивает:

– Ну как, подписываете или нет?

– Нет, – отвечаю я, скрестив руки. – Мне колокольчики нравятся.

– Подпишите, – говорит он, потрясая планшетом и оскалив в ярости зубы. – Вы одна остались.

– Они очень успокаивают, заглушают весь ор, когда вы ссоритесь с женой.

Я начинаю закрывать дверь, а он вовремя убирает свою руку. До того как дверь захлопывается, его гнев успевает просочиться через щель. Я хватаю фен и выдуваю его красные иглы дикобраза в воздух, через балкон. Потом, насколько могу, перегибаюсь через перила балкона так, чтобы не упасть, и заглядываю на балкон к соседке. Он украшен растениями в горшках, которые я по глупости приняла за наркотики. Глядя на растения, я вспоминаю, что и сама собиралась завести садик на балконе. Над дверью тихо позванивают китайские колокольчики, которые шевелит легкий ветерок. Красные иглы ярости Димитрия движутся в том направлении. Как будто чувствуя их приближение, порыв ветерка раскачивает язычки колокольчиков, и те отбрасывают иголки в сторону. Красные иголки уплывают в сторону и вверх, исчезая в воздухе.

Я решаю, что настало время познакомиться с соседкой.

* * *

Наоми Уильямс, акушерка, вышедшая на пенсию, истинная дочь своего поколения, приехала в Лондон шестилетней, в 1960 году, с родителями, выходцами с Карибских островов. У нее на плечах лежат локоны с проседью, доброе лицо и улыбка располагают к себе, как будто приглашая зайти, поговорить, посмеяться, поделиться, улыбнуться друг другу. Ее присутствие похоже на теплое объятие в солнечный день, у нее дома уютно, как в утробе матери, – дом крепко держит, подпитывает. Повсюду у нее кристаллы: и там, и здесь, и в углу на полу, и на рамке картины на стене, и на краю цветочного горшка.

– Входите, – приглашает она, как только я представляюсь. Я переступаю через стоящую у входа соль.

– Гималайская, – поясняет она, – для очищения воздуха. Есть у нас вами такие соседи… мрачные.

Я принюхиваюсь и чувствую знакомый запах дыма.

– Жгла шалфей, – объясняет она. – Мой клиент сильно… Скажем так, волновался.

Я чуть не смеюсь над глупой сказкой, которую сама себе о ней сочинила. Она совсем не такая, какой я ее представляла. Я вхожу в комнату и не верю, что эта квартира такая же, как моя, что она в том же здании. В центре стоит раскладушка. Мне тут же вспоминается Эсме, и, хотя Наоми тепло, приветливо поздоровалась со мной, мысленно я довольно цинично прохаживаюсь насчет всяких там самозваных гуру. Стоит увидеть хоть одного, и поймешь, какого они все пошиба. Я, помню, все надеялась, что должны быть люди, похожие на меня, те, которые чувствуют больше того, что мы видим, но ни одного такого не встретила; по крайней мере, такого, кто не врет.

– Чаю? – предлагает она.

Я вообще-то могу уйти. Да и надо бы. Незачем тратить свою энергию на очередную аферистку, но мне любопытно.

– Если можно, травяного, – отвечаю я. – Без кофеина.

– Мята, ромашка, гибискус, земляника, имбирь, грибы… – Она смотрит на меня и договаривает: – Нет, не грибы. Психоделики вам не нужны.

Под ее взглядом я чувствую себя, как на рентгене.

– Располагайтесь, где вам удобно, – приглашает она.

Я опускаюсь в зеленое бархатное кресло с подголовником, большими петлями-ушами и оранжевым пледом, накинутым на спинку. Я не часто бывала в чужих домах. Я всегда старательно избегала этого, но чувствую, что здесь меня наполняет положительная энергия, и я становлюсь как будто промытой, чистой.

– Мамино кресло, – говорит она и ставит чашку с блюдцем на мозаичный столик рядом с ним.

– Она, наверное, очень его любила, – откликаюсь я, отпиваю глоток и замечаю сияние вокруг кресла, чувствую, как оно будто принимает меня в свои объятия.

Помолчав немного, она отвечает:

– Да, любила… Садилась в него и вязала.

Я провожу рукой по ярко-оранжевому пледу, накинутому на спинку, и говорю:

– Красивый…

– Как вы догадались, что она его связала?

– А как вы догадались, что чай из грибов мне бы не понравился?

– Случайно, – отвечает она, склоняет голову набок и изучающе смотрит на меня. – Как вы тут, осваиваетесь? Я несколько раз пробовала поймать вас, но… случая все не было.

– Да, осваиваюсь, спасибо. Все время хожу на собеседования.

– Понятно… Ну и как?

– Пока не очень.

– А чем вы занимаетесь?

– Была сиделкой, но не хотела бы больше работать с людьми.

– Это ограничивает, – отвечает она, улыбаясь вместе со мной и добавляет, поднося к губам чашку: – Природа, может быть… Но только не грибы!

К собственному удивлению, я смеюсь и говорю:

– Я пришла потому, что Димитрий составил петицию, чтобы вы сняли свои колокольчики, и все жильцы ее подписали.

Она озадаченно переспрашивает:

– Неужели все?

– Я – нет. Они мне нравятся.

– Спасибо.

Она бросает на них взгляд, а они в ответ позвякивают, как будто откликаясь на внимание хозяйки.

– Что ж, если всех беспокоят, я, пожалуй, сниму. Только непонятно, почему мне никто этого не сказал.

– А знаете, по-моему, все подписывали только потому, что он им велел. Он теперь понесет свою петицию в ассоциацию жильцов.

И тут она хохочет:

– Где президентом – я! И это ставит меня в неловкое положение. Придется организовывать встречу с самой собой и обсуждать вопрос о снятии вещи, которой я так дорожу. Но иногда очень важно встречаться с собой…

Она отпивает глоток чая и поверх своей чашки внимательно смотрит на меня.

Я ерзаю в кресле оттого, что мне становится неуютно, хотя оно тут ни при чем, и говорю:

– Я ведь сказала, что меня колокольчики не беспокоят. Я даже подумывала повесить такие же, так что вам нет смысла убирать свои, потому что моя квартира ближе к нему, чем ваша.

– Элис, – произносит она, – будьте с ним поосторожней. Может, он согласится на бесплатное занятие со мной. Я тогда быстро его раскушу.

– Рэйки? – спрашиваю я, снова ощущая приступ цинизма. От самозванки Эсме у меня остался плохой привкус во рту.

– И не только. Рефлексология, гомеопатия, лечение кристаллами.

Я прямо раскаляюсь от гнева. Все это ерунда. И толку от нее никакого! Трюкачи всякие. Шарлатаны. Аферисты. Все, хватит, наслушалась.

– Мне нужно идти. Приятно было познакомиться.

Она, удивившись, что я так резко оборвала разговор, вскакивает на ноги, чтобы остановить меня.

– Может, придете как-нибудь на занятие? – спрашивает она.

– Зачем это?

– Посмотреть, что я делаю, – отвечает Наоми. – Затем, что вам нужно сбросить с себя путы сомнения. Слишком вы циничны для своих молодых лет.

* * *

– Ничего с тобой особенного нет, – произносит Эсме, сидя напротив меня.

Ее слова совсем меня не успокаивают. Мы сидим у нее в сборном домике, в двух удобных креслах у окна.

– Думаешь, я обманываю, – начинает она. – Но это не так. Может, я не такая хорошая, как ты, не такая одаренная от природы. Ты видишь то, что я чувствую.

– Вы не чувствуете этого.

– Я училась несколько лет. Знаешь, сколько времени нужно, чтобы стать мастером рэйки?

– То, что человек учился, еще не значит, что он умеет. Думаю, у вас очень хорошо получается морочить людям головы, и они начинают думать, какая вы необыкновенно мудрая. Наверное, вы и себе голову заморочили. Может, вы хорошо считываете людей, хорошо манипулируете, но меня вы не проведете. Вы распыляли энергию Госпела во все стороны, как будто включили миксер и не закрыли его крышкой. Все забрызгали. Он не мог играть в футбол, потому что вы оставили оранжевое у него на колене.

Она задумывается:

– Оранжевое… Что это значит?

– Это значит, что в тот день он не мог играть в футбол. Он хорошо забивает, а не мог доверять своим ногам.

– Вот это да, – бурно дыша, произносит она, только взволнованно, а вовсе не чувствуя стыда и раскаяния, как я ожидала. Потом наклоняется вперед и тянется ко мне, чтобы взять за руку.

Я отстраняюсь.

– Извини, – говорит она. – Может, поработаем вместе, Элис?

Я смеюсь:

– Работать вместе? Но мне всего пятнадцать лет. Я еще школу не кончила.

– Конечно, но здесь, в школе, ты можешь помогать своим одноклассникам, друзьям, а после школы, если хочешь, я тебя завалю работой. Ты можешь стать моими глазами. Мы могли бы работать вместе. Могли бы столько волн по миру запустить! Мы могли бы столько денег сделать, Элис. Я могла бы сделать тебя богатой.

От ее волнения бирюзовый делается все ярче и темнее, начинает подавлять другие цвета. Это цвет личного статуса и славы.

Она не хочет помогать людям; она хочет использовать их к своей выгоде. Резкий пурпурный цвет учительницы-самозванки заметно блекнет, перебитый напористым, сильным бирюзовым. Ее настойчивость граничит с наглостью. Я неожиданно разочаровываюсь оттого, что она ненастоящая. Хочется найти человека, на самом деле похожего на меня. Я поднимаюсь и выхожу.

* * *

Штаб-квартира компании Saandeep располагается в современном шумном офисном здании, «очень живом и разнообразном», как нахваливает его официальный сайт; по всей Великобритании и Ирландии у нее работают больше тысячи сотрудников и две сотни магазинов. Нужны талантливые люди, которые своими большими идеями и большими амбициями помогут компании двигаться вперед. Здесь есть стол для пинг-понга, место для отдыха на открытом воздухе, с цветастыми подушками, разбросанными на гигантских ступенях. А еще длинные столы и скамьи, где можно пообедать, фигурно подстриженные деревья в горшках забавно большого размера. Все белое, деревянное, вылизанное, как ресторан в Майами-Бич.

Все говорят, что это место оживленное, что здесь не бывает скучно. Когда я захожу внутрь, там никого нет. Только охранник ходит кругами. На часах пять утра, и я вместе с другими уборщиками начинаю работать, пока нет сотрудников; они, молодые, гламурные, модные, дефилируют через рамку безопасности, как на модном показе. Я наблюдаю за ними, сидя после смены в кафе на другой стороне улицы, и думаю почти только о том, как классно они все выглядят, какие они, должно быть, все умные, какая, должно быть, классная у них жизнь, как они целыми днями только и делают, что заседают в суперсовременных комнатах переговоров со всяческим хайтеком и столами для пинг-понга. Мне очень нравится ощущать их энергию, одурманивать себя мыслью, что и я тоже живая, динамичная, сообразительная, что я тоже в команде. Я стараюсь унести их энергию к себе домой. Я экспериментирую со своим гардеробом, чтобы стать такой же стильной, как они. Эти пустые фантазии одолевают меня, пока я, вся разодетая, стою у зеркала, хотя мне некуда идти, и понимаю, что нет у меня ни блестящих идей, ни платформы, где можно было бы ими поделиться, ни ушей, которые бы их выслушали. Я стремительно сникаю, поняв, что впереди у меня целый пустой день и работа уборщицы, за которую я получаю столько, что не хватает даже оплатить счета. Мне очень хочется снова ощутить то чувство, которое возникает во мне, когда я вхожу в здание, где никого еще нет, потому что в нем еще сохраняется энергия вчерашнего дня.

Не могу точно сказать, зачем я устроилась работать уборщицей; может, из желания навредить самой себе, может, из любопытства, может, из безрассудства, может, от незнания, какую именно дверь открыть. Обычно я шарю по стенам, ползаю вдоль них, пока не найду входа. Помню, как родители Салони подкатывали к школе в своем серебристом «майбахе»; мне они казались чуть ли не кинозвездами. Ее мама всегда набрасывала пальто на плечи, никогда не продевала руки в рукава, и я все удивлялась, как это оно с нее не спадает. Волосы у нее были пышные, холеные, платья и сумочки только дизайнерские. Отец Салони, писаный красавец, всегда щеголял в дорогих костюмах и вычищенных туфлях, с неизменной улыбкой на лице, высушенными феном волосами, челкой и белыми-белыми зубами. И он, и она пахли дорогим парфюмом. Кожа у них была очень чистая, здоровая, сияющая, так что сразу было ясно: внутри у них все так же хорошо, как снаружи. Владея сотнями магазинов модной одежды, они служили их лучшей рекламой, и им нужно было, чтобы их дочка, страшная врунья, научилась быть честной, чтобы потом войти в их успешный бизнес. Салони, Госпел и я – в самый страшный первый год мы были одной командой.

Головные офисы находятся в деловой части Лондона, совсем рядом с Оксфорд-стрит. Для меня это хороший повод познакомиться с метро. Ночью там спокойно, и я езжу в кепке, темных очках, маске и перчатках. Я очень слежу за тем, чтобы кожа была всегда закрыта, и, как только прихожу к себе, стираю все и вывешиваю на балконе, чтобы ветер сдул с одежды все обиды и горести людей.

Я навожу чистоту в офисе у Салони. Стираю пыль с ее стола, до блеска протираю стекла на фотографиях, среди которых есть и заключенный в рамку коллаж изображений чуть ли не всех уголков мира, множество снимков Салони с подружками в горных походах, речных сплавах, на лыжах – она крутая девчонка. Всего в двадцать четыре года она работает на серьезном посту директора по маркетингу, значит, сумела взойти по лестнице бизнеса своей семьи. Она и работает, и отдыхает на всю катушку, может быть, наконец изжив все бесконечные басни, которые плела в детстве.

Я мою раковины и слышу, как в туалете кто-то спускает воду; открывается дверь, появляется Салони в спортивном одеянии и бросает взгляд на меня.

* * *

– И все-таки я не понимаю, почему ты здесь оказалась, Элис, – говорит Салони, в позе «собаки мордой вниз», подняв свою идеальную попу в крутейших спортивных штанах фирмы Lulu Lemon чуть ли не на уровень моего лица. Мы, десять человек, на спортивной площадке своей школы, в местном парке на траве занимаемся йогой.

– Чтобы быть в настоящем моменте. Да где угодно.

– Но не здесь же! – отвечает она с улыбкой.

Рядом с нами игровая площадка; за деревьями мелькают яркие качели и карусели. Старые, порядком изношенные, они все же предлагают свои невинные удовольствия.

Я понимаю, о чем говорит Салони. Вот уже почти месяц я учусь в «Новом взгляде» и относительно нормальна по сравнению с другими учениками этой школы. Оказывается, Салони оказалась здесь не из-за патологической лживости, а из-за того, что кусается, когда не может соврать; Госпел попал сюда вовсе не из-за синдрома Туретта, которым он страдает, а из-за склонности к вспышкам злости. Мне не пришлось стать жертвой их выпадов, но было интересно, а сначала и удивительно смотреть, как вся такая расфуфыренная Салони накидывается на несчастных, которые не так на нее взглянули, и вонзает свои дорогущие зубы в их плоть. Правда, это было только раз; так-то она кусала собственную руку, подушку, мебель, если та оказывалась ей по зубам. Теперь я знаю, откуда пошло выражение «рвать и метать». Госпел набрасывается не столько на людей, сколько на предметы. Стулья, столы – все, что попадает ему под руку, – в один миг превращается в снаряды. Ни он, ни она не понимают, как я сюда попала. Я не говорила им об этом, и они веселятся от души, стараясь угадать, какой у меня «бзик».

– Она мало говорит, – начинает Салони.

Госпел смеется в ответ:

– За то, что мало говоришь, сюда не отправят.

– Почти совсем не говорит, но я знаю, что она меня слышит. Алло! – говорит она и тянется, чтобы постучать меня по голове. Я скалю на нее зубы, и она смеется.

– Девочки! – Амелия, инструктор по йоге, прерывает занятие и громко делает нам замечание. Мы, как всегда, стоим в последнем ряду. Дожидаемся, пока она скрутится в очередную йоговскую позу, и продолжаем разговор.

– Может, Элис больше любит наблюдать, чем говорить, – поддразнивает меня Госпел, и мы смеемся потому, что он заметил, как я разглядываю людей – молча. Все время наблюдаю, каждого вычисляю. Даже теперь, когда они все гадают, что же со мной не так, я смущаюсь.

– В заднем ряду, прекратили разговаривать! Сосредоточились!

Рядом на скамейке сидит мужчина. Его почти не видно из-за дерева, но осень вступает в свои права, поэтому листва редеет. Его цвета я вижу яснее, чем его самого. Он сияет. Он сидит лицом к игровой площадке.

– На вид она нормальная, – говорит Госпел. – По крайней мере, пока. Так мы все тут на вид нормальные.

– В тебе ничего нормального нет, – огрызается Салони.

– А нам пока рановато показывать свой истинный цвет, – отвечает он. Я смотрю на него и удивляюсь, как хорошо он ухватил суть дела.

– А что? – с невинным видом спрашивает он. – Что я такого сказал?

– Салони, Госпел, Элис, не отвлекайтесь, пожалуйста!

У скамейки, где сидит мужчина, стоит велосипед. На коленях у него лежит шлем. Рядом с собой он поставил раскрытую коробку с сэндвичем. Но что-то тут не то… Красный цвет вьется вокруг его бедер, и я узнаю его – это тот же цвет желания, какой был у Хью, когда он встречался с По, только в этот раз он мне не нравится. Этот цвет не тот, не на той части тела и не в том месте. Черный медленно плавает у него вокруг головы, точно темное грозовое облако психического отклонения и настоящего зла. Черного я до этого ни разу не видела.

Я встаю.

– Элис, ты куда? – спрашивает Госпел.

А я шагаю к мужчине на скамейке. Нужно проверить, что я не ошибаюсь в том, что вижу.

– Элис, вернись! – кричит Рейчел.

Я ускоряю шаг.

На мягком покрытии игровой площадки возится маленькая девочка, и почти всю ее закрывает огромный намокший памперс. Человек на скамейке следит за девочкой. Вокруг нее розовые, золотые, чистые, невинные, радостные цвета. Она что-то бормочет себе под нос, поднимает листок, роняет, снова поднимает. Кладет листок на качели. Толкает их. Снова берет листок. Кидает его на землю. Топает прочь, забыв про листок. Приостанавливается. Вспоминает, поворачивается и идет обратно к листку.

Он наблюдает за ней. Шлем все так же лежит на коленях. Грубый, нечистый красный вьется между его ног. Черный, чистый черный моргает, и мне кажется, я слышу потрескивание, точно в ненастроенном радиоприемнике с еще не выставленной частотой. Он не двигается ни туда ни сюда, плотно залип в этой черноте. Грязный, растленный тип.

– Что, маленьких детей любите?

Он недоуменно смотрит на меня.

Я поднимаю его шлем, вижу, как напрягся под ним член, и швыряю шлем прямо ему в башку. Своей твердой частью он с треском попадает в цель. Хозяин шлема валится набок, а я снова замахиваюсь.

– Элис! – Амелия оказывается рядом со мной, запыхавшись от быстрого бега.

За ней несутся все остальные.

– Кому сказала: стоять! – кричит она им в панике.

Они не слушают ее и бегут ко мне со всех ног.

– Подонок! – ору я на него.

Весь класс подбадривает меня криками.

Мать хватает девочку и спешит прочь с места происшествия.

Я воодушевляюсь присутствием аудитории, даю волю своей ярости и с трудом удерживаюсь, чтобы еще раз не шарахнуть его шлемом по голове. Зато я швыряю его прямо в пах, вокруг которого уже нет возбужденного красного вихря.

– Ничего себе, Элис! – произносит Салони. – Да ты такая же, как мы.

* * *

Я подготовилась к неожиданной встрече с Салони, хоть и час ранний, и в офисе еще пусто. Я хорошо продумала, о чем рассказать, я отрепетировала удивленный взгляд: мол, надо же, и не догадывалась, что это бизнес ее семьи. Но вся моя конструкция разваливается, когда встреча происходит. Нет в ней теперь никакого смысла. Мне не нужны притянутые за уши алиби и объяснения потому, что она меня не узнает. Она почти не смотрит на меня, мы никогда не встречаемся взглядами.

– Я на минутку, – вежливо произносит она, открывая свою спортивную сумку. – Одеться нужно.

Подмигивает мне и продолжает:

– У меня в офисе душ опять сломался.

Я смотрю на нее и очень хочу, чтобы она меня увидела, вспомнила. А может, пришла на помощь? Она ощущает во мне что-то странное, смотрит на меня, прямо в глаза, но ничего так и не происходит. Я пячусь из санузла вместе со своей тележкой.

– Не уходите, я ненадолго, – произносит она, стягивая через голову потную майку, так что становится виден ее спортивный бюстгальтер.

Я ловлю себя на том, что прямо пялюсь на нее. Занятия спортом окупаются: живот у нее подтянутый, руки и плечи мускулистые, сильные. Такой красивой она еще не была.

– Плоды упорных тренировок, – говорит она вроде бы жизнерадостным, но уже твердым голосом, включает воду и начинает мыть под мышками.

Сердце стучит, и в раздумьях о том, что сказать, я отхожу от раковины и скрываюсь в туалетной кабинке. Но между нами повисает молчание; она моется, брызгается дезодорантом, мажется кремом, красится, чтобы выглядеть свежо и бодро. Проходит слишком много минут, и я не могу ничего сказать, не могу ни о чем даже подумать.

– Хорошего дня, – говорит она, собирая вещи. На ней узкие серые брюки, серый же кашемировый джемпер, туфли на немыслимо высоких каблуках, вся такая дорогая, изысканная, с феноменально густыми, богатыми и блестящими волосами.

– И вам, – отвечаю я, когда за ней закрывается дверь.

Я бы узнала ее лицо в любой ситуации. Мне не нужен был ее семейный бизнес, чтобы узнать ее – ни как намек, ни как воспоминание. Почти год каждый день, каждую ночь мы жили с ней в одной комнате, она была важным в моей жизни человеком. Я слушала ее рассказы о своих выдумках и фантазиях, а они были разнообразные и очень причудливые. Стою и смотрю на себя в зеркало. Что, так сильно изменилась?

* * *

Дверь квартиры Наоми открывается, как только я вставляю ключ в скважину.

– У меня клиент, хочешь, зайди посмотри, – говорит она.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, вхожу, запираю за собой дверь и удивляюсь, как это так: я вижу все во всех, а вот во мне почти никто ничего не видит.

* * *

Я задумчиво помешиваю лапшу в ковшике на электрической плитке, и вдруг, ни с того ни с сего, меня обуревает страх. В животе что-то противно, нервно зудит, становится нечем дышать. Как предок из каменного века, я настороженно осматриваюсь, чтобы понять, на что так отозвались мои инстинкты. Из квартиры Наоми слышится какое-то бормотание, но, в общем, все вроде бы нормально, тихо. Я пробую стряхнуть с себя страх, несколько раз глубоко вздыхаю и возвращаюсь к своей лапше. Отбрасываю лапшу в дуршлаг, но мне все равно беспокойно, я нервничаю, хотя несколько минут назад вокруг были мир и покой. Я отставляю лапшу и снова осматриваюсь. Неразборчивый голос все так же слышится из соседней квартиры, но ничего необычного в этом нет. В день у Наоми бывает человека по три, с перерывами по нескольку часов, и я всегда знаю, когда она кого-то принимает. Я прижимаюсь ухом к общей с ней стене. Говорит она негромко, как будто успокаивает, никто не кричит, вроде бы нет и поводов для волнения, а мне ужасно жутко. Я не осознаю того, что делаю, эмоции берут верх над разумом, я слушаю только свое чутье.

Стучу в дверь к Наоми. Она отвечает не сразу, но, как только открывает дверь, мое беспокойство резко возрастает. Что-то страшное потоком льется из ее квартиры и чуть не сбивает меня с ног.

– У вас все в порядке? – спрашиваю я, стараясь заглянуть ей через плечо.

– Да, – отвечает она и оборачивается, чтобы понять, в чем дело, отступает на несколько шагов и открывает дверь пошире.

Мужчина, на вид самый обыкновенный, сидит в кресле ее матери и развязывает шнурки на ботинках, готовясь к занятию. Его окружает облако такой черноты, какой я никогда ни у кого еще не видела. Темное, тяжелое – это его я почувствовала сквозь стены. С тех дней, когда моя зеленая от отчаянной тоски мать лежала у себя, я никогда не видела такой сцены. Но ее неподдельная печаль как будто хотела спрятаться, а этот черный ведет себя точно охотник.

Меня начинает трясти.

– Простите за беспокойство, – обращаюсь я к Наоми, громко, так, чтобы услышал он. – Но у нас тут семейные неприятности, и вам придется уйти.

Она кивает, несомненно уловив страх в моем голосе, и говорит:

– Извините, Ларри, перенесем на другой день.

Он бросает развязывать шнурки и смотрит сначала на нее, потом на меня. Мурашки бегут чуть ли не по всему моему телу. Повисает напряженная, неловкая тишина. Я смотрю, как по всему ковру Наоми растекается масляная пленка. Но приостанавливается и она. Открывается дверь квартиры напротив, выходит наш сосед, Рувен. Мы здороваемся, и дух товарищества разряжает напряженность, пока он запирает дверь. Я, вопреки обыкновению, забрасываю Рувена вопросами, чтобы задержать его подольше.

– Ну ладно, – отвечает Ларри, завязывая шнурки. Он старается быть вежливым, но по тону слышно: вот-вот сорвется. Его вычислили. Его коварные планы сорвались, и это ему совсем не нравится. Рувен уходит, я ретируюсь к себе, а Ларри выходит из квартиры. Я вижу, как за ним по коридору волочится масляное пятно. Он начинает спускаться по лестнице.

– Ты как? – спрашивает Наоми. – Помочь чем-то нужно?

Не слушая ее, я прохожу через всю квартиру на балкон. Я смотрю оттуда на входную дверь, чтобы точно знать, что он вышел.

– Как вы себя рекламируете? – интересуюсь я.

– На своей странице в «Фейсбуке», – отвечает Наоми.

– Лучше не надо, – советую я.

– Хорошо, – слегка недоумевая и сильно перепугавшись, соглашается она.

Вскоре появляется Рувен. Я замираю; Ларри, если правда его так зовут, должен бы выйти вслед за ним. И действительно, он тут же появляется, и я выдыхаю. Он оглядывается, как будто ищет, где здесь закладка наркотиков, поднимает глаза вверх, смотрит в нашу сторону, и я быстро делаю шаг назад.

Чистое зло находишь нечасто, но нужно уметь распознавать его, когда оно тебя находит.

* * *

Я делаю из своего лондонского балкона Небесный сад. Он великолепен, именно так, и не иначе, говорю я и почти все соседи, кроме Димитрия: ему не нравится, что в саду летают пчелы и звенят китайские колокольчики. Я установила систему сбора дождевой воды, кинув в бочку шланг от водосточной трубы. Оттуда я или беру воду сама, или включаю насос и работающий от аккумулятора таймер, чтобы сад можно было поливать, когда нужно и сколько нужно. Правда, насосом я пользуюсь только при крайней необходимости: уже поняла, что хотя помидорам и нужна вода, но в разное время они выпивают разное ее количество. По-моему, как и у людей, у них индивидуальные потребности. Мне нравится, как мы общаемся, когда я их поливаю; наверное, так чувствует себя мать, когда кормит ребенка. Питание объединяет.

Кто бы подумал, что я стану той сумасшедшей, которая разговаривает со своими растениями, – а ведь стала. Я выращиваю травы: тимьян, лаванду, петрушку, шалфей, розмарин и мяту. У меня есть дикие растения, которые нравятся пчелам и бабочкам. На балконе так тесно, что мне почти негде сидеть, но я любуюсь видом, который передо мной открывается. А цвета, ах, эти цвета, – и не цвета лепестков, а энергии от растений и цветов, бабочек и пчел, когда они кормят друг друга. Обмен энергиями – это нечто феноменальное. Это похоже на звуковые волны, на рев радио в жаркий день, на громыхание басов, колыхание горячего воздуха или мираж на дороге. Это как оптическая иллюзия, абсолютный феномен, когда воздух, кажется, изгибается, нарушая все законы светового шоу. У меня привилегия смотреть его из первого ряда. И, пока я смотрю, я могу даже называть это даром.

* * *

– Тебе нужно приехать ко мне, – говорю я Лили.

– Фотографии пришли, мне хватит.

– Это не то.

– Балкон – он и есть балкон, – обрубает она.

– Да, балкон, но очень красивый, – говорю я, изо всех сил стараясь не допустить до себя ее негатив. – А чего бы тебе не приехать? Я бы показала тебе, где живу. Побудешь несколько дней в Лондоне. Ты когда здесь последний раз была?

– Не знаю. С твоим отцом… – Я считаю секунды, и она добавляет: – Гадом.

– Лифт в доме есть, спать ты можешь в моей комнате.

– А ты где будешь?

– На диване. Да, в общем, все равно где.

– А как я на самолете полечу?

– Олли привезет в аэропорт. Дальше тебя сопроводят. Знаешь, колясочникам сейчас летать не проблема.

Она фыркает, и мне становится понятно, что мы ведем пустой разговор, и она никогда не приедет.

– Как там Олли?

– Нормально, – односложно отвечает она, закрывая тему, и выпускает дым.

– Дома?

– Угу.

– Куришь?

– Ну и что же?

Мы замолкаем.

– А может, мне самой приехать и тебя забрать?

Снова звук, похожий на фырканье, в трубке что-то шуршит, и на другом конце раздается голос Олли:

– Нечего тебе здесь делать, воровка. Чтобы ноги твоей здесь не было, а то смотри, закончу то, что начал, когда ты уезжала…

– Не смей с сестрой так разговаривать, клоун! – слышу я голос Лили. – Отдай трубку.

Не верится, что он сделает такое, но от его слов мне становится плохо.

– Дай ей трубку, – говорю я ему.

– Да, – снова отвечает она.

– У вас все в порядке?

Она смеется:

– А ты как думаешь?

– Лили, он за тобой ухаживает?

Хлопает дверь.

– Его дома почти не бывает, – более откровенно говорит Лили. – Он не получил те деньги, которые давали тебе. Не дали, а почему – не знаю, не спрашивай. Он Хью все жаловался.

– Хью мне об этом ничего не рассказывал, – говорю я, больше себе самой.

– Да и не рассказал бы. Хью всегда Хью.

– Раз он ничего не получает, значит, и не помогает?

– Ну, помогает немного.

– Я на эти выходные приеду.

* * *

На выходные я приезжаю к Лили. Я не была у нее дольше, чем положено. Олли я не боюсь, он мой брат, родная кровь, он ничего мне не сделает. А кстати, сделал бы? Стоит мне задать себе этот вопрос, как вспоминается его рука, сжатая на моей шее, его пальцы, сжавшие мне горло и чуть не порвавшие его. Это длилось всего несколько секунд, но оставило след и на моей коже, и в моей душе.

Я иду от автобусной остановки к дому и чувствую себя точно так же, как тогда, когда шла из школы домой: в животе неспокойно от предвкушения, в груди тесно от волнения. Так я жила каждый день. Тело всегда было жесткое, напряженное, а я даже не замечала этого, пока не уехала.

Внутри все подрагивает, я готовлюсь к нападению, в эмоциях полная ясность, физически полная неопределенность. Шторы опущены, дверь не заперта. Я вхожу и чуть не падаю. В доме настоящий бардак, но меня прямо-таки сбивает с ног дым. И застарелый, и свежий запах курева буквально висит в воздухе. Мойка завалена грязными тарелками и стаканами. Ни кастрюль, ни сковород не видно, а значит, никто ничего не готовит. Лили до мойки не дотягивается, а он и не думает мыть посуду. Из мусорного ведра валятся коробки и пакеты из-под готовой еды, и они уже воняют. Я включаю режим молчания: вытаскиваю пакет с мусором из ведра, несу его в мусорный контейнер и сразу же принимаюсь за уборку. Растения, которые я оставила на подоконниках, давно погибли. Я выношу их, мертвые, в горшках на улицу и ставлю прямо на землю. Это меня бесит. Правда, трава пока еще хорошо выглядит; по крайней мере, видно, что ее стригут.

Я чищу, прибираю, отскребаю. Загружаю посудомойку, привожу в порядок духовку, настолько заляпанную жиром, что меня чуть не выворачивает наизнанку от отвращения. Внизу никто не появляется. Я, думая, что одна в доме, вхожу в спальню Лили, не зная, чего ожидать. Здесь все не так плохо; хотя бы свой маленький клочок она еще может контролировать. Она спит, лежа в кровати. Я тихо обхожу комнату. Собираю в стирку грязные вещи. Подбираю чашки и кружки с пола у ее кровати.

Рядом стоит прекрасный зеленый куст алоэ; я смотрю на него и начинаю тихо плакать.

* * *

Я устала чувствовать себя тенью.

С работой уборщицы покончено. В Лондоне у меня появилось чувство, что я хоть и здесь, но отдельно от всех. В окружении людей, но без связи с ними, будто со стороны наблюдаю, как они живут, как будто они на ярком свету, а я – нет. Ночью я работаю, днем сплю, в общем, не живу по-настоящему. Именно этого мне хотелось все то время, пока я жила дома, с Лили; проходить мимо, лишь бы меня не трогали, но сюда я переехала не для того, чтобы оставить при себе плохие привычки. И не для того, чтобы те, кто когда-то меня знал, больше меня не увидели.

