Константин Владимирович Шумский

Две Европы (Очерки Верхнезаморского клуба)

© К. В. Шумский, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Предисловие

Этим летом я, как обычно, отдыхал на своей крымской даче, в селе Верхнезаморском, недалеко от Керчи. Керчане называют эти места «Пресняком», производя название от железнодорожной станции Пресноводная. Верхнезаморское – небольшая деревенька на вершине кручи, спускающейся своим единственным склоном к берегу Азовского моря, почти в самом центре Казантипского залива. И это самое лучшее место на Земле. Потому что отсюда родом моё детство. Каждый год, гостя у дедушки с бабушкой, я проводил здесь свои летние каникулы.

К сожалению, это прекрасное время безвозвратно ушло. Старики давно умерли. Я вырос. Но в первозданном виде сохранилось само место. Море, солнце, круча, балка и мыс Казан-тип – всё это осталось тем же самым. Продолжает жить и фамильное имение. Здесь и произошли события, которые послужили поводом к изданию этой книги, и во многом стали её содержанием.

Лето – это маленькая жизнь, и время отпусков. И люди из своих душных мегаполисов стекаются к морю. Крым заполняется отдыхающими. Едут и семьями, и по одному, с одним страстным желанием – отдохнуть. Основной поток, конечно, тянется на Южный берег. Крупные людские ручьи струятся также в Феодосию, Судак, Коктебель, Новый свет, Евпаторию. Большой популярностью неизменно пользуется Севастополь. В результате сбежавшие от столичной толкотни индивиды оказываются в условиях мегаполисов, сжатых до размеров небольшого городка. Та же суета, те же цены, та же борьба за место под солнцем. При этом место на пляже не гарантировано никому.

Керченский полуостров в этом отношении оказывается в выигрыше. Народу здесь традиционно мало, а пляжей много. Поэтому друзья, отдыхая на более престижных крымских курортах с жёнами и детьми, частенько навещают меня в моём деревенском логове. Приезжают, правда, в основном почему – то без жён и без детей. Так, по – простому, погостить, пообщаться. И эти встречи иногда получаются весьма плодотворными. Мы в шутку прозвали эти сборища «Верхнезаморским клубом».

Этот год не был исключением. Как только стало известно, что я здесь, пошли звонки. И потянулась в Верхнезаморское вереница одиноких беглецов от курортной суеты. Добраться сюда легко – и станция и трасса рядом, так что в тот же вечер мы уже душили друг друга в товарищеских объятьях. Я как раз тоже был один – мои ещё не приехали. Поэтому отдых приобрёл особый колорит. Рыбалка, море, волейбол, гитара, запечённая и вяленная азовская рыба всевозможных сортов. После обеда – традиционный «адмиральский час». Вечером ходили на кручу «сажать солнце» под шампанское. Закаты тут бесподобные. Ну а за ужином начиналась основная часть программы.

Чем заняться тёплыми летними вечерами в Крыму за бутылочкой марочного портвейна временно холостякующим русским интеллектуалам? Конечно, философией, поиском смыслов. О чём мы только не говорили! Матриархат, патриархат, Запад, Русская идея, ну и, естественно, религия как основа всего. Ребята знали, что у меня есть теория, которую я разрабатываю уже много лет, и всё пеняли мне, что не пишу книгу. Правда, незадолго до этого мне как раз удалось опубликовать несколько новых статей. Но мужчины их ещё не читали. Им стало интересно, и они попросили изложить свою концепцию. Так что я два вечера солировал.

Подвох, однако, был в том, что у одного из приятелей всё это время был включён диктофон. Позже он переслал мне запись и посоветовал её расшифровать. Вот так, собственно, и появилась эта книга. Она, по сути, представляет собой стенограмму – почти буквальное воспроизведение наших разговоров у костра в Верзхнезаморском. Есть, конечно, купюры и небольшая редакция. Текст был разделён на главы. Добавил также ссылки на литературу и закавычил цитаты. Остальное всё правда.

Константин Шумский

Вечер первый

1. Таинство рождения

К.Ш.: Всякое развитие имеет отправной, начальный момент. Это – рождение. Сначала что – то появляется, рождается, а затем уже оно начинает развиваться. То, что однажды не родилось, не может существовать и развиваться.

Ю.М. Лотман особо подчеркивает важность начала как основной границы: «Акт творения – создания – есть акт начала. Поэтому существует то, что имеет начало… Объяснить явление – значит указать на его происхождение… Основной вопрос – не "чем кончилось", а "откуда повелось"»[1]. И коль речь заходит о «рождении», то сразу встает вопрос о «родителях». Кто они? Какова их роль?

Среди перипетий человеческой истории существует один любопытный факт. Переход племён охотников и собирателей к земледелию и скотоводству неизменно совпадает с изменением их социальной организации, а именно – сменой матриархата патриархатом. Внятно объяснить этот странный феномен так никому и не удалось. В основном толкуют о каких – то «производительных силах» и повышении роли мужчин в производстве[2]. Без сомнения, это имело место, но речь идет о смене ментальности, а значит на главную причину таких глобальных изменений эти процессы явно не тянут. Завесу этой тайны может приоткрыть сравнительно недавнее открытие этнографов.

Примерно около середины XX в. выяснилось, что примитивные племена охотников и собирателей, как правило, не видели связи между половым актом и рождением детей. На эту удивительную близорукость диких народов, в частности, в своих знаменитых работах указывают Симона де Бовуар[3] и Юлиус Эвола[4]. Об этом же подробно пишет известный британский антрополог Броснислав Малиновский: «весь процесс введения новой жизни в сообщество лежит между миром духов и женским организмом. Там нет места для какого бы то ни было физического отцовства»[5].

Человек – часть этого мира. И появление чего бы то ни было он всегда соизмеряет с собственным рождением. Дело в том, что охотники и собиратели сами не выращивают ни скот, ни плоды. Они их присваивают, не задаваясь вопросом об их происхождении. Здесь срабатывает «особого рода ментальность – ментальность охотников и собирательниц»[6]. Эта особая ментальность реконструируется при переходе «от изучения охотничье – собирательского образа жизни к изучению охотничье – собирательского образа мысли»[7].

Что фактически видят охотники и собиратели в процессе своей хозяйственной деятельности? Видят они то, что самки животных рожают детёнышей, и никакой самец в самом акте рождения участия не принимает. Параллельно этому земля «рождает» ягоды, фрукты и грибы. Процесс зачатия и посева скрыт от глаз охотников и собирателей. Открытым, явным, а значит единственно существующим является лишь рождение – собственно роды и всходы. В этой логике женщины для рождения детей, подобно земле и самкам животных, тоже ни в ком не нуждаются. Здесь «наблюдается самое настоящее отождествление женщины и земли; в них обеих путем различных превращений воспроизводится постоянство жизни – жизни, являющейся прежде всего способностью к порождению нового… земля – это женщина, а в женщине живет та же неведомая мощь, что и в земле»[8]. Для такого сознания рождение – это одноактный спектакль, в котором принимает участие только один актёр – мать или земля. Отец в такой парадигме просто избыточен. А значит и нет никакого отца. Существует только мать.

Сейчас мы знаем, откуда берутся дети. Именно знаем. Наши дикие предки не знали. Что они фактически видели? Беременность и роды. И вынашивает, и рожает ребенка мать. Это очевидно, и является фундаментальным фактом. Вопрос: почему она рожает?

В рамках очевидности участие отца в рождении детей никак не обнаруживается: «туземцы верят в то, что девушка может оказаться с ребенком и не имея предварительных сексуальных контактов»[9]. А значит ответ может быть только один: женщины рожают, потому что им внутренне свойственно рожать. Свойство у них такое – рожать детей. Когда женщина достигает определённого возраста и внутри нее созревают необходимые условия, происходит процесс самозарождения, и она рожает. И никто другой ей для этого не нужен. Всё что требуется – это здоровый женский организм.

Самые любопытные, естественно, не унимаются и задаются вопросами, пытаясь выяснить, а не было ли каких – то внешних причин для беременности? Что предшествовало родам? Оказывается, очень многое. За долгие месяцы до этого произошли тысячи событий. Женщина ходила за водой, мыла посуду, варила пищу, купалась в реке, собирала ягоды, кормила птичек, участвовала в играх и священных обрядах, болела, гуляла, спала, причём как наедине, так и рядом с другими людьми – мужчинами и женщинами. Какое из этих событий может быть связано с последующим рождением ребенка? Неизвестно. Потому что между всеми этими событиями нет видимой, непосредственной связи. Здесь требуется подключить мышление, чтобы обнаружить невидимые детерминации. Но примитивное сознания им не обладает, поэтому его вердикт категоричен: раз видимой связи нет, то её нет вообще. И не надо строить никаких сомнительных догадок. Такой вот своего рода первобытный позитивизм.

Правда, возникал вопрос: если дети появляются в результате самозарождения, то почему тогда женщины рожают не только женщин, но и мужчин? Зачем они нужны, если они не принимают участия в деторождении? Ответ в такой логике опять же очевиден: мужчин женщины рожают для выполнения определённых, специфических функций – как источник наслаждения, а также в качестве охранников и добытчиков всего необходимого. Ну и ещё для выполнения роли естественного дефлоратора, т. к. по мнению дикарей «девственность технически препятствует оплодотворению посредством духа»[10]. Но это нужно только один раз, ибо «после того, как это однажды проделано… мужчине и женщине нет необходимости сходиться вместе, чтобы произвести ребенка»[11]. Подобное общество – это своего рода пчелиный улей. Есть матка, а есть трутни и рабочие пчелы, обслуживающие матку и ее потомство. «Мужчина» – это вспомогательная функция, помогающая в решении основной, «женской» задачи. И что бы он ни делал, он делает это исключительно для женщины и её потомства.

Такой взгляд на человеческое рождение переносится на весь окружающий мир и становится особым мировоззрением, архетипом – матриархатом. Он базируется на чувственном, эмпирическом восприятии мира, на том, что можно непосредственно запечатлеть. Такое сознание уверено: существует только то, что можно увидеть своими глазами или пощупать своими руками. Вот если я это вижу – оно есть, если я не вижу, значит этого нет и быть не может. Такая своеобразная логика неверующего Фомы: пока, мол, сам не увижу Христа, и не вложу свои пальцы в его раны – не поверю.

Матриархат как мировоззрение – это убеждение в самозарождении жизни и всего вокруг. Всё логично: человек самозарождается в лоне матери, растения самозарождаются внутри земли, и всё в мире тоже самозарождается. Есть только одна субстанция – материнская, собственно материя. Ей внутренне присуще развитие. Материя сама по себе, без посторонней помощи, без внешних вторжений рождает различные явления. Она и порождает всё разнообразие мира, в том числе некое специфическое мужское начало. И весь материальный мир организовывается и развивается сам по себе. При матриархальном взгляде на мир, рождение и развитие – это естественный процесс. Здесь нет никакой энтропии. Здесь всё хорошо. А хаос – это просто некая первоначальная фаза развития.

Но Христос явился Фоме и тот поверил. Нечто подобное случилось и с нашими собирателями и охотниками после того, как они решили стать земледельцами и скотоводами. В какой – то момент они выясняют, что землю мало просто удобрять и поливать. В неё еще надо бросать семена. А скот, оказывается, не размножается сам собою, его надо спаривать. Постепенно в сознании проявляется та самая неочевидная связь между бросанием семечки в землю и рождением плодов, между спариванием и приплодом, между половым актом и рождением детей.

Становится ясно: для рождения недостаточно одного материнского начала. У рождения не одно, а два действия. Первое действие – неочевидное, тихое, скрытое, происходящее за закрытыми дверями – половой акт. И здесь два действующих лица – отец, закладывающий семя, и мать, это семя воспринимающая. Второе же действие – собственно сами роды – осуществляет уже только мать, без участия отца, и именно это действие очевидно всем. Сам ребенок своим криком оповещает окружающих о своём рождении.

Здесь впервые на авансцену выходит отец как участник деторождения. Но какова его роль? Первичная или вторичная? Основная или вспомогательная? Чем он является – концом явления или его фундаментальным началом?

Сперва принимается самая простая и, опять же, очевидная версия: мать предоставляет некую «заготовку», т. е. весь необходимый набор элементов, из которого должен появиться будущий ребенок. Отцу остается добавить одну маленькую деталь – некий недостающий пазл. Папа как бы накладывает последний мазок на почти уже завершённую картину. Кладёт, так сказать, свою вишенку на уже практически готовый торт. Здесь человеческое сознание еще находится в плену у очевидности. Главная роль по – прежнему принадлежит матери. Участие отца уже признаётся, но его номер – шестнадцатый. Это ещё матриархат.

Однако новоиспечённому аграрию не дает покоя один неоспоримый сельскохозяйственный факт: если закладывается пшеничное зерно – рождается пшеница, закладывается горчичное семя – рождается горчица. Т. е. во втором, очевидном акте появляется именно то, что закладывается в первом, неочевидном. Семя выступает как первичное, активное начало, которое диктует земле свою программу, и земля, подчиняясь, обслуживает интересы семени, предоставляя ему всё необходимое. Т. е. первый, скрытый акт определяет то, что когда – нибудь в будущем совершится во втором, очевидном акте. Приходит осознание первенства «отцовского» начала.

Это неизбежно рождает культуру сексуального поведения. С этого момента начинается процесс регулирования сексуальных отношений. Появляется система табу, исчезает промискуитет – беспорядочные половые связи.

В.К.: Почему?

К.Ш.: Да потому что теперь важно было понять, кто заложил то семя, которое «организовало ребёнка». С этого момента главным и, по сути, единственным вопросом рождения становится вопрос об отце. Тем более что вопрос о матери вопросом никогда и не являлся в силу очевидного ответа. Ведь то, что «эта тётя» является мамой ребёнка – это и так всем очевидно, т. к. она его родила. А вот то, что «этот дядя» – его папа, это нельзя непосредственно увидеть. Об этом можно только думать, и в это можно только верить. Отец – это всегда предмет мышления и веры.

Отсюда важный вывод: рождение – это видимый всем процесс, начало которого невидимо. Это начало можно постичь только мышлением и верой. И это касается не только дикарей, но и нас, современных людей.

В.К.: А как же анализ ДНК?

К.Ш.: Все современные способы определения отцовства, включая анализ ДНК, есть научные методы, а не факты непосредственного восприятия. А любой научный метод, в той или иной степени, есть абстракция, и является предметом мышления. К тому же ни один из них не даёт стопроцентного результата. Да и от случайных ошибок и подлогов никто не застрахован. А значит это является предметом не только мышления, но и предметом веры: неполное знание есть, в сущности, незнание.

Начинает формироваться новое, патриархальное, мировоззрение, при котором мышление и вера, т. е. то, что неочевидно, невидимо, начинают главенствовать над чувственным восприятием, над очевидностью. Как оказалось, данная смена дискурса стала мощнейшим цивилизационным триггером.

Этот мировоззренческий переворот и переход центральной роли от очевидного к неочевидному глобален и касается всех сфер, в том числе религии. А.Ф. Лосев, в частности, связывает повышение роли отца с переходом от фетишизма к анимизму, когда вместо обожествления самого идола, который очевиден, обожествляться начинает дух идола, который сидит как бы внутри него, и который неочевиден[12]. Здесь уже доминирует не чувственное восприятие, а мышление и вера, ставящее неочевидное выше очевидного. Почитается уже не сама вещь, идол в своей видимой материальности, а тот дух, демон, который невидим, но внутренне присущ этой вещи. Да, он невидим, но его можно мыслить, в него можно верить. И он первичен по отношению к собственной материальной оболочке.

Конечно, было бы упрощением приписывать абсолютно всем охотникам и собирателям исключительно один взгляд, а всем земледельцам и скотоводам – другой. Речь скорее идёт о двух мировоззренческих моделях – «ментальности охотников и собирателей» и «ментальности земледельцев и скотоводов». Подобно тому как у Макса Вебера шла речь не о конкретных католиках и протестантах, а о двух видах ментальности – католической и протестантской[13].

В нашем случае тот или иной взгляд на человеческое рождение переносится на весь окружающий мир и становится особым мировоззрением, архетипом, ментальностью – «матриархатом» или «патриархатом». Первый базируется на чувственном, эмпирическом восприятии мира, на том, что можно непосредственно запечатлеть. Этому взгляду противостоит патриархальная ментальность, носители которой уверены, что главным в любом развитии является не то, что можно увидеть, а то, что можно мыслить и во что можно верить. Здесь над очевидностью главенствует неочевидное – предмет мышления и веры.

Как бы то ни было, но именно с победы патриархальной ментальности стартует развитие человеческого общества и дикость эволюционирует в цивилизацию. Некоторые современные исследователи даже символически связывают эти две модели сознания с библейской историей Исава и Иакова[14]. Исав, как охотник и собиратель, являлся носителем старой ментальности. И он проиграл своё первородство земледельцу и скотоводу Иакову – носителю новой, более прогрессивной ментальности. В итоге магистральная ветвь цивилизации («богоизбранный народ») пошла по патриархальному пути. В этом вся суть неолитической революции.