Я устраиваюсь в кол-центре под названием Calling Card. Время работы удобнее, с девяти до пяти, зарплата выше в этом дорогом до абсурда городе, я могу ходить в джинсах и синей майке с логотипом компании. Я сижу на исходящих звонках. В час их нам нужно сделать минимум десять, но я делаю в два раза больше, и не от хорошей жизни. У меня не получается заставить человека на том конце провода слушать. Парень слева от меня и девушка справа бойко отрабатывают сценарий продаж, которому нас обучили, но всем, кому звоню я, или некогда, или неинтересно, или нужно перезвонить попозже; а когда я перезваниваю попозже, человек просто не берет трубку.

Я работаю теперь в непосредственной близости от множества людей, и это нелегко, хотя перегородки, разделяющие нас, создают ощущение уединения. Нас в зале двести человек, мы сидим за десятью прямоугольными столами, по десять с каждой стороны, но те, кто придумал, как втиснуть две сотни человек в один зал, сумели создать ощущение простора, хотя на самом деле его нет. Это трюк, которому мне нужно научиться, один из ценнейших советов, которые мне может дать громадный Лондон, но пока что главная проблема не в людях. Она в машинах. В зале душно. Снять майку я не могу, под ней больше ничего нет. Я чувствую, что мне мало воздуха, что дышать нечем. Щеки пылают.

– Можно окно открыть? – спрашиваю я своего соседа Пола.

Он предупреждающе поднимает палец – я мешаю ему говорить по телефону. Я обмахиваюсь майкой и оглядываюсь по сторонам, как будто ищу, где же здесь воздух.

– Спасибо, что уделили мне время, – радостно, нараспев произносит он и, обращаясь ко мне, говорит уже другим тоном:

– Окна не открываются, кондишен работает. А что с тобой?

– Жарко, – говорю я; перед глазами мелькают черные точки, мне кажется, я вот-вот упаду в обморок.

Струйка пота стекает по шее, катится между грудей, впитывается в лифчик. В голове молотом стучит боль.

– Это все машины, – говорит он, озабоченно смотрит на меня и спрашивает: – Вода есть?

Я ставлю на стол пустую бутылку.

– В кулере, на углу, есть холодная вода. Я схожу, налью, – говорит он, одним глазом глядя на меня, а другим слушая наушник.

Моя паника немного утихает; его доброта успокоила меня, хоть жарко все так же, невыносимо. Я оглядываюсь кругом. Все прилипли к своим экранам, погружены в разговоры с незнакомыми людьми, стараются изо всех сил, чтобы в мгновение ока расположить человека к себе и заручиться его доверием. Жизнерадостные, всегда готовые прийти на помощь, что бы ни происходило у них в жизни. Цвета вокруг мониторов горячее и ярче, чем их собственные. Я смотрю на девушку перед собой, по имени Парминдер, и давлю в себе желание громко закричать, потому что энергия от ее компьютера тянется к ней, как враждебная, злая сила, и, кажется, так и норовит засосать ее в машину. Все утро компьютеры испускали раскаленно-красные цвета, которые тянулись к сидящим в зале и нагревали всех, кто в нем был. Какого бы цвета люди ни были раньше, их теперь окружает пылающий красный, дополнительный слой, как изоляция, прожигает их цвета, горячей лавой течет в головы и тела.

* * *

– Разрушение озонового слоя, – мистер Уолкер, наш учитель естествознания, зачитывает вслух тему, написанную на доске.

Кто-то недовольно гудит. За партами все сидят по двое, но все знают, что мне нравится иметь свое пространство, поэтому я сижу одна, в темных очках.

Впереди, за одной партой с Госпелом, сидит Салони; она так туго накручивает на палец прядь волос, что кожа под ней белеет, багровеет, будто вот-вот лопнет, и тут она отпускает прядь. Я могу точно сказать, что она ничего не слушает. Вид у нее серьезный, но меня не проведешь: мыслями она далеко-далеко, совсем в другой жизни. Одна из жен в гареме восточного принца – об этом она мне уже рассказывала, – а может, в нью-йоркском небоскребе, где расположена ее собственная компания. В голове у нее множество жизней, и неудивительно, что, когда она говорит, иногда получается чепуха.

– Что разрушает озоновый слой?

– Авокадо, сэр! – выкрикивает Эдди.

Класс покатывается со смеху.

– Почти угадал, – отвечает мистер Уолкер, стараясь не улыбаться. – Химикаты, которые делают на заводах, тепличные газы, метан например, а особенно хлорфторуглероды, не зря называют разрушителями озонового слоя. Этот слой не пропускает через атмосферу Земли опасные волны ультрафиолетового излучения. Волны этого диапазона вызывают рак кожи, солнечные ожоги, слепоту, вредят растениям и животным.

Он смотрит на класс и ждет реакции.

Кто лежит головой на парте, кто глядит в окно. И никто его не слушает.

– Где находится озоновый слой? – задает он вопрос.

Тишина.

– Я вам подскажу. Он такой большой, что им можно обернуть всю Землю.

– Как мама Салли, сэр!

– Озоновый слой расположен в верхнем слое стратосферы. Посмотрите, – показывает он изображение, спроектированное на доску, – он похож на силовое поле вокруг Земли.

Салони оборачивается и пробует привлечь мое внимание.

Я не замечаю ее.

Она тычет в меня карандашом. Я шепчу:

– Не трогай меня!

– Посмотри, – шепчет она в ответ. – Вон тот, в соседнем ряду, попросил меня выйти за него.

– Не мешай, я слушаю.

– Ну и дура, – обиженно отвечает она, отворачивается и опять уставляется в окно.

Урок становится на удивление интересен мне. Я внимательно рассматриваю Землю на картинке мистера Уолкера.

Озоновый слой показан зеленой дымкой вокруг планеты. Он выглядит, как энергия Земли.

– Получается, озоновый слой защищает Землю? – спрашиваю я.

Он, кажется, был бы одинаково доволен и если бы ему задали вопрос, и если бы не задали. Он давно уже отключился. Эта школа сделает такое с любым учителем.

– Он защищает нас от вредного влияния солнечных лучей, да… это такое биополе Земли, – отвечает преподаватель.

– А что такое биополе? – задаю я следующий вопрос.

Кое-кто из одноклассников смеется, думают, что я валяю дурака, нарочно мешаю ему договорить. Он смотрит на меня, видимо раздумывая, так это или нет, и решает, что так.

– Считайте, что получили домашнее задание, мисс Уорд. Вот завтра вы и расскажете мне, что такое биополе. А теперь переходим к следующей картинке, смотрим, как влияют хлорфторуглероды…

Он нажимает кнопку.

– Это озоновая дыра.

– Не такая опасная, как в башке у Алекса, сэр!

Он и это пропускает мимо ушей.

– Откуда мы знаем, что она есть? – спрашиваю я.

– По химическому составу воздуха. Простым глазом увидеть его нельзя, нужны сложные инструменты, чтобы замерить изменения. А измеряются они в единицах Добсона.

– Ску-учно, – ноет кто-то.

– Возможно, мы поговорим об этом в следующий раз.

– Или никогда.

Я отворачиваюсь в окно и смотрю высоко-высоко в небо, в самую стратосферу. Поверх всех наших энергий я воображаю себе гигантскую зеленую дымку над Землей, внешний слой, как будто мы живем внутри снежного кома. Я задумываюсь: вот если бы я забралась так далеко, увидела бы я Землю, а если бы увидела, какие цвета были бы у нее? Было бы ей больно, как большинству людей, или цвета у нее были бы радостные? Могла бы Земля завидовать? Меня захватывает эта мысль, и ничего не хочется так сильно, как увидеть ауру нашей планеты. А может, мне и не нужно ее видеть, может, как и всегда, я уже точно чувствую то, что чувствует Земля.

– «Биополе – это энергия, окружающая живые системы. Это матрица, соединяющая наши физические, эмоциональные и умственные измерения», – читает Госпел с экрана компьютера, когда мы делаем домашнюю работу. – Что бы это значило?

Я записываю это, смотрю на монитор, в поисковую строку Google. На его запрос «что такое биополе» появились другие варианты вопросов.

– «Бывает ли у людей магнитное поле?» – читаю я вслух. – Ну-ка, щелкни.

– «Каждый орган и каждая клетка имеют собственное поле, – читает он, смешно подражая профессорскому тону. – Нейроны, клетки эндокринной и мускульной систем называются возбуждаемыми клетками, так как электричество стимулирует их, порождая магнитное поле».

На переносицу он водружает воображаемые очки. Дергается. Закидывает голову назад. Всхрапывает.

– «Светятся ли люди?» – читаю я.

Госпел смеется и читает сам:

– «Современные ученые говорят, что человеческое тело в буквальном смысле слова светится». Что за фигня? – бросает он дурачиться. – «Есть исследования, что тело испускает свет, яркость которого в тысячу раз меньше, чем мы способны видеть невооруженным глазом». Дуристика какая-то!

– Вот поэтому я и здесь, – отвечаю я в порыве откровенности, и лицо от этого радостно вспыхивает. – Я умею видеть цвета людей, их магнитное поле, или как там это называется. Мне проще сказать, что я вижу цвета людей. Цвета отражают настроения: зеленый – это грусть, розовый – радость, но на самом деле все сложнее. От цветов у меня болит голова. Поэтому я и хожу в темных очках.

Он удивленно смотрит на меня – не шучу ли, и по какой-то причине решает, что я говорю правду.

– А у меня какой цвет?

– Медовый, – с улыбкой отвечаю я.

* * *

Пол возвращается с бутылкой ледяной воды.

– Спасибо…

– Да пожалуйста. В первое время здесь все жутко мерзнут. Кондишены всегда работают на полную мощь. По-другому никак, компьютеры сильно нагреваются. Так что это не для нас, это чтобы компьютеры не взорвались.

Я оглядываю зал, вижу, как на тела всех медленно наползают лучи от компьютеров, и вдруг понимаю то, что раньше до меня не доходило. Наши энергии похожи на озоновый слой, а энергия компьютеров, электромагнитная энергия – на хлорфторуглероды, которые проходят через каждого, как горячий нож через масло, оставляют дыру в человеке и кусочек себя вокруг нас. Кусочек, который мы не видим. То самое биополе.

Много паники вокруг изменения климата. Земля в кризисе, но мне кажется, что никто не обращает никакого внимания на кризис в наших душах. И нет единиц, чтобы измерить все дыры, которые появляются в каждом из нас.

* * *

В квартире Наоми, в центре комнаты, на кровати лежит женщина. По-моему, ей около тридцати. Она в легинсах и джемпере, но без туфель. Когда я вхожу, она улыбается мне, хотя глаза у нее красные, припухшие, как будто от слез.

– Это Люси, а это Элис, – знакомит нас Наоми. – Люси не возражает, чтобы ты посидела здесь, говорить мы закончили, сейчас начнем чистить чакры.

Предполагается, что наблюдать я буду за Люси, но я не могу оторвать взгляда от Наоми. Вокруг нее аура чистого золота – такой я видела только у новорожденных. Этот золотой свет поднимается от земли, поднимается вверх, окружает ее, как пламя зажигалки. Он плывет внутри пузыря и похож на игристое вино или шампанское, только что налитое в роскошный высокий бокал. Яркость у него такая, как будто открываешь утром шторы, а в лицо бьют яркие утренние лучи. Я, почти щурясь от ее света, смотрю, как она работает.

Самый главный цвет вокруг Люси – черный. Но не колючий, как у педофила в парке, и не с металлическим отливом, как у больных на голову, одержимых страшными, дьявольскими мыслями. Такой черный я видела, и не раз, многие носят его на себе каждый день: это черный цвет горя. Спокойный, задумчивый черный задернутых штор, такой, чтобы можно было погрузиться в себя. Мне кажется, что он вежливо, но твердо говорит: «Не беспокойте, я устал, отдыхаю, стараюсь прийти в себя». Вот этот-то черный, чистый и прозрачный, как траурная вуаль, окутывает Люси с головы до ног; в некоторых местах он собирается в более плотные узлы; там она явно борется с эмоциями, и особенно это заметно в верхней части живота, где заканчивается грудная клетка.

Здесь Наоми нужно действовать осторожно: если она делает то же самое, что когда-то делала Эсме в тот единственный раз, когда я видела занятие рэйки, то есть отправляет черные узлы не туда, например, к голове или внутренним органам Люси, например, или к внутренним органам, это может быть опасно. Или сами узлы могут сопротивляться и не двигаться с места, станут плотнее, темнее, туже.

Я смотрю, как, закрыв глаза и вытянув руки, Наоми верно определяет проблемные места. Она глубоко дышит, и на фоне спокойных звуков льющейся воды и флейты принимается за работу над первым узлом. Я замираю.

Когда из рук Наоми появляется энергия, я чуть не ахаю, потому что вижу ее. Она красно-оранжевая, теплая, манящая, точно закат. Тугой черный узел поначалу не поддается, становится даже плотнее. Наоми не тратит на него время, оглядывается в поисках чего-то и берет в руки камень мускусно-черного цвета. Она держит его в руке, как будто греет, глубоко вдыхает, медленно выдыхает, кладет камень туда, куда падает солнечный луч. Потом еще раз протягивает руки над упрямым черным узлом. Он начинает медленно распутываться. Приостанавливается ненадолго, как будто решает, что делать дальше. И вот становится чистым, прозрачным, сливается с грустной пеленой вокруг Люси.

Так же Наоми работает с другими узлами. Из уголка глаза Люси ползет слеза, она не смахивает ее, и слеза исчезает в волосах около уха.

Наоми развязывает все узлы эмоций, но черная пелена вокруг Люси не исчезает.

– А теперь закроем чакры, – негромко говорит Наоми, чтобы не испугать умиротворенную Люси.

Мне вспомнилось, как парамедик, которую я еще ребенком вызывала к нам домой, стирала с рук зеленое облако. Интересно, делала ли она это бессознательно – или работа научила ее не подпускать к себе чужие проблемы? Оставлять их в чужом доме перед тем, как вернешься в свой? Наоми сейчас делает то же самое: потирает руки, скручивает черную пелену в шарик наподобие бумажного, давит ее. От тепла ее рук цвет тает, и она потряхивает ими, как будто сушит под сушилкой. Я смотрю и благоговею.

– Теперь все, Люси, – произносит она, и мы вдруг возвращаемся в реальность, в квартиру в Ислингтоне, в высотный жилой дом, где снова становятся слышны гудки машин и звуки сирен. Волшебство исчезает.

Сонная, со спутанными волосами, Люси садится на кровати. Потом приходит в себя, произносит «спасибо» и начинает плакать.

Наоми спокойно позволяет ей выплакаться, протягивает полотенце и наливает стакан воды.

* * *

– Как вы это делаете? – пораженно спрашиваю я, когда Люси расплачивается и уходит.

– Что? – с широкой улыбкой отвечает она. – Чай?

– Да не чай. Вы же… вы же… просто феномен!

Я не могу усидеть на месте. Во мне бурлит адреналин.

– Вы знаете, что вы сейчас сделали?

Золотого пузыря вокруг нее больше нет.

– Вы были, как шампанское в бокале, – говорю я. – Как в золотом блестящем пузыре, а потом тепло ваших рук растопило все черные узлы вокруг нее. Тот, что висел над бедрами, долго не поддавался, правду сказать. Наоборот, он вроде как затягивался, я испугалась даже, как бы вы ей не повредили. И это чуть не случилось, но потом вы взяли свой черный камень, и узел вдруг развязался. И как будто, знаете, растаял, но только не исчез, а слился с темной пеленой, стал уже не такой опасный, как раньше. Так же все было и с другими узлами. Как будто они увидели тот, первый, и сказали: «Все, смываемся!» Они и не думали сопротивляться. А потом вы смяли эту пелену, как бумажку, растворили ее и выбросили.

Я кое-как показываю, как делают бросок в баскетболе.

– И вот вам, пожалуйста: с ней все хорошо. Горе никуда не делось, но вы ведь от него не избавляете, правда? Горевать естественно, вы только показываете, как ей правильно это делать.

Наоми садится почти без сил.

– Вы от этого сильно устали? – спрашиваю я.

– Не от этого. От тебя.

– Ой… – говорю я и останавливаюсь. – Извините…

– Не извиняйся. Феномен как раз ты, – отвечает она. – Я это знала. Я чувствовала, что в тебе есть что-то особенное.

– Во мне?

– В тебе, в тебе. Сделаешь мне чаю? Успокоиться нужно.

Я посматриваю на нее: маленький разноцветный фейерверк пляшет вокруг ее тела.

– Так ты в цветах видела все, что я делала? – спрашивает она меня, когда мы усаживаемся.

Я киваю.

– Любопытно… А я ничего не пропустила? Никакой энергии на ней не оставила?

– Нет, – качаю я головой.

Она мастер своего дела, и такой вопрос даже странно слышать. Как будто летчик вышел из своей кабины посоветоваться с пассажиром.

– Любопытно… – повторяет она. – Говоришь, я была, как шампанское в бокале?

– Да, знаете, в таком высоком, – отвечаю я. – Все золотое, блестящее, с пузырьками. И вокруг вас был как будто пузырь. Что это?

Я протягиваю ей чашку с ромашковым чаем и опускаюсь в кресло ее матери. Меня слегка чем-то ударяет.

– Щит, – объясняет она. – Я его создаю, когда ко мне приходит клиент. Нужно же защищаться и разделять наши энергии, это очень важно.

А вот это, пожалуй, самое важное, что я узнала в жизни.

– Вы умеете выстраивать щит?

– Ну конечно. Элис, со своими энергиями ты можешь делать, что хочешь. Они же твои.

– Я хожу в перчатках, маске, очках, закрываю кожу, в кол-центре между нами перегородки, но вот… щит? Да я бы его каждый день с собой носила!

– От всего в жизни щитом не прикроешься, Элис. Что-то и кого-то нужно обязательно пережить. Перчатки, маска, очки… Всем этим ты держишь людей на расстоянии, а тебе нужно подумать, как жить среди них. Ты решила стать чужой, а нужно стать своей.

– Тень… – произношу я. – Я уже решила, что больше не хочу ею быть, но не знаю, как жить по-другому.

– А я тебя научу. Я покажу тебе, как закрываться щитом. Одно дело – быть одной и совсем другое – быть одинокой, Элис.

Я снова чувствую толчок и поднимаюсь.

– Что такое?

– Да мама ваша сегодня что-то не в настроении, – отвечаю я и вижу, что кресло светится сильнее, чем всегда.

Она удивленно открывает рот и произносит:

– О господи, Элис! Да ведь сегодня у нее день рождения!

* * *

Мы с Наоми, скрестив ноги, сидим на ковре в ее квартире. Горят ароматизированные свечи, фоном играет спокойная музыка. Двери балкона открыты, день яркий, весенний, спасенные китайские колокольчики позванивают на легком ветерке. От жаровни идет запах кокоса, и мне даже не важно, какое блюдо на ней готовится – я хочу получить приглашение отведать его.

– Мы с тобой создаем щит из золота, – говорит она. – Создашь один раз, и его тебе надолго хватит. Как обувь – носишь, пока не настанет пора нести в ремонт или покупать новую пару. Он всегда с тобой, но прикрываешься ты им только когда нужно. Представляй себе, что это забрало на шлеме: когда он не нужен, ты его поднимаешь, и все.

– Очень круто, – хихикаю я. – Куда же мне его поднимать?

– А ты представляй, что он всегда при тебе, только не активирован.

Я в замешательстве и вовсе не уверена, что сумею это сделать. С кнопкой включения было бы гораздо проще.

– Но пользоваться им надо не каждый день, – предупреждает она, как будто раскусив меня.

Я киваю, хотя про себя решила, что это хитроумное сооружение всегда будет при мне. Ей, кажется, не понравилось, что я соврала; может, она и не умеет видеть ауру, как я, но человека с таким острым, как у нее, чутьем, я еще не встречала.

– Щит отгоняет все зло. Если на тебя кто-то нападает физически или психологически, прикрывайся им, защищайся от тех, кто лезет на тебя, кто угрожает твоей ауре.

– Это значит – от всех. В любое время дня и ночи.

– Нет, не от всех и не всегда, и ты сама это прекрасно понимаешь, – говорит она, как будто делает внушение ребенку.

Я хихикаю:

– А зачем же вы прикрывались от Люси? Она же на вас не лезла!

– Я тоскую по матери, – не кривя душой, отвечает она. – Самая большая моя потеря – это моя самая большая слабость. Когда ее не стало, я много работала над собой, вот поэтому не могла допустить, чтобы горе Люси дотронулось до моего – мне это было очень вредно.

– Ага, вот теперь понятно.

– Обычно на время занятия я запечатываю свою ауру. Тогда положительная энергия проходит внутрь, а отрицательная – нет.

– Круто! Мне тоже так нужно.

Она смеется:

– Всему свое время.

– А я раз в баре видела, как один мужчина поменял цвета, чтобы познакомиться с женщиной, – вспоминаю я.

– Это называется отзеркаливание ауры. Ты видела, как он менял свои цвета? Замечательно. Хороший способ. Многие делают это инстинктивно, да, можно сказать все, кто умеет находить подход к людям. Можно сделать так, что с вами люди чувствуют себя уютнее, не ощущают, что вы ими командуете, и расслабляются.

– Готова поспорить, вы так и делали, когда работали акушеркой.

– Это помогало и мамам, и детишкам.

Тут до меня доходит:

– Вы и со мной так же сделали?

– Да, но не нарочно, Элис, – отвечает она со смехом. – Это получается как бы само собой.

– Значит, и со мной вы это сделали? Я не хотела, чтобы вы мне понравились, а вы понравились.

– А как бы еще я тебе представилась? Каждый раз, только я дверь открою, ты убегаешь, – со смехом отвечает она.

– Научите меня всему этому, – взволнованно прошу я.

– Всему свое время, – твердо отвечает она.

Я хочу узнать все и сразу, но Наоми не спешит, действует в своем ритме. У нее есть чутье почти на все, но она, наверное, не совсем понимает, до чего мне не терпится сойти с обочины, выйти из тени, почувствовать на лице теплый свет солнца. И хочется мне всего этого прямо сейчас.

– Готова, Элис?

– Вы даже не представляете, до чего готова.

* * *

Я подхожу к хранилищу данных своего кол-центра и воображаю себя шампанским в бокале, как научила меня Наоми. Мне кажется, я прямо подплываю к своему рабочему месту рядом с Полом.

– Доброе, – бросает он.

– Доброе утро, – отвечаю я с улыбкой, таким же телефонно-дружелюбным голосом, как они все.

– Готова? – спрашивает он.

Я водружаю на голову наушники и произношу:

– Ну что, вперед!

Такого продуктивного дня у меня еще не было. После работы ребята даже приглашают меня выпить.

* * *

Я была невидима, а теперь я непобедима; щит позволяет мне жить так, как я и не мечтала. У меня новая работа, я не жалею денег на новый гардероб. Наоми круглыми глазами смотрит, как я в маленьком черном платье дефилирую по коридору, точно на показе мод.

Я становлюсь немного раскованнее, потому что Наоми учит меня всяким приемам – или методам, как она предпочитает выражаться. А для меня это приемы, способы манипуляции. Я много тусуюсь, наверстывая потерянное время.

Я могу заполучить кого захочу.

Для этого я отзеркаливаю ауру мужчины или меняю свою так, чтобы понравиться ему. А для этого нужно понаблюдать за ним какое-то время, понять, какие цвета заставят его повернуть голову. Одним – и таких немало – нравятся кроткие и незащищенные, мягкие и податливые. Другим подавай эмоционально зависимых, третьим – самодостаточных. А есть и любители влиятельных и властных, способных наказать «шалунов», которых нужно поставить на место, или выступить в роли наставниц.

Они не знают, что во мне такого, чем я их беру. Я, худосочная девица в дешевом черном платье, может, и непривычного им типа, но именно я привлекаю их внимание. Что-то древнее заставляет тело покрываться мурашками, заставляет их искать меня, ту, что испускает энергию, которую они ищут. Дает им чувство, что хочется знать больше, видеть больше, слышать больше.

Люди-хамелеоны существуют.

Вот почему жулики умеют грабить людей средь бела дня: настоящие профессионалы своего дела знают, как незаметно смешаться с толпой или, если нужно, отвлечь от себя внимание. А те мужчины, за которыми я охочусь, делают именно так. Когда мне хочется, я становлюсь такой же, как они. Со своим щитом, умением запечатывать и отзеркаливать ауры я похожу на супергероя, с ног до головы вооруженного для встречи с этими обаятельными мужчинами. И точно знаю, где их искать.

Даже смешно: после попыток укрыться в тени я умудряюсь спрятаться, оказываясь в центре внимания и все-таки оставаясь невидимой.

* * *

В номере гостиницы черным-черно. Шторы задернуты, и о том, что уже утро, говорят только звуки бурной жизни снаружи. За стеной шумит душ, громко вещает канал Sky News, в шахте лифта слышится гул, и каждые несколько минут доносится пиликанье открывающихся дверей. Так-то я бы никогда не заселилась в номер рядом с лифтом, но в поздний час других просто не оказалось. Мы его и заняли, довольные тем, что это не буфет, не туалет и не коридор.

Его грудная клетка поднимается и опускается, а моя голова движется вместе с ней. Этот ритм убаюкивает. Я могла бы лежать так хоть весь день, не всегда, но сегодня, и уж точно еще одну ночь. Под размеренный стук его сердца глаза слипаются, и, уже задремывая, я чувствую, как он шевелится подо мной. Я открываю глаза и вижу выражение его лица, пока он не успел его изменить. Смятение… Растерянность… Я убираю голову с его груди. Принц проснулся, сказке конец, я жду, что сейчас он превратится в лягушку.

– Доброе утро, – говорю я.

– Доброе, – сонно откликается он. – А сколько сейчас?

Я делаю вид, что смотрю на часы, и отвечаю:

– Полседьмого.

– Ничего себе… Я вообще был никакой.

– Да и я тоже.

В коридоре у нашего номера друг на друга кричат горничные. Молдавский язык разрушает тишину. Напоминает, что мы всего лишь последняя спица в колеснице, что мы приходим и уходим, что им нужно сделать свою работу, пока не заселились другие.

Он протирает глаза, потягивается, наполовину скрытый простыней. Потом обводит глазами номер, как будто впервые его видит.

– А мы вообще-то где?

– В «Премьер-Инн», – смеюсь я.

– Где-где? – переспрашивает он как будто в шутку, но видно, что и правда не знает.

– В Бермондси, – отвечаю я, плотнее закутываясь в одеяло. – А меня зовут Элис. Мы в галерее познакомились.

– Ага… – негромко произносит он, глядя на меня. – Это я помню. И тебя помню. Я только в остальном уверен не был.

Я улыбаюсь. Вчера вечером он как магнитом притянул меня к себе. Да и сейчас притягивает. Золотой свет пробился через темноту посетителей галереи, как луч света через щель в не совсем задернутых шторах. Этим светом и был он. Я знала, что свет не настоящий, что это лампа, а не солнце, но он все равно манил к себе.

– Было поздно, ты сказал, что тебе рано на работу, так что смысла ехать домой все равно нет…

Рынки никогда не спят. Но занимаются полной чушью.

И мы рассмеялись. Так глупо…

– Ну да, да… – рассеянно говорит он, смотрит сначала на часы, потом в телефон, и на его лице появляется паника.

– Что-что случилось?

Да, случилось; это понятно без слов, потому что он вскакивает с постели, голым собирает одежду, спешит в ванную. Включает душ. Через тонкую стенку я слышу его голос.

Она, наверное, рвет и мечет. Еще бы… Я на ее месте тоже бы не смолчала.

Прав был Госпел; меня так и тянет к своим заклятым врагам – хладнокровным амбициозным мужчинам, которые хотят всего, а не чувствуют, кажется, ничего. Я не знаю, манера ли это подавать себя или непоколебимая уверенность, что они самые лучшие, что они недосягаемые, но я тоже хочу быть героиней этой фантазии, и меня тянет к ней, хоть умом я понимаю, какая это ерунда.

Любители острых ощущений, рисковые – вот такие манят меня к себе. В них есть драйв, увлеченность, они притягивают меня своей уверенностью. Их ненасытность я принимаю за страсть, их жажду обладания считаю вожделением. Мне нравится их по-охотничьи сосредоточенный взгляд, их решительность, липкий шарм людей, готовых переделать под себя весь мир, когда правила – это принципы, а правда – понятие относительное.

«Они хотят, чтобы ты видела именно это», – говорит мне Наоми всякий раз, когда они не перезванивают, когда я задаюсь вопросом, что сделала не так, когда в очередной раз страдаю.

Это их цвета притягивают меня. Они блестят. Отливают золотом и серебром. А я, как сорока, лечу на этот блеск.

Не знаю, почему мое необычное зрение не дает мне увидеть, что хоть издалека они и блестящие, зато вблизи совсем тусклые. У таких дурные привычки, непреодолимые влечения, мрачные серые тона скрытой информации и полуправды. Не знаю, как с таким необычным зрением я упускаю из виду ржавчину, уже поразившую их внутренний механизм, я не слышу, как скрипят и скрежещут их шарнирные сочленения. У этих блестящих металлических мужчин, давно не знавших смазки, мозгов в избытке, зато нет совести. А я-то жду, что они помогут мне устроить свой дом, но дом основательный, дом, который я буду чувствовать всем существом, а не номер в «Премьер-Инн» на одну ночь.

* * *

Я босиком шлепаю по коридору к своей квартире. Туфли на шпильках я несу в руке; они новые, и так натерли мне ноги, что не помогают даже несколько слоев пластыря. Шарю в сумке, ищу ключи. Позволить себе расслабиться – почти то же самое, что скинуть узкие туфли после долгой вечеринки.

Дверь квартиры Наоми открывается, она удивленно оглядывает меня снизу вверх, замечает, что со вчерашнего вечера я не переодевалась.

– Не судите…

– А я не сужу. Что, думаешь, сама в свое время не веселилась?

– Да вы и сейчас не скучаете, – отвечаю я.

Она довольно посмеивается:

– Да уж, не заскучаю, пока сердце не остановится. Часов в двенадцать клиент должен подойти.

Она смотрит на часы и притворно ахает:

– Всего-то минут через двадцать! Можешь посидеть, посмотреть, если хочешь – он возражать не будет. Тихий, мягкий человек, но вот разводится с женой и судится за ребенка. Его это прямо истерзало.

– Если только он – не убийца с топором, думаю, вы сами прекрасно справитесь. Я вам не нужна, вы и так каждый раз все правильно делаете.

– Нет, не каждый, – отвечает она и озабоченно смотрит на меня. – Но я не поэтому тебя попросила. У него сейчас кризис идентичности, так тебе, может, интересно было бы посмотреть, как это бывает.

Я принимаю это за скрытый укор, обижаюсь, вхожу к себе и закрываю дверь. Растения на балконе жаждут моего внимания, из кухни на меня смотрит цветок, который давно пора полить. Но энергии для этого у меня нет. Я задергиваю шторы, чтобы в комнату не пробивался резкий солнечный свет, и лицом вниз падаю на кровать.

* * *

– У нас опережающие номеронабиратели, – похваляется Пол перед Рейнашем, молодым человеком, который болтает с Парминдер в надежде познакомиться.

Он тоже работает в кол-центре – маленький человек в маленькой компании, в которой не делают столько же звонков в час, сколько мы. Каждый как будто выкладывает свою возмужалость на расшатанный, уставленный пивными бутылками стол, чтобы сравнить размеры. Но я видела зрелища и более печальные.

– И у нас не только автоматизированный набор номера, а еще и хитроумные алгоритмы предсказания доступности агента. Так мы оптимизируем его использование, убеждаем, что мы никогда не ленимся. Мы объединяем опережающие номеронабиратели с приложениями CRM, что позволяет агентам видеть информацию о заказчике, а это дает возможность разговаривать более предметно, личностно, – трещит Пол. Его способность одним духом выпаливать информацию всегда меня впечатляет: я-то, как робот, тупо считываю ее с экрана. Он облизывает палец, поднимает его в воздух и присвистывает.

– О-о-о… – произносим мы все в унисон.

Рейнаш смеется, добродушно воспринимая эту шутку, говорит:

– Ну, а мы до сих пор так и набираем номера сами, то есть делаем дополнительную работу…

Мы неодобрительно шикаем, и он замолкает.

– Беглость пальцев, Парминдер, – говорит Пол, подмигивает ей и быстро машет своими пальцами у нее перед носом.

Парминдер смеется.

– В общем, нет смысла спорить о том, кто здесь лучший, потому что все мы знаем, что это я, – говорит Пол и закуривает.

Мы сидим на улице, около бара «Свинья и утка», в узкой аллее, переполненной гуляками, отмечающими конец рабочего дня, люди вываливаются из входных дверей, вываливаются из собственной одежды, вываливают полуправду, громко кричат, чтобы их услышали, смеются, чтобы чувствовать себя живыми, и я, сидя среди них, вижу, как, беспорядочно извиваясь, линии перелетают от одного человека к другому, скрещиваются, как лазерные лучи службы безопасности в художественной галерее; это я видела в каком-то фильме о краже со взломом. Такие сцены раньше я обходила десятой дорогой, наблюдала издалека, в таких местах я никогда не бывала в эпицентре. Щит мой, конечно, поднят, теперь так почти всегда, и мне спокойно в теплом пузыре, потому что он защищает от всех чуждых мне энергий. Я снимаю его, только когда поворачиваю ключ в своей двери или гуляю в парке. Хотя, конечно, смотря в каком парке и смотря в какое время. Щит дал мне чувство вновь обретенной свободы, и я извлекаю из него всю возможную выгоду.

– Верно, лучший ты, – соглашаюсь я. – Сколько за эту неделю успел продать? Глядишь, скоро начальником сделаешься!

Он закатывает глаза, как будто ему скучно это слушать.

– А я не собираюсь долго здесь торчать. Не для того я приехал в Лондон, чтобы до конца жизни пахать в каком-то там кол-центре. У меня другие планы.

И с этими словами он делает пируэт через вымощенную булыжником аллею и приземляется у деревянного стола, за которым сидит много народа. Он выбрасывает ногу высоко в воздух, делая идеальное балетное па. Все радостно аплодируют, кроме одного парня, чью пивную кружку он случайно сбил. Таким же манером Пол возвращается к нам.

– Буду звездой Вест-Энда. Выступаю в партиях Аладдина в мюзикле «Аладдин» в городском театре Суиндона, Адама и Фелиции в «Приключениях Присциллы, королевы пустыни» в туре по стране, Манкустрапа в «Кошках» в туре по Южной Корее.

– Южная Корея? – ахает Парминдер. – И как там было?

– Изумительно, – отвечает Пол, закатывая глаза. – Даже словами не могу описать.

– Сказочно, – подхватываю я, стараясь произнести это слово с таким же восторгом, какой чувствовала бы, если бы верила хоть одному его слову. Он занятный, обаятельный человек, вроде бы поверхностный, а на самом деле с невероятно глубокими слоями, которые трудно разглядеть. В том, что он говорит, всегда есть правда, основанная на какой-то реальности, но я не уверена, на какой именно. Может, например, он знаком с человеком, который уехал танцевать в Южную Корею, может, и сам собирался туда, где-то показывался, но неудачно, может, посмотрел шоу в Южной Корее. Какая-то его часть почти верит в то, что он говорит, но его выдают вспышки металлического оттенка. Раньше я бы держалась подальше от такого человека. До Лондона, до щита, я считала бы это опасной чертой; люди, толком не понимающие, кто они такие, нарушали бы спокойствие моего мира, поэтому я избегала бы их, едва разглядев. Но не теперь. Теперь я другой человек, и это совсем не важно. Он не может ничего мне сделать.

Пол оборачивается ко мне:

– Ну, а ты что, женщина-загадка международного масштаба?

Мы смеемся.

– Не знаю, а что рассказать?

– Все. Зачем ты приехала в Лондон, и притом одна? Может, скрываешься? Свидетельница убийства? Под программой защиты свидетелей? Бегаешь от ревнивого парня? Или девчонки?

– Если она под защитой, то все равно не скажет, – приходит мне на выручку Рейнаш.

– Ничего подобного, – отвечаю я; хотя мне бы хотелось рассказать им что-нибудь захватывающее, ведь все равно понятно, что правды никто никогда не узнает. Правды здесь ни от кого не жди. Почти все, с кем я познакомилась в Лондоне, не родились в нем, а откуда-то приехали, этот огромный мультикультурный город привлек их тем, что здесь можно спрятаться от чего-то или что-то найти. Даже милая Парминдер, на которую напрасно тратит время Рейнаш, потому что она знает, что через год семья начнет представлять ее кандидатам в будущие мужья. А если ты никого не знаешь и тебя никто не знает, почему бы не вести себя свободно и не отбросить все то, что мешает?

– Я училась на юриста, но ушла с третьего курса, – говорю я под общие охи и ахи. – Захотелось поездить по миру.

– А что, юристам нельзя ездить? – спрашивает Пол.

– Где ты побывала? – перебивает его Парминдер.

– В Европе, Индии, Юго-Восточной Азии, Австралии. А теперь вот здесь, без гроша, работаю в кол-центре.

Можно было бы придумать что-то поинтереснее, тем, кто полюбопытствует в следующий раз, я обязательно что-нибудь наплету.

– Ясно, – произносит Пол и встает со стула: ему наскучил этот разговор. Он предпочитает, чтобы речь шла о нем. – За выпивкой пора.

– На меня не бери, – тут же откликаюсь я.

Но Рейнаш говорит, что это здорово, и они с Полом протискиваются в большую очередь в баре. Я давно решила не пить, потому что боюсь потерять контроль, особенно в таких местах, как это, где меня не меньше нескольких десятков раз заденут перекрестные энергии чужих людей. Это все равно что тебя обстреливают электрошоковыми иглами, если бы ток был эмоциями. Я не знала, кем быть или как быть самой собой, когда сталкивалась с тем, что чувствуют другие. Но теперь у меня есть щит, я несколько месяцев хожу с ним, и жизнь поменялась так сильно, что почти не верится. Я подниму его. Я его не опущу. Пора войти в окружающий мир.

– А вот кому текилы?! – кричит Пол, появляясь с уставленным рюмками подносом.

* * *

– Ух ты, как ярко, – говорю я, прикрывая глаза рукой. – Готовите что-то? Так вкусно пахнет!

– Ммм… – откликается Наоми, спокойно двигаясь по комнате. Она как будто висит в воздухе. Когда к ней приходят клиенты, она расхаживает по квартире босиком. Ничто не нарушает тишины и спокойствия. Кроме меня: я ною, зачем лежу у нее на кровати, хотя легла на нее по собственной воле.

У меня нет сил. Тяжело все время ходить с поднятым щитом. Да, он защищает меня от людей, но выстраивать, а потом держать его стоит многих трудов.

– Носишь с собой щит?

– Не всегда. На метро, еще кое-где.

– А может, тебе просто запечатать энергию? Для чего так рьяно охранять себя? Очень уж воинственно ты настроена.

– Зато помогает.

– Помогает, говоришь? Давай посмотрим. Руки вдоль тела…

Она закрывает глаза и начинает глубоко дышать, вытягивает руки вперед. Потом хмуро произносит:

– Так-так…

А затем:

– Элис, тебе пора начинать жить как-то по-другому.

– Нет, – сердито отвечаю я, сажусь в кровати, а потом сбрасываю с нее ноги. – Я не в таком настроении. Вот другим клиентам вы ни слова не говорите. Вообще ни слова. Считается, что здесь никто никого не судит. Люди приходят со своими дурными привычками, дикими порывами, сумасшедшими россказнями, и вы ничего не говорите. А со мной, значит, не можете удержаться.

– Ты права, извини меня. Но я считаю тебя своей подругой, Элис, и мне трудно ничего не говорить, когда я вижу, как тебя все ранит.

Подруга… Она сказала «подруга», а много ли их у меня, настоящих-то друзей? Но я не слышу того, что она говорит, и ухожу от нее, надувшись совсем по-детски.

Она предложила мне опустить щит, но я, как ребенок, которому уютно под одеялом. Никому не позволю отобрать его у меня. Не собираюсь опять ползать по стенам, как тень.

* * *

Я слушаю, как Пол разговаривает по телефону, и во мне шевелится ревность.

Он берет тоном своего голоса. По идее, такой тон должен раздражать, но почти всегда он добивается своего, и люди его слушают. Он отпустит шуточку, они посмеются, они отпустят шуточку, он посмеется. Смотришь со стороны, и все-то у него получается вроде бы легко и просто. Я уверена – если бы я видела перед собой человека, то у меня получалось бы не хуже. Я могла бы стать самой лучшей в своей смене. Я могла бы отзеркаливать их ауры, могла бы быть тем, чем они хотят меня видеть, могла бы убедить поверить в невероятные преимущества дурацкого договора об оплате счетов за электричество. Меня раздражает блеск, с которым работает Пол, собственная неспособность устанавливать контакт с человеком на другом конце провода, хотя, когда я разговариваю лицом к лицу, у меня все получается. А ревность все растет.

В зал входят какие-то мужчины в костюмах, и мы возвращаемся к работе, сосредоточенные, похожие на роботов.

– Кто такие? – шепчу я Парминдер.

– За ним пришли, – отвечает она, глядя на Пола, а он в ответ тут же машет головой так, что она чуть не отрывается. – В «Магме» набирают новый народ в отдел продаж.

– На исходящие звонки?

– Нет. На внешних заказчиков.

– В смысле – из других миров? – интересуется Генри, сосед Парминдер.

Мы все смеемся и снова начинаем принимать звонки.

– Они смотрят, кто лучший продавец, – поясняет Парминдер, закончив свой звонок.

Пол вслух напевает слащавую джазовую мелодию.

– Нам и рыпаться не стоит, – говорит Генри. – «Здравствуйте, я звоню из кол-центра Calling Card от имени “Магма энерджи”… всего вам хорошего, до свидания».

Я смотрю, как трое в костюмах разговаривают друг с другом, и во мне поднимается что-то новое и нехорошее.

* * *

Тренировочная база «Кристал Пэлас» находится на стадионе «Селхерст-Парк», в часе езды от Паддингтона. Не то чтобы я следила за Госпелом с маниакальным упорством фанатки, но не упускала его из виду; да и трудно не заметить его, теперь одного из лучших игроков премьер-лиги. Седьмого июня, в день Всемирного дня осведомленности о синдроме Туретта, выходит в свет его автобиография, где он рассказывает, как ему живется с таким диагнозом, как это заболевание помогло ему сосредоточиться на поле, чувствовать себя на нем свободнее, чем где-то еще, стать воплощением сосредоточенности и четкости движений. Книга предназначалась прежде всего для футбольных фанатов, я прочитала ее по диагонали, меня в ней не было, да я этого и не ожидала, но все-таки поискала свое имя.

Фанаты «Кристал Пэлас» делают все по-серьезному: для каждого из своих героев у них есть отдельный сайт. Госпел особенно популярен, и не из-за талантов, а из-за наружности. Я просматриваю фотографии: вот он, со счастливой улыбкой, среди фанатов после тренировок, а они в ожидании фотографии или автографа терпеливо дожидаются его под дождем, на ветру, на солнцепеке. Госпел вовсе не жалеет на них времени. Я не хожу на его игры, но раз, в выходной, стискиваю зубы и появляюсь на базе. Не могу поверить, что игроков так легко можно увидеть после тренировки, когда они расходятся к своим машинам. Группа фанатов стоит поодаль, в кепках и шарфах с символикой любимой команды, чтобы не замерзнуть. День свежий, прохладный, солнца нет, и это всегда мне помогает: можно не выделяться в темных очках. На мне тяжелая парка и шерстяная шляпа. Если бы я не знала, что это я, то не сказала бы, кто это; руки я засунула глубоко в карманы.

Боги спорта, словно представители другого мира, выходят по двое, по трое. Они только что приняли душ, сияют чистотой, у них дорогие стрижки и ботинки, они мускулисты, поджары, богаты, талантливы, желанны, обожаемы мужчинами и женщинами. Энергии фанатов стремительно несутся к ним, как девчонки-подростки, в которых играют гормоны, кидаются к ногам, вьются вокруг, а игроки берут их, принимают с распростертыми объятиями, и их собственные энергии пульсируют немного сильнее от каждого поклонения.

Из них я не знаю ни одного, но каждый раз, когда из-за волшебной двери появляется новое лицо, фанаты сильно и неподдельно радуются. Их адреналин трудно не замечать; он такой заразительный, что я даже не понимаю, кто волнуется – они или я, когда у меня замирает сердце при виде Госпела. Вот так, вживую, я не видела его уже десять лет.

Некоторые торопливо проходят через группу фанатов, низко наклонив головы; они раздают автографы, но не подпускают людей к себе, не смотрят им в глаза. А Госпел смотрит на всех, находит слово для каждого. Он не жалеет времени, отдельно обращается к мужчине в инвалидном кресле и к детям, спрашивает, как кого зовут, играют они в футбол или не играют. С тех пор когда он был подростком, его медовый цвет стал насыщеннее, как будто пчелы постарались и перестроили свой улей в крепость. От него исходят тепло, приветливость, обаяние, а самое главное – добродушие. Главный его цвет тянется к людям, как щупальца, но они не злобные, как у Лили, а ласковые; они обхватывают людей, привлекают, обнимают. Он притягивает.

Я стою в стороне от всех. Он, как будто чувствуя мое присутствие, поднимает глаза, смотрит поверх голов и упирается в меня взглядом. Я пугаюсь и меняю цвет своей ауры на серый, как будто набрасываю на себя плащ-невидимку. Этот цвет как будто просит: «Не смотри на меня, меня здесь нет». Его взгляд скользит мимо, он продолжает подписывать постер с собственным изображением. Сердце у меня обрывается.

И я ухожу, не дожидаясь, пока он взглянет снова.

* * *

Я подгадываю так, чтобы мы вошли в здание одновременно. Мы – это я и Джейкоб Блейк, глава Calling Card. Раньше я им никогда особо не интересовалась, да и вообще не хотела, чтобы он меня замечал, потому что это было мне не нужно. Получаю я здесь столько, что причины выделяться просто нет. Не так чтобы совсем уж мало, но уж точно и не на высшем уровне – крепкий такой середнячок. Немножко больше, чем Парминдер, которая вечно смущается и упускает клиента, но гораздо меньше, чем недосягаемый Пол. Если бы можно было позаимствовать у него хоть немного энергии, я бы это сделала, хотя толку все равно никакого не будет. Энергию-то позаимствовать можно, а вот мастерство – нет.

Я подстраиваю свою ауру под ауру Джейкоба Блейка. Это человек с большим самомнением, у которого всегда все под контролем, которым можно восхищаться и которому можно подражать. Он, как будто почувствовав, что в тесном пространстве присутствует кто-то более важный, вдруг отрывается от своего телефона и смотрит на меня. Из тени на ослепительный свет.

– Доброе утро, мистер Блейк!

* * *

– Что-что? – Пол взирает на меня, широко открыв рот.

Он все прекрасно слышал, поэтому повторять я не собираюсь; мне и в первый-то раз было непросто говорить. Да, это удар ему в спину, но, как ни странно, я с нетерпением ждала этого момента, ждала, как все в восторге, шоке, удивлении будут смотреть на меня. Но получается не совсем так, как я надеялась.

– Ты что, переспала с Блейком? – спрашивает он.

– Пол! – одергивает его Парминдер.

– Но ты ведь даже не хотела там работать! – говорит он, глядя на меня с нескрываемой ненавистью.

– Ничего себе… – шепчет Генри Парминдер.

– Хотела.

– А почему молчала?

– Думала, все этого хотят, – отвечаю я и оглядываюсь с наигранным простодушием.

– Вообще не собирался. Я думал, с Полом уже решенный вопрос, – отвечает Генри.

– А меня и здесь все устраивает, – говорит Парминдер; ее это вообще не волнует.

– Но ведь… – начинаю я и смотрю на Пола. Шок у него перешел в ненависть, ярость, ревность. Мой щит поднят, я чувствую себя просто человеком со стороны, наблюдателем за тем, что здесь происходит. – Но ведь нам всем предлагали эту работу, а не только тебе одному.

– Мне чуть ли не прямым текстом сказали, что она у меня в кармане. Ну и врушка же ты, Элис! – отвечает он, встает и швыряет свой завтрак в корзину. – Остается только пожелать тебе удачи! – добавляет он звенящим от ярости голосом. – Удачи в реальном мире, раз уж ты собираешься вот так вот переступать через людей. Удачи в рассказах о юридическом факультете… – стервозно, на повышенных тонах добавляет он, – которого не существовало в природе. Так ведь?

Генри и Парминдер смотрят на меня.

– Как и тура с «Кошками» по Южной Корее, – парирую я, и он, потрясенный, испуганный, пристыженный, уходит, стараясь не показывать своего поражения.

В те недели, которые мне осталось здесь доработать, я стараюсь не замечать его, но все оборачивается хуже. Не то чтобы со мной все перестали разговаривать, как показывают в фильмах об американской школе; нет, со мной не играют в молчанку, но разговаривают теперь совсем по-другому. Холодно. Отстраненно. Как будто мне нет веры. Как будто я отщепенец. Я поднимаю свой щит, но это не помогает так, как раньше, я ощущаю, до чего стала им противна, до чего ненадежна. Куда важнее, что это всеобщее отторжение вторгается в мое личное пространство и проникает в меня глубоко-глубоко.

* * *

– Как сделать щит крепче? – интересуюсь я у Наоми как бы между прочим.

Сегодня у нее день рождения, и мы отмечаем его обедом в кафе карибской кухни, в районе Шордич. Она отрывается от своих оладий из соленой рыбы, смотрит на меня с таким выражением, что я жалею о своем вопросе, и спрашивает:

– А зачем тебе делать свой щит крепче?

– Из-за работы. Это же кол-центр. Там такая энергия от компьютеров… По-моему, она для меня слишком сильная, вот мне и хотелось понять, что еще можно сделать…

– Ничего сделать больше нельзя.

Мне кажется – нет, я даже надеюсь, – что сейчас она поднимется и уйдет, потому что она знает, что я вру и не хочу ни сознаваться в этом, ни говорить об этом.

– Элис, когда твоя защита опускается, ты будешь чувствовать все в сто раз сильнее, так, как раньше никогда не чувствовала. Тело так и привыкнет ничего не чувствовать, представь только. Вот, например, кожа у тебя очень бледная. Ты, похоже, пользуешься солнцезащитным кремом, да? Все время пользуешься, значит, солнце не касается твоей кожи, она никогда к нему не привыкнет. А нужно, чтобы хоть иногда кожу трогало солнце, иначе ты получишь ожог.

Эти слова действуют на меня, но совершенно не так, как она рассчитывает. Я нервно поглощаю еду, обещаю себе никогда не опускать свой щит, воображаю, как все мои внутренности горят, точно под лучом от увеличительного стекла.

* * *

В торговле вразнос меня ожидает триумф. Успех в этом деле и легкость, с которой оно дается мне, означают, что я никогда не вспоминаю о прошлом. Сейчас лето, и продавцов специально набрали на такой сезон, когда легче застать людей в саду, где они не могут закрыть перед тобой дверь, а некоторые настолько вежливы, что не могут даже отфутболить. А мне стоит только увидеть человека, и все – он мой. Каждый непростой собеседник, с которым мне довелось разговаривать в кол-центре, учил меня, как входить в доверие. В своей смене я, продавец номер один, каждый месяц опережаю всех по продажам. Я быстро учусь лишь слегка перевыполнять план по продажам, чтобы сохранить потенциальных клиентов на следующий месяц. Я получаю бонусы, меня хвалят, я летаю, но эта работа забирает все силы. Каждому человеку, с которым я знакомлюсь и которого завоевываю, я как будто отдаю часть души и чувствую, что скоро мне самой ничего не останется.

– Почините меня, – прошу я Наоми, едва она открывает дверь. Я вхожу к ней, не дожидаясь приглашения, и сразу вижу, что кровать стоит не там, где обычно. Вместо нее сейчас в центре комнаты стол, накрытый к обеду.

– Я жду друзей.

– Да я ненадолго. Полежу на полу, и все.

– Еще по полу я не ползала. Я кто тебе?

В ее голосе слышатся опасные нотки, но я продолжаю напирать.

– А стоя можно? – спрашиваю я и сбрасываю туфли.

Она недолго, но пристально смотрит на меня, подходит ближе. Я закрываю глаза, мне не нужно видеть ее неприязнь, ее осуждение. Мне вообще не важно, что она обо мне думает. Мне нужна скорая помощь, чтобы завтра выйти на работу.

– Нет!

Я очень удивляюсь и открываю глаза.

– Что происходит, когда принимаешь слишком много антибиотиков? Они могут ослабить иммунную систему, – сурово отвечает Наоми, необычно, тяжело для себя ступая по комнате. – Иммунная система перестает сама сопротивляться инфекции. Или микроб так привыкает к антибиотику, что начинает ему сопротивляться.

– Так вы что, хотите сказать, что я бактерия?

– Может, и бактерия, но речь сейчас о твоем щите. Ты слишком часто поднимала его, вот он и ослаб.

– Ой, вот только опять не начинайте!

Разговор уже идет на повышенных тонах:

– Элис, его не носят весь день, не снимая! Это ослабляет, и сама ты слабеешь потому, что все время прикрываешься им. Вот поэтому ты даже чувствительнее, чем обычно. Ты, конечно, можешь ко мне приходить, – сердито продолжает она, – только это все равно что промокать огнестрельную рану влажной салфеткой. Ты, деточка, истекаешь кровью, у меня тут не отделение скорой помощи, а я не чудотворец.

– Ясное дело, – саркастически отвечаю я.

– Иди отсюда!

– Что-что? – удивленно переспрашиваю я.

Она показывает на дверь и говорит:

– Не слышала, что ли? Уходи из моего дома.

– Вы что, меня прогоняете?

– В этой комнате, Элис, работаю не одна я, а мы, двое. Я все-таки заслуживаю большего уважения.

– Понятно! Большое вам спасибо, – отвечаю я, забираю туфли, стремительно выхожу из комнаты и громко захлопываю за собой дверь.

Я открываю балконную дверь и ложусь на то место на горячем полу, куда светит солнце, без сил, чтобы смотреть на умирающие цветы, и молюсь солнечному свету, чтобы он дал мне энергию. В соседней квартире шумят и веселятся гости Наоми. Их не волнует, что их кто-нибудь услышит, они смеются, громко разговаривают, с балкона, как нарочно, в мою сторону несется восхитительный запах карибской еды. А я лежу на горячем коврике, на самом солнцепеке, чувствуя себя как в пустыне – засушенной, голодной, полуживой.

* * *

В «Магме» видят цифры моих продаж. Они берут меня из Calling Card и предлагают должность торгового представителя, работу со своими лучшими клиентами и самыми крупными счетами. Служебная машина. Телефон. Повышенные бонусы. Одежда у меня теперь элегантнее. Стрижка лучше. Пью я больше. Не просто работаю, а вкалываю. Из тени выбираюсь в яркий свет. Такая жизнь.

* * *

– Когда приезжаешь? – спрашивает Лили.

– Что-что? – удивляюсь я. Никогда она не хочет, чтобы я приехала. Я обычно появляюсь, когда она начинает специально меня избегать. – У вас все в порядке?

– У меня – да.

– А у Олли?

– А Олли – он и есть Олли.

– Тогда в чем дело? Что случилось?

– Может, я к тебе приеду.

Она прощупывает меня. Жалко, что в телефонных разговорах с клиентами я была не так сообразительна, как сейчас.

– Ну конечно. Когда хочешь?

Она вздыхает. Поняла, что я ее раскусила.

– Ты как, нормально? – спрашивает она.

– Нормально. А что?

– Как будто спросить нельзя! – она выходит из себя и в гневе бросает трубку.

* * *

В дверь стучат, и я удивляюсь, потому что, кроме соседей, в этом городе никто не знает, где я живу, и я по пальцам могу пересчитать, когда у меня кто-нибудь был. Сейчас суббота, утро, и я не собиралась вылезать из постели до понедельника. Усталость такая, что голова не отрывается от подушки. Я твердо решаю не открывать; если это Наоми, я извинюсь, а вообще-то у меня нет настроения. Она подождет. Но стук становится сильнее, переходит чуть ли не в грохот.

– Сейчас, сейчас! – сердито кричу я, выбираясь из кровати. Натягиваю джемпер через голову, ноги как будто не держат, я по стенке бреду к двери. Смотрю в глазок. – Вот это сюрприз… Хью!

– Не ждала?

– Одну секундочку!

– Да открой же, Элис!

– Сейчас, только оденусь!

Я мечусь по комнате, как безголовая курица, бестолково суечусь, поначалу ничего не соображаю, но прихожу в себя, натягиваю тренировочные штаны, причесываюсь, собираю волосы в хвост, протираю лицо лосьоном, чтобы вид был не совсем уж покойницкий, а хотя бы чуть-чуть свежий. И открываю дверь.

– Сюрприз так сюрприз… – уже не так радостно повторяет он.

Несмотря на свои габариты и отсутствие всякой энергии, я обнимаю его так, что чуть не валю с ног. Я чуть не душу его в объятиях, и в этот момент слышу, как тихо щелкает замок в двери Наоми. Я отпускаю его, внимательно разглядываю каждую черточку лица, которое я так давно не видела вживую, изучаю все цвета, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, и тут же замечаю, как его что-то гнетет.

– А ты не ушел от По?

– Даже не думал.

– Как она?

– В порядке, пошла с детьми в Музей естественной истории.

– Без меня?

– Мы на две недели приехали. Сейчас в школе каникулы, так что время удобное.

– Вот и хорошо, что выбрались, – отвечаю я, зная, что задену его этим. – Не могу поверить, что ты в Лондоне, а не в Греции, Хорватии или куда там ты всегда ездишь в отпуск, но я рада, правда рада, что ты здесь.

Он сделал то, чего мне очень не хватало – поднял настроение; и это похоже на скачок сахара в крови.

Он обводит квартиру взглядом.

– Обычно здесь не такой бардак. Работы очень много последнее время.

Он выходит на балкон; у чудесного балкона, прибежища пчел, бабочек и всяческой жизни, сейчас совсем заброшенный вид.

– Все руки не доходят. У меня здесь вообще-то хорошо… Хью, почему ты не предупредил, я бы подготовилась!

– Зачем? Сделать вид, что теперь все по-другому?

– Вообще-то люди так обычно и делают, когда ждут гостей.

Я ставлю чайник и внутренне готовлюсь, что сейчас услышу что-то плохое. Не просто так он зашел. Я жду, что он скажет. А он все оглядывается, как будто расчленяет комнату на составные части. Вдруг мне становится боязно, меня начинает трясти, я стараюсь предугадать, что сейчас будет. Ругаю себя за слабость. Наливаю стакан воды.

– Ты вроде говорила, что сейчас получаешь больше?

– Ну да, намного, – отвечаю я и нервно посмеиваюсь, сама не очень веря своим словам. У меня получилось, я добилась, но мне почему-то кажется, что это происходит с кем-то другим, не со мной.

– Почему не найдешь себе жилье получше, если так?

– Мне здесь нравится. И потом, теперь я больше трачу на себя, а не на оплату квартиры. Вот зачем мне переезжать? Чтобы ухлопывать деньги на что-то шикарное?

– Да, но ты могла бы найти место побезопаснее. Меня чуть не задушили в вашем лифте.

– А ты зачем на лифте поехал?.. Не волнуйся: у нас в коридоре живет парень, который наркотиками торгует, я ему плачу, и меня никто не беспокоит.

Лицо у него становится такое, что я не выдерживаю и заливаюсь хохотом.

– Шучу, Хью. Ты, по-моему, слишком долго живешь в своем сказочном доме, раз думаешь, что это жуткая дыра.

– Жизнь рядом с нефтеперерабатывающим заводом – это тебе не сказка. Мы подумываем куда-нибудь перебраться. Ищем международную школу. Может, Испания… Чтобы было много солнца, но не было пустыни. Чтобы была вода, но не лило все время.

– Сюда? – с надеждой спрашиваю я.

– Туда, где сможем себе позволить кормить и одевать детей, – отвечает он и все оглядывается вокруг.

– Я так понимаю, дело тут не в погоде. Но в чем же тогда? В чем проблема?

– С чего ты взяла, что в чем-то проблема?

– С того, что ты никому ничего не сказал и явился сюда из Дохи первый раз за… за сколько лет? А я не дура.

– Как жизнь, Элис?

Он задает свой вопрос, как бьет в солнечное сплетение, и мне хочется сейчас же поднять свой щит. Он здесь из-за меня, и это противно. Не нужна мне ничья помощь, никогда не была нужна ничья помощь, я всегда прекрасно справлялась сама.

– Все супер.

Я пробую прикрыться. От Хью я никогда не защищалась, да и физически не была в его компании с тех пор, как стала пользоваться щитом, но мне кажется дикой сама мысль, что надо охранять себя от человека, который, как никто, умеет создать у меня ощущение безопасности. Пока я вожусь со щитом, который раньше был такой же легкий, как мысль, тело начинает дрожать, как будто я силюсь поднять вес слона. Я чувствую, как в груди колет, теснит, давит. От боли я заглатываю воздух, стакан падает на пол и разбивается вдребезги.

Такой он, Хью, не может меня видеть. Я стараюсь храбриться, подумать о чем-то умном, забавном, хочу сказать что-нибудь, чтобы отвлечь внимание от того, что происходит, но чувствую себя хрупкой, как стакан, и валюсь на пол.

– Элис! – кричит Хью.

Он держит меня в руках, а я хочу пошевелиться, улыбнуться, сказать ему, что со мной все в порядке, но ничего не могу. Я чувствую себя парализованной, совсем онемела, внутри все дрожит, как будто я сама разбилась на миллион осколков.

– Я сейчас скорую вызову. Где твой телефон? Нет, я со своего позвоню, ладно? Ты только не шевелись.

Он выпускает меня, кидается к своей сумке, а я утыкаюсь лицом в пол.

– Держись, Элис! – кричит он.

Мне нужно закрыть глаза.

– Осторожно, здесь стекло везде, – говорит он, откладывает телефон в сторону и сметает осколки.

Я слышу частый стук в дверь.

– Потом! – кричит Хью.

– Откройте, пожалуйста! Это соседка, подруга!

Он бежит к двери, и я вижу, чувствую, как входит Наоми.

– Я вызываю скорую. Она потеряла сознание.

– А почему кровь?

– Упала на разбитый стакан

– Элис, дорогая, открой глаза, – произносит Наоми. – Ну-ка, приходи в себя.

Я открываю глаза, вижу ее и говорю, стуча зубами:

– Простите… Простите, пожалуйста.

– Не за что тут прощения просить, давай лучше вставай. Дыши глубже.

– Простите…

– Хватит просить прощения, – говорит она с улыбкой, – По-моему, скорую можно и не вызывать, но вы, Хью, поступайте как хотите. Меня зовут Наоми, я соседка. Мы подруги. Я могу помочь ей.

– Она рассказывала мне о вас. Ну хорошо, обойдемся без скорой, – говорит Хью, опускается на пол и садится рядом со мной.

– Что случилось? – негромко спрашивает он ее, пока я медленно и глубоко дышу.

– Стена обрушилась, – объясняет она. – Кирпичи не выдержали. А внутри она слабая. Ей нужно перестроить всю себя заново.

Я смотрю на нее.

– Все мы рушимся, все падаем и все поднимаемся. Слава Богу, что вы оказались здесь, Хью, – говорит она, покачивая меня туда-сюда. – Ой, я, похоже, коленку стеклом порезала!

Я начинаю смеяться. Такого они никак не ожидают. Остановиться не могу, это уже почти ненормально. И вдруг, совсем уж неожиданно, разражаюсь громким плачем.

* * *

Госпел правильно описал моего заклятого врага. Я вела себя очень осмотрительно, все время следила, как бы меня кто-нибудь не унизил, как бы рядом не оказалось человека, который не умеет сочувствовать, сострадать, не знает пощады, манипулирует и очаровывает. Он предупреждал меня, что заклятые враги будут все время тянуть меня к ним и что они будут такие хитроумные, что я их и не распознаю. Он говорил, что если заклятый враг – твое зеркальное отражение, значит, в нем есть что-то от тебя.

Я рисовала себе множество сценариев, зорко, как сокол, смотрела на людей, но и подумать не могла, что мой заклятый враг – я сама, что безжалостно могу порвать себя на куски и даже не заметить этого.

* * *

Я была слишком самонадеянна. Слишком уж заигралась со своей аурой, делала вид, что не такая, как есть, и каждый раз, когда я меняла себя, чтобы стать не такой, какая есть, разрушала себя настоящую. Для этого не нужно было, чтобы Хью увидел меня; нужно было увидеть, как он смотрел на меня, посмотреть на свою жизнь его глазами, понять, что скрывать это дальше я не могу.

Я избавляюсь от щита, чувствую себя голой без своего панциря, но в этом есть и хорошее – мне легче. Я соглашаюсь, что должна научиться обходиться без него. Я снова беру на вооружение темные очки, потому что, если мне больно, значит, боль других мне теперь гораздо понятнее. После моих собственных бед эмоции других людей видятся мне куда отчетливее.

Я делала себя невосприимчивой к посторонним воздействиям, но не могу сделаться невосприимчивой к себе самой. От себя самой щитом не прикроешься, иначе заболеешь. Нелепо, что от моих действий стало хуже мне же самой. Пора перестать делать попытки управлять людьми, мне нужно научиться управлять собой, когда я оказываюсь среди них.

На работе я пишу заявление об уходе. Я не спешу. Сбережений хватит на то недолгое время, пока я буду искать свою новую дорогу, и я иду небольшими шагами. Ежедневная прогулка в парке подпитывает душу. Я снова начинаю ухаживать за своим балконным садиком, и так же, как за своими растениями, ухаживаю и за собой. Сегодня я первый раз еду в метро без своего защитного покрывала. Я чувствую себя слабой, ранимой, щит опущен полностью. Я чувствую, что внутри у меня все трясется, что в любой момент я сорвусь и кинусь домой. Я прямо ненавижу ту хрупкую молодую женщину, которой стала, но какое-то время нужно побыть такой.

Я не остаюсь у вагонной двери, а прохожу и сажусь. Девушка-подросток отрывается от своего телефона и пристально смотрит на мои кроссовки. Через весь вагон она стреляет в меня зелеными кометами ненависти и зависти. Мужчина прямо напротив, с желтой газетенкой в руках, внимательно изучает ее третью страницу, с которой ему зазывно улыбается молодая женщина с роскошной грудью, возбуждая самые разнообразные фантазии. Красный цвет, смешанный с черным, клубится вокруг его бедер. Такого я никогда еще не видела, но больше всего это похоже на нездоровую страсть. Я сразу же вспоминаю, почему терпеть не могу метро, очень хочется снова натянуть маску и поднять щит. Но нельзя – ведь я сказала себе, что каждый день была под непрестанной психологической атакой, чужие тела поглощали меня, и пора наконец от этого избавляться.