2. Глубинный матриархат греческой мифологии

К.Ш.: Эта смена парадигм отчётливо просматривается в греческой мифологии. Как говорил Бахофен, «мифологическое наследие – …манифестация первоначального образа мыслей, непосредственное историческое откровение и, следовательно, истинный, отмеченный высокой надежностью исторический источник»[15]. Именно «миф в своих превращениях становится живым выражением ступеней развития народа, проходя их шаг за шагом вместе с ним»[16].

А.Ф. Лосев разворачивает сложную диалектику греческой мифологии в ее эволюционном развитии: «Вначале человек… все мыслит состоящим из земли или из ее порождений. Это мы и называем хтонизмом… Этот хтонизм в дальнейшем сменяется… тем, что обычно зовется героизмом, героическим веком или героической мифологией»[17]. Эти два основных мифологических цикла – хтонический и героический – отражают два этапа взросления греческого сознания – матриархальный и начально – патриархальный с его «централизацией мифологии вокруг горы Олимп и с переходом от старинной титанически – циклопической архаики к художественно развитому и героическому антропоморфизму»[18].

Хтонические мифы говорят о самозарождении и самоуправлении. Их главное действующее лицо – некое женское начало – «хаотическая мощь Земли, пребывающая в постоянном само-противоборстве»[19]. Это глобальное бесформенное «женское тело»[20] порождает недоразвитых чудовищ и страшилищ, «которые еще не дошли до какого – нибудь чёткого внешнего образа и вполне могут рассматриваться по преимуществу как только хтонические силы, и притом большей частью разрушительные»[21]. Со временем «вся эта стихийно – чудовищная мифология матриархата получает свое обобщение и завершение в мифологии Великой матери, или Матери богов»[22]. Великая мать – это некий колоссальный сгусток энергии, мировой хаос, который сам из себя, естественным образом всё порождает.

Эволюционными наследниками инфантильных хтонических чудовищ стали титаны, одного из которых звали Зевсом. Именно с выступления Зевса начинается героическая мифология, описывающая уже реалии зарождающегося патриархального мировосприятия греков. Перед тем как выступить на борьбу с титанами, Зевс теряет на Крите свой пупок. Этим символическим актом взросления он как бы порывает со своей «матерью» – породившим его хтоническим началом, – заявляя о своем особом, не титаническом происхождении и специальной, «мужской» миссии. Он не «титан», он «герой». Он не снизу, он сверху. Потеряв свой пупок, а с ним и связь с прошлым, Зевс бросает вызов титанам, побеждает их, и из своей бывшей «родины» – мирового хаоса – организовывает олимпийский порядок, примирив все противоборствующие силы.

И вот из былого хаоса рождается прекрасный Космос, известный всем нам по греческой олимпийской религии: «Теперь, и только теперь природа получает у греков то умиротворение и ту поэтизацию, которыми они прославились на все последующие века вплоть до настоящего времени»[23].

Миф, как известно, не выдумка и не сказка. Это образно – символическое описание реальности. И данная история есть прямая аналогия того, как складываются половозрастные отношения у людей. По сути, Зевс поступает как обычный подросток – тот приходит с мамой в кино, но делает вид, что он не с мамой, а сам по себе. Ведь всякий подросток в период полового созревания мнит себя загадкой, «звёздным мальчиком», сошедшим с неба для выполнения какой – то важной миссии. Нет, он не рождён, не вырос снизу, он спустился сверху. Он – «герой», который пришёл, чтобы победить «титанов» и изменить этот мир. А присутствие матери припирает его к стенке вполне реальным рождением. Он стесняется свою мать, потому что она – свидетельство его земного, хтонического происхождения.

Не стоит осуждать юношу. В нём проявляется некий древний архетип, описанный в мифе о Зевсе. Да, каждый мальчик рождён женщиной, но приходит время, и он становится мужчиной. Теперь, по закону жанра, он должен «потерять свой пупок», т. е. связь с матерью. Движимый своей высшей, «звёздной» миссией, юноша покидает родной дом и на чужбине окончательно превращается из «титана» в «героя». Теперь он должен вернуться обратно уже в новом качестве, и выполнить свою миссию – победить «титанов» и организовать свой «олимпийский» порядок. Но он не может вернуться к матери. Вместо этого повзрослевший юноша находит подходящую девушку и женится на ней.

А.Н.: Это поэтому считается, что мужчина ищет жену, похожую на его собственную мать?

К.Ш.: Возможно. Мать для юноши есть прообраз его невесты. Жена – это как бы та же самая сущность, что и мать.

Д.П.: Видимо, бедный юноша подсознательно стремится завершить дело, которое не смог закончить его отец – угомонить мать.

К.Ш.: Такова миссия мужчины. Это миссия «героя» – ему необходимо приобрести полную власть над сидящими в женщине «титанами». Он женится на избраннице и вторгается в её девственное пространство. Там, естественно, живут «титаны». Но они не могут самоорганизоваться, им надо дать смысл, цель, программу. «Титанами» надо овладеть и направить их энергию в нужное русло – на развитие. Женское пространство – это резервуар «титанической» неорганизованной энергии, которое томится, желая стать матерью. Оно ждет своего «героя», чтобы дать ему всё необходимое для выполнения его миссии. Когда происходит зачатие, этот океан бушующей энергии превращается в целостный организм. Женщина становится матерью, и её внутренняя энергия организуется для развития плода.

Зачатие – это и есть соединение цели и программы «героя» с энергией «титанов». В этом соединении рождается новый человеческий порядок – эмбрион. С этого момента мать запрограммирована им, и вся её «титаническая» внутренняя энергия подчинена одной цели – поддержанию и развитию этого порядка. Беременная женщина – это и есть прекрасно организованный «героем» космос.

Во всех героических мифах неизменно действует некий «герой», усмиряющий своевольное «женское», «титаническое» начало. Своеобразным социальным уроком на эту тему выступил миф об амазонках, которых неоднократно побеждали античные герои – Геракл, Тесей и другие.

Смена в греческой мифологии хтонической эпохи героической – не что иное как отражение изменений, произошедших в мировоззрении греков. Матриархальный дискурс у них сменяется патриархальным. Мифы героической эпохи не только отражают ключевую роль мужчины в рождении детей. В своём пределе они говорят об осознании греками необходимости повсеместной организации, и подчеркивают важнейшее значение некоего условного «отца» в зарождении любого материального порядка.

* * *

К.Ш.: Однако, греческая мифология героической эпохи, утверждая патриархат как принцип космического порядка, оказывается в смысловом тупике, из которого отчаянно, но безрезультатно пытается вырваться. Всё дело в процедуре хтонического обнуления. Трюк Зевса с потерей пупка выглядит подозрительно и не вызывает доверия. Этот миф логически соответствует одной известной истории из жизни барона Мюнхгаузена. Как следует из этого рассказа, Мюнхгаузен однажды угодил в болото и стал тонуть. Однако барон не растерялся. Он схватился рукой за волосы и ловко вытащил себя на сушу, причём вместе с конём. Над рассказом барона все смеялись – ему не верили. Ведь опыт и здравый смысл подсказывают: для того, чтобы проделывать такие штуки, нужно иметь ещё одну, независимую от болота точку опоры.

В действиях Зевса была нарушена та же логика. Родившийся в «космическом болоте» и имеющий хтоническое происхождение Зевс вдруг овладевает этим «болотом» и создаёт из него прекрасный олимпийский космос. Как он стал героем? Освободиться от хтонизма он мог только в том случае, если бы имел принципиально иную, некосмическую точку опоры. Но основная греческая реальность в том, что кроме Космоса ничего больше нет[24]. А значит нет и никакой другой точки опоры, которая бы могла находиться вне Космоса, и на которую мог бы опереться в своих преобразованиях Зевс. Космос «рождает» всех и вся. А т. к. «рождает» всегда мать, то Космос логически является «женским» началом. То, что в героический период стало Космосом, раньше, в хтонический, было «великой матерью», Хаосмосом.

Хаос и Космос – это одна и та же сущность, представленная в разных фазах и степенях своей организованности. Всё существующее есть её порождение, в том числе и сам Зевс. В результате хитрой операции ему удалось стать «мужем» и главой «олимпийской семьи», но он логически не может стать её «отцом». Если не существует «мужского», как принципиально иного, внешнего по отношению к «женскому» Космосу, но равновеликого ему, начала, то тогда «мужское» есть всего лишь производное от «женского». Оно несвободно и зависимо от него. А значит «мужское» не является «отцовским».

«Великая мать» греков есть мать – одиночка. Налицо акт самозарождения. Т. е. при декларируемом патриархате олимпийской религии, на более глубинном уровне там, по сути, безраздельно царствует ментальный матриархат. В греческой мифологии этот вопрос так и не был решён. Его решает греческая философия.

3. Патриархальность греческой философии

К.Ш.: Не решив главной, патриархальной задачи – обнаружения свободного «отца» – «наивная мифология гибнет и переходит в натурфилософию, продолжая, однако, играть огромную служебную роль»[25]. Действительно, некоторое время мифология всё ещё продолжает доминировать, но подспудно, в глубинах греческого сознания на лидирующую позицию выходит разум, который уже на новом уровне продолжает развивать наметившуюся патриархальную тенденцию. Начинается поиск невидимых структур, лежащих в основании Космоса.

Всё началось с Парменида и Пифагора. Однако настоящее трансцендирование «отца», как субъекта действия и независимой от «матери» субстанции, связано с именем Сократа. Олимпийскому Космосу с порождёнными им богами он противопоставляет некое начало, которое принципиально внекосмично, и в то же время оно находится внутри человека. Это – разум, мышление.

Здесь задана одна из главнейших тем всей дальнейшей европейской философии – тема свободы человека. Свободы от материи, от Космоса, от хтонических энергий, от причин и следствий, от закона, от судьбы, от наследственности. Это свобода от необходимости: «абсолютной необходимостью является лишь необходимость нашей свободы»[26].

Сократ впервые выделяет сверхприродное, внекосмическое начало как некую умопостигаемую истину, которую «нельзя отбросить, не запутавшись в противоречиях»[27]. Это цель или смысл. Это начало не имеет никаких причин. Наоборот – оно первично по отношению к ним, и само вызывает эти самые причины. И если причины можно эмпирически зафиксировать, т. к. они материальны, то цель, вызывающая их, невидима, её можно только мыслить: «знание смысла принципиально не достижимо методами фисиологии, которая оперировала понятиями причины, необходимости и судьбы. Это особое, неотчуждаемое от своего носителя – человека – знание цели»[28]. Цель, смысл имеет принципиально иную природу. Как активное, чисто «отцовское» начало, оно преобразует материю, запуская все материальные процессы. Утверждается новый, патриархальный, принцип – телеология.

Говоря языком мифологии, разум – это «герой». Но путь этого «героя» принципиально отличен от пути Зевса. Зевс порождён хтоническими энергиями. Он изначально космичен. Зевс – оборотень: раньше он был титаном, а потом превратился в героя. Разум же не порождён Космосом, в нём вовсе нет «титанического» начала. Он никогда не был «титаном», он – принципиально «другой». Он пришёл «сверху», из «надлунного» мира. Это «герой» подлинный, изначальный, врождённый, «герой» не «по заслугам», а «по происхождению». Это «мужчина», который не был рождён. У него нет «матери», а значит и никогда не было «пупка», он – действительно «звёздный мальчик».

Именно разум является «тем самым Мюнхгаузеном», который, угодив в «космическое болото», способен не только сам из него выбраться, но и вытащить из него «коня» – собственную чувственность. Более того, он способен это «болото» всколыхнуть, осушить и трансформировать по своему проекту.

А.Н.: Вообще – то Бертран Рассел считал, что всё началось с Пифагора. Он открыл существование за материальными объектами неких невидимых, интеллигибельных математических структур, которые руководят материальными вещами: «Я не знаю другого человека, который был бы столь влиятельным в области мышления, как Пифагор. Я говорю так потому, что кажущееся платонизмом оказывается при ближайшем анализе в сущности пифагореизмом. С Пифагора начинается вся концепция вечного мира, доступного интеллекту и недоступного чувствам»[29].

К.Ш.: Да, значение Пифагора огромно. Но всё же я настаиваю: главная заслуга в утверждении онтологического статуса мышления принадлежит Сократу и рождённому им платонизму. Именно Сократ впервые заговорил о единой смысловой картинке, о самом смысле. И это не просто математические структуры или числа, как у Пифагора. Смысл – это то, что неуловимо даже для математики.

Обычно, когда говорят о платонизме, то различают два вида знания: «доксу» и «эпистему». Докса – это обыденное знание, опирающееся на чувственное восприятие. Для Платона это вовсе не знание, это мнение. А мнение всегда субъективно и ошибочно. Сколько людей, столько и мнений. Эпистема же – это интеллигибельное знание, результат мышления. А мышление у всех людей одно. Все мыслят одинаково, следовательно, можно прийти к объективному знанию.

Но не всё так просто. Платон различает два вида интеллигибельного знания – «эпистему» и «дианойю»[30]. Эпистема – это информация, недоступная не только эмпирической фиксации, но и математическому исчислению. Это информация о цели и смысле вещи, о её сущности, которую ни показать, ни доказать никакими математическими средствами невозможно. Эпистема может быть воспринята лишь интуитивно, путем прозрения, либо априорного знания. Это то, что Гёте называл «прафеноменом», отблеск которого «мы видим в проявлениях творческого духа»[31]. Эпистема воспринимается непосредственно во всей своей целостности неким внутренним ведением. В платонической традиции эту способность называли разумом. Дианойа – информация служебная. Это весь набор эмпирических данных, вычисленных математически, анализ которых позволяет выработать технологию, при помощи которой эта цель может быть достигнута.

В этом разница между разумом и рассудком. Разум видит вещь непосредственно, целостно, в её метафизической сущности. Разум – субстанция «надлунная», целостная, и для него «всякая вещь неделима по отношению к самой себе»[32]. Рассудок же скорее категория «подлунная». Он анализирует вещь, рассматривая её как физическую систему, состоящую из частей, по терминологии Аристотеля – как «составное целое»[33]. Удел рассудка – логика, математика и математическая физика. Тогда как смысл всех этих действий доступен лишь разуму.

Д.П.: Ещё раз можешь объяснить?

К.Ш.: Да пожалуйста. Докса – это чувственно воспринимаемая, раздробленная, фрагментированная реальность, это мир, который не складывается в единую картинку. Эпистема – это умопостигаемая реальность в её былой, но потерянной целостности. Дианойя – это знание математических структур, стоящих за разрозненными физическими явлениями. Выявление этих структур помогает человеку сложить из отдельных пазлов единую целостную картинку. Т. е. эпистема – это целостная картинка, а дианойя – это та же самая картинка, но сложенная из разрозненных пазлов. В идеале эти картинки должны совпасть.

Разум и рассудок – это два разных образа «героя». Если первый, открытый Сократом, «герой» не имеет рождения и обитает в «надлунном» мире, то второй имеет «подлунное», космическое происхождение и действует в стиле Зевса. Это «титан», рождённый хтоническими энергиями, и лишь потом ставший «героем». Само «знание» этих «героев» имеет различные источники и оказывается разного качества. Если у первого – это непосредственная достоверность «надлунного» мира – «эпистема», то у второго – простая «подлунная» аналитическая способность – «дианойа» – то, что Маркузе позже назовёт «технологической рациональностью»[34].

Гегель также говорит о рассудке и разуме как об аналитическом и синтезирующем началах. Рассудок – начало низшее, логическое. Он работает с фрагментированной реальностью. Гегелевский же «спекулятивный разум» есть высшее начало. Это тот самый «разум, исцеляющий от ран бытия». Именно он видит мир в неразделённой целостности. И цель (целостность) доступна лишь разуму, но не рассудку[35].

Кстати, новоевропейская наука пошла по пути Пифагора, а не по пути Сократа и Платона. Характерно высказывание Галилея о том, что книга природы написана на языке математики. Этим объясняется главная причина изгнания телеологии из новоевропейской науки: «разум» Нового времени и эпохи Просвещенства по факту есть «рассудок». Я об этом обязательно ещё скажу.

Так вот, именно в платонизме впервые заходит речь о двучастности, двумерности реальности. И это, прежде всего, касается «микрокосма». Человек есть продукт, дитя двух субстанций. Некое надкосмическое начало человека «оплодотворяет» его же космическую субстанцию и «рождает» эмпирического человека – индивида. Сократ и рождённый им платонизм прозревают то, что впоследствии будет открыто христианством – различение в человеке личности («ипостаси») и сущности («усии»).

Сократ выделил двойственность реальности в чистом виде – разум и материю. И хотя он прежде всего говорил о малом космосе – о человеке, принципиально важна сама мысль о том, что есть «нечто» помимо Космоса. И это «нечто» есть неочевидное, «отцовское» начало, непосредственно причастное к рождению этого самого Космоса.