Мужчина, сидящий рядом, похоже, ни разу не был ни в ванной, ни в душе. Вокруг головы у него крутится облако и все время меняет свои цвета. В наушниках у одурманенной наркотиками или алкоголем молодой женщины звучит танцевальная музыка, челюсть у нее отвисла, зрачки расширены так, что почти не видно, какого цвета глаза, а вокруг пляшут огни дискотеки. Тесно прижавшись, сидит парочка; он и она держатся за руки, и цвет над ними розовый. Они устали, склонили головы друг к другу, похоже, не так давно выбрались из постели. Я не против, что они рядом; им неинтересно делиться цветами с кем-то еще, даже если бы они заметили, что не одни в вагоне. Они льют розовый друг на друга. Мужчина, в цветах которого преобладает синий, встает, уступая место беременной женщине с золотым торсом.

Я уже готова пойти на попятный и прикрыться щитом, как вдруг замечаю в середине вагона сравнительно молодого мужчину. На нем большие наушники, он читает книгу. Мне совершенно непонятно, как у него получается одновременно слушать и читать, но, может быть, он или не слушает, или не читает. Он переворачивает страницу. Я наблюдаю за его лицом. Он совсем поглощен чтением. На нем светло-серый костюм, нет галстука, рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, кроссовки; сумка-бодикросс лежит рядом, на свободном сиденье.

Я все смотрю на него. Непонятно, что передо мной за человек. Читает и слушает, в костюме без галстука и в кроссовках. Не знаю, нравится ли ему книга, по вкусу ли музыка. Не знаю, устал ли он, одинок ли, счастлив, благороден ли его дух и ум. Не знаю, горюет ли он или его что-то волнует. Он напоминает мне ту пару, обвившуюся друг вокруг друга, – как и они, он сейчас в своем мире и, кажется, никого вокруг не замечает – да, сходство поразительное, но вот в чем оно, мне еще не ясно.

Поезд останавливается. Двери открываются. Толпа выходит, толпа заходит. Рядом со мной на сиденье втискивается какая-то женщина с широкими бедрами. Кто-то загораживает от меня мужчину. Я тянусь вперед. Я понимаю теперь, что в нем такого особенного, понимаю, почему не чувствую, кто он и что.

У него нет цвета.

Но такого не может быть. Может, цвет просто бледный; у некоторых людей бывают такие, совсем размытые. Я снимаю темные очки.

У него цвета нет.

Нет цвета.

Я никогда еще не видела человека без цвета, разве что совсем в раннем детстве, лет до восьми, по телевизору – но он-то не по телевизору. Он прямо передо мной. Я не могу отвести взгляда от этой причуды природы. Наверное, я смотрю на него так, как большинство людей смотрит на меня.

И тут он отрывается от своей книги, смотрит на меня и опять опускает глаза. Не сомневаюсь – его беспокоит мой пристальный взгляд, но точно ли это так, я не могу сказать. Не могу! Я не знаю, испуган ли он, раздражен ли и, вообще, заметил ли меня.

Я вперяюсь в него взглядом, ищу, где у него цвет, но ничего не вижу. Ни скрытых воронок или дымок, ни лавин, ни фейерверков, ни искр, ни вспышек, ни медленных, неторопливых спиралей. Ничего вообще.

Он снова отрывается от книги, смотрит в окно, на платформу. Поняв, что это за станция, он подпрыгивает, выбегает из поезда, чтобы успеть, пока не закрылись двери. Я вскакиваю с места и несусь к дверям, но они уже закрываются. Я нажимаю и нажимаю кнопку, но напрасно – они не откроются. Прижавшись руками к стеклу, я смотрю, как он спешит через толпу на платформе, уворачивается от спешащих на работу людей, мелькает среди разных цветов, похожих на облачка из паровозной трубы. Поезд отходит от станции, а я все смотрю на одинокого человека, который бежит сквозь разноцветную толпу, а сам не испускает никакого цвета.

* * *

Я нетерпеливо барабаню пальцами по столу и жду, когда Хью заполнит журнал.

– Ну все, – произносит он наконец. – Что с тобой?

Он очень волнуется. Я попросила его срочно мне перезвонить, но у него был урок, и мне пришлось ждать. Пришлось ждать и ему. Без всяких сомнений – волнуемся и он, и я.

– Я сегодня увидела одного человека…

– Так… – Он придвигается поближе к экрану, чтобы лучше рассмотреть мое лицо. Я вижу, что он сидит в учительской.

– Одного мужчину в метро.

– Случайного попутчика в лондонском метро? Не вздумай в него влюбиться, – шутливо предостерегает он.

– У него не было цвета.

Он замолкает. Я ценю, что он обдумывает все, что я ему говорю, прикидывает, как это сочетается и что значит, а не отметает с ходу, как бред сумасшедшего.

– Может, бледный какой-нибудь цвет? – говорит он. – Бежевый там. Может, он просто зануда.

– Нет, я успела проверить. Я всего-всего его рассмотрела. Ничего такого не было. Не знаю, что он ощущал и вообще, кто он такой. Я не знаю вообще… ничего.

– И что ты сделала?

– Уставилась на него и взбесила. Не знала, что делать. А потом потеряла.

Я вышла на следующей станции и вернулась обратно, на ту, где потеряла его. Я бродила по платформам, хотя точно знала, что там его не найду. Потом я вышла наверх, походила туда-сюда. Оказалось, что станция находится на большом проспекте, от которого в обе стороны убегают улицы, по обеим сторонам в небо взбираются здания, и на нем несметное количество фирм, магазинов и офисов. Он мог спешить куда угодно.

– Что же это за человек, у которого нет цвета? – спрашивает Хью. – Социопат?

– Я социопатов видела: у них много цветов, они много чего чувствуют, вот только не то, что нужно, и не в нужное время.

– Думаешь, твой дар слабеет?

Я улыбаюсь. Он всегда называл это даром, а я – проклятием.

– Не сказала бы, даже наоборот, стал сильнее, когда ты уехал. Как по-твоему, что мне делать?

Он, поразмыслив, отвечает:

– По-моему, тебе надо быть очень осторожной.

Я киваю и чувствую, как у меня падает сердце:

– Да, наверное, не надо об этом думать, и все.

– Нет, Элис. – В учительской он не может говорить громко и поэтому придвигается ближе. – Тебе просто необходимо его разыскать.

Разыскать человека без всякого цвета.

* * *

Я оказалась в том самом вагоне метро из-за целой цепи ошибок – намеренных, как я понимаю. Я бесцельно бродила, я старалась затеряться, мне никуда не было нужно, а только хотелось почувствовать себя лучше, снова ощутить нормальную версию себя самой. Я не должна была ехать на том поезде, мои шансы повстречать его были призрачны, но однажды все сошлось. Мне нужно найти его. Следующие несколько дней я упорно езжу по этой линии, примерно в то же время, когда его увидела, потом вспоминаю, как он выскочил из поезда, и догадываюсь, что он опаздывал и должен был ехать пораньше. Вот и я начинаю ездить пораньше, садиться то в один вагон, то в другой, сопротивляясь искушению поднять щит, даже когда у меня хватает сил сделать это. Потом я меняю тактику, перестаю ездить и встаю у выхода той станции, на которой он сошел, внимательно слежу, кто входит и кто выходит.

Я его не нахожу.

И тогда я говорю себе, что мои шансы оказаться на том поезде были так невелики, что, наверное, у него было точно так же, может, он больше никогда и не ездил на этом поезде, не выходил на этой станции, да и на этой улице больше ни разу в жизни не появился. Через три недели я прекращаю свои розыски, запрещаю себе это навязчивое поведение и чувствую себя совершенно раздавленной горем, отчего мне очень стыдно.

* * *

Перебравшись в Лондон, я сразу же начала ходить в местный садовый центр, хотя поначалу у меня не было денег, чтобы что-нибудь там купить. Для меня удовольствие бродить по нему. И вот я вижу ящик с орхидеями самого жалкого вида; нет, они живы, прекрасны, для покупателя, можно сказать, идеальны, но им очень грустно. Рядом никого нет, и я, не теряя времени, начинаю переставлять их в соседний ящик. В свое время я погубила множество орхидей. Я, бывало, приходила с ними домой и бродила из угла в угол, чтобы найти им место с самым большим шансом выжить.

– Извините… – раздается позади женский голос.

Меня застигли на месте преступления. Я оборачиваюсь, готовлюсь рассыпаться в извинениях.

– Не скажете, где здесь георгины? Я еду в госпиталь к подруге, хочу ей их привезти.

Вид у меня, наверное, такой, как будто я здесь работаю: вся в черном, да еще и в перчатках. Я объясняю ей, как пройти, но она в замешательстве, поэтому мы идем вместе, а она тем временем рассказывает о подруге, которая поскользнулась и сломала колено, и это очень неудачно, потому что она только еще начала привыкать к новому искусственному суставу в шейке бедра. Женщина приятная, и я сопровождаю ее к георгинам, потом возвращаюсь к орхидеям и застаю там молодого парня, который недоуменно смотрит на полупустой ящик с орхидеями и переполненный ящик с геранями.

– Им там не нравится, – говорю я ему.

– Это ты их переставила?

– Да. Им там не нравится, – повторяю я. – Смотри.

Я показываю на трубы на стене, по которым горячий воздух из кафе идет к вентилятору, а тот гонит его прямо на орхидеи.

– Все равно что поставить их рядом с батареей, – говорю я.

– Верно, – соглашается он. – Я перенесу их, спасибо.

Я сияю всю обратную дорогу и возвращаюсь домой с грустной орхидеей, которую мне пришлось спасать.

Каждому нужно время, чтобы найти свое место, и растения не исключение. Грустная Орхидея осваивается не сразу; поначалу она упирается, немного капризничает, показывает настроение. Но я быстро начинаю любить свою темпераментную подругу. Ей хочется все время перемещаться, так чтобы всегда и везде получать самое лучшее. Она отказывается оставаться на одном месте, если в другое время другой уголок лучше освещен. Она не успокаивается, она хочет для себя только лучшего. Она меня учит.

* * *

Я возвращаюсь на тренировочную базу «Кристал Пэлас». Я бывала там часто и каждый раз видела его и чувствовала, что мне что-то нужно: не то чтобы он сам, а что-то знакомое, теплое, утешительное. Я иду туда, где он, чтобы легче переносить одиночество, и он помогает мне, сам того не зная, но я всегда ухожу. Я так изменяла свою энергию, чтобы он меня не замечал, или уходила, но теперь этого не делаю.

Он подписывает постеры, программы, свою автобиографию, все, что подсовывают ему фанаты. Из-за своего высокого роста он и сейчас смотрит поверх голов. Я в очках, перчатках, длинном пальто. В руках я держу его книгу, а вернее сказать, прижимаю ее к груди.

Глаза у него суживаются: он что-то заподозрил.

– Элис, ты?

Фанаты поворачиваются и смотрят на меня.

Я протягиваю ему книгу и спрашиваю:

– Подпишешь?

– Элис Келли!

Он возвращает фанату книгу, кладет руку на перегородку, легко перепрыгивает ее и бежит ко мне.

– Элис?

– Да! – широко улыбаюсь я, заражаясь его радостным волнением.

Он поднимает меня в воздух, крутит, и я смеюсь, одновременно радуясь и смущаясь.

– Ты что здесь делаешь?

– А ты как думаешь? Пришла на тебя посмотреть. Не знала, где еще с тобой пересечься.

– О господи, как же здорово! – Он опускает меня и внимательно разглядывает. – Все в очках…

– Ну да.

Он дотрагивается пальцем до перемычки очков и осторожно сдвигает их вниз. Но не снимает их совсем, а только смотрит прямо мне в глаза.

– Да. Точно – она. Правильно!

И хлопает в ладоши:

– Погнали!

– Куда?

Он хватает меня за руку, замечает перчатку, но ничего не говорит.

– Как ты сюда добралась?

– На поезде приехала…

– Идешь со мной.

– Извините, извините… – повторяет он, пробираясь через толпу. – Это Элис Келли, мой лучший школьный друг. Двигаем!

Я смеюсь, как девчонка из группы поддержки, а он тащит меня на парковку, к дорогому черному джипу.

– Поехали ко мне?

Я недоуменно смотрю на него.

– Да не в этом смысле. Просто, если поедем куда-то еще, спокойно поговорить не получится, – отвечает он, имея в виду фанатов. – И потом, я не хочу упустить возможность узнать о тебе все-все.

У меня замирает сердце, и я отвечаю:

– Собственно, узнавать-то нечего.

– Хватит, садись в машину.

Я смеюсь и забираюсь в огромный рейндж-ровер.

– Госпел, сколько такая стоит?

– Двести тысяч, – отвечает он, улыбаясь во весь рот. – Веришь, нет?

Мы оба хохочем, и мне кажется, что я вернулась в свои школьные годы.

– У меня таких две.

И мы покатываемся со смеху. Он вытирает глаза и запускает двигатель.

Место, где он живет, впечатляет даже больше, чем машина, на которой он ездит. Огромный дом за городом, а еще дом для гостей, большущий земельный участок, длинная подъездная дорожка, просторная парковка и фонтан.

– Вот это да!

– Нравится тебе?

– Нравится? Не то слово! Невероятно!

Распахивается дверь, и нам навстречу выбегает маленький мальчик, а вслед за ним миниатюрная блондинка.

– Папа, папа, папа, папа, папа! – кричит малыш и несется прямо на Госпела.

Он загребает его в объятия, подбрасывает, засыпает поцелуями, а сын дрыгается от удовольствия.

– Привет, дорогой, а я тут кое-что привез.

– Из «Макдоналдса»?

– Нет, не из «Макдоналдса». Кое-что получше. Вот – мой лучший школьный друг, Элис.

– Привет. Как тебя зовут? – говорю я.

– Кассиус.

– Очень красиво! Приятно познакомиться.

Мы пожимаем друг другу руки.

– Пока! – кричит Кассиус и бежит обратно в дом.

– Здравствуйте, – вежливо говорю я молодой блондинке, стоящей в дверях; я чувствую укол ревности, но и радуюсь, что Госпелу не видны мои по-юношески незрелые цвета.

– Мия. Это его воспитательница, – представляет он.

– Очень приятно! – улыбаюсь я еще шире.

– Давай покажу, что тут у нас.

Это не дом, а целый отель. В конце концов мы оказываемся в исполинских размеров кухне, где блестит чистотой плита и крутая духовка, а окна во всю стену выходят на огромный сад с домиком на дереве и всеми игрушками, которых только может пожелать детская душа. Но энергия здесь какая-то неживая. Не знаю, кто придумывал интерьеры этого дома, но эта энергия точно не его, не Госпела. В каждой комнате или оленьи рога на стене, или тигриная шкура на полу, все напоминает об убитых животных: кости, кожи, панцири, рога, чучела, забальзамированные трупы. Госпел весь – позитив и тепло, его сын весь – жизнь и веселье, но к этому потоку все время примешивается смерть. Она как будто нависает над этим местом.

– Ну, как тебе?

– Госпел, как у тебя все хорошо сложилось! Просто невероятно. Поздравляю!

– Без тебя ничего бы не получилось.

– Да не ври, хотя приятно это слышать, – отвечаю я.

– Я не вру. Никогда не забуду, что ты для меня сделала. В тот день все и изменилось.

Я отрицательно качаю головой и складываю на груди руки, не желая говорить об этом.

– Розовый куст погиб, – говорит он, округлив глаза. – Конечно, из-за этого. Посмотри на меня, Элис!

Он поднимает руки, широко разводит их, обозначая этим все: и себя самого, и свой дом, и свою жизнь.

– Я столько писем тебе написал, когда ты сменила номер, а новый мне не дала! Я даже звонил тебе в школу, только ты не отвечала.

– Да, конечно… Я их все получила, только… в общем, ты же помнишь, как в школе было. А когда ты ушел, совсем плохо стало. Я как будто совсем одна осталась. Все заново пришлось начинать.

– Если бы оставалась на связи, не была бы одна.

Мне неуютно, я ерзаю на своем месте.

– Аттестат хоть получила?

Я киваю:

– Ну да.

Мы смеемся.

– А что потом?

– А потом… – вздыхаю я. – Потом Лили заболела. Рак спинного мозга. Ее оперировали. Опухоль удалили удачно, но ноги у нее парализовало, и мне пришлось стать сиделкой.

– Как? Ничего себе… – качает он головой, явно понимая, что не услышит от меня ничего хорошего. – А что братья? Хью и…

– Олли? Олли попал в тюрьму, и все, хватит о нем, – я закатываю глаза. – А Хью уехал в Доху.

– Вот это да… Элис, какой ужас. Извини…

– Да не ужас это. А сейчас вообще все в порядке, я вот в Лондоне. Нашла свое место. Работаю. Была продавцом, а сейчас я в парке Кью-Гарденз, администратор по обучению в проекте «Знакомьтесь: дикая природа». Он для молодежи, особенно для тех, кто живет в бедных районах, – мы изучаем всякие растения и грибы. Так что да, увлекательно, название не обманывает.

– Ты как мистер Смит у нас в школе!

– И совсем я не как мистер Смит, – возражаю я и смеюсь, вспоминая нашего бедолагу преподавателя. – Помнишь, как Саймон швырнул цветочный горшок в стену, когда увидел там червяка?

– А сейчас он оператор на канале Sky Sports.

– Саймон? Да ладно!

– Да, мы встретились, когда я давал интервью. Даже не поверил, что он жмет мне руку. Он больше не боится микробов.

Я смеюсь и решаю про себя, что не буду рассказывать про Салони.

– Тебе всегда нравилось возиться с землей, – говорит он и улыбается при этом воспоминании. – Розовый куст погиб, Элис.

– Я всего лишь администратор на курсах, – отвечаю я, не давая ему повторять эту фразу, не желая углубляться в тему. – Так что вожусь больше с компьютером, чем с землей. Договор у меня на год, через несколько месяцев заканчивается, надо искать что-то еще. Но все хорошо. Мне просто хотелось тебя увидеть.

Он чувствует мое одиночество, и мне неловко: хотелось бы предстать перед ним такой же успешной, как он сам, хотелось бы рассказать другую историю.

Он кладет свою руку на мою, и сквозь перчатку я ощущаю его тепло. Оно просачивается в меня, поднимается вверх по руке, к груди. Как чашка горячего чая в холодный день.

– Все хорошо, – шепчет он.

Я киваю, в глазах у меня стоят слезы.

– Спасибо. Надо было уехать с тобой, когда ты просил, – говорю я со смехом и быстро промокаю глаза, пока не покатились слезы. – «Поедем со мной, Элис…» Помнишь? – смеясь, поддразниваю его я. – «Мы можем жить вместе».

– Я правда этого хотел, – отвечает он.

– Нам было всего-то по семнадцать лет.

– Да, но я не врал.

– А теперь посмотри, как у тебя все сложилось, – говорю я, чтобы сменить настроение, сделать его не таким мрачным. – Ты футболист. Ты отец.

– Верно, – говорит он, и при упоминании о сыне вокруг него появляются розовые пузырьки, как будто надувают жвачку. – Он самый хороший. Лучше Кассиуса ничего в жизни у меня нет. Какие у него цвета? Ты их видела?

– Конечно. Они крутятся вокруг него, как мини-смерчи. Гиперактивный, энергичный ярко-красный, ярко-желтый, неоново-зеленый. Такие пучки энергии.

Он откидывает голову назад и хохочет:

– Вылитый он! Значит, все в порядке? – спрашивает он с облегчением.

– Все в порядке, – успокаиваю я его. Люди меняются, но основной цвет Кассиуса – энергичный, мощный красный. Я думаю, что он пронесется по жизни, как ураган, и в какой-то момент ему придется научиться тормозить; никаких задумчивых, сосредоточенных и логичных отцовских цветов у него и в помине нет.

Открывается входная дверь, и женский голос произносит:

– Я пришла!

– Мама! – громко кричит Кассиус и несется через все комнаты ей навстречу.

Сказке конец, мы убираем руки друг от друга, я промокаю глаза, усаживаюсь попрямее и вижу, как в свой дом входит длинноногая красавица с ковриком для йоги под мышкой одной руки и с сыном под мышкой другой. Настоящая супермодель, с сияющей кожей и блестящими волосами. Если ее и поразило мое присутствие, она умело это скрывает, хотя вид у нее удивленный.

– Здравствуйте… – произносит она, глядя то на меня, то на мужа.

– Детка, – отвечает он, поднимается, подходит к ней и целует. – Это та девушка, особенная, о которой я тебе столько рассказывал – Элис Келли. Элис, а это моя жена, Джамель.

Она широко раскрывает глаза:

– Элис! О боже мой… Я так много о вас слышала!

Она опускает на пол Кассиуса и коврик для йоги, идет ко мне, раскрыв руки, приостанавливается и произносит:

– Ах да, вы же не любите обниматься. Подождите… Что мне делать?

Она нервно смотрит на Госпела, потом на меня и крепко обхватывает себя руками:

– Вот так!

Я смеюсь и отвечаю:

– Спасибо!

* * *

Я плачу. Госпел тоже плачет. Он собрал свои сумки. Летние каникулы скоро заканчиваются, в нашей школе он больше не будет учиться, он уже не вернется, он выдержал испытания в «Бернли», и такую возможность нельзя упускать. Мы провели лето вместе, мне разрешили пожить у него дома, его родители стали моими родителями, и вот теперь все заканчивается.

– Поедем со мной, – говорит он, кладет ладони мне на щеки и нежно целует.

– В Бернли? – плачу и смеюсь я. – И что мне там делать?

– Ничего тебе не делать. Они мне платят.

– Но я не могу ничего не делать.

– Делай то же самое, что летом. Работай в кафе или еще где-нибудь, какая разница. Когда я стану настоящей звездой футбола, зарабатывать буду столько, что нам обоим хватит.

Мы смеемся над этой фантазией.

Он моргает, дергается, закидывает голову назад и всхрапывает.

– Мысль хорошая, Госпел, вот только, думаю, принимающая семья не разрешит мне жить с тобой, и потом, нужно еще получить аттестат. Хью с ума сойдет, если я останусь без него. Образование – единственный путь вперед, – говорю я, подражая брату.

– Только не для футболиста.

– Думаешь, у меня есть шанс в футболе? – улыбаюсь я.

Он снова дергается и моргает. Он расстроен, взволнован, в последнее время чаще выходит из себя. Он нервничает. Он отбрасывает голову назад три раза подряд.

Он громко ругается, досадует на самого себя, потом орет. Но не на меня, а на себя, вернее, на то в своем теле и уме, что не может проконтролировать. Красные пузыри лопаются вокруг него, как пакеты из-под краски, окружают его красной дымкой. Я даю ему время успокоиться, а дымке – испариться.

– Вот что я буду делать, если такое случится в клубе? – спрашивает он, охрипнув от крика.

– Не случится. На поле это никогда не случается.

– А не на поле? – моргает, моргает, дергается, рычит. – Вдруг в раздевалке, когда тренер будет нас мотивировать, я не сумею остановиться… Вот что тогда будет, как думаешь?

Вокруг груди у него слишком много оранжевого.

Я старалась не прикасаться к нему, когда он такой – и из-за себя, и из-за него. Я чувствовала, что ему не хотелось никого видеть рядом, когда он сильно расстроен или взвинчен, – так льву в клетке совсем не хочется, чтобы его гладили. Бледно-оранжевый цвет низкой самооценки, его низкое мнение о собственной ценности, дискомфорт, представление о себе самом вызывают красный туман ярости; у него все это идет рука об руку. В школе он много работал, учился обуздывать свою ярость, глубоко дышать, медленно вдыхать, задерживать дыхание и выпускать его, ходить на пробежки, наматывать круги на поле или заниматься йогой. Но все это недоступно или невозможно, когда ведешь нормальную жизнь: нельзя ведь ни с того ни с сего выскочить из комнаты и кинуться бежать по дороге, нельзя прервать неудобный для тебя разговор или горячий спор и начать глубоко вдыхать и выдыхать. Иногда то, чему учили нас, не может подготовить к жизни, но сама живая жизнь, сам поиск себя в этих неудобных ситуациях дадут нам наш собственный арсенал. Ему предстоит найти все это в других условиях, среди тех, кто равен ему, среди его героев. У меня болит за него душа, я боюсь за него. На сколько его там хватит, как с ним будут обходиться? Поймут ли, что его таланты на поле значительно перевешивают его судороги и вокальные тики вне поля?

Я снимаю перчатки и кладу руку ему на грудь. Она проходит через бледно-оранжевый, но я не убираю ее. Я чувствую, что он борется с собой; я тоже подключаюсь к управлению конфликтом.

– Что ты делаешь?

– Это всегда вот здесь, – говорю я, стараясь не замечать его чувств, которые передаются мне. Первый раз я говорю ему об этом. Раньше мы говорили о его цветах, но только о цветах дискомфорта, и мне неизвестно, знает ли он, чем они отличаются. Оранжевый всегда приклеивается к нему именно здесь, как будто ловит за грудь и вызывает тики, моргание, рык. Я помогаю ему опуститься на пол, и мы садимся друг напротив друга.

Я вдвигаю руки в оранжевый цвет и описываю ими круги. Сейчас я совсем не боюсь, что цвет пристанет ко мне. Я хочу отвести оранжевый от него. Он вместе со мной движется из стороны в сторону, но гуще, чем кажется. Тягучий, как слизь, но и твердый, как будто его нужно ломать. Я кладу руки Госпелу на грудь. Неудивительно, что он еле переводит дух. Цвет душит его.

– Почему он здесь? – спрашиваю я. – Вот именно в этом месте…

– Не знаю я.

– Я читала о травме, – говорю я и сглатываю, потому что не знаю, как он к этому отнесется. – Опыт переживания травмы сохраняется в нашем подсознании, как эхо. Он сидит в нашем энергетическом поле и мешает естественному потоку энергии. Я думаю, это эхо. Это не связано с тем, что происходит сейчас. Это вообще не связано с настоящим моментом.

Он пробует подвинуться, ему неудобен этот разговор. Я удерживаю его.

– Это все здесь, вокруг, – говорю я и делаю руками круги в цвете. Я его не чувствую, но от моих движений он перемещается, как густая жирная масса.

Чем больше внимания я уделяю оранжевому, тем больше он разрастается. Госпел моргает, дергается, всхрапывает.

– Что тебе врачи в школе советовали? – спрашиваю я.

– Дышать. Смотреть на вещи в комнате. Сначала на пять, потом на четыре, потом на три.

– Забудь. Скажи «отвали», вот и все, – советую я.

Он начинает хохотать.

– Отвали! – кричу я оранжевому на его груди.

– Отвали! – подхватывает он.

И мы кричим снова и снова, громче и громче, отгоняя все, что нас беспокоит.

Я закрываю глаза. Сколько во мне любви к нему! Я не хочу, чтобы он уезжал, но хочу, чтобы у него все сбылось. Я не хочу, чтобы его, эту прекрасную, добрую душу, травили в раздевалке какие-то дураки. Я не хочу, чтобы он волновался хотя бы один день. Я хочу, чтобы у него была та идеальная жизнь, которую он заслуживает, чтобы сбылись все его желания. Если кто-то и заслуживает этого, так он. Я хочу отогнать от него все плохое, сделать так, чтобы мир стал для него легче. Я хочу этого, я хочу этого, я очень этого хочу.

– Элис! – вдруг говорит он, и я открываю глаза.

– Что такое?

Дыхание у него успокоилось. Оранжевого на груди больше нет.

Но у меня горят руки.

Я встаю и выбегаю из комнаты, несусь через кухню, где его мама и папа бросили читать воскресные газеты и прислушиваются к нам.

– Что там творится? – спрашивает его отец.

– Ничего страшного, спорят, – отвечает мать.

Я бегу в сад. Госпел летит за мной. Руки горят, как будто на каждой из них пылает по факелу. Я падаю на колени, зарываюсь руками в землю около розового куста, глубоко-глубоко, пока пламя не гаснет.

Я без сил валюсь на траву. Он опускается рядом, и мы смотрим в небо.

– Цвет попал мне на руки, – без лишних слов говорю я.

– Может, деревце вырастет, – отвечает он.

Про себя я очень сильно сомневаюсь, что там теперь что-нибудь вырастет. Но, может быть, Госпел и прав. Мы начинаем истерически хохотать.

Его отец стоит в дверях, смотрит на нас, цокает и возвращается в дом.

* * *

Старая поговорка «Брось искать, тогда и найдешь», оказывается, чепуха. Я упорно искала мужчину без цвета. С того самого момента, когда его потеряла. Я искала его везде, а особенно в метро, как будто такой, как он, больше нигде не мог оказаться. Я искала похожих на него людей, без цветов, но он оказался феноменом, потому что я так никого и не нашла.

Пока не нашла его.

* * *

Девять утра, я стою в углу, напротив входа на станцию метро. Я здесь с восьми: по моим расчетам, примерно в это время все и отовсюду едут на работу. Понятно, он мог оказаться здесь для собственного удовольствия, может, ездил к кому-то в гости, может, он продавец, но все это приводило меня к печальному заключению, что больше я никогда его не увижу, поэтому я вернулась к плану «А»: он работает где-то поблизости. Я учла и то, что он так зачитался книгой или заслушался музыкой, что, возможно, проехал. Поэтому несколько раз по утрам я меняла место наблюдения и ждала его на других станциях.

Но сегодня утром я здесь, на углу, не свожу глаз со ступеней станции, смотрю во все стороны, откуда он может появиться, раздумываю, не сбегать ли за бутылкой воды в ближайший магазин или не уходить со своего поста. Я мучаюсь, твержу, как мантру «ну, еще пять минут», решаю остаться до десяти часов, но наступает десять, и я задерживаюсь очередные пять минут. Может, схожу за бутылкой воды и еще пять минут подожду. И в разгар этого внутреннего спора я вижу его. Он спускается по лестнице, в темно-синем костюме, белой рубашке с расстегнутыми пуговицами, в кроссовках и с сумкой за спиной. Я прямо не верю своим глазам. Прошло девять месяцев. Я замираю от потрясения, потом понимаю, что нужно шевелиться, иначе я снова его потеряю. Он поворачивает направо, я кидаюсь через дорогу, сердито гудит машина, на повороте чуть на сбив меня, и я спешу за ним по дорожке, то ускоряя, то замедляя шаг, прислушиваясь к своему взволнованному внутреннему голосу.

Он идет не спеша, вразвалочку, все его обгоняют. Он, как камень, лежащий на пути потока, мешает тем, кто оказывается сзади, заставляет людей обходить себя. У него те же наушники, те же костюм и кроссовки, та же сумка. Я стараюсь понять, куда мы идем, но знаю, что не сумею возвратиться по собственным следам. Глаза следят только за ним и за тем, что у него нет цвета. Теперь я вижу его совсем близко, смотрю пристально и убеждаюсь, что цвета действительно нет. Идет время, я успокаиваюсь, осваиваюсь с тем фактом, что я его наконец-то нашла. Он переходит боковые улицы, иногда ждет на светофоре, иногда перебегает как раз вовремя. Совершенно нечитаемый, без ритма. Я получаю истинное удовольствие оттого, что вижу его вот так, воочию, после того, как столько о нем думала.

Он выше меня. Хорошо сложен, волосы черные, волнистые, курчавые на концах, короткие сзади. Мне хочется получше рассмотреть его лицо, и я рассчитываю увидеть, как оно отражается в стеклах автобусов и машин.

Старше меня. Понятно, что за тридцать, но сколько точно, сказать не могу. Красив, но не той красотой, которая обращает на себя всеобщее внимание. Такое лицо, как у него, становится тем лучше, чем дольше на него смотришь, что я и делаю. Нос пуговкой кажется на нем слишком маленьким, но ему это даже идет.

На какой-то боковой улице он оглядывается на меня, пока проезжает машина. Я стою совсем рядом. От него пахнет чистотой, свежестью, как будто он только что побрился. Я не знаю названий ароматов. Может, у него в сумке спортивная одежда, может, он только что из спортзала и помылся под душем. А может, наоборот, идет позаниматься спортом. Я не знаю о его жизни почти ничего, не говоря уже о его чувствах, о душе. Он переходит улицу, и я увеличиваю расстояние между нами.

Он поворачивает направо, я тоже.

В конце улицы стоит лишь одно здание, значит, именно туда он и направляется и, значит, именно туда могу идти и я.

Центр по работе с молодежью «Новые горизонты».

– Привет, Энди! – бросает какой-то парень, обгоняя его.

– Здорово, Грег, – отвечает он с шотландским акцентом. Сердце у меня замирает. Энди, из Шотландии.

– У тебя вроде занятие сейчас должно заканчиваться, – поддразнивает его Грег и смотрит на часы.

– Учу их выдержке, – кричит он в ответ. – Пригодится в жизни.

– А-а-а, – протяжно произносит Грег.

Я останавливаюсь, потому что Энди подходит к зданию. Вот и все. Сейчас он войдет, больше я его не увижу, но хоть буду знать, где он работает. Я задумываюсь, сколько в этом здании входов и выходов. Дождаться его и отправиться вслед за ним, домой или, преисполнившись веры, вернуться сюда завтра? Нет, конечно, нужно дойти за ним до дома; все может быть, а вдруг сегодня его уволят за опоздание и сюда он уже не вернется. Тогда я больше его не найду.

Он открывает дверь и оглядывается на меня. Распахивает дверь пошире и делает шаг в сторону. Ждет, что я пройду.

– Ах! – выдыхаю я.

Я знаю, что мне нужно притушить свою ауру, не хочу, чтобы он принял меня за преследователя, зато хочу, чтобы он меня заметил. Я не могу отзеркалить его ауру, выбрать ту, которая стала бы для него самой хорошей, потому что не могу увидеть, какая аура у него. Я не могу уменьшить яркость своих цветов, чтобы они перестали так сильно давить на него, но не могу и усилить их настолько, чтобы притянуть его к себе. Я совершенно не понимаю, чем привлечь его внимание, чем понравиться ему, чем зацепить.

Я просто стою, такая, какая есть, и не знаю, что делать.

– Зайдете? – спрашивает он, не отпуская дверь.

– Нет, спасибо, – отвечаю я и снимаю темные очки.

– Погулять вышли? – широко улыбается он. – Тогда обратно пойдете той же дорогой, здесь конец улицы.

– Нет, – отвечаю я, глядя на него. – Надеюсь, здесь начало.

Я не знаю, что еще сказать, но не хочу, чтобы он ушел, так и стою, смотрю на него. Он отпускает дверь и остается на улице.

– Я увидела вас в метро, – произношу я, не успевая ничего сообразить, все выходит как-то само собой, – несколько месяцев тому назад…

Сглатываю слюну и продолжаю:

– И вот сегодня увидела снова. Вы прошли мимо, и мне захотелось… ох, я понимаю, это звучит странно… но обещаю, что я не странная. Вернее, это неправда, я странная, но не в плохом смысле слова.

Он стоит, широко улыбается, и ему явно интересно, что я горожу.

– Мне только хотелось с вами поздороваться.

– Так вы что, поэтому и шли за мной? – спрашивает он.

– Хм… Надо бы ответить «нет», но… да.

Он издает короткий смешок, снимает наушники, вешает на шею и спрашивает:

– Как вас зовут?

– Элис Келли.

– Здравствуйте, Элис Келли. А я Энди. Приятно познакомиться. Я польщен.

Я улыбаюсь, и на секунду мы умолкаем.

– Может, как-нибудь в метро встретимся.

– Да-да.

Я разворачиваюсь, машу рукой на прощание, ухожу с бьющимся сердцем, не поддаваясь искушению обернуться. Я проигрываю сражение на углу и, когда оборачиваюсь с заготовленной улыбкой, его уже нет.

* * *

– Завтра снова едешь на метро. Без разговоров, – говорит Хью.

– Ну, не знаю, – отвечает По, держа спящего малыша на руках. – Не знаю… Мне нужна мужская точка зрения.

– А я что, не мужчина?

– Мужчина, конечно, только мы женаты и давно забыли, как это – ходить на свидания, – отвечает она. – Мы и ходили-то на них мало.

– Это ты так думаешь, – поддразнивает ее Хью. – Энди, можно сказать, открытым текстом сказал ей: «Встретимся в метро».

Энди Теннант; я нахожу его на сайте молодежного центра. Мне нравится, что Хью называет его по имени, говорит о нем, как о реальном человеке потому, что он и есть реальный человек. Я нашла его, но вот как теперь удержать, вычислить?

– По-твоему, так? А тебе не кажется, что его могло напугать то, что она идет за ним? – спрашивает По. – Знаешь, Элис, а это как-то странно: ты спрашиваешь нас, чего человек хочет. Обычно ты ведь сама обо всем догадываешься.

– Я знаю, и вот именно это-то в нем и странно. Как будто он говорит на незнакомом языке, и мне надо учить его с нуля.

И они оба смеются.

– Что?

– Добро пожаловать в мир обычных людей, – отвечает Хью – Я до сих пор иногда не понимаю, чего хочет моя жена.

– Спать, – отвечает По и встает. – Можешь считать его совет предупреждением.

– Спокойной ночи, – говорит она мужу, целует его, а он смотрит ей вслед.

Я хочу того, что есть у них.

И улыбаюсь себе потому, что, как это ни странно, уже очень давно хочу быть как все. А теперь это есть и у меня. Он – та связь, которую я искала, тот силовой кабель, который может связать меня с другим человеком, притом что я не попаду пальцем в розетку и не получу удар током, тот источник, который поможет мне поддержать качество своей жизни. Он – единственный мужчина, способный помочь мне почувствовать себя… настоящим человеком.

* * *

Я иду на собеседование, на должность, о которой даже и не думала, – менеджер садового центра и питомника. Понятия не имею, почему мне позвонили и пригласили; может, уже отчаялись искать.

За столом трое. Я пожимаю всем руки, усаживаюсь, стараюсь как можно быстрее почувствовать, что это за люди. Помогает, что я успела понаблюдать за ними еще до того, как они вошли. Передо мной логичная желтая, мощная темно-синяя и сочувствующий густо-зеленый. Я сразу понимаю, что темнее синей становиться не стоит, иначе она увидит во мне конкурента. Доверие именно этой мощной синей мне и нужно завоевать. Мужчина густо-зеленого цвета все понимает, все время улыбается, задает простые, незамысловатые вопросы, думая, что в ответах на них я блесну, расспрашивает, есть ли у меня хобби, чем я люблю заниматься и о всем таком прочем. Вопросы Логичной Желтой касаются решения всяких проблем, отношений со сложными заказчиками, подготовки растений к холодному сезону. Циничная, консервативная Темно-Синяя старается, чтобы я почувствовала себя как можно неуютнее и все время загоняет в рамки.

Уже девять месяцев как я перестала прикрываться щитом и сменила свои цвета. Но сегодня, по-моему, можно сделать исключение, и даже Наоми соглашается со мной. Она задает вопросы, я отвечаю, и на это время делаю синий цвет своим основным. Трудно, потому что я сильно нервничаю: нужно суметь и умно ответить, и сохранить спокойствие, но этому я довольно прилично научилась. То, чему научила меня Наоми, я подняла на новый уровень, да так, что она даже не могла этого представить.

– Обычно кандидаты имеют сельскохозяйственное образование или опыт работы в этой области, – произносит Темно-Синяя.

Это не вопрос. Это причина, по которой я не должна получить эту работу.

Я набрасываю на себя синий цвет, несколько более светлый, чем у нее, но все же достаточно яркий, чтобы она поняла, что мы в одной связке, а возможно, даже и на одном уровне.

– В прошлом году я работала в Кью-Гарденс, в просветительском проекте «Знакомьтесь: дикая природа», разработанном для молодежи различных районов Лондона, а целью его было знакомство людей с различными растениями и грибами. Людей не из самых богатых районов, у которых нет для этого других возможностей.

– У вас ведь была административная должность, верно? – задает вопрос Темно-Синяя.

– Мне хотелось войти в мир ботаники, и работа в такой среде меня многому научила. Любовь к растениям помогла мне больше узнать о них и сделаться образованнее в этой области. Я изучала их в свое свободное время, а не за партой.

– Да, – говорит Густо-Зеленый и заглядывает в мое резюме. – Вы были сиделкой у собственной матери.

– Это так. Мы часто гуляли, посещали разные сады и парки. Вот тогда я и поняла, что люблю все это. Я многое переделала в нашем домашнем садике, чувствовала, что это помогает ей держаться, а мне – сохранить психическое здоровье.

На любом собеседовании, можно сказать, ожидают, что ты в чем-нибудь да соврешь.

– Она не была самой легкой пациенткой, и думаю, накопленный опыт поможет мне справляться с непростыми заказчиками. Она научила меня терпению, – говорю я и понимаю, что не вру.

– Но ведь это не работа в саду, – замечает Темно-Синяя. Темно-Синяя хочет играть по всем правилам. Она против меня. А Густо-Зеленый – за. Сейчас все решит голос Логичной Желтой.

– По-моему, правила в садовом центре, питомнике и на моем балконе одни и те же, – отвечаю я, вспоминая свой роскошный сад. – Нужно, конечно, учитывать размеры и назначение пространства, фактор сезонности, создать такой ассортимент растений, чтобы покупателям круглый год было что предложить. Каждую неделю нужно предлагать что-нибудь цветущее. Не забывать про освещение и про помощь в выборе растений, которые будут хорошо расти. Быть реалистом и создавать что-то такое, за чем сумеешь потом ухаживать.

– Каким вы представляете свой обычный рабочий день? – спрашивает Темно-Синяя с недоброй усмешкой.

– Представляю, что двух одинаковых дней у меня точно не будет, – отвечаю я. – Многое будет зависеть от погоды и времени года.

Густо-Зеленый улыбается в знак поддержки.

– Да, у меня нет теоретической базы и профильного диплома, но зато я много знаю о растениях. Скажу так – я понимаю деревья и растения гораздо лучше, чем многих людей. Корни деревьев сплетаются и сообщаются под землей, и, если мы проследим за их сплетениями, то поймем, где и в чем проблема. Это как цепь или круг, когда люди берутся за руки; когда кто-то уходит и разрывает цепь, приходится искать, где проблема.

– А вы когда-нибудь находили проблему таким способом? – интересуется Логичная Желтая.

– У меня с собой письмо от Лоуренса Миткафа, старшего садовника Ормсби-Истейт и Прайвет-Гарденз.

– Лоуренс Миткаф… Это тот, что в этом году получил награду от президента Королевского общества садоводов? – уточняет Темно-Синяя.

– И постоянный победитель на выставке цветов в Челси, – с улыбкой добавляет Густо-Зеленый.

А вот этого я не знала. Я стараюсь не показать своего удивления.

– Я гуляла с мамой, когда заметила суховершинность у некоторых ясеней и обратила на это его внимание. Закончилось мое обращение тем, что власти разработали программу борьбы и выделили финансирование для вырубки деревьев, пораженных этой болезнью. По-моему, Лоуренс первым получил грант, первым сообщил о признаках этого опасного заболевания.

Я передаю письмо Логичной Желтой. Она надевает очки и углубляется в чтение.

Через три дня мне звонят и сообщают, что я принята.

* * *

Я еду в метро, упиваясь мыслями о своей новой работе. Я слегка рассеянна, прикидываю, как сдвину там все с места, полна веры в себя и в то же время думаю, что таких обманщиц, как я, еще поискать, и вдруг кто-то похлопывает меня по плечу.

– Здравствуй, Элис Келли! – произносит он.

– Энди, привет.

На метро я езжу каждый день с тех пор, как увидела его, а он все не появлялся. Меня это разочаровало, но не ввергло в панику; я знаю, где он работает, и могу разыскать, если захочу.

– Что, свет здесь слишком яркий? – спрашивает он, намекая на очки.

– Э-э-э… да, вроде того.

– После вчерашнего?

– Нет! Я не пью.

– Так я тебе и поверил, – отвечает он со смехом и вдруг останавливается. – Извини, это была шутка. Когда я последний раз спрашивал людей, почему они не пьют, то услышал в ответ, что они алкоголики. Очень неудобно было.

Я смотрю на него, вокруг него. Пробую его вычислить. Мы никогда еще не стояли так близко.

– Только не говори мне, что и ты тоже! – с опаской говорит он.

– Да нет же!

– Фу-ты… Знаешь, в Глазго, где я вырос, если человек был алкоголиком, значит, он очень много пил, понимаешь? Не то что сейчас, когда алкоголики говорят, что не пьют.

Он весь съеживается и говорит:

– Разреши, я начну сначала. Привет, Элис Келли!

– Привет, Энди! – улыбаюсь я в ответ. – Называй меня просто Элис, можно.

– Отлично, наконец мы немного лучше узнали друг друга. На работу едешь?

– Вообще-то нет, но я только сейчас узнала, что меня взяли.

– Да? Поздравляю. И что за работа?

– Менеджер питомника.

– Грудных детей?

– Нет.

Не знаю, смеяться мне или нет, потому что не понимаю, шутит он или нет. Я не могу уловить его тон, хотя, может, и сумела бы, если бы перестала разглядывать его, ища красноречивые сигналы. Я только сейчас начала прислушиваться к нему, читать его. Он оглядывается через плечо, чтобы понять, на кого это я смотрю. Я стараюсь сосредоточиться на нем, на его лице, на носе-пуговке, на светло-карих глазах, но так привыкла читать цвета, что совершенно не сильна во взаимодействии с реальным человеком. Провалы очевидны, мои слабые стороны понятны. Я чувствую, как мое тело начинает бить нервная дрожь. Мне очень хочется ему понравиться.

Со своего места поднимается мужчина и встает рядом с нами. Весь он окружен волнующими, беспокойными цветами. Я быстро отодвигаю от него Энди.

– В чем дело?

– Давай отойдем.

– Ладно, – соглашается он, и мы переходим в другой конец вагона. Мужчину, от которого мы только что отошли, одолевает бурный приступ рвоты. Люди неодобрительно ворчат, отодвигаются, вонь стоит жуткая.

– Здорово, – уважительно говорит он. – Давай сейчас выйдем, здесь уже можно и пешком дойти, да? – спрашивает он, зажав пальцами нос. Я соглашаюсь, и мы молчим до следующей станции, где выходим из вагона вместе со всеми пассажирами.

– Ты, значит, работаешь с грудными детьми, – произносит он, едва мы оказываемся на свежем воздухе.

Он шагает совсем медленно, мир снова вращается вокруг него, а он идет себе вперед, возможно, и опаздывает на работу, но совсем не спешит.

– Нет, это сельскохозяйственный питомник, – поясняю я. – С растениями.

– Это другое дело, – замечает он. – Значит, у тебя сельскохозяйственное образование или что-то в этом роде?

– Ни то ни другое. Я не училась в университете. А почему, объяснять долго и неинтересно.

– Ну что ж, самое время начать.

Я смеюсь:

– Не волнуйся. Я это не афиширую. Я, можно сказать, вообще ничего не умею. Не знаю уж, почему меня взяли, может, и не задержусь там.

– Все дело в духе, – отвечает он, бьет кулаком в воздух, и я смеюсь. – Но если серьезно, пока не вынырнешь из своих глубин – не поймешь, правильно ты поступаешь или нет.

– Ага…

– Если только ты не в бассейне или море или если не умеешь плавать. В этом случае глубина – это плохо.

Я смеюсь.

Он окидывает меня быстрым взглядом и произносит:

– Давай зайдем куда-нибудь, кофе попьем, а?

* * *

– Значит, кофе ты тоже не пьешь, – говорит он, глядя, как руками в перчатках я сжимаю бутылку воды.

– Нет. Никакого кофеина.

Я не объясняю почему, а он не спрашивает.

– Ты говорила: не пошла в универ, потому что…

– Не говорила, – отвечаю я с улыбкой.

– Но я хочу знать, – говорит он, отковыривает верхушку шоколадного маффина и кладет в рот.

– За матерью пришлось ухаживать. Она перенесла операцию на спинном мозге, оказалась в инвалидном кресле, поэтому я осталась дома, сидела с ней круглыми сутками.

– Братьев, сестер нет?

– Братьев двое. Один работает в Дохе, другой тогда сидел в тюрьме.

Он удивленно поднимает брови. Я делаю глоток воды, смотрю, как он реагирует.

Он наклоняется вперед:

– Доха? Даже название такое не слышал.

Я смеюсь:

– Тюрьма, значит, ерунда, а Доха нет?

– Ничего удивительного, – отвечает он. – Я знавал людей, которые сидели в тюрьме, но не знаю никого, кто бы уехал в Доху.

И мы оба смеемся.

Я оглядываю кофейню. Мне не нравятся энергии людей, которые сидят рядом.

– Не возражаешь, если мы пересядем? – спрашиваю я и указываю на стол, который стоит совсем в стороне.

– Нет, конечно. – Он берет кофе, маффин и тут же перемещается. – За матерью ты больше не ухаживаешь, значит…

– Она жива. Брат вышел из тюрьмы и теперь ухаживает за ней. Если можно так выразиться. Мне нужно было уехать, сил совсем не осталось.

– Ничего хорошего – жить в токсичных семьях.

– Ничего.

– Я об этом много знаю.

– Очень жаль.

– По работе в молодежном центре. Мне повезло, у меня семья была очень хорошая. Меня воспитали бабушка и дедушка. Отца я не знал, мама была наркоманкой, а так детство было вполне идиллическое. Но, конечно, все могло сложиться иначе. Думаю, поэтому работа для меня так много значит.

– А что значит «специалист по работе с молодежью»?

– Это значит, что тридцатишестилетнего дядю каждый день достают подростки.

Я смеюсь.

– Да нет… Почти все думают, что это работа с трудными людьми, но я не согласен.

Он слизывает шоколад с большого пальца и продолжает:

– Ничего не имеешь против лекции? Давай потренируюсь на тебе – вдруг придется сегодня какому-нибудь учителю голову сносить.

– Ничего, – широко улыбаюсь я.

– Итак, вот что я думаю о трудных людях. Вернее, вот что я знаю о трудных людях. Это навязанный обществом ярлык, который я презираю. Трудные люди обычно очень чувствительны, а чувствительные люди могут быть очень добросовестными, осмотрительными, впечатлительными и чуткими. Часто они замечают то, чего не замечают другие, как губки, впитывают все энергии, реагируют на все раздражители вокруг себя.

Я рассматриваю его губы, его глаза. И вдруг забываю, как дышать. Дыхание перехватывает. Приходится напоминать себе, что нужно вдыхать и выдыхать. Неужели все это подстроено? Кто организовал это? Хью? Или Наоми? А он продолжает:

– Они замечают, когда кому-то неуютно, когда кто-то грустит, сердится, пусть даже человек старается скрыть свои чувства. Они понимают, что восприятие – это одно, а реальность – совсем другое, видят, что одно не равно другому. Они обычно твердо верят в доброту и справедливость. Те, кто не понимает сущность очень чувствительных людей, обычно и считают их трудными. Вот что я обо всем этом думаю. И буду защищать своих учеников до последнего издыхания.

Он кладет в рот последний кусок маффина и так комкает обертку, что крошки разлетаются во все стороны. Он очень неопрятный.

– Извиняться не собираюсь, – говорит он с набитым ртом. – Ты мне разрешила читать лекцию.

– И очень рада. Откуда ты все это знаешь?

– Изучал социологию, но больше понял, когда начал работать с учениками. Ладно… Какой твой любимый фильм?

Я смеюсь от неожиданного поворота разговора.

В кафе входит мужчина с грязно-зеленым вихрем вокруг головы. Он садится к столику рядом с нами, и вихрь начинает напоминать мне рой мух над кучей навоза. Живой, настоящий Энди сидит наконец передо мной, а мне хочется только одного – уйти. Даже не хочется – нужно уйти, оказаться подальше от этого мужчины, человека, на уме у которого одна лишь гадость. Я крепко завинчиваю крышку своей бутылки, мне не сидится на месте.

– Или ты больше любишь телевизор смотреть? Вот я могу целый сезон какого-нибудь шоу смотреть подряд, часов до четырех утра, но почему-то фильмы сейчас слишком уж длинные.

Я снова смеюсь. Я могла бы только слушать, не говоря ни слова, но знаю, что так неправильно. Да и мужчина за соседним столиком все больше раздражает. Можно было бы поднять щит, но после того, что произошло, я этого больше не делаю. Я не могу вернуться в то хрупкое состояние, но не могу и молчать рядом с Энди, именно, особенно с Энди.

– Все? – спрашивает он.

Я киваю:

– Спасибо.

– Хорошо. В следующий раз разреши мне купить тебе не только бутылку воды, а что-нибудь посущественнее.

Я улыбаюсь при мысли о следующем разе.

Когда мы уходим, мужчина, который сидел со мной рядом, яростно отодвигает свой стул, отшвыривает мой, поднимается. И вдруг начинает бить себя в грудь, как будто он в церкви, как будто вымаливает прощение вины и греховности.

– Боже мой, сколько их сегодня. Увертываешься от ненормальных, как Мухаммад Али от ударов, – замечает Энди.

– Таких всегда хватает. Надо только уметь их замечать, – отвечаю я.

* * *

– Почему, собственно, я не могу тебя трогать? – спрашивает Энди.

– Да ты трогаешь. Я голая, ты тоже. Я на тебе.

Он смотрит на меня этими своими глазищами, и я бешусь оттого, что не знаю, о чем он думает. Может, о том, что я чокнутая. Несколько свиданий, и ему уже все ясно.

– Если не хочешь так, то и не будем, – говорю я и поднимаюсь.

Он притягивает меня к себе и отвечает:

– Да нет же, хочу. Но сейчас мы делали это по-твоему. А теперь давай попробуем по-моему. Доверься мне.

Меня медленно опускают на постель, на простыни, нагретые солнцем, которое бьет в окно. Его губы целуют мою шею, он берет мои руки в свои и переплетает наши пальцы. Я привыкла делать это по-своему, так, как делала и делаю всегда. Чем меньше телесного контакта, тем лучше. Мне не хочется, не нужно чувствовать все, что чувствует в этот момент партнер, ничто и никогда не бывает стопроцентной страстью, все укоренено во всем. Иногда я ощущаю их вину, и тогда отключаю все в себе; в их жажде, ненасытности, требовательности я чувствую отчаяние; их одиночество вызывает жалость. Все может оказаться поводом к отключению. Я хочу выключить свои эмоции, хочу, чтобы ничто меня не коснулось.

Но у него нет цвета, который я могу видеть. У него есть энергии, которые мне нужно научиться ощущать и читать, но пока это не удается. Я пробую делать так, как он. Открываю глаза, чего раньше никогда не делала. Я вижу его. Чувствую его. Я замечаю то, чего не замечала раньше, то, что скрывают цвета, то, от чего они отвлекают.

– Хорошо? – спрашивает он потом, когда мы укладываемся под одеялом. Он обнимает меня сзади, целует в плечо. Спиной я чувствую его сердцебиение, восходит солнце.

Я соглашаюсь, что «по-его» лучше, но только с ним.

* * *

Он приводит меня к себе на работу.

На его столе стоит кружка с надписью «Вполне вероятно, здесь водка». С картинной рамы свисает табличка: «Есть дни, когда я развлекаюсь. Есть дни, когда я ищу телефон, а сам говорю по нему». К огромному стенду пришпилены разноцветные листочки с записками от бывших учеников: «Спасибо, брат! Джонни», «Спасибо за все. Лаура», «Удачи без меня. Алан Б.», «Я Вас никогда не забуду. Элисон», «Вы самый лучший учитель! Сара». Плюшевые мишки и всякие странные создания занимают почти весь стол и украшают монитор компьютера. В шкафу беспорядочно валяются бумажки, исписанные его неразборчивым почерком. На полке стоят фото с бабушкой и дедушкой, которые его воспитали, с друзьями на музыкальном фестивале – лица в блестках, резиновые сапоги заляпаны грязью. Упаковка бумажных салфеток с надписью: «Как заставить салфетки танцевать? Поставь в них тележку».

Я снова смотрю на стенд. Сколько людей доверяют ему. Уж точно они его очень любили, раз написали свои записки и прикрепили их к стенду. Уж точно, эти люди ему нравились, раз он не стал снимать их. Так они и висят здесь. Его ученики наверняка делились с ним своими секретами и шли дальше. Целая стена отзывов, целая стена голосов, убеждающих меня довериться.

* * *

Я, конечно, смутно представляю, как руководить питомником, но оказывается, что это-то и есть самое легкое. В самом начале труднее всего мне с людьми. Я открываю питомник утром, а закрываю под конец дня. Я расставляю людей по сменам и распределяю обязанности. Я заказываю все, что нужно – почву, камни, удобрения, кусты, растения, деревья. Я просматриваю прежние заказы и по ним ориентируюсь, сколько чего нужно. Мы выращиваем резервные саженцы растений, кустов и деревьев. Я все время наблюдаю за временем полива, состоянием почвы и положением растений.

Я не могу позволить себе делать то же самое, что дома, в Дублине, или в квартире, на балконе, не могу бросить растения на произвол судьбы и тем самым выяснить, где они погибнут, а где расцветут пышным цветом, но я считываю цвета растений так же хорошо, как показания приборов, а сад на моем балконе подсказал мне идею системы полива, для которого с крыши собирают дождевую воду. Положа руку на сердце, меня удивляет, почему этого не сделал предыдущий менеджер, но здесь вообще много такого, чего он не сделал и что меня удивляет, а много и такого, что я могу привнести в эту работу и что меня удивляет.

Больше всего мне нравится создавать красивые сады и экспозиции для выставок. Если бы позволяло время, я бы занималась этим целыми днями. Коллектив здесь довольно хороший, но друг другу нравятся не все, и это нормально. В первые, самые напряженные, недели я наблюдаю за потоком цветов, чтобы разобраться, кто здесь главный, кто меняет обстановку к худшему, а кто к лучшему. Это, должно быть, Кэти: все цвета стекаются к ней. Она нравится людям. Я ставлю ее ответственной за расписание смен.

Марго – это динамит. Она приходит на работу сердитой, умудряется переругаться с каждым, кто встает ей поперек дороги, и даже с заказчиками, которых считает кретинами, и отправляется домой. Ее гнев на меня чем-то напоминает воспаленные, опухшие десны, в которых прорезаются зубы. Что-то рвется изнутри наружу, ей от этого больно, и поэтому она делает больно всем, кто оказывается рядом. Я замечаю, что сильнее всего ее раздражают длинные и нудные указания. Чем меньше слов и поучений, тем для нее лучше. Как только появляется красный цвет, я начинаю говорить с ней краткими фразами.

Умар – полная ее противоположность. До того как я пришла сюда, он работал на выставках, но не любил это занятие. Он предпочитает логистику, решение разных задач, организацию подготовки деревьев и кустов к продаже и отгрузке.

Донал раньше отвечал за состояние нашей технической части, но переругался с Терри. Джим готов без умолку рассказывать каждому желающему о растениях и цветах, да только не у всех хватает на него терпения. Донал, которому было тринадцать лет, когда умер его отец, кажется, тяготеет к Джиму. Он испускает свои цвета, Джим получает их и отсылает обратно. Донал воспринимает их. Я убираю Донала с технического участка и перемещаю на землю, к Джиму, подальше от всего, что связано с продажами.

Взрывоопасную Марго я сажаю на трактор; теперь она колесит на нем, перебрасываясь шуточками с краснолицым Терри, любителем крепкого словца. Донала Терри пугал до полусмерти, доводил чуть не до обморока, но Марго в его компании, кажется, очень весело.

Джиму я поручаю телефон, и на него мы переключаем звонки от заказчиков, но только тех, которые располагают временем и сумеют по достоинству оценить изливающийся от него поток информации.

Я отмечаю и Люси, общительную девушку из кофейни при садовом центре, готовую без умолку болтать с кем угодно. Она молодая, модная и не лезет за словом в карман. Я убираю ее из кофейни и перевожу в маркетинг. Она тут же начинает писать содержательные посты в СМИ, отвечает на вопросы заказчиков, и благодаря ее остроумию у нас появляется множество новых подписчиков. А еще она видит, что будет хорошо смотреться в «Инстаграме», сообщает клиентам, что сейчас есть в наличии, каковы самые последние тренды. Наш старомодный, скучный сайт приобретает совершенно новый вид.

Ну а я плету корзины, и мы продаем их в магазине в Интернете с таким успехом, что едва успеваем выполнять заказы к Рождеству. Заказчикам нравится бродить в питомнике и вокруг, подогу выбирая растение, и я запускаю новый проект – сад, в котором будут играть дети, пока их родители заняты саженцами. В свою кофейню мы уже привлекаем новую категорию посетительниц – мамочек с колясками, – так что будет неплохо заманить их в садовый центр. Я выделяю в нем уголок, где можно на себе испытать целительную силу растений. Здесь собраны растения, которые лучше подходят для рабочего помещения, растения для дома, растения, которые лучше всего растут в ванной, где нет сильного освещения, растения, идеальные для подоконника. Растения, которые снимают усталость после умственной работы, растения, которые вырабатывают много кислорода и помогают как следует выспаться. Мой маленький уголок становится все больше по мере того, как растет интерес к нему, и со временем становится понятно, что ему пора отводить целую секцию. Я столько лет ухаживала за матерью, что накопила достаточно опыта и знаний, чтобы помогать другим.

В те дни, когда у меня появляется возможность поразмышлять, когда у меня есть время, я вспоминаю те одинокие, беспокойные годы, когда я все удивлялась: почему, ну почему такое случается именно со мной? А теперь я знаю, что если не чувствуешь боли в себе, то не сумеешь распознать ее и в других. Собственное страдание помогает взращивать в себе способность помогать другим.

Когда мой трехмесячный испытательный срок подходит к концу, я нервничаю, но сильные мира сего – Логичная Желтая, сочувственный Густо-Зеленый, даже консервативная Темно-Синяя – сходятся в том, что еще никогда персонал не был так удовлетворен своей работой. Питомник не будет работать как следует, если правильно не распределять энергию между моими сотрудниками.

Это вовсе не легко; я почти все время в стрессе, уматываюсь, часто не могу заснуть. Каждую неделю, а иногда и по два раза в неделю я езжу к Наоми на рэйки, рефлексологию, на все, чем могу восстановить себя. И почти всегда она советует мне просто-напросто глубоко дышать.

Но лучше всего мне помогает, больше всего придает сил то, что я без памяти люблю Энди.

* * *

В день рождения Лили я веду ее в симпатичный ресторан; может, кухня там и не самая изысканная, но в любом случае гораздо лучше той, к которой она привыкла. Я заранее предупредила, что буду с колясочницей, и, когда она появляется, в ресторане начинается суета, но не обидная для нее, а такая, по которой видно, что они подготовились к встрече. Конечно, из-за такого внимания ей не совсем комфортно, но не в плохом смысле. Мне тоже трудно, когда со мной так носятся; внимание кажется избыточным, незаслуженным, но от него я всегда чувствую себя лучше. Я знаю это от Энди.

Лили, брезгливо сморщившись, изучает меню, читает про себя, шевеля губами, трогает стаканы, просматривая страницу. Я знаю, что это скорее не брезгливость, а боязнь; боязнь нового опыта, новой еды, боязнь чего-нибудь не знать, что-нибудь не так произнести, боязнь, что что-нибудь не понравится, наконец, что она будет глупо выглядеть.

– Меню на итальянском языке, – поясняю я. – Потому что ресторан итальянский. По-английски вот, внизу напечатано.

– Ничего не разберу! Почему по-английски так мелко? – громко спрашивает она официанта, который наливает воду и раскладывает хлеб. Я глубоко вдыхаю и медленно, спокойно выдыхаю.

Она с негодованием отвергает холодный суп гаспачо, не допуская, что такое блюдо существует в природе. Что за идиот работает у них на кухне? Она выбирает минестроне: название знакомо ей по готовым супам в пластиковых емкостях. «Этот хоть горячий?» – не без сарказма спрашивает она официанта. Ей неловко; я-то ее знаю.

После долгого обсуждения с официантом, что есть что, поморщившись на большинство пунктов меню и придя в ужас от названий фирменных блюд, она заказывает простейшую пасту с томатным соусом из детского стола.

– Ну что ж… – произносит она, оглядываясь и немного расслабившись от того, что мука с заказом позади. – Очень даже неплохо.

Большинство людей в этих трех словах не услышат ничего особенного, но для меня в них скрыт глубокий смысл. Это оскорбление. Она как будто говорит: посмотри, как ты теперь живешь, как вознеслась с тех пор, как уехала, а вот я теперь совсем одна, без ничего. Что, думаешь, нос мне утерла, сидишь тут, показываешь, кто ты такая… Вот что она говорит.

– Да, на новой работе мне хорошо платят. В Лондоне по-другому и не проживешь. Здесь все дорого.

Она изучающе смотрит на меня в первый раз с того момента, когда я вернулась с работы и увидела, что она ждет меня у двери.

– Ты сейчас лучше выглядишь, чем в прошлый раз. Тогда ты выглядела так, как будто на панели работала.

По идее, такое должно ранить, но я смеюсь. Она, пожалуй, права: я действительно была не в форме, играла с самой собой, со всеми вокруг. Права она и в том, что я выгляжу теперь по-другому. До Лондона я чаще всего пряталась под своей одеждой. Одевалась в темное, носила спортивные костюмы, футболки, домашнюю одежду – лишь бы не выделяться; перчатки и очки дополняли картину. А сейчас моя жизнь – это далеко не только прогулки в парке, когда нужно что-то спортивное, чтобы было удобнее управляться с инвалидным креслом. На работу я особенно не наряжаюсь; мне нужно, чтобы было тепло и комфортно, но в то же время хочется быть стильной. И потом, у меня же есть Энди. Мы с ним ходим в рестораны, театры, клубы, пабы. Правда, я не рвусь знакомиться с его друзьями, но впереди приглашение на свадьбу, и я чувствую, что от него не отвертишься.

– В питомнике, – говорит она, тянется к блюду с хлебом, поставленному в центр стола, берет в руки каждый ломтик, смотрит, как на гранату, и оставляет себе самый простой.

– Да, это еще и питомник, – объясняю я и добавляю: – Выращиваем растения и цветы из семян.

– Я знаю, что такое питомник, – говорит она. – Тебе всегда нравились растения. Сейчас мистер Гангали следит за садом.

– Спасибо тебе, – говорю я.

– Сад же мой, – говорит она. – Но ты привела траву в полный порядок, так что мы ее не тронули. В то воскресенье мы с Олли даже позагорали.

И она довольно хмыкает.

Мне становится тепло при этих словах, и я отвечаю:

– Здорово.

– Я даже сгорела, представляешь? Заснула и получила солнечный ожог. Цвет, правда, красивый.

Она вытягивает свои тощие руки и крутит ими.

– Да, красивый.

Приносят закуски. У меня моцарелла буффало и помидоры.

– Это что? – спрашивает она, снова наморщив нос.