Эта патриархальная по своей сути идея Сократа стала одной из главных черт платонизма, который выходит за пределы микрокосма. При всём многообразии концепций, здесь происходит разграничение условных «материнского» и «отцовского» начал – управляемого чувственного, «подлунного» мира, и некой управляющей умопостигаемой субстанции, живущей в горнем, «надлунном» мире.

Декларация Сократа выглядела революционно и даже вызывающе. Ведь это был наезд на олимпийский божественный порядок с его исконным матриархатом. Сократ, по сути, выступил против главного греческого божества – Космоса, показав его вторичность. Провозглашалось существование некого внекосмического начала, независимого от Космоса и богов, что подрывало их авторитет. Но самое страшное даже не в этом. Это начало Сократом полагается внутри человека. А это означает независимость человека от Космоса, а значит и от порождённых им богов. Это было расценено греками как «развращение молодёжи» и Сократ был казнён.

* * *

К.Ш.: Платон и Аристотель продолжили дело Сократа и с успехом развили его революционную парадигму. От малого космоса – человека – они обратились к большому. При всём различии их взглядов, сложилась некая единая картина мира. И она глубоко патриархальна.

Сам Платон представил знаменитое учение о сверхчувственных идеях, которые из материи организовывают вещи. Аристотель говорит о четырёх причинах, которые двигают всё материальное развитие, и об энтелехии, к осуществлению которой стремятся все феномены.

Любой материальный объект, включая сам Космос, есть не просто материя, это вещь, т. е. организация. И у этой вещи непременно есть два родителя – условные «мама» и «папа». Материя – это только «мама», тот материал, из которого вещь состоит. Но организует этот материал, делая его вещью, некое «отцовское» начало – сущность (эйдос, идея, форма). Так, глина – только материал, который не может самоорганизоваться и стать посудой. Ему нужна идея. И она может прийти только извне, потому что в самой глине идеи не живут. Если в неё входит идея кувшина – она становится кувшином, если идея горшка – тогда горшком.

Материя – это чистая потенция, это только возможность чем – то стать. Актуализирует, организовывает её идея, которая сама материей не является, она принципиально иная. В итоге любая вещь есть «брак» и неразрывное соединение идеи вещи (сущности) и материи, из которой она состоит. Эмпирически, чувственно мы всегда наблюдаем вещь в её материальности. Сущность же вещи, её идею, предназначение, смысл мы никогда не видим, мы это можем только мыслить. Т. е. опять та же знакомая ситуация: очевидна, чувственно воспринимаема только «мать» – материя, рождающая вещь. «Отец», который эту вещь зачал, неочевиден и есть предмет мышления.

Патриархальный принцип в платонизме представлен и в такой антиномии как часть – целое. Главная её тема – несводимость целого к своим частям. Хронологически части предшествуют целому, но логически именно целое является смысловым, а значит первичным началом любого явления[36]. При этом целое, как некое «отцовское», умопостигаемое начало, действует совсем «недемократически». Оно навязывает частям свой сценарий, указывая им их место и роль, и организовывает их по своему плану. Таким образом, целое есть эмпирически не фиксируемый принцип организации частей – элементов – чисто «отцовское» начало.

Автократический, патриархальный принцип проявляется и в самом устройстве космоса – физике. До платонизма мир представлялся большой «демократической» игрой «подлунных», элементов. Все эти «титанические» элементы своими естественными движениями рождают те или иные материальные феномены. Первый шаг к Небу был сделан Пифагором. Его числовые комбинации представляют собой некие высшие правила, по которым совершается игра «подлунных» элементов. Т. е. это некая умопостигаемая программа, которая управляет материальными вещами. Наряду с этим некоторые натурфилософы, высказывали предположение о существовании особой тонкой среды – эфира, не участвующем, впрочем, активно в построении космоса. Однако уже у Платона пассивный эфир трансформируется в некую активную субстанцию, с помощью которой демиург конструирует мир[37]. Аристотель же окончательно вводит понятие «пятого элемента» (по определению самого Аристотеля – «первого») – квинтэссенции. Этот «надлунный» элемент не порождён «подлунным» миром, он нематериален, не имеет начала, не поддаётся изменению и неуничтожим[38]. Познаётся он лишь мышлением.

Здесь важно понять, что пятый элемент не является «ещё одним», как бы недостающим материальным элементом, встроенным для полноты картины. Это принципиально иная сущность, живущая в «надлунном мире», и выступающая в качестве организующего принципа четырёх «подлунных» элементов.

Это – подлинный «герой», «отец», не порождённый «женским», «титаническим» началом, он изначально «оттуда». Его миссия – организация.

* * *

К.Ш.: Видится любопытная закономерность. Сократ выступил с патриархальной декларацией и был приговорен к смерти афинской демократией – политической проекцией матриархальной ментальности. Но заданный Сократом дискурс не исчез. Он был подхвачен и развит платонизмом, который окончательно отходит от матриархальной ментальности и утверждает патриархальное видение мира. И это совпадает с кризисом афинской демократии и временем объединения Греции Александром Македонским – учеником Аристотеля. Далее Александр объявляет о своем божественном (по сути – «надлунном») происхождении и объединяет под своей властью огромные просторы, населённые совершенно разными народами. Этот «пятый элемент» как бы пытается собрать всё «подлунное» человечество воедино.

Данная цепь событий может означать только одно – взошли зёрна платонизма. И патриархат из области ментальной постепенно переходит в область практики. Патриархальный, авторитарный, недемократический взгляд утверждается не только в философии и физике, но и в политике и культуре.

Греческая демократия дала миру прекрасные образцы культуры и социальной организации. Но она не была универсальной цивилизацией. По большому счету, это был доморощенный матриархальный междусобойчик, вершиной которого стали Афины периода расцвета. Это было детство европейской цивилизации. И оно кончилось. Молодому европейскому сознанию необходимо было взрослеть и двигаться дальше – через кризисы к новым вершинам. Империя Александра – это выход из зоны «маминого» комфорта – этнической ограниченности – во «взрослую» жизнь – в «мужское», общечеловеческое пространство. И идеологической базой для этого стал платонизм.

Несмотря на относительный упадок культуры эпохи эллинизма, по сравнению с кратким периодом расцвета демократических Афин, это был явный прогресс, т. к. готовил условия для построения будущей универсальной империи. Понятно, что этот переход не мог быть гладким – цивилизация никогда не движется от расцвета к расцвету. Да и не известно, чем бы всё кончилось, проживи Александр подольше. В любом случае, это был первый серьёзный шаг навстречу европейскому универсализму и пробный камень будущей всемирной империи – Рима.

4. Демократия и автократия

К.Ш.: Здесь открывается новое смысловое поле. Если «рождение» воспринимать как «организацию», то по аналогии с «матриархатом» и «патриархатом» можно выделить два принципиально различных типа организации – «демократический» и «автократический». Любая космическая сущность – будь то молекула, человек или социум – представляет собой организованную сумму элементов. Принцип организации этих элементов в единую целостную систему может быть внутреннего или внешнего происхождения.

В первом случае принцип порождается самими элементами, и является эмерджентными или интегративными свойствами системы. Они становятся как бы «квази – отцовским» началом, подвластным материи. Это демократия. Во втором – он является внешним, метафизическим по отношению к ним. Это автократия. При демократическом типе есть только одна космическая реальность – «материнское» рождающее начало, состоящее из самоорганизующихся элементов. Автократический тип предполагает, что элементы космической реальности организуются в нечто целое извне под действием неких метафизических смыслов, целей и программы – «отцовского» начала.

Демократический принцип – это самоорганизация внутри одного измерения. Даже когда во главе организации появляется руководящий организующий принцип или субъект, то он является лишь выдвиженцем, делегатом снизу. В крайнем случае это узурпатор, своеобразный «зевс», потерявший свой «пупок» и из «титана» превратившийся в «героя». В любом случае он представляет интересы своей сущности в мире Космоса. Именно той сущности, из которой он вылупился. Это маменькин сынок или папа – подкаблучник.

Автократический тип предусматривает наличие принципиально двух разных измерений и иерархию между ними. Организующий принцип не вырабатывается снизу. Это «пятый элемент», который спускается сверху из мира метафизики. Это «звёздный мальчик». В платонизме таким элементом рассматривалась сущность, эйдос по отношению к миру материи. В христианской антропологии система координат меняется, и таким началом становится надкосмическая ипостась по отношению к космической сущности. Вне зависимости от системы координат, «пятый элемент» – это условно «мужское» начало, и оно принципиально иное по отношению к «женскому». Но именно оно его организует, создавая новый порядок – «эмбрион».

Герой титанического происхождения заботится о максимальной реализации своей сущности в пространстве Космоса. Герой же небесный, учитывая космические реалии, в то же время пытается её переформатировать по «надлунному» образцу. Та или иная ментальность ложится в основу социокультурной организации.

Известная «бритва» Оккама запрещает усложнять объяснение неоправданным введением лишних понятий. Короче говоря, если можно объяснить по – простому, не надо усложнять. Если порядок можно объяснить демократическим взаимодействием «подлунных» элементов, не стоит вводить лишнюю, «надлунную» субстанцию. Если «мать» способна зачать и родить без наличия «отца», то никакой «отец» и не нужен. Какой ещё «отец»? Тоталитарный амазонствующий матриархат просто не нуждается в этой гипотезе. Правильная комбинация «материнских» элементов сама всё обеспечит. Чтобы родить порядок – «эмбрион» – достаточно наличия «здоровой» материи. Всё решается не «оттуда», из «надлунного» мира идей, а здесь, в «подлунной» тусовке, внутри материи, путём правильно выстроенных отношений. Семена порядка самозарождаются в глубинах материи, создают партии, борются, а потом сильнейшие из них лишь выходят наружу.

Так, на основе матриархальной ментальности рождается демократический принцип самоорганизации единственно существующего материнского начала. Его элементы самоорганизуются исходя из наличного положения вещей. Из своей среды они выбирают руководителя, который и руководствуется выработанным большинством консенсусом.

На основе патриархальной ментальности формируется автократический принцип. Здесь предполагается, что материнское начало не может самоорганизоваться, т. к. его элементы подвержены хаосу, энтропии. А выдвигаемый ими руководитель не знает всей полноты истины. Его знание ограничено пространством породившей его системы. В отличие от этого имманентного руководства, «отцовское» начало выступает внешним организатором элементов, которые образуют нужную «отцу» конфигурацию. «Отец» при этом исходит из метафизического по отношению к «матери» и неизвестного ей проекта организации.

Л.Д.: А как насчёт тирании?

К.Ш.: Тирания, тоталитаризм появляются там, где процесс возглавляет победивший в банке паук – один из подлунных элементов, «титан», не потерявший свой пупок. Это как раз тот круговорот, о котором пишет Платон – тирания сменяет демократию и наоборот. Тирания и демократия – явления одного порядка, меняющие друг друга в порочном круге.

При всём своём антагонизме демократический и автократический принципы всегда сосуществуют. Если говорить о социальной проекции этого противостояния, то важнейшей задачей здесь является нахождение необходимой между ними пропорции. Высшим искусством является объединение этих двух принципов в едином проекте. Об этом мы ещё поговорим.

5. Синтез философии и теологии

К.Ш.: Параллельно с философскими прорывами в Греции, на Ближнем Востоке шёл другой важнейший процесс. Так, две ветки будущей Европы двигались на одну и ту же вершину с разных сторон, по разным склонам. И наверху они должны были встретиться и соединиться.

Вторым патриархальным манифестом стала ветхозаветная религия и выросшее из неё христианство с его формулой «Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова» (Мф. 1:2). Отсутствие Сарры и Ревекки в этом манифесте – не есть принижение женской роли в воспроизводстве. Это скорее – декларация неочевидной истины: зарождение (зачатие) важнее, чем рождение (роды). Именно потому что зачатие есть подлинное начало человека. Роды – это уже выход человека в свет на определённой стадии его развития. И этот этап очевиден и наблюдаем всеми. То, что Сарра и Ревекка родили этих детей, это и так понятно, потому как очевидно. А вот то, что Авраам и Исаак положили им «начало», «зародили», это неочевидно, и требует декларации.

Деву Марию христиане называют «Богородицей» по этой же причине. Христос, согласно христианскому учению, имел две природы: очевидную – человеческую, доставшуюся Ему от матери, и неочевидную – божественную, доставшуюся от Отца. Т. е. Дева Мария в лице Христа родила «и – человека – и–Бога» одновременно. Однако её не называют «человеко – бого – родицей», потому что рождение ею человека Иисуса и так было очевидным фактом. Термин «Богородица» подчеркивает важность неочевидного факта – рождение ею Бога – второй ипостаси Святой Троицы. Важно было знать, кто был Отцом Христа, потому как мать и так всем очевидна.

И этим двум направлениям суждено было слиться в едином потоке. Две патриархальные системы – античная и христианская – соединились и породили европейскую цивилизацию. Этот союз мышления и веры встал форпостом на пути матриархальной ментальности, отчаянно желавшей вернуть цивилизацию к чувственному восприятию мира.

Л.Д.: Но ведь вера противоположна разуму и относится скорее к чувствам и эмоциям.

Д.М.: Это миф. У Честертона на эту тему есть целый рассказ, «Сапфировый крест»[39]. В человеке, который говорит, что вера исключает разум, отец Браун легко изобличает обывателя и дилетанта. Этот человек, хотя и одет в рясу, не может быть священником. Он – самозванец. Потому что профессионал на эти вещи смотрит иначе. Вера предполагает нормативность. А всякая норма неочевидна, и есть предмет мышления. Главный объект веры – Бог – тоже неочевиден. Это то, что «глазами увидеть нельзя». Бог по определению не поддаётся чувственному восприятию. А условием соединения с Богом полагаются заповеди – опять же вещи неочевидные, умопостигаемые, принадлежащие скорее к категории долженствования, чем желания. Древние греки считали, что истину никогда нельзя увидеть, её можно только мыслить. Христианство полагает, что истина познается верой. А вера, по апостолу Павлу, есть «уверенность в невидимом» (Евр. 11:1).

К.Ш.: Здесь не всё так просто. У веры и разума принципиально разные предметы познания. Я этого вопроса ещё коснусь, но позже. Здесь лишь ещё раз продекларирую: вера и разум – патриархальные, «отцовские» начала и верные союзники в определении истины.

* * *

К.Ш.: Вообще, с тех пор как христианство попало в интеллектуальное пространство Римской империи, соединение его представлений о мире с греческой философией стало неизбежностью. И если эллинизм во многом противился этому, то для христиан осуществить этот синтез стало одной из основных богословских задач: «Церковь не отвергает и не отрицает античную культуру», это, скорее «эллинизм не приемлет христианства»[40]. Архимандрит Киприан (Керн) отмечает, что желание соединить философию с христианством есть «особое настроение в святоотеческой письменности»[41]. Киприан рисует коллективный портрет отца церкви, совмещающего греческую образованность с христианской духовностью: «Он – гуманист, просвещенный святитель, он синтезирует эллинскую культуру с христианством и не противопоставляет поэтому Иерусалим Афинам»[42].

Важно было не разрушить античную картину мира, а непротиворечиво включить её в христианскую. К этому времени греческие представления о космическом управлении прошли большой эволюционный путь. Как я уже говорил, на первом этапе, отражённом в хтонической мифологии, это еще «демократическое» самоуправление и самоорганизация. Здесь нет равновеликого Космосу «отцовского» начала, и «великая мать» греков плодит «безотцовщину». А собственно «Космосом» она стала лишь вследствие организаторских способностей имманентного ей Зевса. Узурпацией Зевса начинается героический период – эпоха олимпийского Космоса, управляемого «бессмертными богами»: «Развитие мифологии шло прежде всего от простого к сложному, … от титанически – циклопического к упорядоченному, соразмерному и гармоничному, к олимпийскому, к царству Зевса, Афины Паллады и Аполлона»[43]. Но процесс эволюции сознания шёл дальше, и пришло время, «когда отсталым и реакционным стал трактоваться и этот героический век и когда вместо антропоморфных богов и демонов выступили живые материальные силы природы и началась греческая классическая натурфилософия»[44].

Именно в этот период было открыто одно из ключевых понятий античности – понятие логоса[45]. Потом были эйдосы и пятый элемент. По сути, функционально, и «бессмертные боги», и логосы, и эйдосы, и пятый элемент – не что иное как умопостигаемые принципы существования мира – некие константы, вечные законы, управляющие миром: «логосы означают изначально заложенные формирующие принципы, которые определяют сущность каждой вещи и её основные природные свойства, а также смысл существования»[46]. Все это органично было воспринято христианством: «Логосы природы, которые можно назвать естественными законами, определяют природу каждой из тварных сущностей на разных уровнях – родовом, видовом и индивидуальном»[47]. И уже несколько столетий спустя эти «боги – логосы – эйдосы» станут предметом изучения новоевропейской науки. И уже на своём языке наука начнёт описывать их в качестве законов природного и человеческого (социального, культурного, психологического и т. д.) существования.