– Сыр.

– Сыр? Надо же… Совсем не похож.

Она пробует свой суп, зачерпывая его самым кончиком ложки, будто под ним может скрываться какая-то отрава. Глаза у нее загораются:

– Слушай, а вкусно!

Она смотрит на меня, и обе мы начинаем смеяться.

– Я такого хорошего супа никогда еще не пробовала, – сообщает она официанту, когда он забирает у нее тарелку. – Ой, наелась. Больше, наверное, ничего уже не влезет.

Она немного расслабилась: ничего страшного в этой еде нет, зря переживала. Я смотрю на цвета вокруг нее.

– Что? – настораживается она.

– Новые лекарства пьешь?

– Да.

Она не хочет об этом говорить. Хоть я содрогалась от мысли, что нужно идти сюда, вылезти из теплоты и уюта компании и постели Энди, нужно признать, что мне с ней легко. Я умею читать ее и поэтому чувствую себя в безопасности. Я знаю ее как облупленную. Над Энди я не могу взять верх; спорим мы чаще всего потому, что я ничего не чувствую, пока не знаю, что чувствует он. Он не знает о моих способностях, я предпочла ничего не говорить ему, потому что не знаю, как об этом сказать. Меня всегда вели другие, я реагирую на них, пользуюсь ими, как отправной точкой, и уже потом решаю, кем или чем хочу быть. С Энди все по-другому; с ним я счастлива и защищена как никогда, но в то же время не уверена и ранима.

– Почему тебе поменяли лекарства?

– Потому что другие не действовали.

Официант ставит на стол горячее.

– Мне во всем в этом ни за что не разобраться, – вздыхает она.

– Спасибо, – киваю я официанту.

– Это что? – спрашивает она, тыча ножом в мою тарелку.

– Каннелони.

– Что-что?

– Такие толстые макаронины, с начинкой из сыра и шпината.

– Элис, – брюзгливым тоном произносит она и принимается за еду. Поднимает с середины блюда листок базилика и откладывает на край, как будто это волос.

– Черный перец? – У стола вырастает официант с мельницей гигантского размера.

– Ты подумай, какая здоровая! – комментирует она.

– Нет, спасибо, – отвечаю я официанту.

– Пармезан? – задает он следующий вопрос.

– Сыр, – поясняю я ей.

– Я не толстая, – громко говорит она.

Я смотрю на официанта; он сочувственно улыбается мне и уходит.

– А эти лекарства сильнее, – замечаю я.

Я бы сказала даже – тяжелее. Прежде всего цвет у них не такой, как у других; он окружает ее настроение, как будто бактерию, но не как те, другие, сокрушает его – такие они тяжелые.

– Я от них устаю.

– А помнишь, ты принимала другие таблетки, которые тебе прописали? Они всегда на тебя хорошо действовали.

– Да, принимала, – громко произносит она и вспоминает, где находится. – Иногда только забывала. Олли надо мной с палкой не стоит, как ты.

– Спасибо за комплимент.

Она отправляет в рот большую порцию пасты и нахваливает:

– Вкусная!

Я довольна и на волне позитива открываюсь ей:

– Я встретила одного человека…

– Да? – Она смотрит на меня и недобро усмехается.

– Зовут Энди. Он из Шотландии.

– А когда ты ездила в Шотландию?

– Не ездила. Мы в Лондоне познакомились.

– И я ничего не знаю, да? Ничего не знаю, что ты делаешь.

Повисает молчание.

– Ничего не понимаю, что эти шотландцы говорят.

Я смеюсь, глупо улыбаюсь, вспоминая о нем, и говорю:

– Да, иногда он необычно выражается.

Она все ест. Крошечная женщина, которая сказала, что больше в нее не влезет, без труда расправилась с огромной тарелкой макарон пенне.

– Он специалист по работе с молодежью.

– Это как?

– Помогает подросткам и вообще молодым, до двадцати пяти лет.

– Трудным, значит? – спрашивает она с усмешкой. – Ничего удивительного, что тебя угораздило. Платят хоть или так, волонтер?

– Платят.

– Ну и хорошо.

Она берет вилку и закидывает макароны в рот так быстро, что я даже не понимаю, когда она успевает их прожевывать.

– Сколько лет?

– Тридцать шесть.

Она удивленно поднимает брови и спрашивает:

– Женат?

– Нет!

– Точно знаешь? Им ведь соврать – раз плюнуть.

– Нет, не женат.

– В его годы и не женат… Он что, не живет с женой или разведен? Не хочешь же ты, чтобы его гроши уплывали в другую семью.

– Нет, не то и не другое. И потом, я могу сама себя обеспечивать.

– Вот и я об этом, – говорит она, но теперь уже добродушно; это понятно по тому, как она кладет вилку на пустую тарелку и вздыхает:

– Вот наелась так наелась!

– Я пришла без подарка…

– Да ничего мне не надо! – перебивает она, не желая говорить о своем дне рождения.

– Но сегодня мы его заберем из магазина. Это здесь, недалеко.

Вот почему я выбрала этот ресторан.

Я рассчитываюсь, и на выходе она рассыпается в благодарностях и комплиментах. Она твердит всем, что вкуснее еще ничего не ела.

Нужный нам магазин совсем рядом и, когда она замечает его, то замолкает и в ее голове начинают шевелиться беспокойные мысли; в этом я не сомневаюсь.

Никогда не забуду, какое у нее сделалось лицо, когда продавец выкатывает электрическое кресло, обвязанное большим красным бантом. Бант – это наверняка Хью придумал.

– От нас с Хью… и Олли, – не без труда добавляю я. Он не дал ни гроша, но она и так это узнает.

В глазах у нее появляются слезы, и дрожащими руками она закрывает лицо.

* * *

Для свадьбы друзья Энди сняли в Эдинбурге поместье, когда-то принадлежавшее аристократу, – красивое, внушительных размеров здание шестнадцатого века, которое много раз достраивали и подновляли. Бракосочетание состоится в часовне там же, в поместье, а шампанское будут подавать в огромной гостиной, которая выходит на большую лужайку и пышные ухоженные сады, куда меня очень тянет. Потом все переместятся в шатер, где и будет прием.

Я начинаю волноваться с того дня, когда Энди просит меня поехать на эту свадьбу вместе с ним. Мы встречаемся уже пять месяцев, и до сих пор мне удавалось не пересекаться с его друзьями. С того момента, когда мы начали узнавать друг друга – если не считать поездок на работу и того, что на выходные мы ездили то домой ко мне, проверить, как дела у Лили, то домой к нему, – мы ухитрялись никого не вмешивать в свои отношения, и это меня вполне устраивает. А теперь мы переходим на следующую ступень, я это чувствую и не очень понимаю, смогу ли. Я боюсь, что он увидит мои настоящие цвета. Я придумала множество отговорок, чтобы отвертеться от этого, – от запарки на работе до поездки к Лили, – но он не дурак и сразу поймет, что я отбиваюсь от этой поездки руками и ногами. В конце концов приходит взрослое решение. Если я хочу, чтобы наши отношения продолжались, – а я хочу этого, – то делаю усилие и еду с ним в Эдинбург.

Он знает, что я часто нервничаю. Много раз он видел это в поездах, в ресторанах, в кафе: мне не все равно, где сидеть, мне хочется, чтобы за столом не было никаких негативных вибраций, бывает, меня прямо тянет пересесть, я прошу об этом официанта, пересаживаюсь то туда, то сюда, и он терпеливо все это переносит, потому что сам чувствителен не меньше моего. В любой комнате он предпочитает сидеть лицом к двери и терпеть не может, когда оказывается к ней спиной. Он ни за что не заснет, если дверь гардероба приоткрыта хоть чуть-чуть, если не надел маску для глаз, если в спальне не полная темнота. У каждого из нас свои причуды, и мы их принимаем, но он не знает, чего ожидать от меня на свадьбе. Тем более на свадьбе, которая проходит в шатре, поставленном на поле, бывшем когда-то полем битвы.

Глубокая печаль охватывает меня, как только я выхожу из машины. На таком печальном поле я еще ни разу не была. А он думает, что я такой тормоз от невероятно гламурной обстановки.

– Красиво, правда ведь?

– Угу.

На машине меня привезли потому, что я не пью, и значит, нам не нужно быть вместе с другими гостями, которых, как школьников или даже, пожалуй, как скот, везут всех вместе, скопом.

– Контроль – это твой пунктик, – сказал он, когда я все-таки настояла, чтобы мы взяли машину напрокат. – Нельзя же, чтобы все всегда было только по-твоему.

Он вроде бы беззлобно подшучивал, но в его словах была доля правды. Контроль – это мой пунктик, мне нужно контролировать то, что я могу, потому что другой вариант страшно пугает.

– Я не овца, – говорю я ему.

Нет, он не знает, как я буду реагировать, когда ступлю на землю, где было убито столько людей, когда мои и их корни, соединившись, заговорят друг с другом, еле слышно зашепчутся о сочувствии и страхе, о страхе, что они вернутся, что это случится снова. Меня разом охватывают головокружение, тошнота, паника, боязнь и гнев. Накатывает волна отваги. Я чувствую в себе боевую злость, готовность к схватке. Хоть сейчас я нападу на кого-нибудь, выхвачу боевой топор, посношу всем головы. Не лучший настрой для первого знакомства с друзьями Энди.

– Где же часовня? – оглядываясь вокруг, интересуюсь я.

– В приглашении написано только, что сбор на главной парковке, – отвечает он, почти не глядя на меня, рассматривая окружающих, и осторожно спрашивает:

– Может, снимешь темные очки? Сегодня же пасмурно.

В пасмурные дни даже хуже, потому что цвета людей ярче, но он знает, что очки мне нужны не для защиты от солнца; он думает, что это как-то связано с мигренями. Его слова задевают. Значит, он меня стесняется. В кругу своих знакомых он хочет, чтобы я не была собой.

Энди явно нервничает, знакомя меня с огромным количеством других пар. Он знает, что я терпеть не могу прикасаться к людям, думает, что я боюсь чем-нибудь заразиться, но на мне перчатки, я нарочно выбрала вечерний стиль Одри Хепберн, так что руки я могу пожимать сколько ему угодно, но уклоняюсь от объятий и легких поцелуев в щеку. Мне совершенно не нужен такой уровень близости с теми, кого я раньше не знала.

Когда подъезжает автобус, который повезет нас в часовню, расположенную где-то в поместье, Энди оборачивается ко мне и дразнит:

– Бе-е-е!

Мы, разодетые в пух и прах, идем занимать места; почти все мужчины в килтах, женщины в красивых платьях, на высоких каблуках осторожно ступают по гравию парковки. Целая смесь сложных характеров, коктейль из жидкости после бритья и дорогих духов, кто-то дополняет друг друга, кто-то, наоборот, сталкивается лоб в лоб.

Смотреть приятно, но вот сидеть в автобусе – вовсе нет. На бывшем поле битвы грустно и горячо, люди волнуются, дергаются, я сама давлю в себе гнев, злость, страх, волнение. Как бы мне сейчас пригодился щит!

Энди меняется, да так, что становится мне чуть ли не отвратителен. Мы едем в одном автобусе с призраками его прошлого, и взрослые люди ведут себя как расшалившиеся дети: по-детски незамысловато шутят, обзываются, подкалывают друг друга. Он как будто вернулся в свои школьные годы. Он начал пить еще когда мы одевались в номере отеля; он на отдыхе, он имеет право расслабиться, но для меня ново видеть Энди таким. Я не единственный человек, который меняется в компании других людей.

* * *

В часовне столько любви, что я совсем успокаиваюсь. Красных и розовых пульсирующих энергий во всех направлениях летит столько, что мне хочется украдкой подойти к тем, от кого я отворачивалась в автобусе. Конечно, без грусти не обходится – люди могут грустить, даже когда счастливы, – это некоторым парам горько и жалко, что они не сумели раскрыть весь свой потенциал, но, в общем, главная, преобладающая здесь энергия – это любовь. Я снимаю свои темные очки, беру Энди за руку и вижу, как северное сияние любовных энергий начинает в ротонде свой небесный танец.

* * *

Энди делает шаг к алтарю, чтобы прочесть положенный ему отрывок из Писания, и тут из-за моей спины в него летит яркая вспышка красного цвета. Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, откуда она, но не получается: слишком много людей в часовне. Я не могу сосредоточиться на том, что читает Энди, слышу стук собственного сердца, а красное стреляет в него, как лазерные лучи. Они летят прямо к магнитному полю Энди, разворачиваются и только потом исчезают. Цвета как будто распадаются, лишь ударившись в его биополе. Я не знаю, принимает он их или отбрасывает. Да и вообще, я понятия не имею, что он делает с энергиями, которые получает и производит сам. Читая, он поглядывает на собравшихся, и мне хочется знать, кто это любит его так сильно и страстно, что выстреливает своей любовью, точно из пушки. Сердце стучит, как молот, сердито, обиженно в ответ на оскорбление, на опасность, на то, что кто-то где-то хочет чего-то моего.

* * *

После церемонии мы идем пить шампанское. Слушая рассказы и пересуды о детях и людях из прошлого, о которых я понятия не имею, я чувствую себя этакой запасной шиной, которую Энди держит в багажнике, везде таскает с собой и вспоминает о ней только тогда, когда колесо разговора прокалывается или спускает и его нужно быстро починить. Я почти не прислушиваюсь к разговорам, оглядываюсь, ища источник той сильной любви, резкой, как луч лазера.

Под предлогом того, что мне нужно в туалет, я увиливаю от беседы с очередной приятной парой и откликаюсь на призыв волшебного сада, где все дышит спокойствием и снимает стресс. Я не торопясь рассматриваю каждый цветок и растение, читаю названия деревьев. Я пребываю в возвышенном состоянии духа и тут слышу, как меня громко зовет Энди.

– Какого хрена ты сюда поперлась? – спрашивает он; глаза у него налились кровью, галстук съехал набок. – Я тебя уже полчаса ищу. Все уже за столом, только тебя и ждут. А я, как дурак…

Я еще никогда не видела его таким разъяренным. Это понятно без всяких цветов.

– Извини… Просто захотелось посмотреть, что здесь.

– Надо было сказать, и пошли бы вместе. Все в порядке? – раздраженно бросает он тоном, который не предполагает честного, откровенного ответа. И потом, он уже явно перебрал с выпивкой.

– Да, – коротко отвечаю я; мне нужна его помощь, но я не могу о ней попросить. – Просто у меня не получается так же хорошо общаться с людьми.

– Так попробуй, – бросает он и возвращается к столу.

На сердце тяжело. Я разглядываю розовую розу и жалею, что не могу зарисовать ее цвета. Мне не хочется срывать ее с куста, заканчивать ее жизнь, уничтожать красивые цвета ее энергии, а просто хочется этого розового. Я держу розу в руках, не срываю со стебля, воображаю, что набрасываю ее на себя, как вуаль, чтобы все вокруг окрасилось в разные оттенки ее розового цвета.

Он, хрустя галькой, возвращается ко мне. Даже по звуку шагов слышно, как он зол.

– Что за… – Он готов взорваться и вдруг немного отходит, остывает. Он выпускает пар, я вижу, как опускаются его плечи, как он начинает смотреть на меня по-другому.

– Какая же ты красивая, – вдруг говорит он.

Я отвечаю удивленной улыбкой.

Он обнимает меня, утыкается носом в шею, целует.

Я радостно улыбаюсь, не выпуская из пальцев стебель розовой розы.

* * *

– Итак, магнит, – объясняет нам мистер Уолкер на уроке по естественным наукам. – Вот он, перед вами. Магниты – это твердые тела из камня, металла… Алекс, не подноси его к зубным скобкам! Да, или другого материала, который имеет свойство притягивать все, в чем есть железо. Это свойство может быть естественным или приобретенным, то есть формироваться неестественными средствами.

– Это как Эдди был зачат, сэр!

– Все объекты состоят из крошечных частичек, которые называются… как?

– Герпес, сэр!

– Атомами. Сами атомы тоже состоят из разных частиц, и в том числе очень маленьких, отрицательно заряженных электронов, которые вращаются вокруг… чего?

– Ануса, сэр!

– Атомного ядра, – продолжает мистер Уолкер, ничуть не смущаясь тем, что его почти никто не слушает. – Почти все электроны в атомах объектов, имеющих свойства магнита, вращаются вокруг ядра в одном направлении. Вот почему объект становится магнитом. В каждом магните есть много разных групп атомов, своего рода мини-магнитов, но эти группы движутся в противоположных направлениях. Группы расположены так, что все мини-магниты выстраиваются в одну линию. Это называется… как?

– Половое влечение, сэр!

– Полярность. У всех магнитов есть северный и южный полюс. Противоположные полюса притягиваются, одноименные отталкиваются. А значит, если северный полюс одного магнита обращен к южному полюсу другого, они прилипают друг к другу, или притягиваются.

– Как шестерка к девятке, сэр!

– А вот если вы поднесете северный полюс одного магнита к северному полюсу другого, они будут отталкиваться.

– Как родители Эдди, сэр!

– У вас на партах лежат разные материалы. Поэкспериментируйте с магнитом – Дженнифер, не надо приставлять его к носовому кольцу, возьмите что-нибудь из корзинки – и расскажите мне, что к нему притягивается.

Как только он замолкает, в классе становится шумно, а он садится за свой стол, складывает на груди руки и смотрит, как мы, сидя за партами по двое, начинаем копаться в своих корзинках. Я сижу с Госпелом, и он принимается за дело.

Я подношу одноименные полюса друг к другу и чувствую, как мощно они отталкиваются, как им мешает соединиться какая-то невидимая сила. Я делаю это еще один раз, и еще, и еще. Мне нравится видеть, как она действует.

Вдруг ко мне подходит мистер Уолкер.

– Это магнитное поле: пространство вокруг электрического тока или магнита, где действует сила магнита.

– А с людьми такое может быть?

– Только если ты Железный человек. Ричард, выйди из класса!

– Сэр, я…

– Выйди! Я все видел.

Я все стараюсь соединить два магнита, и они вроде бы мне подчиняются, но в последний момент все равно отталкиваются. Есть что-то знакомое в том, что они упорно не желают соединяться друг с другом. Что бы ни говорил мистер Уолкер, я, хоть и не Железный человек, чувствую то же самое по отношению к людям.

* * *

Свои места мы находим по Периодической таблице рассадки, которую составили Майкл и Лиза. Наши инициалы в середине, номер стола сверху, полные имена внизу. Я ужасаюсь при мысли, что буду сидеть не с Энди, но, может, это даже хорошо, потому что настроение у него сейчас не праздничное. Я могла бы догадаться, что за женщина посылает ему любовные сигналы, даже если бы не видела ее цветов. Мне это понятно по противному чувству, которое охватывает меня всякий раз, когда я оказываюсь в ее компании. Прохаживаясь с бокалом шампанского, я вдруг ощущаю, что меня как будто оттесняют и что делает это она. Мое тело не хочет, чтобы я была рядом с ней. И если бы меня спросили, с кем из трех сотен незнакомых людей мне меньше всего хотелось бы оказаться за одним столом, я сказала бы, что с ней, и смеюсь, когда мы подходим к столу, и она оказывается тут как тут. Сидит, красотка.

У ЭК, то есть Элис Келли, место оказывается за четырнадцатым из тридцати столов. За каждым из них по десять человек. В середине каждого стоят цветы в вазе. Рассадка самая обыкновенная, мы с Энди оказываемся не вместе, я сижу между Хэмишем и каким-то шотландцем. Голова идет кругом, все уже пьяны, меня уже порядком, не спрашивая, исцеловали в обе щеки, мокрыми губами кто-то угодил мне в глаз, и это очень противно. Энди слетает с катушек, становится неприятным; ему нужно чем-то закусить выпитое. Я протягиваю ему хлеб. Он предлагает мне выпить вина.

Хэмиш, очень приятный сосед справа, работает в области экологии, у него есть лодка, и летом он плавает на ней, а зимой участвует в соревнованиях. Его жена Анна сидит на противоположной стороне круглого стола, и их взрослые дети, как он уверяет меня, теперь уже совсем их не любят и подлизываются, разве что когда им нужно дать денег или что-нибудь постирать.

Шотландец слева дошел уже до такой кондиции, что брызжет слюной то мне в глаз, то на тарелку, то в стакан с водой, и все допытывается, где же это я работаю, а его жена Рейчел не сводит глаз с Энди. Она уже поутихла и перестала во всеуслышание заявлять, что сидит с ним за одним столом; зефирно-розовыми облачками, похожими на дымовые сигналы, она сообщает ему о своей любви. Она думает, что никто из соседей по столу не видит, что на мужа у нее ноль внимания, зато все оно обращено на Энди. Но я-то вижу.

Не могу сказать, реагирует ли он на ее сигналы, потому что не замечаю ее энергий, и никогда еще меня это не бесило до такой степени. Я слежу, не улыбается ли он украдкой, не смотрит ли красноречиво, но за те пять месяцев, что мы вместе, я еще не совсем понимаю его, еще учусь, как говорить по-человечески. Рейчел почти не смотрит на мужа, а если и кидает взгляд, то вовсе не лестный. Если она и чувствует вибрации, которые я ей отправляю, то никак не реагирует на них. Сначала я думаю, что она, наверно, глупа, раз не ощущает моих чувств, но, поразмыслив, решаю, что ей мешает толстый изолирующий слой любви и вожделения к Энди. Я уже порядком устала через силу общаться с этими людьми, поэтому сдаюсь и поднимаю свой щит. Я откидываюсь на спинку стула, складываю на груди руки и спокойно смотрю, какой цирк разыгрывается у меня перед глазами. И чем дальше, тем больше. Если я и надеялась, что за обедом он протрезвеет, то это было очень наивно. Его как будто подмывает. Чем развязнее становится он, тем благовоспитаннее на вид держусь я. Внутри нарастает раздражение, хотя и щит поднят, и аура запечатана. А она все испускает свои энергии на него, только на него, и я никак не могу их остановить. Я могу только размышлять, берет ли он их, хватает ли своими пьяными руками. Заставляют ли они его думать о ней, считать себя и ее парой? Когда он, обычно такой мягкий и нежный, приглашает меня танцевать, и лапает так, как никогда не позволяет себе на публике, я думаю, что это, наверное, он хочет ее и поэтому ведет себя так.

Я чувствую себя прилипшей к скале улиткой, он крепче прижимает меня к себе и, глупо смеясь, все сильнее и сильнее. Я тверда, а все вокруг расплываются. Они сейчас в каком-то радостном государстве, где порхают бабочки и бродят единороги, а я вижу все, как оно есть. Меня не уносит с собой волшебный вихрь всеобщей глупости, потому что я вижу нити, за которые дергают куклы, знаю, что дело уже сделано. На танцполе становится слишком людно, и я незаметно удаляюсь.

Я ухожу в темноту, подальше от шатра и волшебных огней, слушаю шелест деревьев и позволяю легкому ветерку остужать мое пылающее лицо. Наконец-то одна…

* * *

В гостинице я успеваю снять макияж, облачиться в пижаму и забиться в угол кровати. Он меряет номер шагами и мотается из стороны в сторону, как резиновый. Ссора в полном разгаре, и я узнаю, какая я, оказывается, гадость. Я холодная. Я в упор не видела его друзей. Я не танцевала. Я все время куда-то исчезала. И вообще я сухарь.

Сейчас его акцент заметнее, чем всегда, ведь он среди своих, да и виски… Он говорит так невнятно, что я еле добираюсь до сути дела.

– Ты Джейми даже руку не пожала, а ведь мы с ним вместе на занятия по химии ходили, – ни с того ни с сего бабахает он. – А он, между прочим, и мухи не обидит!

– Ты же знаешь, что мне не нравится прикасаться к людям, – спокойно отвечаю я. Терпеть не могу, не хочу говорить об этом.

– Тебе и ко мне не нравится прикасаться, – вдруг говорит он.

– Нет, к тебе нравится.

– Да ты даже за руку меня не берешь. Ты даже… – И он совсем уж неразборчиво начинает бубнить список моих прегрешений.

– Конечно, у тебя есть свои резоны, – неожиданно с уважением ко мне и полной ясностью мысли произносит он. – Но ведь это мои друзья, ты можешь им верить, не нужно смотреть на них так уж свысока…

– Так я и не смотрела на них свысока.

– Нет, смотрела, вся такая высокомерная, а…

– А вы с Рейчел в это время сходили с ума от страсти.

Он останавливается и переспрашивает:

– Что-что?

– Если бы мне хотелось усадить тебя за стол с твоей бывшей, я бы так тебе и сказала. Да, сказала бы. Я ведь говорила тебе, что до тебя у меня был Госпел, просто чтобы ты знал, а могла бы ведь и промолчать, потому что ты все равно никогда его не увидишь.

Я бы ни за что не заставила его провести всю ночь в догадках, да еще и чувствовать себя при этом запасной частью или вторым номером.

У него вид человека, совершенно сбитого с толку.

– Ты о ком?

– Ладно, подскажу: я сидела рядом с ее мужем, и он тоже не сильно этому радовался.

Это неправда. Думаю, ничего не заметил ни Скотт, ни кто-то еще. Не знаю даже, заметил ли сам Энди. Его цвета мне ничего не скажут. Я не умею читать его.

Он перестает шагать. Ноги стоят на месте, но тело мотается из стороны в сторону. Я попала в точку. Парой они не стали, но какое-то влечение было, и, возможно, даже тайное.

Я глубоко вздыхаю и говорю:

– Я вижу энергии, Энди. Вижу цвета настроений людей. Это помогает мне замечать то, чего не могут другие.

– Хватит, Элис. Что он сказал? Он – в смысле ее муж.

Я замолкаю. Только что я открыла ему свой самый большой секрет, а он просто перескочил через него, отбросил в сторону.

– Ты меня слушал, Энди? Я тебе рассказываю самое важное о себе, то, что раньше не могла рассказать, – произношу я и поднимаюсь. – Я вижу энергии, Энди, энергии людей. Вижу, как цвета. Вот почему я хожу в очках, вот почему я…

Он слегка наклоняется, не сходя с места, смотрит на меня мутным взглядом, и мне кажется, его сейчас стошнит. Зрачки сильно расширяются, и даже не видно, что глаза у него карие. Похоже, он вот-вот разрыдается от того, как перепуталось все у него в голове.

– Что?

И он исчезает.

* * *

Мы лежим в постели; со знакомства прошло несколько недель. Воскресенье, утро, дождь. Я блаженствую от полного расслабления и удовлетворенности. По телевизору идет передача Рика Стайна: в каком-то экзотическом месте он плывет на лодке, говорит о еде, готовит еду, ест еду. Мы говорим обо всем и ни о чем. Я больше слушаю, мне страшно нравится звук его голоса, такой живой, позитивный, пусть и хрипловатый со сна.

– Какая ты была в школе?

– Ты ведь знаешь…

– Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

– Спокойная. Буйная. Когда как.

– Как прогноз погоды в Глазго. «Дождь со снегом, временами солнечно».

– Такая и есть. Всего понемногу.

– Как твоя школа называлась?

– Тебе ее название ничего не скажет.

– Так поэтому и спрашиваю.

– В одной дырище, в часе езды от Дублина.

– И все-таки как она называлась? – повторяет он, отбрасывает прядь волос моего лица и пристально на меня смотрит, чувствует, что я стараюсь увильнуть.

Я спокойна.

– Ты что, выпускные не сдала?

– Нормально я их сдала, – говорю я оскорбленным тоном.

– Вот и хорошо, – смеется он. – А то я уж подумал, что ты темнишь. Так где ты училась?

– В спецшколе «Новый взгляд» – отвечаю я, снова кладу голову ему на грудь и отворачиваюсь к телевизору. – Для тех, у кого отклонения в поведении.

Он старается улечься так, чтобы видеть мое лицо, но я и не собираюсь двигаться.

– Как ты туда попала?

Я ненадолго задумываюсь и отвечаю:

– Злая очень была.

Вообще-то я только и мечтаю, как бы рассказать ему. Я прокручиваю в голове долгие разговоры о том, как избавляюсь от своих неврозов. Иногда он принимает это хорошо, иногда – нет. Я знаю, что когда-нибудь откроюсь. Нужен только правильный момент.

* * *

После нашей ссоры он возвращается в зал гостиницы, где еще не закончился вечер. Где-то в половине пятого утра нестройный хор умолкает, но, хотя пения и не слышно, он все равно не идет. Я накручиваю себя, что он сейчас плачется в жилетку Рейчел, сама рыдаю в подушку. Сна ни в одном глазу. Что я наделала? Не так ведь я хотела рассказать ему о том, как вижу ауру. Да нет, я вообще ему рассказывать ничего не хотела.

Я собираю сумку. В шесть утра кое-кто еще бодрствует и городит всякую ерунду, я тихо прохожу через зал и незаметно выбираюсь из гостиницы. Я прыгаю в такси, беру машину, заказываю кофе, ожидая, когда откроется прокат, и первым же поездом возвращаюсь в Лондон. К обеду я уже дома, а он, наверное, еще даже не проснулся.

* * *

Почти всю обратную дорогу я сплю. Обратная дорога – вовсе не то приятное путешествие, которое мы с Энди проделали туда. Теперь мне прямо тошно, как будто во мне пробили дыру, и я потеряла что-то, кого-то очень незаурядного, и вместе с тем накрывает ощущение неизбежности. Может ли такая, как я, даже помыслить, чтобы быть счастливой и нормальной с таким, как он? Подсознание громко кричит: «Я же тебе говорила!» – а все остальное во мне как будто скорчилось в уголке и орет: «Да оставьте вы меня в покое!»

В восемь вечера слышится стук в дверь.

Он. А вид такой, как будто он дрался с самим собой, как будто первый раз спустился с гор и оказался лицом к лицу с цивилизацией.

– Прости, – произносит он, переступает порог и обнимает меня так крепко, что я еле дышу.

Ничего не понимаю. Ведь провинилась-то я. Сказала ему что-то безумное, а потом бросила в полном одиночестве.

Он делает глубокий вдох, не отпуская меня, и от этого становится щекотно шее.

– Прости меня…

Мы долго держим друг друга в объятиях, и я не хочу, чтобы он выпускал меня, потому что не хочу говорить. Разговор опять окончится для меня неприятностями.

Он отстраняется и смотрит на меня.

Глаза припухли от двенадцати часов непрерывного плача. Нос красный, растертый – я то и дело сморкалась, губы искусаны, ногти тоже.

– Ты как?

– Нормально, – отвечаю я.

– Ну уж нет. Когда я проснулся, то не понял, куда ты делась. Я даже не помнил, как мы ушли с этой свадьбы…

Он потирает лицо и продолжает:

– Прости… Помню, что все искал тебя…

Он морщится, трясет головой.

– Ну, не знаю, как получилось. Сильно напился. Джейми сказал – опозорился.

– Джейми, с которым вы вместе на занятия по химии ходили.

– Правильно, а откуда ты знаешь? Слушай, я вообще ничего не помню… – говорит он и боязливо смотрит на меня, как бы прикидывая, не собираюсь ли я на него накинуться. – Не надо было мне виски пить. Я от него… зверею и…

Ему становится дурно, он садится.

– Все, до выходных больше ни капли в рот не беру.

Я улыбаюсь.

Он ничего не помнит. В душе я ликую. Да, досадно, что пришлось пережить все это, а он ничего даже не помнит, он чист, как первый снег. Я отхожу от него, наливаю воды в чайник, ставлю греться, и, сложив на груди руки, жду, когда он закипит. Может, конечно, и отговорка, что ничего не помнит, но точно я все равно не узнаю. Я не умею его читать.

– Ты говорил, что я тебе мешаю, – произношу я наконец. – Не даю общаться с друзьями.

Он трясет головой.

– Не может быть, Элис…

– Что я холодная…

– Да ну…

– Что со мной не весело. Что я сухая. Что я к тебе не прикасаюсь…

– Так напиться…

– Что у трезвого на уме, Энди…

– Это был просто пьяный бред, Элис.

Я могла бы прикинуться, что никогда ничего ему не говорила, жить дальше с этой ложью, сделать вид, что он не реагировал на мои слова именно так, но знаю, что у меня не получится. И вдруг весь мой гнев куда-то испаряется: а ведь он прав в своих чувствах, и ему нужно знать, почему он прав.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – начинаю я.

– Не надо, – отвечает он. – Не бросай меня.

– Сначала выслушай, а потом решим, кто кого хочет бросить, – говорю я нервно, но твердо, натягиваю на ладони рукава джемпера и сажусь на диван. Он садится тоже.

Я молчу и собираюсь с духом.

– Когда мне было восемь лет…

– Не надо, не говори, – перебивает он и берет меня за руку. – По-моему, я знаю. Не надо.

– Не знаешь, а мне нужно, чтобы знал. Когда мне было восемь лет, я начала видеть настроения и энергии людей, как цвета.

Чего-чего, а такого он не ожидал.

Он замолкает, может быть, размышляет, не шучу ли я, может быть, мысленно сопоставляет свое открытие и мое поведение. Не знаю, но ценю, что он не рубит сплеча.

– Это синестезия, – выдает он свое заключение. – У моего друга, Джонни, так с музыкой. Он слышит ноты, как цвета.

– Правильно, – с удивлением говорю я. – Ты, значит, более-менее в теме. Да, что-то вроде, но все-таки немножко по-другому. Я вижу энергии тел людей, вот почему всегда хожу в темных очках. У меня даже голова болит, когда вокруг толпа, отсюда и мигрень. Поэтому я хожу в перчатках. Поэтому и не люблю, когда ко мне прикасаются. Настроения других людей сказываются на мне. Я откликаюсь на то, что они чувствуют. Все настроения пристают ко мне – гнев, печаль, горе, счастье. А я не хочу чужих, мне нужны свои.

Он ненадолго задумывается. Я прямо вижу, как в его мозгу кипит работа. Хочет ли он быть рядом с такой, как я? Что это – больная фантазия или правда? И как ему быть: лечить меня или оставить в покое? Уйти или остаться? Но мою руку он все-таки не отпускает.

– Но быть среди людей полезно для здоровья. Разделять эмоции – это хорошо. Твое счастье – это мое счастье, – говорит он, стараясь осмыслить все, что услышал.

– Знаю, – отвечаю я, и удивляюсь, что мы выруливаем на глубокий разговор, а не просто на болтовню о том, бывает такое или не бывает. – Немного поделиться эмоциями – хорошо. Немного окунуться в хорошие чувства и плохие чувства – тоже хорошо. Это я давно поняла. Я не могу совсем отъединяться от людей, хотя, бывает, отъединяюсь просто для себя, и тогда ты говоришь, что я холодная. Или сухая. И ты прав, – быстро произношу я, не давая ему разразиться очередными извинениями. – Ты прав. Энди: иногда я не подпускаю к себе людей, и это плохая привычка, но теперь ты хотя бы знаешь, почему я это делаю. На улице, где много людей, или в шумном баре, да на той же свадьбе: если я буду наталкиваться на всех и чувствовать то, что чувствуют они, то это будет… это будет перебор. Как раз перед тем, как я тебя увидела, я научилась закрываться, но от этого мне становилось нехорошо. Так что пришлось учиться быть среди людей и не страдать от этого.

– А у Лили тоже такое есть? – спрашивает он.

Я качаю головой:

– А у меня нет биполярного расстройства, если ты об этом.

– Извини…

– Не извиняйся, я и сама ее об этом спрашивала, когда росла. Даже когда у нее еще не было диагноза, я думала об этом. Но нет. Я думаю, это у меня из-за нее, она, так сказать, источник, но это не наследственное. Когда я была маленькая, то прямо ненавидела ее непредсказуемость. Я все время переживала из-за того, какая женщина встретит меня утром, когда я проснусь, из-за того, что она могла выкинуть ни с того ни с сего. Я хотела быть готовой к тому, что меня ждет, поэтому начала изучать ее, пробовала ее читать. Я начала видеть ее настроения, как цвета. Меня и отправили в спецшколу «Новый взгляд» потому, что я не знала, как с этим справляться. А когда я закончила школу, то укрывалась дома, потому что так и не знала, как с этим справляться. Потом я устала сидеть в тени и перебралась сюда. А потом увидела тебя.

– Вот, оказывается, почему ты всегда так на меня смотришь. Как будто читаешь.

– Да нет, – смеюсь я. – В этом-то все и дело. Энди, ты единственный, кого я не умею читать. Вот поэтому я заметила тебя в тот день в поезде, вот почему пошла за тобой. До тебя я не встречала человека без цвета.

– Так я что, черт с рогами?

– Нет. Я думаю, ты тот, кто…

Я стараюсь подобрать слова, объяснить, что он для меня. Что он не боится меня, помогает почувствовать себя настоящей, такой, как все.

– Ты тот, кто… – начинаю я и снова сбиваюсь.

– Я тот, кто надо, – заканчивает он с улыбкой.

* * *

– Вон, посмотри, – произносит Энди и чуть подталкивает меня локтем, когда мы едем в метро.

Я отрываюсь от книги и смотрю в ту сторону, куда он осторожно показывает мне головой.

– Темно-синий, – говорю я.

– Консервативный, – добавляет он, и я киваю.

Он сияет, как студент, получивший отличные оценки, и продолжает:

– Посмотрим, что же с ним такое? Так-так: да у него женское белье под костюмом!

Я фыркаю от смеха и несколько человек оборачиваются к нам. Тогда я утыкаюсь головой ему в плечо и тихо хихикаю.

* * *

Мы у молодежного клуба. Я жду его, а он провожает ученицу. У своей машины стоит мужчина, явно дожидается ее. Я его уже заметила.

– Привет, – произносит мужчина, похожий на игрушечную собачку; он широко улыбается, на щеках у него играют ямочки.

– Ты что, его знаешь? – спрашивает Энди, и девушка кивает.

– Вот, на тачке подъехал, хотел тебя удивить, – говорит мужчина и открывает дверцу машины.

На лице у девушки никто ничего не может прочесть. Никто, кроме меня.

Энди вопросительно смотрит на меня.

Я отрицательно качаю головой.

– Ой! Жасмин, я забыл одну вещь. Давай-ка вместе за ней сходим! Извини, парень, мы ненадолго, – обращается он к незадачливому кавалеру.

– Нам ехать надо, – отвечает тот.

Улыбаясь во весь рот, Энди отвечает:

– Поверь, это исключительно важно. Извини, что все тебе сорвал.

И он уводит Жасмин обратно. Через несколько минут я получаю сообщение: он пишет, чтобы мы встретились у бокового входа.

– Негодяй? – спрашивает он.

– Да еще какой!

– С металлическим оттенком?

Я киваю.

– О господи… А на вид как будто из поп-группы. Спасибо тебе, – произносит он, целует меня и добавляет: – Хочешь, вечером куда-нибудь сходим, поужинаем?

* * *

На нашем первом настоящем свидании я говорю Энди, что у меня есть билеты на матч «Кристал Пэлас» – «Астон Вилла». Он не болеет ни за тех, ни за других, но футбол любит и в любое время пойдет на любую игру на любом стадионе. Спасибо Госпелу, я его зацепила.

Я не говорю ему, что мы будем сидеть в ложе команды, потому что и сама этого не знала. Перед игрой там подают легкие закуски, а когда мы выходим на открытый воздух, Джамель, жена Госпела, именно для меня делает так, что все места в рядах впереди, по бокам и сзади оказываются свободными. «Можно?» – спрашивает Джамель и садится рядом со мной. Это длинноногое гламурное создание в больших темных очках, не обращая никакого внимания на наведенные на нее камеры, делает вид, что смотрит игру, а на самом деле вовсе не смотрит, а говорит со мной о проблемах, которые они переживают:

– Дом обставляла не я. До меня он с кем-то там жил. А когда я поселилась, все было уже вот так. Не пойми меня неправильно – дом красивый, ты и сама видела. Но не знаю, как это сказать… – она закрывает глаза и передергивает плечами, – может, потому, что это делала она, а может, я глупая… Я-то ничего, живу, а вот он… он становится очень… очень беспокойным, понимаешь? Как будто вбирает в себя всю эту агрессию. Ему никогда не сидится дома. Ты лучше меня его знаешь, поэтому я и делюсь.

– Я вовсе не лучше тебя его знаю, – возражаю я.

– Да ладно, ты же его первая любовь.

Энди заметно напрягается в своем кресле, и мне очень хотелось бы, чтобы он этого не услышал. Я рассказывала ему, что в школьные годы мы с Госпелом дружили, встречались, я подготовила его к этому просто так, на всякий случай, но ни о чем серьезном, вроде любви, не говорила.

– А может, я просто глупая, – говорит она.

– Да нет, – отвечаю я, понизив голос, чтобы не услышал Энди. – Это животное начало, и тебе нужно от него избавиться.

Глаза у нее чуть не вылезают из орбит.

– У вас в доме неживая энергия. Все шкуры, рога, чучело тигра, что там еще… Выкинь их немедленно. Они мешают здоровой энергии течь по дому.

– Ты это почувствовала?

– С первой же минуты.

– О господи, я так и знала, – взволнованно произносит она. – Он все это любит, но выкинет по первому же твоему слову.

В волнении она прижимается ко мне, тут же отстраняется и произносит:

– Извини. Захотелось обнять тебя, но я не буду. Я люблю обниматься. Так тяжело, когда не могу!

От ее слов мне становится смешно.

– Уж ему-то ты разрешаешь себя обнимать? – шепчет она, оглядываясь на Энди. – Он такой хорошенький.

И именно в этот момент хорошенький вскакивает и разражается совсем нехорошими словами в адрес судьи.

Немногочисленные гости в ложе оборачиваются и смотрят на неотесанного уроженца Глазго.

– Прошу прощения, – говорит он мне, а не им, и садится на свое место.

* * *

– Что ты в нем находишь? – спрашивает меня Госпел, когда однажды мы идем в его любимый модный коктейль-бар, где он фотографируется с каждым желающим. Нас две пары. Энди и Джамель увлеченно говорят о его работе. Он очень любит детей, с которыми работает, и мне очень нравится, как он говорит об этом.

Я думаю, Госпел ревнует, я даже знаю, что ревнует, вижу, как цвета посетителей бара смешиваются с его счастьем чистого медового цвета; так смешиваются цвета в стиральной машине, когда она начинает работать. Это совсем не хорошо и даже смешно, потому что красивее, чем Джамель, и внутри и снаружи, я еще никого не встречала.

– Что нахожу? – улыбаюсь я в ответ. – Он добрый… Он веселый…

Госпел, прищурив глаза, смотрит на Энди, как будто старается разглядеть, где же это в нем доброта и веселость.

– Какого он цвета? – спрашивает Госпел. – Готов спорить, что не медового. Куда ему до медового!

И он гордо выпячивает грудь.

– Никакого, – отвечаю я и смущаю этим Госпела. – И это здорово. Я знаю лишь, что, как только отключила свою защиту, сразу его и увидела.

* * *

Я дома, на рождественских каникулах, и считаю дни до возвращения обратно в академию. Я очень жалею, что не поехала в гости к Госпелу, как он предлагал, но мне хотелось увидеть Хью. Только вот Хью в последний момент решает не ехать домой; говорит, что ему надо готовиться к экзаменам, что он работает барменом в Кардифе и его не отпустят. Придумывает всевозможные отговорки. Как и Лили, я морально раздавлена тем, что он чуждается нас. Я, как и она, заворачиваюсь в зеленый плащ жалости к самой себе. На рождественском столе у нас готовая нарезка из индейки, которую кладут в сэндвичи для школьных завтраков, тушенная в масле капуста, вареная морковь, картофельное пюре и подлива на пластиковой подложке, чтобы можно было разогреть ее в микроволновке. Моя порция подгорела снаружи и прилипла к подложке, но внутри она на удивление холодная. На десерт она купила желе и заварной крем в пакетах. Она выпивает две бутылки вина, выкуривает пачку сигарет, мы ссоримся, и она куда-то исчезает – на всю ночь. Под утро я слышу, как она возвращается и ползет к себе, вверх по лестнице. Весь следующий день, праздник святого Стефана, она валяется в постели, а я устраиваюсь на диване с коробкой конфет Quality Street, подарком от своего секретного Санта-Клауса, Салони, и смотрю один «Крепкий орешек» за другим. Давно мне не было так хорошо дома.

Вернее, было бы хорошо, если бы не волнения из-за Олли. Этот почти незнакомый мне мальчик-мужчина, с пушком на подбородке и над верхней губой быстро, не говоря ни слова, закидал в себя ужин и ушел со своими друзьями-идиотами неизвестно куда и зачем. Компания большая. Все в пуховиках, которые явно им не по карману, и с капюшонами на головах, как будто они из фан-клуба Grim Reaper; от них прямо веет бедой, среди этих подростков лишь только ему одиннадцать лет. Мне не хочется знать, чем он заслужил их уважение и внимание – или что ему придется сделать, чтобы это заслужить. Он все так же поглощает ее цвета, заряжается ее отрицательной энергией и несет ее с собой дальше, в мир.

Мы поссорились из-за того, что он связался с ними.

Она твердит, что только рада, что теперь у него есть друзья, тем более что мы с Хью бросили его, как будто забыла, что я уехала из дома не по собственному желанию.

– Эй, ты, чокнутая!

Я оборачиваюсь; вот он, Олли, собственной персоной, идет в мою сторону. Каждый день я стараюсь куда-нибудь скрыться, лишь бы не быть дома с ним и толпой его друзей-лузеров, в чересчур дорогих для них куртках, нагло похваляющихся, сколько денег получают оттого, что не делают ничего хорошего. Олли, наверное, следил за мной. Я гуляю по местному парку. Я ушла еще утром и долго-долго бродила по незнакомым мне дорожкам и тропинкам, только бы не сидеть дома. Я нахожу тихий уголок и сажусь доесть несколько последних конфет Quality Street. Клубничные и апельсиновые нравятся мне меньше всего, но я все же изо всех сил стараюсь получать от них удовольствие. Олли наступает на огромный сук, наклоняется вперед-назад, вперед-назад, прыгает на нем, с громким треском ломает.

– Зачем ты за мной шел? – спрашиваю я.

– А больше делать нечего.

– Прямо удивляюсь, как это тебя с твоими дружками где-то не носит.

Он уже не раз имел дело с полицией, еще один прокол, и его отправят в тюрьму для несовершеннолетних. Я, почти как и все соседи, можно сказать, не сомневаюсь, что это именно он угнал машину у Гангали – просто так, покататься. Жить вместе с ним унизительно.

Он злобно смотрит на меня. Взгляд не предвещает ничего хорошего, но я не пугаюсь. Он подходит к краю глубокого оврага. На его дне вода, грязь, пивные бутылки, всякий мусор. Я вижу, что он прикидывает, как бы перескочить его, чтобы быстрее добраться до спортплощадки.

– Я серьезно, Олли, завязывай с этой компанией. Тебе сейчас только и не хватает во что-нибудь вляпаться.

– А по-моему, лучше уж тюряга, чем места, где бываешь ты со своими чокнутыми друзьями.

– Вот оно что! Может, я приведу своих чокнутых друзей и они пнут тебя под задницу. Может, как раз это тебе и нужно.

– Так за рулем не я был, – говорит он, слегка передергивает плечами и всматривается в мое лицо, ожидая реакции.

По мне бегут мурашки, потому что цвет его мигает, как лампа-вспышка на старомодной камере, а потом опять горит ровно, как будто ничего и не было. Он признался, что был в машине, и я почти уверена, что вспышкой своего цвета признался и кое в чем другом.

Но почему он здесь? Тоже, может, прячется. Может, его кто-то напугал. Может, болтается со мной, потому что ему нужна старшая сестра и сейчас мне нужно встать на его сторону, как всегда делает Хью, что бы ни вытворял младший братец.

Он заскакивает на другой сук, осматривается, прикидывает ширину оврага и высоту веток. Не думает же он прыгать, на самом деле… Слишком здесь широко.

А он отходит на несколько шагов от края и готовится к разбегу.

– Не получится, – говорю я.

– Получится. Сумею.

Он, похоже, или ищет смерти, или самонадеянно считает, что может сделать все, что захочет, потому что перепрыгнуть этот овраг он точно не сможет. Я смотрю на его решительное лицо, вижу мальчика, которого отлично знаю, и, неожиданно для себя самой, разражаюсь громким, от души хохотом.

– Что такое? – с удивленной ухмылкой спрашивает он.

– Ты кем себя возомнил? Тарзаном? Тебе не перепрыгнуть, – отвечаю я, поднимаясь.

Я снимаю темные очки, и он уставляется на меня. Может быть, он видит свою сестру, ту мою версию, которую не презирает. Мы оба смеемся, когда он несколько раз разбегается и резко останавливается прямо у края оврага. Он пробует еще раз, тащит меня за собой к краю, делает вид, что сталкивает в овраг, но опять останавливается в нужный момент.

Сердце колотится, когда я смотрю вниз, на дно. Всю неделю шел дождь, и кто знает, насколько сильно мы там увязнем. Мне не нравится, когда меня трогают, но сейчас я его не останавливаю. Я чувствую саму себя опасной. Живой. Обжигающей, как огонь. Золотистой. В кои-то веки брату с сестрой весело вместе.

– Не сумеешь ты, – повторяю я и сама слышу, что подбиваю его. Неужели мне и на самом деле хочется, чтобы он попробовал?

– Сумею.

Он оглядывается, оценивает все. Рассчитывает.

– А если сумеешь, что ты там будешь делать?

– Перепрыгну, и там видно будет.

Я смеюсь.

– В чем дело?

– Вот в чем разница между нами. Серьезно, не надо, Олли. Ну не получится у тебя.

Он подмигивает в ответ:

– Все у меня получится.

И, как бывает, когда о чем-то догадываешься по тону голоса или выражению лица, мне тут же становится ясно, что за рулем был он.

Дальше все происходит очень быстро. Он разбегается, на самом краю прыгает необыкновенно высоко, как будто его подбрасывает мощная пружина, и хватается за ветку дерева, нависающую над оврагом на другом краю. Он крепко держится двумя руками, раскачивается, на предплечьях, спине и плечах перекатываются напряженные мышцы, майка задирается и обнажает впалый белый живот. У него как будто все под контролем. Он смотрит на меня и широко улыбается.

– Я Тарзан. А ты…

И тут слышится треск. Ветка не выдерживает его веса, ломается и он летит прямиком вниз. Мне его не видно. Слышен только громкий шлепок и такой звук, как будто он получил удар в солнечное сплетение и весь воздух вышел у него из тела.

На миг мне становится дурно, потом я беру себя в руки и несусь к краю оврага. Я смотрю вниз и вижу, как неестественно он лежит. Точно тряпичная кукла, с раскинутыми как попало руками и ногами.

– Олли! – зову я с дрожью в голосе.

Он не шевелится.

Среди деревьев тихо, дует ветерок, шуршат листья. Меня трясет.

Я оглядываюсь кругом. Кричать бесполезно, все равно никого не дозовешься. Можно было бы сбегать за помощью, но, если его так оставить, он может умереть, а может, он уже умер. У меня телефона нет, а его мобильник лежит у него в кармане. Нужно спускаться.

И тут у него из темени вырывается свет, как будто он тюбик, из которого выдавили зубную пасту. Свет, ярко-белый, какого я ни разу еще не видела, остается в воздухе, зависает над телом Олли. Я не могу двинуться. Я чувствую, как застыла, как меня до смерти перепугал этот свет, похожий на живой, дышащий организм.

– Боже мой… – шепчу я, прихожу в себя и начинаю сползать по склону оврага, стараясь не смотреть на шар белого света в воздухе. Я скольжу и скольжу вниз. Ветки царапают лицо. И вот наконец я плюхаюсь ногами в грязную лужу.

– Олли! – зову я.

Он погиб. Я понимаю это, как только его вижу. Раньше я никогда не видела мертвого тела, и как раз поэтому точно знаю, что он не живой.

Я трясу его. Колочу. Сама дрожу с головы до ног. Я смотрю на белый свет, который висит над нами. Я даже сержусь на него, как будто жду, что он мне поможет. Он пододвигается ближе, и я замираю, боюсь, что вдохну его, боюсь, что он дотронется до меня, дрожу просто оттого, что он здесь.

– Уйди, – шепчу я. – Уйди опять в него. Ну пожалуйста…

А вообще, что я рассиживаюсь? Мне ведь нужна помощь. Я нашариваю в его кармане телефон, но он разбит вдребезги. Я пробую провести пальцем по экрану, но только режусь осколком стекла. Склоны оврага нависают надо мной, я лезу вверх, цепляясь за корни и траву, торчащие из земли. Я то и дело скатываюсь вниз, падаю в грязь. Она попадает мне в глаза, в рот, размазывается по лицу. Белый свет снова начинает двигаться. Он перемещается к голове Олли, прямо к макушке и исчезает в ней.

Олли открывает глаза. Он смотрит на меня.

Потом широко улыбается и садится, кривясь от боли.

– А я тебя видел, – говорит он. – Я и себя видел. Я был вон там, вверху, и смотрел вниз. Я тебя видел. А ты меня тоже видела?

Я качаю головой:

– Не видела, нет. Я хочу вылезти отсюда. Я хочу вылезти отсюда!

– Видела. Видела. Ты, чокнутая, посмотрела на меня и сказала: «Уйди опять в него». Ты меня видела. Да что ж такое… я и сам себя видел.

Он возбужден, пробует встать, но, похоже, у него что-что с плечом, да и с ногами тоже. Он сейчас похож на пугало, которое растеряло всю солому, пытаясь подняться.

– Боишься меня теперь, – говорит он. Вспыхивает серебряный, потом золотой, и оба тускнеют.

Он в чем-то прав. Я ищу, куда бы поставить ногу. Пинаю носком грязный склон, цепляюсь за него, лезу вверх и скатываюсь обратно, потому что земля осыпается. Он стоит рядом, барабанит кулаками по груди, как Кинг-Конг, чувствует себя всесильным, непобедимым. Я понимаю, что с этого момента его аппетит нельзя будет утолить. А я могу только одно: всеми силами стараться выбраться отсюда. Я чувствую себя похороненной заживо, в одной с ним могиле, от меня воняет, с одежды капает грязь.

Первый, но не последний раз человек умирает на моих глазах.

И только в этот раз я вижу, как он возвращается к жизни.

* * *

Лили звонит мне как раз тогда, когда я собираюсь на встречу с Энди. Я счастлива, я включила музыку на всю катушку. Субботний вечер, а завтра у меня выходной. Я надела новое белье, танцую, пою, и тут звонит телефон. Я вижу ее имя и хочу не отвечать, но не могу.

Я выключаю музыку, стою в одном лифчике и стрингах на кухне.

– Олли погиб, – произносит она. – В тюрьме драка была. Мне только сейчас позвонили. Боже мой, Элис, его убили. Его нет, его нет…

Когда я заканчиваю разговор, то не знаю, что делать. Предстоит многое сделать, организовать, сообщить людям, побегать по конторам, сама Лили ничего этого не может – но пока я не могу сдвинуться с места. Мне очень грустно.

Было время, Олли мнил себя бессмертным, но больше жизней у него не осталось.

Розовый с золотом

Однажды утром я просыпаюсь, а цвета нет; впервые за двадцать два года. Ни у чего. Энди еще спит, его аура все такая же бесцветная, но вот растения ничего не испускают. Я обхожу нашу небольшую квартиру, проверяю их; внутри у них все как будто умерло, хотя на вид они сочные, буйные, пышные. Я выглядываю из окна и вижу, что мимо проходят люди без всяких цветов, как будто на планете Земля повернули выключатель и притушили свет. Я чувствую себя так странно, озадаченно, ошарашенно и неуравновешенно, как будто потеряла стабилизаторы. Я не сразу осваиваюсь с собственной тупостью и собираюсь с мыслями. Я пробую вспомнить, что за последние дни сделала не так.

И тут меня осеняет, сердце подпрыгивает. Если источник этого света Лили – а я так думаю, именно она, – что же будет, если этого источника рядом не окажется? Я набираю Лили. Один гудок, другой, третий…

– Алло! – это Мишель, моя двоюродная сестра; она поселилась у Лили, когда Олли опять попал в тюрьму, и с тех пор так и живет с ней.

Я долго жду, пока она ходит проверить Лили, которая еще не вставала. Она не скажет спасибо за то, что ее разбудили, но мне нужно, чтобы она проснулась. Меня тошнит.

– Она нормально, – сообщает мне Мишель. – Ну, как нормально… как обычно. Сказала, чтобы я отвалила.

– Вот и слава Богу.

Я кладу трубку, несусь в кухню и склоняюсь над раковиной в приступе рвоты.

Ровно на девять месяцев с этого дня я перестаю видеть ауру.

* * *

Во время беременности я так поглощена собой, жизнью, которая растет во мне, и тем, как тело приспосабливается помогать этой жизни, что перестаю видеть, чем живут окружающие меня люди. Только задним числом я узнаю, что у кого произошло: у коллеги распадался брак, и она держала это в строгом секрете, один приятель исчез с горизонта. Благодаря цветам я давно уже знаю, что внутри у людей идет никому не видная и не известная бурная деятельность, но, только потеряв способность их видеть, я понимаю, как хорошо люди скрывают ее, как умело прячут, как будто бы легко и без усилий идя по жизни. Я понимаю, насколько же мы феноменальны. Все они легко обвели меня вокруг пальца. Когда цвета возвращаются, я говорю себе, что нужно быть добрее, сострадательнее. Мало только видеть их в человеке и понимать его: понимание предполагает активность.

Конечно, я успела потренироваться на Энди, цвета которого я не видела, но сейчас я похожа на инопланетянина, заброшенного на Землю с другой планеты. На все время беременности мне нужно научиться ориентироваться в жизни и человеческих отношениях, не видя их. Я неверно сужу о настроениях и степени важности. Я делаю неуместные замечания. Я не слишком преуспеваю на работе, не слишком преуспеваю и дома. Я уверена, что все вокруг только и делают, что тихо считают время до того дня, когда я заполучу своего младенца.

* * *

Через девять месяцев между ног у меня извергается золотая лавина – на свет появляется дочь. Радость полная, абсолютная, родильное помещение озаряется золотым светом, как будто распахнулись ворота в другой мир и из них на нас полилось сияние. Я знаю, что рядом со мной теперь моя драгоценная девочка, пришелица из другого царства, удостоившая нас своим присутствием.

Мы даем ей имя Джой – «радость».

* * *

Имя дочери Джой, но я называю ее Золотинкой, потому что и по цвету, и по природе своей она розовая с золотым. Я впитываю ее, вдыхаю, заполняю все свои легкие этим чудом с запахом зефира и пудры. По утрам она пахнет сладкой мочой и беконом; сладко-соленая пышка улыбается во весь рот, и при первом же взгляде на нее вся моя усталость исчезает без следа. Ручки у нее все в складочках, вся она – как пухлое тесто, ее так и хочется пощекотать. Она – лекарство, она – свет, ей нужна я, а она – это все то, что мне нужно, вот только я раньше об этом не знала.

* * *

Я не сумасшедшая мать, но все же нервничаю, когда кто-нибудь берет мою девочку на руки. Обращение с новорожденным как с кульком включает во мне режим повышенной бдительности. Особенно когда я рядом с Лили.

– Дайте подержу! – говорит она и тянется к дочке, когда мы с Энди в первый раз навещаем ее.

Я крепче прижимаю Джой к себе. Мне не хочется, чтобы золотистый луч Джой поглотило чудовище с лиловыми щупальцами.

– Дай, – спокойно обращается ко мне Энди.

Я медленно протягиваю дочь, не желая смотреть, как переходят цвета, но не желая и отворачиваться, чтобы не пропустить чего-нибудь важного, не допустить, чтобы какой-нибудь цвет прилип к моей девочке и навсегда остался с ней.

– Ну, здравствуй, – произносит Лили таким голосом, какого я никогда еще у нее не слышала. – Здравствуй, красавица!

Я чувствую, как за спину меня поддерживает рука Энди.

Я ожидала самого худшего, но вижу чудесный танец, от которого на глаза наворачиваются слезы. Между бабушкой и внучкой летают невесомые, мерцающие разноцветные огни.

* * *

Когда Джой исполняется полтора года, я перестаю видеть цвета и на этот раз уже точно знаю, что жду второго ребенка. Перед тестом на беременность, который подтверждает мои ожидания, мы устраиваем небольшой праздник. Однажды днем, в половине двенадцатого, я сажаю в питомнике земляничные деревья и вдруг замечаю, что снова их вижу. Я тут же соображаю, что произошло, чувствую, как по ногам течет теплое и липкое и сразу же понимаю, что моя неожиданная победа стала моей потерей.

Ребенку было четырнадцать недель.

* * *

То время моей жизни, когда я всей душой желала не видеть цвета и молилась об этом, стало далеким смутным воспоминанием. Теперь для меня радость – видеть цвета своих детей, узнавать их вдоль и поперек. Какое удовольствие наблюдать, как меняются их оттенки, когда они учатся и растут, когда развиваются и создают свои собственные, особенные цвета. Я наблюдаю, как цвета меняются от одного конца радужного спектра до другого, пока нужный цвет не встает на нужное место. Две девочки и мальчик, розовые во время полового созревания, холодно-металлические в годы отрочества, – я исследую их, пристально изучаю, пока они не видят. Они смотрят телевизор, а я смотрю на них. Они играют на улице с друзьями, а я смотрю на них. Кто они, как справляются с трудностями, как приспосабливаются, как я могу помочь им, чему научить? Я смотрю, как они общаются между собой. Все ли у них будет хорошо? Они приводят меня в восторг, они меня учат.

Голова Джой все время работает. В ней всегда неспокойно, но в самом хорошем смысле этого слова. Цвета медленно вращаются над ней, движутся по кругу, точно воображаемая деревянная ложка, мешают ее мысли. Появляются брызги оранжевого, как будто его бросают в кастрюлю, добавляют, точно специю, и все сейчас же начинает пузыриться. Помешивая, кипятя, моя маленькая дочь выдумывает людей, которыми она хочет быть, места, где хочет побывать, приключения, которые хочет испытать.

Билли, совсем еще малыш, – очень чувствительный, добрый, отзывчивый; это у него скорее от отца, чем от меня. Он предпочитает животных людям, пение разговору, чтение речи, в двенадцать лет перестает есть мясо, считает, что это слишком жестоко, горячо спорит с Энди во время барбекю, может сильно разозлиться, когда захочет, когда жизнь несправедлива, когда что-то идет не так, когда, как ему кажется, он должен говорить за тех, у кого нет голоса. Но, хоть Билли и любит животных, он может быть необыкновенно холоден к людям, и переубедить его бывает очень непросто. В самом молчаливом из троих моих детей это даже забавно.

– Какого я цвета? – спрашивает он как-то раз за обедом.

– Гороховой каши, – отвечаю я, все смеются, и, к счастью, он тоже.

Иззи – средняя. В ней я замечаю несамостоятельность, как в Олли. Над этой дочерью я тружусь много, и в конце концов перестаю видеть в ней своего брата. Я окружаю ее любовью и заботой, часто беру за руку, напоминаю, что она не одна, что ее любят. Я не хочу, чтобы хоть секунду она не ощущала чьей-нибудь поддержки. Она из тех людей, которые могут чувствовать себя одинокими даже в людном зале, которые, даже сидя дома, вдруг могут затосковать; ей нужно забыть, что она не одна, что, стоит ей оглядеться, как она заметит вокруг себя и любовь, и ласку, и теплоту.

– Ты прямо трясешься над ней, – говорит мне Энди. – Так она не научится ничего сама делать.

Он, конечно, прав. Наверное, я и правда перебарщиваю.

* * *

Сияет солнце. На заднем дворе Энди установил для детей надувной бассейн. Девчонки носятся вокруг него в купальниках, а Билли, совсем голый, то прыгает в воду, то выскакивает, и девчонки визжат, глядя на него. Энди, по пояс голый, стал совсем бронзовым за эти последние немыслимо жаркие дни. Я смотрю, как он возится в саду, доделывает все те мелочи, до которых у нас никогда не доходят руки, зачищает шкуркой и покрывает лаком мебель, сортирует семена растений, метет площадку для барбекю, собирает на участке сломанные игрушки. Я сижу, откинувшись в шезлонге, держу в руке стакан воды со льдом и выжатым в нее лаймом, слушаю крики детей, смотрю, как их цвета врезаются друг в друга, как струи водяных пистолетов, чувствую, что я королева на троне и что мне очень повезло быть настолько счастливой. Что есть люди, которым можно дарить любовь, что можно любить, быть любимой, окруженной любовью. Я люблю жизнь, люблю свою семью, люблю себя. Я люблю, люблю, люблю.

* * *

Цвета становятся ярче, а мигрени усиливаются в определенную погоду, обычно перед грозой. Когда воздух тяжелый, влажный, кажется, что облака хлещут меня по щекам, клубятся вокруг меня, как вокруг горного пика. В этом состоянии очень мало позитива, хотя и оно однажды приносит пользу.

– Я тут подумал, может, вечером закатимся куда-нибудь с Грегом и Сарой, – говорит Энди, подцепив вилкой кусок картофелины и отправляя его в рот. – Погода-то хорошая.

Влажно так, что я еле дышу. Все окна открыты, но воздуха как будто нет.

– И Альва пойдет? – от радостного возбуждения Джой чуть не прыгает со стула. Она любит людей. Ей нужно быть среди них.

– А Бекки почему не будет? – ноет Иззи, вечная жертва, как будто мы все в сговоре против нее.

– Бекки с Альвой тоже, конечно, – отвечает Энди.

– Класс!

– А можно они возьмут с собой собаку? – спрашивает Билли, а Джой с Иззи закатывают глаза.

– Кому нужна их дурацкая собака? – говорит Джой, и все трое заводят спор сначала о том, насколько жестоки животные, а потом – кто чаще гуляет с нашей собакой и больше ее любит.

Я чувствую, что темя, затылок и виски ломит так сильно, как будто Энди вонзил свою вилку прямо мне в голову и на ней, как кебаб на шампуре, вертится мой мозг. Я страдаю уже несколько дней, сначала не очень сильно, а потом все больше.

– Хватит, – говорю я спокойно, но, наверное, с такой ноткой в голосе, что они затихают и уставляются на меня.

– Не сегодня, – договариваю я, смотря в окно.

Слышится гул разочарования. Я порчу им жизнь, я не даю им повеселиться, я то, я сё…

– Завтра погода изменится, – говорит Энди. – Сходим сегодня, пока можно. Они нас в прошлый раз приглашали.

– Она не завтра изменится, а сегодня вечером, – возражаю я, почти не слыша себя из-за больной головы и детских воплей.

Дети все пререкаются, и их цвета поднимаются и смешиваются в центре стола. Наверное, радуга над столом мне даже понравилась бы, если бы так не раскалывалась голова.

Мы продолжаем обедать. Я тыкаю в еду, гоняю ее туда-сюда, смотрю на их тарелки, поторапливаю, чтобы поскорее закончили. К себе тянет темная спальня, где никто не будет беспокоить.