Особенно важным итогом этой эволюции взглядов было то, что речь шла о патриархальном устройстве не только отдельных сущностей, но и всего Космоса. Были обозначены не только логосы – «отцы» всех вещей, но была выделена принципиально иная по отношению ко всему Космосу активная, «отцовская» субстанция – Абсолют.

Можно сказать, что с этого зарождается своеобразный философский (а точнее – метафизический) монотеизм. Философия, в особенности платонизм, в принципе монотеистична. Т. е. она изначально исходила из идеи Единого. Религиозно (на уровне народной религии) греческие философы были политеистами, но на философском уровне предполагалось существование единого начала. Многообразие в конце концов сводилось к фундаментальному единству. В этом ментальная близость платонизма и аврамических религий.

* * *

К.Ш.: Человеку свойственно проводить инвентаризацию мира, в котором он живет. Все предметы и жизненные принципы он выстраивает в ценностную пирамидку. В зависимости от присвоенной ценности, каждая из этих вещей занимает своё место в пирамидке. Относительно чего же определяется ценность той или иной категории? Дело в том, что всю эту иерархию ценностей венчает некий высший принцип, который не имеет цены. Он бесценный, потому что он Самый Главный. Одновременно он является фундаментом и генеральным планом всей пирамидки. Относительно этого верховного принципа и определяется ценность всех категорий, а значит и их место в пирамидке. Другими словами, любая мировоззренческая система предполагает, что есть вещи маловажные, есть важные, есть очень важные – особо ценные. Но что – то обязательно должно быть Самым Важным, а значит Бесценным. И это Самое Важное определяет степень важности всего остального.

И действительно, существующий мир по факту невероятно разнообразен, но всё же это единый мир. Чтобы мы ни изучали, мы познаём часть, грань или определённый уровень этого единого мира. Но раз он един, значит в его основе лежит некий единый принцип, которому подчинены все остальные принципы и законы. Эта предельная категория есть «конституирующий принцип» всего бытия. И он есть causa sui – причина самого себя. На языке философии он называется «перводвигателем», «беспредпосылочным началом» или «абсолютным бытием», а на языке монотеизма – «Богом». Это наиболее глубинная и универсальная категория в данной мировоззренческой или философской системе.

Стало быть, теология в широком смысле – это учение о предельном, абсолютном бытии, о том, что лежит за пределами бытия, но находится в его основе и определяет его. Само абсолютное бытие всегда определяется аксиоматично, бездоказательно – путём веры. И уже потом, на фундаменте этой веры, рационально, путём мышления логически строится всё мировоззренческое здание.

Даже материализм, как философия, исходит из религиозного, по сути, догмата об абсолютности материи, наделяя её свойствами Абсолюта, Бога. В материализме материя «заступила место не только абсолютных сущностей вообще, но и самого источника этих сущностей, т. е. превратилась в божество»[48].

Поэтому выражение «философия – служанка теологии» это не прихоть «мракобесов», это логическая неизбежность. Об этом говорят и Платон, и Аристотель, и Плотин. А само это выражение, задолго до Фомы Аквинского, ввёл еще дохристианский философ Филон Александрийский[49].

Результатом развития греческой философии стало убеждение в том, что и сам Космос, и всё, что его наполняет, есть результат внешнего воздействия. У всего этого есть «отец» – Логос. Однако еще у Платона Космос – вечен. Он ничего не говорит о творении: у Платона была «гипотеза мировой души, воспринимающей идеи и воплощающей их в природе»[50]. «Единое» Плотина уже создаёт этот мир, но это игра на понижение. Бессознательно изливаясь и эманируя, оно рождает мир, но не как независимого и свободного сына, а как пасынка, который, к тому же, оказывается «выродком».

Христианство по – новому выстраивает отношения Абсолюта с Космосом. Космос – это «тварь», созданная «из ничего», но «тварь» любимая. Космос запрограммирован божественным Логосом, и «рождает» то, что в него заложено в качестве семян[51]. Как результат любви и заботы, между Богом и Космосом выстраивается прямая и обратная связь: «Отношение Логоса к миру выражается посредством малых логосов – идей, которые в процессе творения выделяются из единого Божественного Логоса и которые призваны снова объединиться в Нём»[52].

Так в христианстве был завершён развивающийся в течении многих столетий патриархальный взгляд на Космос и рождённые им феномены. Божественный Логос и порождённые им логосы, выступают здесь в качестве зачинающего, «отцовского» начала, а Космос и его материя – в качестве рождающего, «материнского». Но христианству этого мало. Потому как здесь ничего не говорится о «венце творения» – человеке.

Греческий человек – микрокосм одномерен как одномерен большой Космос. В нём как в капле воды отражается только одна, космическая субстанция, и в нём нет ничего принципиально «иного».

Античный человек – микрокосм не был отменён христианством: «Человек есть сумма Мира, сокращенный конспект его»[53]. Но оно согласилось с этим определением лишь отчасти. Христианство значительно обогатило греческого человека. Это было «издание переработанное и дополненное». Христианский человек – не только микрокосм, он еще и «образ Божий», превосходящий Космос. Следовательно, чтобы понять устройство человека, надо понять «устройство» самого Бога. Греческая патриархальная ментальность логично требовала своего предельного, абсолютного обоснования. И христианское богословие идёт дальше.

Необходимо было совместить учение греков об Абсолюте с христианским пониманием Бога. Но Платон о Боге умалчивает, ограничиваясь миром идей и демиургом. Его «Благо» сверхбытийно и оттого непознаваемо. Аристотель говорит о «Боге», но тоже бессодержательно, отводя ему всего лишь роль перводвигателя. Его «Бог» не знает, что он порождает мир, и им не занимается. И вообще, он даже не в курсе, что является «Богом». Больше всех об абсолютном бытии говорит Плотин. Но все его рассуждения касаются, в основном, его отношения к миру. Что же касается внутренней тайны самого «Единого», то она невыразима: «единственным положительным высказыванием можно считать, что «Единое» и «Благо» являются именем одного и того же»[54]. Для предельного обоснования патриархата в философии не было подходящей идеи. Её пришлось искать в недрах христианского откровения.

6. Предельная патриархальность христианского богословия

К.Ш.: Бог, как абсолютное бытие, в сущности своей непостижим – в этом сходятся и философия, и религия. Поэтому любые Его определения могут быть только отрицательными, негативными. Человеческими словами можно определить лишь то, чем Бог не является. Он – не «то» и не «это». Такой путь называется апофатическим богословием[55]. Апофатическое богословие мыслит вполне по – сократовски: оно знает о Боге только то, что оно ничего не знает.

Однако человек не может верить просто в «Нечто». Без хоть какого – нибудь положительного знания об абсолютном бытии, он не может выстроить свою ценностную мировоззренческую пирамидку по эту сторону бытия. Какое – то человеческое, пусть даже самое общее представление о Боге у него быть должно. К тому же, большинство религий предполагает, что Бог иногда приоткрывает завесу своей тайны и нечто возвещает о Себе. А человек через редкие прозрения эти сигналы способен улавливать. К тому же христианский взгляд предполагает, что Бог непознаваем только в своей Сущности. Но Он выходит за её пределы своими энергиями[56]. Эти то энергии, как некие манифестации мы и можем познавать. Вопрос только в том – насколько адекватно это познание?

Один из творцов квантовой физики, Вернер Гейзенберг, как – то сказал, что мир настолько сложен, что описать его адекватно при помощи научных понятий невозможно – для этого больше подходит язык поэтов[57]. Если такова физическая реальность, то что тогда говорить о духовной? Еще Аристотель утверждал, что её невозможно описать «лишь одними идеями в их взаимном отношении друг к другу»[58]. Поэтому здесь не обойтись без образов, метафор и аллегорий.

Конечно, любые слова о Боге профанируют Его, но другого выхода нет. И вот для таких случаев существует катафатическое богословие, которое тщательно подбирает наиболее удачные (или скорее – наименее неудачные) слова, понятия и образы из повседневного человеческого опыта, и очень осторожно пробует говорить о божественном бытии[59]. Так «собака может описать её хозяина только языком своей сложности, как самую главную собаку, или вожака стаи»[60].

Древним иудеям о Боге Авраама, Исаака и Иакова было сказано немного. Было известно, что это не бог какого – то определённого города или планеты. Это Бог с большой буквы, тот самый Абсолют, стоящий в основе бытия. Кроме этого, Моисею было сообщено имя, которое, с одной стороны, намекает на некое божественное постоянство, а с другой есть, по сути, декларация абсолютной свободы. Имя «Иегова» означает «Сущий» (Исх 3:14). В развернутой формулировке оно звучит так: «Я был тем, кем был, Я есть тот, кто Я есть и буду тем, кем Я буду»[61].

Только после Евангелия стало ясно, что это за постоянство. Это постоянство в любви – «Бог есть любовь» (1 Ин 4:16). Этот тезис раскрывал небывалое, неизвестное прежде содержание абсолютного бытия. Выражая самое существенное «свойство Бога», он стал главным и, по сути, единственным догматом христианства, определяющим всю его новизну.

Эта новая христианская истина была объявлена абсолютной ценностью, и, в силу этого, требовала максимального раскрытия. Вся остальная христианская догматика имеет прикладной характер. Она была призвана непротиворечиво раскрыть и проиллюстрировать содержание этого главного тезиса.

Попытки «понять Бога» сразу стали порождать различные версии. Все они подвергались жёсткой проверке на соответствие этому главному откровению. Те из них, которые в своем логическом развитии не приводили к утверждению того, что «Бог есть любовь», объявлялись ересями[62]. При внимательном взгляде оказывалось, что всё это уже когда – то было, всё это не ново и «слишком человеческое».

В процессе раскрытия главной истины христианства возник архиважный вопрос. Это вопрос божественного самоопределения, божественной свободы. Необходимо было понять принципиальную вещь: почему «Бог есть любовь»? Это Ему навязано? Это у Него «карма» такая? Неизбежный факт? Или это Его свободный выбор? Если свободный выбор, то как совместить неизменное постоянство Бога в любви («был, есть и будет одним и тем же») с Его свободой?

За основу догматики был взят язык греческой философии. Но в нём не хватало категорий для описания новой, христианской реальности. Чтобы непротиворечиво совместить тезис «Бог есть любовь» с абсолютной свободой Бога, оказалось недостаточно одной субстанции – «сущности», которой оперировала греческая философия. Сущность – это общая природа в отдельных предметах. Природа – это то, что дано и что нельзя изменить без санкции того, кто эту природу дал. Но если природа Богу «дана», то какой же Он Бог? Кто наделил Его этой природой? Началась многовековая богословская работа: «недостаточно было взять философские термины в их обычном употреблении – запас античных слов оказывался недостаточным для богословского исповедания. Нужно было перековать античные слова, переплавить античные понятия»[63].

Чтобы не впасть в противоречие, пришлось ввести в божественную реальность еще одну субстанцию, которую греки не знали, – единичную. Главной проблемой стал поиск слова для этой новородившейся категории. У Аристотеля было понятие «первой сущности», но оно выражало конкретный предмет, индивид. И богословам пришлось выйти за рамки философского языка и прибегнуть к обыденному языку, отыскать подходящее профанное слово и придать ему сакральный смысл. Так появилась «ипостась», известная нам теперь как «личность»: «ипостась отделяется от сущности (термин «первая сущность» выводится из употребления) и становится концептом иной природы, основывает собственный дискурс. Для философского разума это тождество странно, эксцентрично, а лучше сказать, в нем – чистый пример того, что «для эллинов безумие». Ибо переплавка, им совершаемая, всецело руководилась аутентичным христианским опытом, отличным от опыта философского… Так возникала первая концепция личности – концепция Божественной Ипостаси»[64].

В итоге возникли две категории, обозначающие две сосуществующие в Боге, но принципиально разные субстанции – Ипостась и Сущность.

Д.П.: Личность и Природа.

К.Ш.: Да, считается, что ипостась – это личность. У Бога, пожалуй, да. Но вот что касается человека – это большой вопрос: тождественны ли его ипостась и личность. Но это отдельная тема христианской антропологии.

Итак, Ипостась (Личность) является единичной субстанцией, Сущность (Природа) – общей для всех представителей данного вида (божественных Личностей Троицы). При этом Личность отвечает на вопрос «кто», а Сущность – на вопрос «что»[65].

Если в этом свете известную философскую дихотомию «дух – материя» отнести к Богу, то Его «духом» будет именно Ипостась, а «материей» – Сущность. При всём том, что, согласно Евангелию, «Бог есть Дух» (Ин 4:24), а значит Его Сущность тоже духовна, христианство обозначает предельную категорию духа – Ипостась, Личность.

На языке греческой мифологии, Ипостась – это «герой», который не порождён божественной Сущностью («Космосом»), а имеет своё собственное, свободное – личностное – бытие. И это личностное бытие свободно определяет принципы существования безличностностного бытия божественного «Космоса» (Сущности).

В парадигме аристотелевской физики Сущность – это совокупность «подлунных» элементов, а Личность – пятый, «надлунный», элемент, определяющий принцип существования и организации Сущности.

Эту антиномию можно описать даже в категориях кибернетики. Личность – это информация, а Сущность – энергия.

Если же дихотомию «личность – сущность» соотнести с традиционными бинарными оппозициями, и в особенности с категориями «отцовского» и «материнского», то именно Личность играет роль активного, «отцовского» начала. Сущности отведена роль воспринимающего и рожающего, «материнского», начала. Григорий Богослов проводит даже прямую половую аналогию, сравнивая Ипостась с мужским началом, а Сущность с женским. По его мысли, божественная Сущность есть как бы «первая Дева», рождающая «от безначального Отца, не возбуждённого кем – либо»[66]. Т. е. не Бог вообще, а именно Личность Бога – Отца есть causa sui, действующая из самой себя («никем не возбуждена»): «Сам Он есть для всех путь, корень и начало»[67]. Божественная Сущность же как бы беременеет от Личности, становясь тем, что Та вложила в неё. Личность как регулятор, первична по отношению к регулируемой ею Сущности, и именно Она определяет Её бытие. Личность есть субъект действия (активное, условно «мужское» начало), который имеет управительную функцию, Сущность – это объект действия (воспринимающее, условно «женское» начало), наделённое свойством быть управляемой.

Да, это богословие катафатическое, антропоморфное, и здесь речь не об истинной божественной реальности как она есть, а о нашем максимально адекватном её понимании. Но именно после введения в божественное бытие категории «ипостась» христианство смогло катафатически, рационально и непротиворечиво объяснить тайну Абсолюта как свободного Бога любви. Оно расшифровывает и предельно конкретизирует имя Бога, сообщённое когда – то Моисею.

С точки зрения нового, христианского концепта, Бог есть не просто то, чем Он был, есть и будет. Он всегда есть то, чем Он хочет быть. Он хочет быть любовью. Поэтому ею и является. Если в этом свете еще шире развернуть имя «Сущий», то получится следующее: «Я был Тем, Кем хотел быть; Я Тот, кем хочу быть; Я буду Тем, кем захочу быть». Таким образом, христианский Бог является любовью не просто «по факту», не потому что так устроена Его Природа, т. е. по неким внешним, независящим от Него обстоятельствам. А потому что Он хочет ею быть. Любовь не навязана Ему. Любовь является Его основополагающим природным свойством потому, что так хочет божественная Личность. Она первична, и задаёт принцип существования божественной Сущности.

Именно в этом есть коренное отличие христианского Бога от античного Абсолюта. Абсолют – стационарен. Он как бы скован необходимостью быть Абсолютом во всём, всегда и везде. Христианскому Богу свойственна контингентность. Он является Богом не по необходимости. Он совершенно свободен в том, чем Ему быть. Божественная Природа (Сущность) не закономерна, в её основе лежит своего рода «принцип неопределённости». И лишь по желанию божественной Личности он всегда, без исключения, решается в одном и том же направлении – быть абсолютной любовью.

В принципе, может ли христианский Бог грешить? Может. Но не хочет. Поэтому и не грешит, всегда являясь абсолютной любовью. Т. е. константа божественной любви – это не абсолютный «закон природы» (в данном случае – природы божественной). Это бесконечно длинная «индуктивная цепочка», каждое следующее звено которой не гарантировано, не закономерно, а вероятностно – оно есть всегда свободный выбор божественной Личности. А Личность гарантирует любовь.

Отсюда понятной становится и тема «кенозиса» – божественного самоумаления. Перед первыми христианами вставал ряд чисто философских вопросов, на которые не мог ответить неоплатонизм и другие философские школы. Например, как бесконечный Бог может порождать конечный мир? И как Он может разговаривать с ничтожным человеком на его языке? Или, например, как совместить всемогущество Бога и свободу человека? Ведь свобода человека автоматически означает ограничение Бога. Человек в своей свободе, если захочет, может оказаться запертым изнутри, в том числе от Бога. Свободный человек, по сути, оказывается островом, на который Бог может ступить только с разрешения самого человека. И Богу, уважая эту свободу, остаётся лишь осторожно стучать в эту дверь, никогда не взламывая её. Всё это говорило о некой возможности божественного ограничения. Но само понятие «ограничение Абсолюта» выглядит абсурдом. Значит это не просто ограничение, а самоограничение. При всей бесконечности божественной субстанции, в Нём должно быть некое «отцовское» начало, выступающее в качестве регулятора и, по необходимости – ограничителя. Этим «отцовским» началом и является Ипостась.

Этот же регулятор действует и во время диалога Бога с человеком. И здесь, опять же, лучше всего работает антропоморфный образ. Бог действует подобно гроссмейстеру, который, играя в шахматы с маленьким сыном, из любви способен опуститься на его уровень, чтобы соревноваться с ним на равных. Или подобно нобелевскому лауреату по физике, который, ползая на четвереньках, помогает собирать кубики своему обожаемому трёхлетнему внуку. В данных иллюстрациях гроссмейстерская и профессорская сущность действует отнюдь не во всей своей интеллектуальной мощи. Она ограничена «отцовским» началом – человеческой личностью, которая исходит из конкретной ситуации.

Все религии мира в той или иной степени приписывали своим божествам личностные качества. Разница в том, что в дохристианских религиях божественная личность всегда вторична по отношению к божественной природе (сущности). А.Ф. Лосев здесь весьма категоричен: «Никакой личности при объективном описании античного космологизма я не нахожу. Я нахожу материю, прекрасно, предельно организованную в космическом теле, и больше ничего. Никакой личности нет… Все эти личности, личные свойства есть эманация звездного неба, эфира, который находится наверху вселенной. Это эманация космологического абсолюта»[68].

Нечто подобное наблюдалось во всех древних религиях мира. Боги если и предстают в виде личностей, то эти личности не онтологичны, не субстанциональны. Это не «ипостаси», это некие временные переменчивые лики, вырастающие из единой божественной субстанции. Божественная природа таких божеств всегда первична по отношению к их личностям: здесь «личностность – это лишь эпизод в бытии безличностного океана божественной сущности»[69]. Божественная личность здесь условна, и она не властна над абсолютной божественной природой. Такая личность есть эпифеномен сущности, её производная. А значит она не свободна. Это «подкаблучник» – такой «герой», который и в глубине души, и по происхождению есть «титан», а в качестве «героя» он проявляется лишь временно и локально, обслуживая божественный «космос».

Новизна христианства была не в том, что христианский Бог – личностный, его новизна в том, что Он – прежде всего Личность, и эта Личность первична по отношению к Божественной Сущности. Это и есть, собственно, логическое обоснование свободы. Впервые в истории мысли патриархальный принцип был представлен в абсолютном выражении.

Но христианская патриархальная догматика – это только концентрат, своего рода «жёлудь», который требовал «распаковки» всех своих потенций для превращения в полноразмерный «дуб». Созревание патриархальной ментальности открывало новую парадигму, в русле которой должна была выстраиваться новая христианская антропология, а вслед за ней и вся европейская христианская цивилизация.

7. Метаморфозы европейской ментальности

К.Ш.: Ментальность – это всегда о человеке. Её главная тема и ключевой вопрос: что есть человек? В поисках ответа на него ментальность проходит путь взросления. Её формирование начинается с познания внешнего человека и обстоятельств его жизни. Дальнейшее её взросление продолжается изучением внешнего мира. Завершается всё познанием абсолютного бытия. Но круг должен замкнуться – и ментальность вновь возвращается к человеку, только теперь – к человеку внутреннему. И возвращается она не с пустыми руками, а с уже решённым ответом на свой ключевой вопрос.

Однажды человек делает о себе великое открытие. Он выясняет, что у него есть не только родившая его мать, но и зачавший его отец. Это открытие настолько его поражает, что становится его стойким убеждением, архетипом – у всего должен быть «отец». Но куда бы ни глянул человек, он везде видит только «мать» – субстанцию, рождающую космические феномены. И он отправляется на поиски того, кто эти феномены зачинает.

Путь развития человеческого сознания – это путь от чувственного, очевидного взгляда на мир к вещам сверхчувственным, неочевидным. На ранней стадии развития, как правило, доминирует эмпирическое восприятие, поэтому отцовское начало здесь либо вообще отрицается, либо видится чем – то вторичным и производным от материнского. И лишь на определённом этапе развития, когда на первый план выходит мышление, отец получает главную роль.

Путь этот универсален – он присущ как индивидам, так и народам. И те, и другие последовательно проходят одни и те же стадии. У детей доминирует чувственное восприятие. Для них роль мамы очевидна: она вынашивает, рожает, кормит, заботится, и всегда рядом. А по вечерам она рассказывает волшебные сказки. Роль же отца ребёнку не совсем ясна: классический отец – весьма загадочный, но требовательный субъект со строгим взглядом, скучными занятиями и чуждыми увлечениями. И в выстраивании своей реакции на него ребёнок ориентируются на мать. Отношение маленьких детей к отцу определяется отношением к нему их матери. И лишь когда ребёнок взрослеет, и у него появляется мышление, он начинает понимать роль отца.

У народов – всё то же самое. Дикари – это дети. И народ в своём «детстве» больше всего доверяет чувственному опыту и матери как его средоточию. Отсюда – ведение рода по материнской линии. В плане гносеологии на этом этапе народам, как и детям, свойственны разного рода «волшебные сказки» – мифы и суеверия – плоды любознательности, питаемой воображением, и естественной религиозности. Зрелость начинается с доверия к «отцу» – сверхчувственной реальности – философии и общечеловеческой системе ценностей. И здесь на первый план выходят мышление и сопутствующая ему зрелая вера – априорная, нормативная, универсальная религиозность – то, что именуется «религией откровения».

Люди, не перешедшие в своём сознании от физической близости с матерью к ментальной близости с отцом, инфантильны. Также и не всем народам суждено повзрослеть. У каждого народа есть родина, но не всякий дорастает до осознания своего отечества. Родина – это чувственное пространство, знакомая, близкая сердцу реальность – родные «берёзушки и навозик». А главное – это кровное, этническое единство населения. Отечество – сверхчувственный проект, умопостигаемая реальность с общечеловеческой системой ценностей – понятие нормативное, зрелое. Инфантильное народное сознание стремится остаться с «мамой» – родиной, и обособиться в рамках уютного моноэтничного государства. И только «взрослые» народы способны обретать свои отечества – многонациональные империи, основанные не на этническом принципе, а на общечеловеческой идее.

Но это оказывается непросто, т. к. «отец» неочевиден, он скрыт от чувственного восприятия. Многие останавливаются на полпути. Но не таков европеец. Он идёт до конца.

Греческий человек мифологической эпохи знает пока ещё только «мать» – Космос. Это человек – микрокосм. Он одномерен также, как одномерен и его большой прототип. В нём как в капле воды отражается только одна, космическая субстанция, и он лишь смутно предполагает о существовании иного, «отцовского» начала. Однако по мере взросления, взор новоявленного европейца всё сильнее сосредотачивается на неочевидном. Греки всё больше доверяют не тому, что можно увидеть, а тому, что можно мыслить. Идёт поиск космического первоначала. Рождается натурфилософия.

Начиная с Сократа, греческая философия окончательно преодолела инерцию очевидности и, во многом, определила патриархальную сущность европейской цивилизации. Платонизм выделил интеллигибельное «отцовское» начало, которое не порождается чувственным «материнским», а является независимым и определяющим по отношению к нему. Именно в греческой философии рождается мысль о тождестве бытия и мышления. Возникло стойкое убеждение: существовать может только то, у чего есть «отец» – умопостигаемое, формирующее начало.

Христианство смогло вобрать в себя и творчески переварить всё античное наследие. Здесь осуществился своего рода «принцип соответствия», сформулированный позже в науке Нильсом Бором. Христианство включило античный Космос в свой долгосрочный глобальный проект «на правах частного случая». При этом Космос нисколько не пострадал. Он остался таким же прекрасным, каким его представляли греки. Просто он перестал быть вечным саморазвивающимся Абсолютом. Космос как идеальный порядок существует, но он не самозародился, он создавался по плану. У него есть «отец», создатель – внешний по отношению к нему субъект, который задал программу его развития. И даже «бессмертные боги» никуда не исчезли: из персоналистических хтонических порождений они превратились в безличные космические законы – «агенты влияния» Логоса.

Патриархат созрел и выходил на финишную прямую. Ему оставалось завершиться в абсолютном отношении. Для этого нужно было понять тонкости божественного «устройства». В Боге были выделены две субстанции – Сущность (Природа) и Ипостась (Личность), являвшиеся, соответственно, «материнским» и «отцовским» началом. Первичность божественной Личности, которая определяла принципы существования божественной Сущности, стала логическим выражением абсолютной божественной свободы.

И вот зрелая европейская ментальность, совершив грандиозное историческое путешествие, возвращается к внутреннему человеку. Следуя богословской формуле, она выделяет в человеке две разнородные субстанции – личность и сущность, регулятор и регулируемое, «отцовское» начало и «материнское». Подобно противоположным полюсам, они создают поле напряжения, в котором заключается человеческое бытие. Ипостась как «отец» определяет принципы существования человека как индивида. И согласно этим принципам она форматирует его человеческую сущность – «мать». В итоге от их взаимодействия рождается «дитя» – человек – личность. По аналогии с божественным бытием, человеческая свобода определяется главенством ипостаси над сущностью. Свободная человеческая личность, подобно божественной Ипостаси, определяет принципы существования собственной сущности. Именно личность решает, кем быть человеку.

Так внутренний человек находит своего подлинного «отца», который есть его «пятый элемент», античный «герой», логос, «рожденный свыше» (Ин 3:3), – ипостась. Человек есть «дитя» двух «родителей» – сущности и ипостаси. Поэтому его первоначальный ключевой вопрос оказывается недостаточным. Чтобы понять человека, придётся ответить на два вопроса: «что есть человек?» и «кто есть человек?». Первый относится к человеческой сущности, а второй – к его личности.

Именно в этой субстанциональной двойственности – ипостаси и сущности – снимается столь болезненная для человека антиномия свободы – несвободы. Бог абсолютно свободен, что выражается в Его абсолютной власти над собственной Сущностью. Человек как ипостась, как личность – свободен, а как сущность – нет. Поэтому его свобода ограничена рамками собственной сущности. Но в этих пределах он полностью властен над нею. Однако провозглашение Бога – любовью даёт надежду на то, что рамки этой сущности могут быть расширены до бесконечности, когда уже не будет «ни эллина, ни иудея, ни мужчины, ни женщины» (Гал 3:28).

Представленная христианством концепция абсолютно свободного Бога – любви давало ему безграничные мировоззренческие и цивилизационные возможности. Прежде всего она показала – как вообще логически возможна свобода. Христианская богословская догматика составила некий концепт, который послужил отправным моментом рождения европейской универсальной цивилизации. Через христианскую антропологию он ждал своего воплощения в философии, культуре, искусстве, политике.

Однако произошло то, о чём у Ф. М. Достоевского предупреждал Великий Инквизитор: свобода для человека часто оказывается непосильной ношей. Крупнейший сегмент европейской цивилизации не выдерживает высоты патриархальной ментальности. Вследствие ряда обстоятельств он меняет его основную богословскую формулу – Символ веры – и оборачивается вспять. Всё это привело к рождению в рамках европейской цивилизации самостоятельного культурного и цивилизационного феномена, известного как «Запад».

8. Запад и Восток

В.К.: Т. е. ты разделяешь понятия «Европа» и «Запад»?

К.Ш.: Конечно. Запад – это ещё не вся Европа. Это её разновидность.

В.К.: Это как?

К.Ш.: Тут придётся зайти издалека.

Одним из основных мотивов христианской эпохи стало единение человечества. Все люди – братья, поэтому они должны жить в единстве и любви. В этом неуёмном желании заключается социальный смысл христианского универсализма, кафоличности, соборности. Главным субъектом и носителем этой миссии стала европейская цивилизация.

Но что такое Европа? Главную роль в формировании этого феномена сыграли греческая философия и христианство, реализованные в рамках универсального государства – Римской империи. Это союз разума и веры как средоточие общечеловеческого против индивидуального, партийного, частного, субъективного. Разум со времён Сократа открыл всеобщую человеческую природу, которая затрагивает человека как такового, вне зависимости от всех его идентичностей и принадлежностей. Евангелие открывает в человеке такую же универсальную, но уже единичную общечеловеческую глубину – внеполовую и внеклассовую реальность – ипостась. Европейская антропологическая установка – это не эмпирический человек – индивид – представитель разных полов, возрастов, этносов и культур, это универсальный человек, предмет веры и мышления. И он становится центром, вокруг которого предстояло построить европейскую цивилизацию. А с другой стороны сама такая цивилизация должна была послужить благоприятной средой для формирования такого всечеловека.

Для всех европейских народов материнской цивилизацией, воплотившей всё лучшее из античного наследия и воспринявшей христианство в качестве духовного стержня, являлась Римская империя. Но в 395 году она разделилась на две части – Западную и Восточную. Западная часть Римской империи просуществовала до 476 года и дала начало западноевропейской цивилизации. Европейскую эстафету там приняли молодые варварские государства. Несмотря на значительный упадок культуры, их генетическое преемство от Римской империи очевидно. Главный европейский признак – стремление к универсальности – был сохранён. И вот уже многие столетия Запад генерирует общечеловеческие смыслы и образцы культуры.

Восточная римская империя, известная впоследствии как Византия, просуществовала после крушения Западной ещё тысячу лет, вплоть до 1453 года, и сильно повлияла на религию, культуру и мировоззрение многих восточноевропейских народов, в том числе и русского. Вот что пишет об этом В.В. Вейдле: «Византия – не Азия; она, как и западный мир, вырастает из античной и христианской основ европейской культуры. Вполне законно её Западу противополагать, но лишь в качестве европейского Востока»[70].

Таким образом, есть не одна, а две Европы, базирующиеся на античности и христианстве – Западная и Восточная. И их границы не только географические, но и религиозно – культурные. Какое – то время всё христианское европейское пространство продолжало существовать в рамках единой духовной реальности – Церкви, под верховным покровительством Императора.

Однако постепенно нарастали ментальные и политические разногласия. Уже к концу первого тысячелетия можно было говорить о значительном религиозном и культурном своеобразии Запада и Востока. Поворотным моментом стал Великий раскол XI века, в результате которого произошло окончательное разделение единой Европы на Запад и Восток. После раскола их своеобразие стало только нарастать. И всё же в сознании единая европейская цивилизация продолжала существовать: «Восток и Запад единой Европы – не два инородных мира, а две половины одной и той же культуры, основанной на христианстве и античности»[71].

Таким образом, Европа в своём существовании была реализована в двух видах – как Запад и Восток. По факту оформились две аутентичные европейские цивилизации – Западная и Восточная. При этом название «Европа» закрепилось за Западом. Восточную же Европу представляла сначала Византия, а затем её преемница – Русь, Россия.

После крещения Руси её живая родственная связь с Византией никогда больше не прерывалась. Русь черпала оттуда не только материальную культуру, но и смыслы человеческого существования, приобщаясь, тем самым, к великому европейскому наследию: «Воспитанная Византией Древняя Русь не могла быть воспитанием этим отрезана от Европы, так как воспитание состояло прежде всего в передаче ей греко – христианской традиции; она могла быть только отрезана от Запада в силу того, что византийское христианство отличалось от западного христианства, а воспринятая сквозь Византию античность – от античности, воспринятой Западом сквозь Рим»[72].

Падение Константинополя могло навсегда оборвать существование той, «другой» Европы. К тому времени турки завоевали уже все страны Восточной Европы, жившие в византийской традиции и имеющие шанс её продолжить. Русь же как раз находилась на пороге обретения независимости от Золотой орды. И уже в конце XV столетия там окончательно пришли к осознанию прямой преемственности от Византии, выразившемся в браке Иоанна III с Софией Палеолог и усвоении государственных византийских символов и регалий.

Формула «Москва – третий Рим» это не просто фигура речи, это декларация собственной идентичности. Теперь Русь вместо Византии должна была стать той самой «другой» Европой, истинным Римом: «Опираясь на факт византийской преемственности, можно подчеркивать особенность русской культуры по отношению к Западу, но только утверждая ее принадлежность к общей христианско – европейской культуре, наследнице классической древности»[73].

Раз и навсегда выбранная европейская идентичность послужила тому, что ни влияние монгол, ни последующее продвижение русских в Азию не сделало Россию азиатской страной: «В высоких памятниках искусства, литературы, религиозной жизни Древней Руси столь же мало азиатского, как и в культуре послепетровской России. Что же касается отдельных элементов, перенятых у татар после татарского нашествия или заимствованных Москвой у Персии, Индии или Китая, то они, конечно, сыграли свою роль, подобно тому, как арабские влияния сыграли еще гораздо большую роль в испанской культуре, но греческое христианство, Византию, а следовательно, Европу, они из России не вытравили, точно так же, как мавры не сумели превратить Испанию в неевропейскую страну»[74].