– Не стейк это, а подметка, – говорит Джой, но мне совсем не хочется одергивать ее. Я беру ее тарелку и несу в мойку. Тарелка вылетает из рук и с грохотом падает. Все оборачиваются в мою сторону, а в мою голову будто вонзили шуруп: кажется, что сейчас пойдет кровь, я чувствую, что вот-вот упаду в обморок.

– Мам, ты чего? – спрашивает Билли.

Раздается гром, дети притихают и видят в окне вспышку.

– Молния! – радостно вопит Джой и несется к окну.

– Гром! – вторит ей Иззи.

– Бетти тут? – спрашивает Билли.

– Бетти, девочка, домой! – зовет Энди.

Бетти, наша такса, несется скачками, насколько позволяют ее коротенькие ножки. Гром гремит сильнее, дети вопят и орут, а Бетти сначала приостанавливается, а потом кидается в противоположном направлении. Свет в окне кажется багровым. У меня такое чувство, будто молния ударила в голову. Ее сжимает, небо разверзается и обрушивает на нас дождь, большие, тяжелые капли хлещут точно из ведра, за несколько секунд заливают все вокруг, а я чувствую, что голове становится легче, как будто в ней ослабили винт и снизили давление.

Джой с мрачным и загадочным видом отворачивается от окна. Она медленно поднимает палец, указывает на меня и произносит:

– Мудрейшая снова права. Барбекю состоится завтра вечером.

И мы заходимся радостным хихиканьем.

Подумать только, что было время, когда все они не давали мне покоя, и, хотя могут не давать покоя и сейчас, зато они у меня есть. Когда-то я думала, что будет один, ну, может, другой, а теперь их трое, а я все еще жива. Они могут превращать все тяжелое, давящее, в легкое и совсем не важное. Они делают все маленькие радости феноменально значимыми для меня. Они даже не знают, что делают для меня. Своей любовью они меня сотворили.

* * *

Свежий осенний день; мы с Джой, в пальто и шляпах, гуляем в лесу. Чтобы поговорить, мы идем на природу. И вообще, она предпочитает общаться именно так, на ходу. Ее главные цвета и сейчас, и раньше полны жизни, энергии, озорства, задора. Но сегодня я не могу не заметить, как они потускнели.

Джой болтушка, человек, склонный рассуждать вслух, чтобы лучше все себе уяснить. Она говорит обо всем, что случилось, сначала о том, что ее обеспокоило, потом обо всем, связанном с тем, что ее обеспокоило, и только потом добирается до того, что случилось на самом деле. Она всегда отличалась кипучей энергией, никогда не упускала никаких подробностей, потому что ей обязательно нужно разложить все по полочкам и разобраться, что к чему. Ей нужно увидеть, как связывается между собой несвязанное, совпадает ли то, что она чувствует, и то, что думает, и все это ей надо произносить вслух, повторять снова и снова, столько, сколько нужно. Энди тонет в этом словесном потоке, от его напора у него голова идет кругом, но я должна оставаться спокойной. Ей тоже, бывает, становится тошно от себя самой, потому что говорит она слишком много и быстро, но я знаю, как остановить ее, успокоить, заставить посмотреть на спокойную точку на горизонте. И может быть, точка – это я. Я научилась быть терпеливой, понимать, что без преамбулы она все равно не сможет.

Под моими походными ботинками, как губка, пружинят лесная земля, листья и мох. Корни деревьев уходят в глубину, сплетаются, как паутина, неожиданно выныривают из-под земли, то грозятся поймать меня, то становятся удобной ступенькой. Выход на природу подпитывает так же, как и в те давние дни, когда я ухаживала за Лили. Это привычка, которая так и сохранилась у меня, одна из немногих хороших привычек, оставшихся с тех пор. И точно так же, как способность видеть ауру никуда не делась, с годами я научилась гулять по-настоящему. Сейчас на земле я замечаю грибы и мхи самого невероятного вида – то очень похожие на мультяшные, то такие, какие снятся в самых кошмарных снах. Я хочу остановиться, повнимательнее рассмотреть их. А Джой рвется дальше, не видит ничего вокруг, получает удовольствие только от адреналина, который гонит ее вперед.

Я не только вижу цвета мхов, но и чувствую, как деревья связаны под моими ногами, как они общаются друг с другом, пользуясь грибами, как средством связи. Я вижу, как цвета, точно нити, разбегаются под землей, миллионы их движутся в разных направлениях, образуют сложную сеть, похожую на запутанную схему лондонского метро.

– Так что, у вас все кончено? – спрашиваю я, когда Джой наконец добирается до сути дела и заканчивает описывать главное событие. Я стараюсь, чтобы в моем голосе не слышалось надежды. С самого начала он мне не нравился. Близко мы не познакомились, и я почти уверена, что так решил он, но из его кратких появлений в нашей жизни и из того, что я видела издалека, я постаралась выжать все, что можно. Избыток густо-оранжевого говорил о захватнической натуре и обидчивости.

– Да! – выкрикивает она, снова заливается слезами, но умудряется набрать скорость. – И теперь я не могу вернуться в спортивный центр. Нужно искать новое место, а мне нравится в этом центре работать. Я кучу клиентов себе набрала. Он, язва такая, уже теперь мне жизнь усложняет. А что потом?

Есть такое понятие «материнские деревья» – они старше, больше, глубоко укоренены в почву, откуда берут питание и передают его деревьям поменьше. Они принимают сигналы тревоги от своих связных-мхов и отправляют помощь. Сложные отношения симбиоза, сожительства. Тайные сигналы, безмолвные сообщения о бедствии. Вот что происходит и над, и под поверхностью.

Вот оно, материнство.

Мы доходим до развилки лесных тропинок; можно повернуть направо, и тогда мы быстрее дойдем обратно, к машине, а можно – налево. Рядом со мной хлюпает носом Джой.

Я сворачиваю налево.

* * *

Билли, подросток, возвращается из школы домой в окружении черного цвета. Я страшно пугаюсь. Он замечает это и начинает сильно, но молча плакать. Он пробует прошмыгнуть в свою комнату, но я его перехватываю на полпути.

– Что такое, милый? Что случилось?

Его тело сотрясается, он горько плачет в моих объятиях, воет, как раненый зверь, как маленький мальчик, который упал и порезал ногу, но если бы это было так просто… Он рыдает, не скрываясь, не тая ничего в душе. Я чувствую его боль, его сильное горе, ощущаю в нем огромную, трагическую пустоту.

– Маленький мой… – говорю я, крепко сжимаю его, заворачиваю в свою любовь. Каждый проходит через большие и маленькие боли взросления, жизни, того ужасного, что люди делают друг другу.

В начале жизни я старательно избегала цветов чуть ли не каждого встречного, но, когда появились дети, я научилась отгонять цвета от них, не подпускать к ним даже малейший оттенок, принимать все на себя, лишь бы им легче жилось. Ненадолго, но его боль передается мне, когда мы сидим на кушетке, сплетясь телами и энергиями, как в те времена, когда он еще был во мне. Я бы забрала всю их боль в мгновение ока, если бы только могла. Я и жила бы с ней всю жизнь, лишь бы им не пришлось жить так хоть один день.

* * *

Моя способность видеть ауру нужна не всегда. Вот, например, знакомство с другом или подругой. Меня почему-то почти всегда последней знакомят с по-настоящему дорогим человеком и первой – с человеком, в котором сомневаются. Моим мнениям не всегда доверяют, их не всегда уважают, мое представление о человеке ставится под вопрос, в зависимости от того, что я вижу, в зависимости от того, в каком положении оказывается тот, кто спрашивает. Я даже не подгоняю его под их требования.

– Не надо, – обрывает меня Энди, когда мы в машине едем домой из Глазго, где гостили у его сестры.

– Ты что, не хочешь знать? Она такое городит, и все-таки…

– Не надо, – уже громче повторяет он, мрачный, задумавшийся так, что под сдвинутыми нахмуренными бровями почти не видно глаз. – Держи это при себе.

Погода – вот о ней он знать хочет. Все остальные наблюдения я должна научиться держать при себе. Людям не всегда хочется и не всегда нужно знать все.

* * *

Иззи заезжает без предупреждения. Я случайно выглядываю из окна верхнего этажа и вижу ее машину.

– Меня нет! – кричу я вниз, обращаясь к Энди.

– Чего?

– Нет меня!

– Почему? – спрашивает он, подходя к нижним ступенькам лестницы.

– Иззи приехала. Придумай, что хочешь – в ванной я или где, – только я не могу с ней говорить.

Он смеется.

Иззи с детства была непростой. С ней, средней, было трудно, она ревновала ко всему: ко времени, проведенному с другими, к игрушкам других детей… И раньше, и теперь с ней нужно обращаться осторожно, как с хрустальной вазой, бегать вокруг нее на цыпочках, как будто она живет в самой середине лабиринта из яичной скорлупы. У нее тяжелый характер, и свою тяжесть она склонна перекладывать на других. Она неправильно понимает ситуации, неправильно считывает людей, она жертва любых обстоятельств, но, если отнестись к ней с любовью, она не подпустит к себе темноту. У нас не получилось спасти Олли, но я, мать, должна сделать так, чтобы Иззи осталась на плаву, не дрейфовала ни в какую сторону и не потонула. Когда ей исполнилось шесть лет, мы отправились к Наоми. Ее чакры, казалось, были прочищены только для того, чтобы засориться снова. Наоми рассмеялась, когда я спросила ее, существует ли детский стент для чакр, который мог бы помочь. Или, может, щит, чтобы мне можно было прикрыться от нее.

– Элис! – со смехом произнесла Наоми, как будто я пошутила, но в моей шутке была доля правды.

Я – тот человек, который лучше всех ее понимает, и мне совершенно ясно, как важно, что я с ней работаю, что заставляю и ее работать над собой; но, как бы я, мать, ни любила свою дочь, даже мне не по силам все время заниматься ею, и только ею. И вот, закрыв глаза, я лежу в ванне и, чувствуя очень слабые уколы совести, слушаю, как внизу они с Энди разговаривают. Я не разбираю слов, только чувствую, как снизу, через доски пола, плывет низкое, скрипучее вибрато его глубокого голоса. Очень успокаивает, когда разговаривают отец и дочь; может, они могли бы делать это и почаще, но их беседы всегда походят на церемонный парный танец. Энди прекрасно общается со студентами, но на собственную дочь терпения у него хватает не всегда.

Входная дверь захлопывается, и он поднимается наверх.

– За тобой должок, – говорит, пыхтя в шутку, Энди, и мы оба хохочем.

– В следующий раз подготовлюсь, – отвечаю я. – А сегодня пас.

Бедная наша дочь. Если бы только она знала…

* * *

Я позволяю себе войти в квартиру Лили. Когда не стало Олли, она перебралась на первый этаж, куда можно добраться на инвалидном кресле. Я смотрю, как она разъезжает, и не могу отделаться от мысли о том, насколько проще было бы жить и мне, и ей, и нам обеим, если бы она сделала это, когда мне было восемнадцать лет. Но что теперь об этом говорить. Сиделка только что ушла, вымыла и вычистила квартиру, и вот Лили сидит на кушетке, смотрит телевизор, пьет чай, грызет шоколадное печенье и выглядит очень свежо. На ней новая пижама и шлепанцы, пушистые волосы только что вымыты и высушены. На первый взгляд все отлично, но я не доверяю первым взглядам.

– Что на сей раз? – спрашивает она, пока я, замерев, стою в гостиной.

Она терпеть не может моих посещений потому, что я анализирую ее. Я осматриваю все, что ее окружает, стараюсь понять, что с ней творится. Она это знает и чувствует себя неуютно. Дело не столько в том, что я не верю ее рассказам – хотя я и не верю, – сколько в том, что ни один человек все равно точно не знает, что происходит в его теле. Я настырно заставляю ее менять лекарства, обращаться к новым врачам. Я дергаю ее всякий раз, когда прилетаю домой. Она выходит из себя, хотя всегда это все для ее же пользы.

В этот раз она кажется мне похожей на вечерний небоскреб, когда в нем этаж за этажом гаснет свет. Ее начинают отключать снизу вверх. От колен до ступней теперь темнота. Когда я приезжала в прошлый раз, было похоже, что она парит в воздухе, а сейчас – что у нее ампутировали ноги.

Я не сказала ей об этом потому, что она сама меня об этом попросила. Она сказала, что больше не выдержит курсов лечения рака, операций, лучше умрет, чем снова пройдет через все это. Но как мне не замечать? Она идет на убыль. Закругляется. Все это ползет вверх, к голове. Последний раз я видела ее пять месяцев назад. Перерыв получился дольше, чем обычно, но время пролетело для меня незаметно. От лодыжек до коленей за пять месяцев; я смотрю на нее и стараюсь подсчитать время. Как мы это делаем? Находим какой-нибудь эквивалент единице Добсона, чтобы вычислить, сколько нам еще осталось? Считаем седые волосы, морщины на лицах, шрамы на телах, дыры в своих энергетических полях, боли в сердцах, ломоту в костях, недовольных нами, тех, кого мы любили, кого потеряли, кого выбирали… Я совсем устала, я могла бы сейчас упасть и…

– Да черт возьми, Элис, зачем приехала?

* * *

– Что происходит, Элис? – спрашивает Лили.

Она довольно долго молчала и своим вопросом застигла меня врасплох. Она спит на больничной кровати в той комнате, которая когда-то была у нас детской. Вот уже три месяца она живет у нас. Из окна у нее открывается вид на вишневое дерево в цвету; она смотрит на него весь день, каждый день, отмечает малейшие изменения. Она все думала, успеет ли застать его цветение. Теперь же она прикидывает, доживет ли до того, как начнут опадать лепестки, каждая перемена – это чудо, о котором она торопится рассказать.

Я отрываюсь от телевизора. Мы смотрим шоу о ремонте, слушаем милые благоглупости о том, где какой диван поставить, а ведь на самом деле ждем, когда закончится ее жизнь.

– В смысле – что происходит? – но я как-то сразу догадываюсь, о чем она, я всегда точно знаю, о чем она все время говорит: так мать или отец без труда понимают лепет своего малыша. Она говорит о том, что происходит в конце жизни.

– Он выходит из макушки, – отвечаю я.

– Кто?

– Цвет. Свет. Когда человек умирает, он выходит через голову. Я это видела. Он белый, ослепительно, ярко-белый. В нем смешиваются все цвета, из которых мы состоим. Не важно, какое у тебя настроение, цвет будет белый все равно.

Никаких извращенных черных, грязно-зеленых и бурых, подозрительных горчичных, легкомысленных оранжевых, синих, жалостливых к самим себе. Не важно, какие цвета у человека, все всегда заканчивается белым. Может, потому, что внутри все мы хорошие.

– Золотые в животе у мамы, розовые в колыбели, а когда уходим – белые.

– Тогда что же выходит, мы свет?

Ей было некогда обращать внимание на эти странности. Она думала, что со мной что-то не так. Энди женился на женщине, у которой что-то не так и с ним тоже что-то не так – ладно; но это никак не укладывалось у нее в голове. А ведь уже много лет при ней мы говорим о том, что я вижу ауру. Дети говорят об этом так, как будто это нормально. «Какого он цвета, мам? Что с ней, мам? По-моему, она ревнует, мам, а как по-твоему? У него счастливый вид, а на самом деле как, мам? Он сейчас врет, мам?» Все это так привычно, буднично. Больше никто из тех, кто меня любит, не видел в этом ничего нелепого. И она начала смотреть на это по-другому. Не то чтобы заговорила об этом, но сейчас ей нужен покой, покой, чтобы разобраться во всем хорошенько.

– Да, ты выходишь из тела через голову, ты свет, и все – ты свободен.

– А свет куда идет?

– Куда хочешь.

Здесь мне самой не все понятно, но я надеюсь, в этом как-то участвует воля. Я чувствую, что так бывает с теми, кто умер, но не ушел совсем.

Помолчав немного, она спрашивает:

– А ты видела, как умирают?

Смертей я видела мало: крыс на обочине, человека, погибшего в аварии, голубя, на которого напала сорока, чаще – собак, цветов, растений, деревьев. Застать отца в живых на его смертном одре я не успела.

Но только об одной смерти следует сейчас ей рассказать, и я произношу:

– Олли видела.

– Такого не могло быть. Он погиб в тюрьме.

– Это когда мы были чуть моложе. Он по глупости прыгнул и свалился в овраг. И тогда я видела, как он вышел из тела. Да он и сам это говорил.

– А мне он ничего такого не рассказывал.

Я пожимаю плечами, не собираясь с ней спорить.

– У него, значит, был второй шанс, – обдумав все это, наконец произносит она и продолжает, глядя в окно на белое цветущее дерево: – Я не все делала правильно… Но старалась.

В горле у меня комок, я могу только кивнуть.

Прощальные, хрупкие моменты.

Но, Боже мой, до чего тяжелые.

Одна сейчас дает заботу, другая принимает. Хотя бы на миг мы делимся друг с другом.

* * *

За одну ветреную ночь в конце весны с вишни облетают почти все лепестки.

В эту же ночь Лили уходит, и ветер уносит ее цвета.

Через месяц я прихожу к ней на могилу. Низко над кладбищем висит изумрудно-зеленый туман. Он быстро и бесшумно поднимается, и я, пробираясь через него, совсем не боюсь: он мирный, тихий, никого не задевает.

У ее могильного памятника я сажаю алоэ.

* * *

Последний случай на работе у Энди доконал его. Потряс. Много лет он не жалел для своих студентов ни времени, ни сил, его чуть ли не носили на руках, но от того, что случилось, он не может прийти в себя. Энди припер к стене и чуть не задушил какой-то студент, и, хотя он понимает, что это был всего лишь мелкий эпизод, что и раньше случались перебранки и потасовки, все доверие у него пропало. Любимая работа потеряла для него всю свою прелесть. Вспоминая Олли, я рассказываю ему, что знаю, что это такое, и слышу в ответ:

– Почему же ты никогда не говорила мне об этом?

А что говорить… До государственной пенсии ему всего лишь год, а обратно возвращаться он ни за что не хочет.

– Отцу Джеффри нужен водитель, – говорит Иззи в воскресенье за обедом, когда Энди объявляет о своем решении.

– Наш отец грузовики не водит, – возражает Джой. – Ему шестьдесят пять лет.

– Прошу прощения, но я здесь, я все слышу. Не такой уж я старый, не оглох еще, – говорит Энди.

Хотя на самом деле чуть-чуть оглох, на левое ухо, и мне нужно все повторять раза три, не меньше. Терпения на это не хватает, и он все время жалуется, что я раздражительная.

– Приют для собак, – предлагает Билли. – Вот откроем свой, и будем вместе с тобой работать.

– Растения и животные, – говорю я, вспоминая то, что при знакомстве сказала мне Наоми, упокой, Господи, ее душу.

Билли не в первый раз заводит этот разговор; он уже много лет носится со своей идеей. А сейчас Энди загорается его мечтой, да и все начинают относиться к ней с полной серьезностью. Перемена большая: мы продаем свой дом в Лондоне и перемещаемся в Линкольншир. Теперь у нас дом с участком, где будут жить собаки. Билли и Иззи тоже там работают. Билли все так же предпочитает животных людям. Иззи немного растеряна, но я готова помочь ей, чем могу, даже если для этого придется работать с ее не столь терпеливым отцом. Если вспомнить, где раньше работал Энди, это прямо ирония судьбы, но делаем так, что Иззи садится за руль грузовика, чтобы перевозить животных, и они почти не встречаются.

Однажды я застаю Энди в кухне, у окна: он смотрит, как Билли во дворе собирает вокруг себя собак, чтобы их покормить. На его лице написано любопытство.

– Что там?

– А тебя разве не волнует? – спрашивает он. – Я про Билли. Что он никогда не найдет себе женщину. Что так и останется одиноким.

И, предвидя мой ответ, добавляет:

– Только не надо этой вот ерунды: «чтобы быть полноценным, любовь не нужна».

– Я такого никогда не говорила. Чтобы чувствовать себя полноценным, не мужчина или женщина нужны, а, конечно, любовь, – отвечаю я, тоже подхожу к окну и кладу голову ему на плечо.

Я чувствую, как он целует меня в макушку.

– Он все время один, почти никуда не ходит. И отношений у него ни с кем нет, насколько я знаю. Разве что с тобой, – добавляет он с улыбкой и заканчивает: – Может, если ты перестанешь быть для него всем, он посмотрит в другую сторону.

– Ни одна мать не может быть всем, – тихо отвечаю я, но он прав. Я, как одеялом, накрываю своих детей и все, что происходит с ними, потому что моя мать никогда такого не делала.

– Ты что-то замечаешь? Тогда стало бы понятно, почему он все время стремится быть один. Мне ты можешь сказать, ты же знаешь. Слишком многое ты держишь при себе.

– Энди, – улыбаюсь я, – ты же сам всегда говорил мне, чтобы я ничего тебе не говорила.

– Да, когда они были подростками, мне ничего не хотелось знать. Но теперь я за него переживаю.

– Билли не бывает один, он всегда с собаками.

– Вот и я о том же!

Я смотрю на сына. Джим, наш ветеринар, что-то делает рядом с ним. Я вижу, как от одного к другому перелетает ярко-розовый цвет.

– Нет, – коротко бросаю я и отстраняюсь, чтобы собрать свои бумаги.

* * *

Энди для меня – не единственный и неповторимый, созданный лишь для меня одной, как я решила, когда в первый раз взглянула на него и меня, словно магнитом, повлекла к нему неведомая сила. Перед свадьбой мы ненадолго отправляемся в Нью-Йорк. Это не сюрприз, он знает, что я терпеть не могу сюрпризов, и я хорошо подготовилась. Если уж я могу выжить в громадине-Лондоне, в Нью-Йорке я точно не пропаду. Цвета и люди совсем другие, и мне нужен всего момент, чтобы почувствовать, какая энергия течет и пульсирует здесь, но в общем-то ничего нового для меня в этом городе нет. В магазине FAO Schwartz мы покупаем игрушки для его племянницы и племянника, и вдруг я ощущаю, как по коже бегут мурашки: так бывает всякий раз, когда кто-нибудь на меня смотрит. Я оглядываюсь и натыкаюсь глазами на человека в очереди рядом с нами, молодого, моих лет, красивого; мы несколько мгновений смотрим друг на друга, честно говоря, дольше, чем нужно бы, а потом я отвожу взгляд, чувствую, что не в силах убрать с лица глупейшую широкую улыбку и скрыть желание, сильное, как у детей в магазине, которые хотят, хотят, хотят все, до чего могут дотянуться на полках.

Я стараюсь совладать с собой и не привлекать внимания Энди, но по своей замедленной реакции понимаю, что такого особенного в этом человеке. У него нет цвета. Я бросаю на него быстрый взгляд, мы снова встречаемся глазами. На сей раз первым сдается он, а я смотрю. Я не могу отвести от него глаз, и мы все время меняемся в очереди местами: то он оказывается чуть впереди, то, наоборот, отстает. Физически я реагирую так же, как тогда, когда заметила Энди в поезде. Тело отвечает, как всегда в таких случаях – выбросом адреналина. Я не могу перестать смотреть; он тоже. Начинается смехотворное состязание, кто кого переглядит, мы то ловим взгляды друг друга, то отворачиваемся, широко и глупо улыбаясь при этом.

– Элис! – резкий голос Энди возвращает меня к реальности. – Чего это ты?

– А?

– Чего ему надо?

– Кому?

Он свирепо смотрит на меня.

– Загляделась, извини.

Я могла бы сообщить ему сенсационную новость, что сейчас вот увидела еще одного человека без всякого цвета, но для начала мне нужно ее обдумать. Когда в поезде я увидела Энди без цвета, я, как и Хью, почувствовала, что мне нужно его найти, что он, наверное, владеет ключом к чему-то во мне, что он может отпереть мое запертое в клетке будущее счастье. Я думала, что он такой один. Я даже поверила, отчаянно страдая из-за любви в разгар медового месяца, что сам этот дар различать цвета я получила только для того, чтобы найти его. Эта наивная сентиментальность давно прошла, но кто возьмется утверждать, что в какой-нибудь деревеньке, маленьком или большом городе на земном шаре нет человека без цвета, который ждет меня? Эти особые люди проросли из земли только для того, чтобы служить опорой на моем жизненном пути. Может быть, они, как на карте, показывают мне, как и с кем прожить свою жизнь, и с их помощью я вижу свою дорогу. Что же мне – идти вслед за ними, всю жизнь, до самого конца, прыгая от одного к другому, как по ступенькам? Скакать, растягиваясь в прыжке, как обезьяна, от человека к человеку, чтобы, повиснув на одном, уже ждать следующего? А можно ли крепко удержаться на одной руке, когда другой нашариваешь опору? На каком мужчине ты останавливаешься, в какие отношения вкладываешь себя, когда говоришь себе, что нашла его… и так мысли ходят и ходят большими кругами.

В той поездке я открыла в себе много нового, когда загляделась на мужчину, которого больше никогда не видела. Это можно было бы приписать свойственным мне дикости и робости, когда я оказываюсь лицом к лицу с новыми людьми, местами или планами действий. Несколько дней я тщательно исследую каждый уголка своего тела, ума и души и делаю открытие, которое освобождает, а не пугает, как показалось вначале: Энди не единственный подходящий для меня мужчина, но единственный, кого я выбираю.

* * *

Никакой брак не идеален, но над своим мы усердно работаем. Повезло, что один из нас имеет волю поддерживать в нем жизнь в переломные моменты, что ни разу, когда на горизонте темнело, оба мы не опустили рук. Брак требует, чтобы каждый делал свое дело, и это верно, но совсем не обязательно всегда в одно и то же время. Для сохранения брака всегда нужен хотя бы один человек. Когда один оказывается на взводе, другой всегда может его уговорить. Кто-то в лагере должен следить за тем, чтобы костер не погас.

Идет время, и я понимаю, что, пусть никогда и не могла видеть Энди так же, как вижу других, я все-таки научилась читать его так же, как читаю любого другого. Я знаю душу Энди так же хорошо, как душу незнакомого мне человека, и, хотя незнакомца могу распознать с первого взгляда и просветить его, как на рентгене, собственного мужа я смогла узнать до конца только через несколько лет сильной любви. Может быть, я и понимаю его лучше именно потому, что с ним мне пришлось труднее.

Он – моя любовь, мой лучший друг и мой верный, пусть и не идеальный, возлюбленный.

Белый

Цвета Энди я вижу только один раз.

* * *

Они плывут вверх от его тела, все вверх, вверх, от подошв ног и дальше, через голову, а он лежит у меня на руках – кожа в морщинах, бледная кожа да кости, весь мой. Я держу его, а он завернут в одеяло, как маленький ребенок, его дыхание начинает меняться, и в самый первый раз появляется цвет.

Чудесный белый. Самый редкий из всех. Чистый свет. Высшая сила, воспаряющий ввысь дух, защитник всего.

– Дорогой мой… – шепчу я. – Дорогой мой, я тебя вижу.

Самый яркий белый из всех. Ангел мой.

Я говорю ему это.

Я целую его в губы, смотрю, как он уходит.

Но и остается здесь, с нами. Его чисто-белый я замечаю по всему дому, на детях, на внуках, а особенно на Луи, так на него похожем. Я вижу его, иногда даже там, где совсем не ожидаю: там, куда мы любили ездить на отдых, его чисто-белый вьется вокруг той скалы, где он любил сидеть и смотреть на море, или на таких местах и вещах, которые были очень дороги ему, хотя я об этом и понятия не имела. На свитере, который я часто надевала, в его любимом уголке его любимого бара, вокруг пса, с которым он гулял каждый день и который до последнего остался ему преданным другом. После его смерти я узнаю о нем даже больше.

– Вот ты где, – то и дело говорю я, замечая его знаки. – Вот ты где…

* * *

Дни совсем короткие, зато ночи просто нескончаемы. У меня сколько угодно времени думать

и о нем,

и обо всем,

и о том, что мы делали вместе,

и о каждом моменте, когда ничего не делали.

Каждый взгляд,

каждое касание…

У меня слишком много времени думать о том, как единственный человек, у которого не было цвета, ушел и забрал с собой почти весь цвет из моей жизни.

* * *

Все они сейчас вокруг меня. Лиц я не различаю, – зрение потеряло остроту, – но цвета энергий вижу. Я покидаю комнату и возвращаюсь в нее, не ощущая времени. Все мои здесь: трое детей, их потомство и даже Чарли, бывший муж Иззи. Я признательна, что они больше не препираются, что сейчас здесь, со мной. Один род любви раскидал их в разные стороны, другой примирил; все, кто присутствует здесь, связаны тем единственным, что считается важным на длинном и трудном пути. Здесь все мои восемь внуков. За руку меня держит Иззи, милая, дорогая Иззи, которая сама вечно боялась, как бы ее не отпустили. Говорят, новорожденные младенцы не понимают, что они с матерью или человеком, который их кормит, – отдельные люди, и именно с ней я ощущала это сильнее всего; с ней мы были почти одно, и телесно, и душевно так до конца и не отдалились. Я слышу, как она хлюпает носом, сжимая мою руку то сильнее, то слабее.

Я рада, что буду уходить не одна, но мне не хочется оставлять их. Я не могу оторвать ее руку от своей; когда так долго держишься за своих детей, когда всю жизнь живешь ради них, невозможно уйти совсем одной, особенно когда тебя так крепко держат. Конечно, никто из нас не может жить вечно, кто-то должен быть первым, но уходить одной не хочется. Ведь я все-таки не знаю, куда иду, хоть много чего успела перевидать в жизни. Сколько раз я видела, как человек вроде бы уходит насовсем, но оставляет что-то своим любимым местам и людям. Я думаю о том, что, может, тоже буду и с теми, кто сейчас в этой комнате, и с теми, кто ушел. Вот поэтому, наверное, мы раздваиваемся: частью здесь, частью там, одной ногой в этом мире, другой – в том. В жизни я разрывалась: была матерью, женой, другом, дочерью, сестрой, коллегой. Пожалуй, только в смерти нас хватает на все и на всех.

Я тоскую без своего Энди. Десять лет прошло без него. Я тоскую по своему брату Хью, которого нет уже пять лет. Дорогого Олли нет уже давным-давно, он был совсем молод, когда погиб в тюрьме, но сейчас мне хочется видеть его, того маленького мальчика, который тихо возился у коробки со сломанными игрушками и тосковал без любви и тепла. Хочется видеть Наоми, которая открыла мне глаза, помогла прогнать тени, снять барьеры, помогла жить на свету. Моего дорогого отца. Лили, которой давно уже нет.

Ее цвета вспыхивают передо мной, как калейдоскоп, монтаж из всего, чем она была, – женщины, заблудившейся в жизни, женщины совсем потерявшейся. Цвета больше не внушают страха; она совсем сбилась с пути в тумане, в бурном море и нуждалась в том, чтобы ее отвели в тихую гавань. Ее цветов я не видела уже давно, но все-таки они очень хорошо мне знакомы и в первый раз успокаивают меня. Может быть, сейчас она-то и есть мой маяк, она помогает мне идти. Она привела меня в этот мир, а теперь светит мне с той стороны, как путеводная звезда.

– Мам, – произношу я, вдруг ощутив себя снова ребенком.

Иззи громко вздыхает и этим возвращает меня в комнату.

– Не мешай, Иззи, – слышится тихий спокойный голос. – Пусть уходит.

Это Джой. Я не хочу оставлять свою Джой. Моя розово-золотистая Золотинка сделала мой мир совсем другим, вывела его на уровень, о существовании которого я даже не подозревала. У всех моих детей сейчас уже есть свои дети, а у тех будут свои. Все в этой комнате, все вместе, как в утробе, в семейной крепости. Разные уровни и слои жизни. Подземные сети, симбиоз связей. Те, что мы видим, те, что мы чувствуем. Переходные цвета. Переходные комнаты. Я то уплываю, то возвращаюсь. И уплываю снова.

– Все хорошо, мама, – говорит Джой; она сейчас рядом со мной. Иззи держит меня за руку, она меня не отпустит, не даст уйти совсем. Билли стоит у меня в ногах, осторожно растирая их, и это привязывает меня к нему. Джой целует меня в щеку, легко проводит рукой по волосам, шепчет в ухо: «Иди к ним».

Да. Сейчас я должна это сделать.

И вдруг я становлюсь такой легкой, невесомой, и больше не вижу своих детей, вернее, не вижу их тел, а только чудесный свет, который тянется от одного к другому и наполняет всю комнату.

Все, что есть они, – это свет, так же, как все, что есть я, – это свет.

* * *

Всю жизнь у меня была связь с цветами. Я терпела их, противостояла им, принимала, подчинялась. Наши тела, как призма, поставленная в свет, и все цвета светят через нас, то и дело меняясь, как в световом шоу. Иногда мне казалось, что меня заточили в тюрьму-призму, но свет просачивается сквозь трещины. Я научилась находить трещины и через них связываться с внешним миром. Я видела и чувствовала каждый цвет в спектре, все их оттенки, тона, варианты.

Я чувствовала боль других людей, переживала ее сама.

Цвета ярости,

злобы, зависти, жадности.

Цвета смятения, досады,

предательства и страха.

Цвета вожделения, желания, одиночества.

Цвета счастья,

цвета надежды,

огромное множество цветов любви.

Тусклые и яркие, ясные, пронзительные,

каждый по отдельности и все вместе,

все, что я видела и чувствовала,

все цвета жизни.

Content

Сесилия Ахерн
Все цвета моей жизни

Зеленый

Ржавый

Изумрудный

Розовый с золотом

Белый