Таким образом, Запад и Россия – это две родные «сестры», две универсальные цивилизации со своими проектами объединения человечества. С некоторых пор между ними идёт нешуточное соперничество за право на духовное первородство. И, как следует из известной истории об Исаве и Иакове, оно не обязательно достаётся старшему. В этом соперничестве выясняется, чей проект является наиболее универсальным, всемирным, всечеловеческим. А, следовательно, кто из них – Запад или Россия – суть подлинный «Рим», настоящая «Европа», истинная наследница античности и христианства.

9. Filioque

Л.Д.: Так а что там с Западом случилось?

К.Ш.: Не всем дано выдержать высоту патриархата. Многих тянет вниз. На Западе постепенно возрождаются матриархальные тенденции, которые в итоге были закреплены в богословской формуле. В IX веке в пылу спора с еретиками западное христианство принимает добавку к Символу веры, известное как filioque («филиокве»). Современному человеку этот оборот речи покажется простой формальностью. Он всего лишь означает, что Св. Дух исходит не только от Отца, но и от Сына (буквально – filioque).

Вставка эта была сделана из «христолюбивых» побуждений, и должна была прибавить «веса» Христу – второй Ипостаси божественной Троицы. Это легкомыслие привело к тому, что всё логичное здание христианской догматики, выстроенное острым греческим философским умом, стало постепенно рушиться. На Западе просто не сознавали всей важности тринитарной формулы. Подвела низкая культура римской богословской и философской мысли. Все эти глубинные «тонкости» римскому юридическому сознанию всегда были чужды: Запад «продолжал быть далеким от понимания Востока и просто ничего не знал о богословских достижениях там, в частности, и о богословствовании Каппадокийцев… Вся сложность восточного богословия от «западных» ускользала»[75].

Как я уже говорил, благодаря сложнейшим тринитарным и христологическим спорам IV–VII веков на христианском Востоке и филигранным догматическим определениям Вселенских соборов этого времени было осуществлено важнейшее разделение понятий «ипостась» и «сущность». И это поистине стало революцией в мысли.

Вся христианская триадология строится на первенстве личности (ипостаси) над природой (сущностью): «Отец есть источник Божества, но Его Божество не ограничивается Его личностью. Вне времени, в вечности, ипостась Отца разделяет Свое сущностно – божественное бытие с ипостасями Сына и Духа, которые бытийствуют не "из природы Отца", а "от ипостаси Отца"»[76]. Филиокве же наоборот, определяет божественную сущность источником божественных личностей: «В латинском богословии Личности есть отношения, возникающие в безличностной природе. Если сама личность есть отношение, то кто же или что же вступает в это отношение, формирующее личное бытие? Если личность только возникает в отношении, значит, бытию личности предшествует бытие некоторой без – личной духовно – разумной природы. Субъектом личностного отношения становится без – личная субстанция, природа. И это есть не что иное как философская квинтэссенция пантеизма: Кто есть эпифеномен что. Первичен безличностный мир, вторична Личность»[77]. Это был шаг назад: «С Filioque Запад вновь вернулся к докаппадокийским временам, полагая рождение и исхождение действиями не Личности, но Природы, и тем самым допуская возможность возникновения личного бытия из бытия безличного»[78].

Новизна христианского понимания Бога была в том, что божественная Личность первична по отношению к божественной Сущности. В этом основание божественной свободы. Филиоквистская установка упраздняет эту новизну. Теперь божественная Природа первична по отношению к божественным Личностям, Она есть Их источник. А значит сущность Бога не определяется Им самим как свободный выбор, личностный акт. Она первична и как бы дана Богу изначально, как факт, и с Ней ничего нельзя поделать. Если Бог и является любовью, то Он как бы вынужден ею быть. Это не Его свободный личностный выбор, это неизбежность и необходимость. Божественная Личность лишь рождается из этой Сущности, Она вторична, и не определяет Её. Внутри Сущности «демократически» выстраиваются некие таинственные отношения, и путём этих внутрисущностных отношений происходит как бы самозарождение Личностей. Таким образом, филиоквистская божественная Личность, конечно, «герой», но оказывается всё – таки «титанического» происхождения.

Сказались и сложности перевода. Или скорее – предрассудки и стереотипы западной культуры. Греческое христианское богословие оперировало двумя терминами, обозначающими как божественную, так и человеческую реальность: «усия» (сущность) и «ипостась» (личность). Усия – начало всеобщее, а ипостась – единичное. И то, и другое на латинском языке было обозначено как «субстанция». Но постепенно под субстанцией стала подразумеваться именно сущность. Ипостась же, не обозначенная отдельным латинским термином, постепенно исчезает с радаров западной мысли. Вместо неё для обозначения единичного в человеке вводится термин «персона». Но «персона» – это видимый, эмпирический человек, это индивид. И в греческом языке латинской «персоне» соответствует термин «просопон». Виной всему – юридизм западной культуры. В правовом поле человек проявляет себя исключительно как индивидуальность, а не как трансцендентная ипостась. Поэтому здесь внешняя «персона» важнее внутренней, сокровенной «ипостаси»[79].

Таким образом, что тут было первичным – особый западный взгляд, который привел к филиокве, или филиокве, приведшее к особому западному взгляду, сказать сложно. Но уже и у Августина, и у Иеронима, и у Боэция, авторов V–VI веков, просматриваются зачатки филиоквизма[80]. В любом случае, вставка в Символ веры проводит некую формальную черту и закрепляет матриархальную парадигму западного богословия. А вслед за богословием двигается и философия, и антропология, и вся культура. Чтобы их ярче высветить, я вкратце обрисую православный взгляд на человека.

10. Православная антропология

К.Ш.: Итак, в человеке, так же как и в Боге, различаются две субстанции: общая – сущность, и единичная – ипостась. Однако, есть один важный момент, прочерчивающий принципиальную грань между Богом и человеком. Бог живёт в гармонии существования личностного и природного начал. Человек же пал. Вследствие грехопадения он внутренне разделён, и живёт одновременно в двух разных измерениях. Его ипостась – это логос, дух, обитающий в горнем мире. А человеческая сущность – душа (психика) и тело – космична. Она сформирована здесь, в дольнем мире и подчинена космическим, животным законам. Более того, единая человеческая природа, словно упавшая ваза, разбита на множество уникальных осколков – индивидов. Внутренним носителем каждого такого фрагмента всеобщей человеческой сущности и является ипостась – единичное духовное начало, метафизическая основа человека.

Таким образом, в распоряжении христианской антропологии оказывается три категории, в рамках которых существует человек: ипостась, сущность (природа) и индивид. При этом «природа отвечает на вопрос "что?", индивидуальность – на вопрос "как?", личность – на вопрос "кто?"»[81].

Сущность – это общая для всех нас человеческая природа, всё то, что свойственно человеку как таковому. Но в каждом конкретном человеке человеческая природа воплощена не в полном своём объёме, а лишь частично, в виде индивидуальности.

Индивидуальность – это конкретное материальное воплощение сущности в той или иной её конфигурации. Т. е. это конкретное существование общечеловеческих природных свойств. В одном человеке эти свойства воплощены в одной пропорции, в другом – в другой. Это как бы индивидуальная природа. Каждая индивидуальность тем самым – это осколок общей для всех людей человеческой сущности.

Ипостась – метафизический носитель и, главное, активный владелец индивидуальной природы. В «подлунном» мире она содержательно никак себя не проявляет, являясь просто внутренним, потаённым стержнем человеческой природы в ее конкретном, индивидуальном воплощении. Всё, что хоть как – то проявляется, всё что можно обозначить в человеке, определить и назвать – всё это относится не к ипостаси, а к индивидуальности. Ипостась – чистый, неуловимый дух.

Любой человек причастен одновременно этим трём категориям. В самой глубине каждого из нас лежит метафизическая основа, невидимый стержень – ипостась, на которой в определённой конфигурации «крепятся» вполне себе космические общечеловеческие свойства. Уникальная пропорция этих общечеловеческих свойств составляет нашу индивидуальность. Таким образом, фактически в реальном человеке представлены две единичности – метафизическая ипостась и космический индивид, являющийся фрагментом разбитой некогда общечеловеческой природы. Но ипостась целостна и самодостаточна, а индивидуальность осколочна, и нуждается в переформатировании и соединении с другими индивидами – осколками. Задача ипостаси – изъять собственную индивидуальную сущность из – под власти Космоса, переформатировать её по «небесному» проекту и забрать с собой.

Важно понять: ипостась не создаёт сущность. Та уже дана человеку в виде некой индивидуальности – уникальной комбинации общечеловеческих природных свойств. Ипостась скорее выступает в качестве садовника. Садовник ведь не создаёт яблони и груши, они уже есть. Его задача – ухаживать за садом, который ему поручен, чтобы тот дал необходимый урожай.

Ипостась не просто наслаждается данной ей индивидуальностью. У ипостаси есть миссия по отношению к ней – овладеть ею и раскрыть в ней постепенно все возможные потенции человеческой природы. При этом она вбирает их в себя, отвоёвывая их у Космоса. Этот процесс усваивания космической индивидуальности метафизической личностью называется воипостазированием. Воипостазированный человек – это новый человек, как бы заново собранный из старых «деталей» личностью по её «чертежу», т. е. в соответствии с её ипостасным, «надлунным» идеалом.

Ипостась – начало управляющее, условно «мужское», сущность – начало управляемое, условно «женское». Но любой мужчина рождён женщиной. Сначала женское начало питает его. А по достижении зрелости юноша превращается в мужчину. Тогда он сам берёт женщину в жёны и овладевает ею. При этом мужчина создаёт собственный проект – семью, – которому даёт своё имя (фамилию). Так и личность человека, незаметная в младенчестве, проявляется с возрастом. Ведомая родителями, религией и культурой, она прорастает сквозь толщу собственной индивидуальной сущности, крепнет, и по достижению зрелости овладевает ею, и меняет её по своему «небесному» проекту.

Важный момент: ипостась может проявиться только в человеческой сущности, но она не порождается ею. Ипостась имеет своё собственное, трансцендентное бытие, не определяющееся человеческой природой. Но это бытие не есть собственно человеческое. Потому что ипостась – это ещё не весь человек. Человек – это ипостась плюс природа (сущность). Ипостась присуща каждому человеческому индивиду изначально, с момента его зачатия. И прорастает в нём как семя – постепенно. И личность, и сущность даны человеку независимо. Это две субстанции и у них разные источники – надкосмический и космический – но они неотчуждаемы друг от друга.

Таким образом, физика и метафизика в человеке возникают одновременно – в момент зачатия. Однако сущность проявляется в человеке гораздо раньше его ипостаси. И хотя ипостась хронологически последует сущности, логически она предшествует ей. Если сущность проявлена в человеке видимым образом, и её можно эмпирически зафиксировать уже на ранних стадиях беременности, то ипостась присутствует в нём эмбрионально ещё долгие годы после рождения. Сущность – это Исав, который имеет хронологическое первородство, но центр человека, его «солнце», Иаков – ипостась, имеющая смысловое первородство.

Она обладает априорным знанием – набором логосов мира, – которое человек всё время по – платоновски «припоминает».

Ипостась после вхождения в зрелость призвана подчинить свою индивидуальную сущность, уловив её в свою орбиту.

* * *

К.Ш.: Заслуга платонизма в том, что он открыл мышление. Но здесь встаёт вопрос: кто является субъектом мышления? Оно повисает в воздухе. Возникает парадокс улыбки Чеширского Кота, когда улыбка есть, а самого Кота нет. Аристотель выдвигает принцип: нет сущности без ипостаси. Под ипостасью здесь разумелась «первая сущность» – конкретный предмет, индивид. Т. е. мыслит индивид. В этом одно из главных противоречий платонизма: индивид единичен, конкретен и материален, но каким – то образом он обладает мышлением, которое схватывает всеобщее, универсальное – то, чего нет в материальном мире. Это противоречие не может разрешить вся последующая греческая философия. Его снимает христианство. Оно меняет содержание понятия «ипостась». Сначала это происходит в богословии, затем – в антропологии. Ипостась выводится в другое измерение, причем по отношению не только к материальному, эмпирическому индивиду, но и к интеллигибельной сущности, и становится концептом принципиально иного рода.

Открытие христианством ипостаси как внекосмической и даже внеинтеллигибельной реальности предоставляет благоприятную почву для развития гениальной интуиции Сократа и всего платонизма. Христианская антропология развивает интуицию Сократа, имея уже для этого собственное богословское обоснование. Ипостась человека не порождается ни его микрокосмом (сущностью), ни Космосом. Она имеет принципиально иное, не «титаническое» происхождение. Она – не «титан», ставший «героем». Она – «герой» по рождению. Ипостась именно «сверху», и там «наверху» она укоренена в своём бытии. Ипостась, являясь носителем сущности, владеет посредством неё и одним из её главных элементов – мышлением. При этом самим мышлением ипостась познана быть не может. Мышление – это инструмент ипостаси в деле собирания раздробленных сущностей падшего мира, и главной из них – человеческой природы.

А.Н.: Т. е. мышление – это всё – таки свойство ипостаси?

К.Ш.: Ещё раз: у ипостаси нет никаких свойств. С точки зрения Космоса, ипостась абсолютно бессодержательна. Её содержание трансцендентно, а потому апофатично – его невозможно назвать и определить. Это чистый дух без всяких космических примесей. Но именно он является истинным носителем всех человеческих свойств, совокупность которых называется природой (сущностью). Так что любые свойства, включая мышление, – это принадлежность природы, а не ипостаси.

Но быть просто пассивным носителем собственной природы для ипостаси мало. Ей необходимо овладеть этой природой, стать её полновластным хозяином. В этом браке ипостаси и сущности рождается внутренний человек, личность, хозяин своей судьбы. В этом воипостазировании и заключается цель человеческой жизни. Поэтому, строго говоря, надо разделять понятия «ипостась» и «личность». Ипостась – это метафизический «отец» личности, заветам которого она должна быть всегда верна. Но у личности есть ещё и «мать» – космическая сущность. Таким образом, личность – вещь синкретическая, духовно – космическая. И её качество зависит от степени воипостазирования, от того, насколько «отцовское» в ней овладеет «материнским».

11. Западно – христианская антропология

К.Ш.: Филиоквистское богословие неосторожным движением мысли, как бы нечаянно, не нарочно, меняет «полярность» ипостаси и сущности, провозглашая тем самым первенство безличностного начала над личностным, «материнского» над «отцовским». Это не было сознательной установкой, это была ошибка, породившая определённый тренд, в логике которого дальше уже двигалось и западное мировосприятие, и антропология. Ничего не поделаешь, тут действует некий духовный закон: «Что бы ни заключали в себе образы богов – это всегда подчиняло себе строй жизни и накладывало отпечаток на целый период человеческой культуры»[82].

По сути – это чистый монизм. В человеке есть только одна субстанция – человеческая сущность, которая в результате саморазвития порождает свой эпифеномен – человеческую личность. Человеческая личность не онтологична, она не трансцендентна, и не имеет своего собственного бытия за пределами сущности. Она зарождается и формируется отношениями, таящимися в глубине человеческой природы. Всё, что необходимо для зарождения и развития личности – это правильная комбинация сущностных, «подлунных», «материнских» элементов. Никакой «пятый», «отцовский» элемент здесь не нужен. Вполне достаточно «здоровой» сущности. При этом божественная Природа настолько хороша, что она рождает божественную Ипостась. Человеческая природа не столь хороша, и она рождает несовершенную человеческую личность.

Казалось бы – незначительная прибавка, но она вернула богословскую и философскую мысль на традиционный, глубоко матриархальный, «демократический» путь греческой героической мифологии и дохристианских религий, лишив христианство его уникальной особенности. Осталась лишь декларация патриархата при глубинном ментальном матриархате. Дальше продолжались разговоры о свободе и о Христе, но богословская ошибка обозначила вектор движения всей дальнейшей западной мысли.

* * *

К.Ш.: Лишение личности статуса субстанции и сведение её к производной от сущности привело к появлению феномена «одномерного человека». Термин Маркузе, но сам он, похоже, не понимал всей его глубины, потому как ничего не знал об ипостаси.

Фактически греческий «микрокосм» тоже был одномерным, ведь он – порождение Космоса. Но трагедия западноевропейского «одномерного человека» – это совсем не драма греческого «микрокосма». «Микрокосм» не знал ипостаси, т. е. у него не было «отца», у него была только «мать» – сущность. У «одномерного человека» Маркузе был «отец», был личностный опыт, но воинствующий матриархат ампутировал у него ипостась, лишив его «отца». После христианской эпохи, открывшей в человеке личность, это был откат назад. Знание и опыт сначала были даны, а потом отобраны. Средневековье дало человеку ощущение того, что он – метафизическая личность. А потом это открытие у человека отобрали. Однако фантомные боли остались, и до сих пор не дают покоя.

В.К.: Ты хочешь сказать, что Запад не знает метафизической личности?

К.Ш.: В том то и дело – знает, и знает опытно, что метафизическая ипостась в человеке присутствует. Проблема – в ложной парадигме. Изначальные, фундаментальные предпосылки не фиксируют онтологию ипостаси. На латинском языке она даже не названа, у ипостаси нет своего термина. Она не определена на уровне понятий. А язык – это вселенная человека: «Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек. Мыслители и поэты – хранители этого жилища»[83]. Существует только то, что обозначено языком. Ипостась не обозначена. Вследствие этого ипостась как бы растворяется, исчезает, а её место занимает персона, самость, индивидуальность. Но это уже другая категория, «подлунная», сущностная. У неё нет онтологии и она является эпифеноменом сущности.

Западная метафизика оказывается игрушечной, она как бы существует, но понарошку. И пока христианство было сильно, никто не подвергал существование ипостаси сомнению. Но потом пришли другие времена, констатировавшие «смерть Бога», а с ним и «смерть субъекта».

Последствия катастрофы, произошедшей на Западе с понятием «ипостась», обнаруживаются даже в современном русском языке. В каком смысле сейчас употребляется это слово нашей вестернизированной интеллигенцией? Только и слышно вокруг: «у него много ипостасей, здесь он выступает в ипостаси художника, а там – в ипостаси писателя». Для наших «образованных» ипостасность означает многоликость, аспектность. Вот она – роковая печать западного образования.

Такая трактовка недопустима с точки зрения аутентичного, греческого понимания этого слова. У человека не может быть много ипостасей. Много у него всего остального – того, что составляет его сущность. А ипостась всегда одна. Это самое глубинное, что есть в человеке и никогда не может быть отчуждено от него. Это и есть его подлинная метафизическая единичность, т. е. сам человек. Ипостась – наиважнейший термин нашей цивилизации, и его надо срочно вызволять из западного семантического пленения.

* * *

К.Ш.: Личность как ипостась – это «отец», формирующий человека. Но в западном прочтении христианства личность человека формируется его же сущностью. Здесь личности как бы нет онтологически, она вдруг появляется из ниоткуда, порождаемая сущностью. Выходит какая – то извращённая антропология с элементами эдипова комплекса. Любой ребёнок должен стать взрослым, как говорится, «стать личностью» – ответственным, самостоятельным человеком. Но в нём изначально нет ипостаси, которая призвана стать ему как бы «отцом». В нём есть только одна подлинная субстанция – «материнская» – безличная человеческая сущность. Именно она всё порождает в человеке, в том числе и его личность. Ребёнок взрослеет и превращается в юношу. Так, постепенно в результате саморазвития его природы «рождается» его личность. До определённого времени она ещё недостаточно крепка, чтобы всю ответственность взять на себя, она сама пока ещё лишь «юноша», который только готовится стать «мужчиной» и «отцом». Но проходит время, личность крепнет, взрослеет, и по образу царя Эдипа в какой – то момент овладевает собственной «матерью» – той сущностью, которой она была когда – то порождена. В таком взаимодействии «отца» и «матери» – личности и сущности – рождается взрослый сознательный человек. При этом «отец» (личность) человека является одновременно «сыном» и «мужем» своей собственной «матери» (сущности).

Данная антропологическая схема хорошо описывается также в рамках старой греческой истории о «титанах» и «героях». Филиоквистская личность – отнюдь не «звёздный мальчик», это «титан», порождённый сущностными хтоническими энергиями. Лишь по необходимости этот «титан» становится «героем» для того чтобы из хаоса своей сущности организовать внутренний космос.

12. Дихотомия и трихотомия в человеке

Д.П.: А душа – это не ипостась?

К.Ш.: «Душа» – это из другой системы координат. И соотнести эти две системы не так просто. Одно можно сказать точно – деление человека на ипостась и сущность не соответствует делению его на душу и тело. Сущность включает в себя и душу (психику) и тело. Они имеют космическое происхождение и крепко связаны между собой. Дух же надкосмичен.

Вообще, начиная ещё с апостола Павла, существуют два принципа деления человека – дихотомия (душа и тело) и трихотомия (дух, душа и тело). Но современные богословы подчёркивают одинаковую неудовлетворительность обеих схем: «Бесспорно: трихотомизм открывает в антропологии более широкие горизонты, но исчерпать антропологическую проблематику он, конечно, не в состоянии. Остается ряд вопросов, которые никак не укладываются в рамки трихотомии. Если писатели древности обычно пользовались этими понятиями, то сквозь ткань их богословских понятий и натурфилософских, антропологических выводов или предположений очень часто просвечивает нечто иное, что дано им было в их, скажем, мистических прозрениях, для которых узка и недостаточна даже и трихотомия»[84].

Д.П.: А можно утверждать, что в трихотомии дух – это ипостась, а душа и тело – это сущность?

К.Ш.: Сложно сказать, что такое «дух» в этой трихотомии – принадлежит ли он природе или это и есть ипостась. Владимир Лосский пеняет на этот счёт о. Сергию Булгакову, что тот дух принимает за ипостась, тогда как дух – это принадлежность природы[85]. В том смысле, что человеческая природа, в отличие от животной, одухотворена. Может быть ипостасный дух просто какого – то иного рода, чем дух природный. Так, Максим Исповедник ипостасный логос принципиально отличает от логосов природных[86]. В любом случае, ипостась – это чистый дух некосмического происхождения.

Если вся трихотомия относится к природе, а не к ипостаси, то дух, полагаю, это высшая часть души, некий её управляющий элемент. Стало быть, в этой парадигме дух – это и есть личность, синкретическая вещь, своеобразный кентавр – плод союза метафизики и физики, духа и материи, неба и земли, ипостаси и сущности.

Деление человека на душу и тело как нечто самостоятельно существующее свойственно скорее западной традиции. В томизме субстанцией признаётся душа, которая обладает некими способностями, потенциями. Наряду с интеллектом и волей, одной из таких способностей становится личность. Декарт проводил разделение метафизики и физики по границе разума и тела, но он ненароком включил в метафизику то, что метафизикой не является. Это космические элементы души. Да, это не грубые страсти, это тончайшие энергии души, но всё же они имеют космическое происхождение. И вообще, «для христианской мысли греческого Востока неприемлемо считать элементы человеческого состава – души и тела – онтологически заданными. Эти элементы не определяют способа, каким бытийствует человек, но сами определяются и обозначаются (всегда относительно и условно) как разные проявления и следствия природной энергии»[87].

Душа – одна из составляющих сущности, а не ипостаси. Это – человеческая «физика», которая состоит из четырёх «подлунных» элементов. Душа имеет те или иные качества. Пятым элементом является только ипостась. И она принципиально не имеет качеств. Она – то, что этими качествами владеет. Даже мышление и сознание – это свойства природы, а не ипостаси. Ипостась владеет этими свойствами, является их хозяином, она – субъект действия, и этот субъект метафизичен. Всё что можно хоть как – то охарактеризовать, имеет качества, и это есть не ипостась, это сущность человека. И все сущностные качества, включая всю сложнейшую психику человека и его рассудок, действительно космичны, они «титанического» происхождения и произрастают снизу. И ипостась как пятый элемент не порождает их, она определяет лишь принцип их существования.

Л.Д.: Ну ипостась, владея сущностью, обладает как минимум волей.

К.Ш.: Анафема!

Л.Д.: В смысле?

К.Ш.: Анафема VI Вселенского собора. Адресована монофелитам, против которых подвизался св. Максим Исповедник. Воля, как и все остальные человеческие качества, есть принадлежность природы, а не ипостаси. Поэтому у Христа две воли, по числу природ – божественная и человеческая, и одна, божественная, ипостась.

Итак, филиокве кардинально меняет антропологический дискурс. При всех тактических победах патриархата стратегическое направление Запада было фатально матриархальным. Метафизика, взращенная на филиоквизме, была приговорена, т. к. в её базовой предпосылке человеческая личность не онтологична, она не трансцендентна, и не имеет своего собственного бытия за пределами сущности. Она зарождается и формируется отношениями, таящимися в глубине безличной человеческой природы, которая достаточно богата для того, чтобы самой родить человеческую личность. Сущность вполне самодостаточна, и всё необходимое имеет в себе самой. На Западе появляется теория безипостасной личности – личности, формируемой снизу. Это и есть смерть метафизики, когда личность формируется из человеческой сущности. Так в западном христианстве невольно был взят курс на возрождение древней, матриархальной картины мира.

* * *

Л.Д.: Ну хорошо. А какие реальные последствия имела эта ошибка для Запада?

К.Ш.: Я могу сходу назвать как минимум несколько характерных черт западной культуры, которые сформировались под влиянием филиокве.

Л.Д.: Например?

К.Ш.: Например, западная рациональность.

Л.Д.: Ты смеёшься?

К.Ш.: Нет. И схоластика, и модерн есть следствие филиокве.

13. Чувство. Разум. Вера

К.Ш.: Итак, каждый человек причастен трём категориям – сущности, индивидуальности и ипостаси. Отсюда и разные уровни познания мира человеком.

Разум – это то, что объединяет всех людей в их единой сущности. Мышлением человек познаёт мир не с точки зрения половой, возрастной, этнической или какой – то другой идентичности, а с точки зрения человека как такового. Это всегда объективное познание всеобщего в мире всеобъемлющим разумом.

А вот единичное человек может познавать двумя способами – индивидуально и ипостасно.

Индивидуальное познание чувственно, эмпирично, а значит всегда субъективно и фрагментарно. Оно осуществляется «со своей колокольни»: в прямой перспективе, с конкретной точки пространства – времени, исходя из собственного опыта. Короче говоря, это познание с точки зрения всего набора собственных идентичностей: как мужчина или женщина, как подросток или старик, как китаец или немец и т. д.

Ипостасное познание сверхчувственно, метафизично, интуитивно, и осуществляется непосредственно и сразу во всей полноте. А главное – оно, как и мышление, тоже универсально в силу того, что каждый человек – полноценная личность.

Открытие ипостаси привело к тому, что наряду с мышлением, которое ещё с античных времен являлось инструментом познания сущности, христианство вводит ещё один сверхчувственный гносеологический принцип – веру. Это отнюдь не обыденное – «вера как недостаток знания». Это «технический» богословский термин. Знаменитые слова апостола Павла о вере из 11 – й главы «Послания к евреям» относятся к ипостаси. В греческом оригинале стоит именно это слово – υποστασις[88]. Вера – это ипостасное знание. Это особый вид опытного познания, отличный от чувства и мышления. Это познание единичного бытия, но не феноменального, индивидуального, а потаённого, метафизического – того, что Лосев определяет, как «с а мо е – с а мо»[89].

Л.Д.: Чего – то я не совсем понял.

К.Ш.: Хорошо, объясню на пальцах. В человеке различаются индивидуальность, сущность и ипостась. Им соответствуют три познавательные способности – чувство, разум и вера.

Сначала о чувстве. Каким мир представляется нашим чувствам? Если вы посмотрите вдаль сквозь собственный оттопыренный мизинец, то увидите, что он по размеру больше деревьев и телеграфных столбов. Они там вдали такие маленькие, а мой мизинец такой большой. Почему так происходит? Потому что так устроено наше зрение. В живописи это называется прямой перспективой. Предметы, расположенные близко, нам кажутся большими, а удаленные предметы наоборот – кажутся маленькими. Что это значит? А то, что, когда я воспринимаю мир зрением, подлинный размер предметов не имеет значения. Важно только то, где они расположены относительно меня. Если они расположены близко ко мне, они большие, если далеко, тогда они маленькие.

Точно также мы воспринимаем мир всеми другими органами чувств. Писк комара я слышу хорошо, потому что он летает рядом с моим ухом, а рёв реактивного двигателя я почти не слышу, потому что он где – то там, в 30 километрах от меня. И так как сейчас комар ближе всего ко мне, его писк становится самым громким звуком во всей Вселенной.

Вот так и сейчас, для вас в данную минуту самый громкий звук во Вселенной – это звук моего голоса. Почему? Потому что я нахожусь рядом с вами.

Получается, что для моих чувств предметы, имеющие самый большой размер, самый сильный запах и самый громкий звук во Вселенной – это те предметы, которые расположены рядом со мной. Во Вселенной рождаются и взрываются звезды, создаются и распадаются целые галактики, но я этого не вижу и не слышу. А это значит, что по сравнению с тем, что происходит у меня в комнате, все эти события кажутся далёкой периферией. Всё в мире относительно, и относительно именно по отношению ко мне. Т. е. я собственно и есть центр Вселенной. Именно об этом говорят мне мои чувства. Чувства – это великие льстецы, сообщающие мне о высочайшей степени моей значимости во Вселенной. О том, что я и есть центр Вселенной.

Но этого мало. Наше сердце как средоточие наших чувств также воспринимает мир в прямой перспективе. Все вещи классифицируются нашим сердцем в зависимости от степени близости. Самым ценным для меня является всё то, что именно моё, и не отчуждаемо от меня. Это моё тело, мои привычки, предпочтения, странности. Я рефлекторно, не задумываясь, реагирую на свою боль. Когда у меня болит зуб, именно эта боль находится в центре мироздания. Всё остальное – цунами в Японии, тайфун над Австралией, обрушение моста в Занзибаре – всё это не существует, а если и существует, то это слишком мелко, незначительно.

На боль других людей я реагирую по – разному. Если человек – мой близкий, моя реакция молниеносна. Хотя самой физической боли я не чувствую, но моя эмоциональная связь с близким человеком ставит его боль в центр моей жизни, а значит и моей вселенной.

Когда неприятности испытывает «просто знакомый», мои сердечные толчки гораздо слабее. Это знак того, что на его неприятности я реагирую, но они далеки от вселенского центра. Они, конечно же, значительны и важны для него самого. И я ему сопереживаю. Но сила наших с ним эмоций несопоставима. И если для него самого события его жизни находятся в центре вселенной, то для меня это не так. Они если и не на самом краю, то уже где – то ближе к периферии мироздания.

Но вот я в метро. Там полно совершенно незнакомых мне людей. У каждого из них свои проблемы. Но я их не чувствую. Потому что всё это где – то на периферии моей вселенной. А значит это не так существенно. И это никак не влияет на мои жизненные планы и распорядок дня.

Когда ты видишь лежащую на мостовой женщину, сбитую пьяным грузовиком, внутри возникает неприятное ощущение, смешанное с любопытством. Но всё это как в телевизоре – тебя мало касается. Пока ты вдруг не замечаешь знакомые туфли, разбросанные возле накрытого простынёй трупа. Сквозь туман, медленно застилающий сознание, ты вспоминаешь, что где – то здесь поблизости, кажется, располагается собес, в который как раз сегодня собиралась пойти твоя мама. В голове начинают выть какие – то сирены. А сердце готово выскочить из груди. Ты, не помня себя, продираешься сквозь толпу зевак. И в эту минуту тебя волнует только один жизненный вопрос – она или нет. И вот, ты откидываешь край простыни…

В случае, если страшная догадка подтверждается, весь огромный мир тут же проваливается ко всем чертям. Для тебя он перестаёт существовать. Перед фактом смерти близкого человека, дела, ещё минуту назад казавшиеся неотложными, исчезли, нескончаемые заботы растворились, а неразрешимые проблемы кажутся просто нелепыми. Кроме этого факта ничего больше нет.

А теперь другой вариант. Ты откидываешь край простыни и видишь, что это не твоя мать, а какая – то совершенно незнакомая женщина. Что ты почувствуешь в этот момент? Страшно признаться: невыразимое облегчение и радость. Да – да, ты, обычный человек, не нацист, не извращенец, при виде трупа испытываешь облегчение и радость. И всё оттого, что это не твоя мама, а мама какого – то другого человека. Но ты их не знаешь. Поэтому этот факт не становится центральным событием твоей жизни. Ты тут же уходишь и спустя полчаса твои проблемы и заботы возвращаются. Ты вспоминаешь о делах. И идёшь на их зов, как ни в чём не бывало.

Так уж получается, что вскочивший на носу прыщ или севший на моей тачке аккумулятор беспокоит меня значительно больше, чем землетрясение в Турции с тысячами погибших. А это значит, что мои чувства, моё сердце представляют мне Вселенную именно такой, и никакой другой. И в этой вселенной я – центр мироздания.

Но для другого человека всё по – другому. Он живет в другой вселенной, в которой сам и является центром. И все предметы измеряются относительно него. И наши с ним вселенные не совпадают. Для него одни предметы являются самыми большими и важными, а для меня другие. И если мы будем спорить с ним о мире с точки зрения наших чувств, мы с ним никогда не договоримся. Потому что здесь нет объективной точки зрения. Здесь всё измеряется относительно той или иной точки отсчёта, т. е. конкретного человека.

Близкие люди живут в моём сердце. Они дороги мне. А я дорог им. Но ни я, ни они не дороги чужим, незнакомым людям. Мы все им безразличны. Может быть, даже они испытывают к нам неприязнь, по причине зависти или классовой ненависти. По правде сказать, все чужаки и незнакомцы нам также безразличны. Между нами нет любви, и это нас разъединяет. Парадокс: чувство, соединяющее меня с близкими людьми, оно же, затихая и исчезая по мере удаления, разъединяет меня с чужими.

Да, любовь соединяют людей. Любовь к вещам, футбольной команде, рок – н – роллу, к родине, друг к другу. Но она соединяет лишь тех, кому дороги эти самые вещи, близок рок – н – ролл, эта футбольная команда, этот человек, этот город, эта страна. Любви на всех не хватает. И каким бы большим ни был круг близких людей, он всё равно не может охватить всё человечество.

Когда сердца людей соединяются в единой любви к чему – ни-будь, они видят мир более или менее одинаково. Но видят они его всё равно в прямой перспективе. И они начинают враждовать против других сердец, которые тоже видят мир в прямой перспективе, но уже со своей колокольни.

Оговорюсь, речь, конечно, идёт не об абсолютной, небесной любви, не о той благодати, о которой говорит христианство. Речь о любви как о чувстве, как о некой материальной силе тяготения. Речь о той естественной, земной любви, которая свойственна и людям, и высшим животным. И в этом смысле сердце как способность чувствовать и любить – это самый обычный космический объект. Просто он существует не в виде грубой материи, а виде сгустка энергии. И как любой космический объект, оно тоже обладает гравитацией. Только её величина зависит не от физической массы, как у Эйнштейна, а от силы этой земной любви. Любовь человеческого сердца к себе, предметам и близким людям способна искривлять пространство и время вокруг себя. Иногда эта сила может превратиться в страсть. Тогда сердце становится чёрной дырой, замыкающей на себе свой собственный свет – земную любовь.

Каждый человек гравитацией своего сердца искажает мир вокруг себя. Ему самому кажется, что всё нормально, мир ровный. И лишь ты со стороны видишь, что мир вокруг него искривлён. В то же время ты не видишь, как искривлён мир вокруг тебя. Ты то уверен, что живёшь в ровной реальности своего сердца. А это не так. Мы все живём в искривлённых параллельных мирах, которые лишь кое – где пересекаются.

* * *

К.Ш.: Наше отношение к людям и вещам страдает субъективностью. Корень всех раздоров – субъективность. И, как следствие, взаимное непонимание. У каждого своя правда. А истина одна. И она объективна. Поэтому для того, чтобы понять всё происходящее с нами, с нашей семьёй и с миром, надо найти объективную точку зрения. Возможно ли это? Ведь это такая точка зрения, которая может быть принята всеми людьми без исключения.

Следовательно, нужно найти то общее, что объединяет абсолютно всех людей. Есть ли у нас это общее? Есть. Это человеческая природа, сущность. Человеческая природа – это то, к чему причастны абсолютно все люди на Земле, и ныне живущие, и умершие, и ещё не рождённые. Не важно, кто ты: русский или немец, мужчина или женщина, подросток или старик, средневековый монах или современный менеджер. Прежде всего, ты – человек. И объективность – это точка зрения человека как такового.

Но есть проблема. Единство человеческой природы утеряно. Словно упавший графин, человеческая сущность разбита на множество осколков. Эти осколки и есть индивиды – конкретные люди, дети своих родителей, представители своих полов, этносов, культур, эпох. Эти осколки всё время колют друг друга своими острыми краями, проявляя взаимную несовместимость и неприязнь. Что хорошо для одних, оказывается неприемлемым для других. Принадлежность к тому или иному полу, возрасту, статусу, классу и даже профессии в каком – то смысле заслоняет причастность к человеческому роду. Тем самым, это мешает объективно оценить те или иные общечеловеческие явления. Потому как любая вещь, любой человек представляют ценность для одних людей, и не представляют никакой ценности для других.

Нет в материальном, чувственно воспринимаемом мире таких ценностей, которые являлись бы универсальными, и разделялись бы абсолютно всеми людьми. Ну действительно, наивно рассчитывать на то, что все люди на Земле будут считать тебя, твоё здоровье, твоих детей, твою машину, твою любимую музыку или спортивный клуб, и даже твою родину самой большой ценностью во Вселенной. Всё то, с чем ты как индивид соединён чувственно и эмоционально, всё это априори не общечеловечно, не объективно. Ценности нашего сердца не являются универсальными.

Д.П.: А единство человеческой природы, ты считаешь, было утеряно в связи с грехопадением?

К.Ш.: Не только человеческой, но и любой другой природы. Это отдельная тема. Однако стоит заметить: у всех народов мира в той или иной форме существовал миф о неком Золотом веке, когда и в мире, и у человека всё было хорошо[90]. А потом что – то произошло и стало всё очень плохо. Как бы то ни было, но факт остается фактом: человеческая сущность, как и всякая другая сущность, разбита на множество индивидуальных осколков. Но можем ли мы на этом основании утверждать, что её теперь вообще не существует? Нет, не можем. Да, вот этого общечеловеческого «графина» в материальном мире уже нет, он разбился. Но… он продолжает существовать в нашем мышлении, т. е. в мире разума. У нас есть понятие о целом, неразбитом «графине», т. е. о единой для всех нас целостной человеческой сущности. Эмпирически, т. е. в чувственном опыте, мы сталкиваемся с отдельными, конкретными индивидами. Разумом же мы способны усмотреть общую человеческую природу в её целостности и неразделённости на разные возрасты, полы, культуры и в конце концов – на отдельных индивидов.

В этом уникальная способность разума – он говорит о вещах, которые существуют не как отдельные индивидуальности, а как целостные сущности. Да, все эти вещи не существуют в материальном мире. Это некие понятия, как говорил Платон, эйдосы – сущности, которые живут не в мире повседневного опыта, а в мире мышления, являясь элементами этого мира. Насколько этот мир реален? Древние греки были убеждены, что мир мышления даже более реален, чем мир материи. И у них были свои резоны. Ну действительно, почему мы безоговорочно уверены в существовании мира, о котором свидетельствуют наши чувства, и не уверены в существовании мира, о котором ясно и чётко говорит наше мышление? На каком основании мы доверяем чувствам больше, чем разуму? Лишь на том, что человек как правило, живёт чувствами. Они ведут его за собой.

Но ведь мы с вами увидели: чувства нам врут, необъективно отражая окружающий мир. Критерием же истины рационального познания является его объективность. На этом стоит философия. И на этом фундаменте родилась наука. Если я говорю о той или иной сущности на языке мышления, то меня понимает всякий человек вне зависимости от пола, возраста, этнической принадлежности и культуры. Главное, чтобы мышление было правильным. А для этого нужно просто соблюдать его законы.

Мышление напоминает поезд, о котором спорят двое пассажиров из песни «Машины времени» «Разговор в поезде», в простонародье – «Вагонные споры». Поезд может идти куда угодно, но передвигается он лишь по рельсам. Так и мышление: мы можем мыслить, о чём угодно, важно, чтобы это происходило по законам логики. Если правила будут нарушены, мышление будет неверным, и мы не придём к объективной истине. Если же соблюдать правила мышления, то мы все, вне зависимости от наших различий, сможем друг друга понять, договориться и объединиться в истине.

Итак, несмотря на все наши внешние очевидные различия, на глубинном уровне все мы – просто люди. И этот факт доступен только разуму. Он единственный, кто продолжает видеть нашу единую, общечеловеческую природу в её целостности. Потому что в отличие от чувств, которые раздробились вместе с нашей природой, разум остался целостным. И каждый из нас владеет, а точнее – имеет возможность овладеть, этим целостным разумом. Разум у нас у всех один и тот же. Поэтому именно разум является той колокольней, взобравшись на которую все мы видим мир одинаково вне зависимости от нашей идентичности. И поэтому лишь разум способен объединить всех людей.

* * *

К.Ш.: Древние греки утверждали тождество бытия и мышления. Они считали, что существует только то, что мы можем мыслить. А то, что мы видим, существует лишь условно, это некое относительное существование. И у них был на это серьёзный резон.

Скажем, мышеловка. Для человека, который ничего не знает о мышах и о том, что их надо ловить, это довольно странный предмет. Для чего вообще нужна мышеловка? Для того, чтобы ловить мышей? А откуда это видно? Что конкретно в мышеловке говорит о её цели? Что я должен увидеть, пощупать, понюхать или облизать, чтобы почувствовать, что это – именно мышеловка? Ничего такого, оказывается, нет. Ответ на вопрос о предназначении, цели и смысле мышеловки даёт не ощущение и не восприятие. Его может дать только разум. Т. е. уловить смысл любой вещи не под силу никакому чувству. Смысл – это именно знание, это некая информация, не доступная эмпирическому считыванию.

В любом существовании есть какой – то смысл. Всякая вещь существует с какой – то целью. Но цель эту невозможно увидеть. Её нельзя пощупать или понюхать. Она не обнаруживается чувствами, ощущениями и даже измерительными приборами. Из самого материального предмета не вытекает прямиком цель его существования. Её можно только знать. Можно знать заранее. Можно догадаться, исходя из уже имеющегося знания. Можно придумать самому. Но в любом случае это будет результат мыслительной деятельности. Цель, смысл, сущность можно только мыслить.

Даже если вещь осуществляет свою цель, без знания о том, что это именно и есть подлинная цель, можно заподозрить, что это происходит случайно. Если человек не знает, что такое мышеловка, но видит, как в некое неизвестное приспособление попала мышь, может ли он из этого эмпирически наблюдаемого факта сделать вывод об истинном предназначении этой вещи? Можно ли с уверенностью сказать, что мышь попала именно в мышеловку? А вдруг это случайность? Мало ли где застревают мыши? Разве все эти вещи являются по своей сути мышеловками? А вот в магазине полно мышеловок, в которые никогда не попадали мыши. Т. е. здесь мы не имеем эмпирических фактов. Следует ли из этого, что пока в них не попала хотя бы одна мышь, они не являются мышеловками? Но они продаются именно как мышеловки, и на ценнике написано их название – мышеловка, цена 100 рублей.

Ещё раз: сущность, предназначение вещи, её цель не выводится из опыта. Это – знание, результат мышления. Если каждый день наступать на швабру и получать черенком в лоб, то из этого ряда постоянно повторяющихся фактов вроде бы как сам собою напрашивается вывод: предназначение швабры – давать в лоб. Но будет ли этот смысл истинным? Нет, не будет. Потому что наблюдение эмпирических фактов ещё не даёт знания. И мы знаем, именно знаем, что смысл существования швабры – в другом.

Допустим, мы ни разу в жизни не видели, как шваброй моют пол, но тысячу раз получали ею по лбу. Но если мы имеем истинное знание о предназначении швабры, то наперекор эмпирической реальности, т. е. вопреки фактам (!), делаем вывод о том, что регулярно наблюдаемые инциденты (удары в лоб) – это не более, чем цепь случайностей, ничего общего не имеющих с истинным предназначением швабры. Любая вещь – не есть предмет чувственного восприятия. Это – знание. Мышление первично по отношению к материальному бытию.

Челентано в «Укрощении строптивого» был сильно удивлён тем, что стоящий на полу предмет – это телевизор. Обычно он пользовался им как табуретом. При этом все части телевизора были на месте. Как выяснилось позже, он даже работал. Но Челентано не знал, что это телевизор, и пользовался им как табуретом.

Это, конечно, гротеск, но он подчёркивает важный факт: чувственное познание вещи не раскрывает её смысла. Оно буквально бессмысленно. Смысл определяет мышление. Оно же даёт название вещи. И тогда вещь используется в соответствии с этим смыслом. Вместе с исчезновением смысла исчезает и сама вещь. Её нет. Если же в неё вкладывается другой смысл, она используется в соответствие с этим смыслом. Но тогда это уже другая вещь, с другим названием. Челентано вкладывал в телевизор смысл табуретки, и пользовался им как табуреткой. Поэтому телевизора в комнате действительно не было. Там была только табуретка.

Мышеловкой можно пользоваться как подставкой. Телевизором – как табуреткой. Книжный шкаф для замерзающего бомжа – не более чем куча дров. А микроскопом очень хорошо колоть орехи. Чтобы на все 100 %, по полной программе пользоваться вещью, надо знать её истинное назначение, её подлинную цель и смысл существования.

На эту тему есть еще одна антиномия, известная со времён Античности. Я о ней уже тоже вкратце упоминал. Это антиномия части и целого. Главное её содержание – несводимость целого к своим частям.

Возьмём, к примеру, стул. Весьма странный предмет для того, кто видит его в первый раз. Не менее странный, чем мышеловка. С таким же неуловимым смыслом. Да и сам он тоже неуловим. Если попробовать попасть пальцем в стул, то у вас ничего не получается. Куда бы ты не ткнул, обязательно попадаешь не в стул, а в деталь стула. Это ножка. Это спинка. Это сидение. Это болтик. Стул где? Его как бы нет. Части стула есть – они видимы и ощутимы, а сам стул целиком чувственно не обнаруживается. Чувства в упор его не видят. Для них стул неуловим. Стул как целое есть предмет знания его цели, предназначения, смысла.

Чувственная реальность раздроблена. Здесь нет предмета как чего – то целого. Любой наблюдаемый предмет чувственно воспринимается буквально бессмысленно – просто как сумма своих частей. Но без понимания цели это просто отдельные части, собранные в некой замысловатой конфигурации. Детали вроде бы есть – а самого предмета нет. Предмет в своей целостности и неразделённости на части ускользает от нашего чувственного восприятия. Потому что видны только его части, сложенные вместе. Но для чего именно они сложены, мы не видим. Мы это мыслим. Потому что складываются они не случайно. Их кто – то сложил, следуя определённой идее. И эту идею мы не можем видеть, мы её можем только мыслить. Есть идея – части соединяются, и стул появляется. Нет идеи – части остаются частями и стула как целого нет.

Когда человек, который не знает, что такое мышеловка, смотрит на мышеловку, он её не видит. Он видит только детали мышеловки, сложенные вместе. Чувственному восприятию вещь всегда является не в целостности, а в частях. Она бессмысленна, а значит не существует. Чтобы вещь появилась, должна быть объединяющая все её части идея.

То, что стул всё – таки есть, есть как нечто целое, человеку говорит не чувство. Это ему незаметно подсказывает скромняга разум. Это он тихо и спокойно, без лишней шумихи собирает наблюдаемые части воедино, наделяя каждую вещь смыслом существования. Целое и цель – слова однокоренные. И целое, и цель можно только мыслить. Причём в неразрывном единстве. Без смысла, без цели любая вещь тут же распадается на фрагменты. И становится просто бессмысленной суммой своих собственных частей.

Разум из разрозненных наблюдаемых фактов создаёт целостность путём наделения её смыслом существования, целью. Существует только то, у чего есть цель существования и что можно мыслить. Разум даёт смысл разрозненным частям, а значит единство, целостность и само существование чувственным предметам.

Обо всём об этом говорили ещё древние греки 2,5 тыс. лет назад. Для Платона целое является предметом мышления, и оно имеет приоритет над собственными видимыми частями[91]. Аристотель – вообще идейный рабовладелец, для которого «власть господина над рабом есть своего рода наука»[92]. Мыслимое целое для него является «рабовладельцем» своих «рабов» – видимых частей. Я как человек являюсь рабовладельцем собственных частей – сказал своему пальцу согнуться, и он согнулся, приказал своим ногам шагать, и они шагают. Я как целое первичен, а они – мои части – мои рабы и не спорят со мной, и это нормально. Если мои части не подчиняются мне как целому, это означает, что произошёл сбой системы и в этом случае следует обратиться к врачу. Целое является смысловым, а значит первичным началом любого явления. При этом целое действует совсем «недемократически». Оно навязывает частям свой сценарий и организовывает их по своему плану, указывая им их место и роль. Таким образом, целое есть эмпирически не фиксируемый принцип организации частей.

Этот принцип был сформулирован Аристотелем в его «Метафизике»: целое больше, чем простая сумма его частей. Уже позже, в ХХ веке для этого был введён специальный термин – холизм.

Сама по себе сумма деталей стула не даёт. Но цель стула, взятая сама по себе, тоже не есть стул. Реальная вещь составляется из соединения, своеобразного «брачного» союза нематериальной цели и материальных деталей. Цель, которую мы мыслим, должна соединиться с деталями, которые мы видим, и организовать их. Поэтому вещь как единое целое существует только в мыслимой реальности. В чувственной реальности она существует лишь как сумма своих частей. В этом и есть разница эпистемы и дианойи. С первой работает «надлунный» разум, со второй – «подлунный» рассудок.

Предмет как целое есть его невидимый дух, и он первичен по отношению к своим материальным частям. Всё то, чем эта вещь обладает, существует лишь постольку, поскольку отвечает её цели. Все части, детали и значимые свойства предмета напрямую зависят от его цели. Но вот как раз эта самая цель, сущность, смысл и назначение невидимы, «неочевидны». Стул как сумма материальных предметов видна и даже ощутима. А вот стул как таковой, как нечто целое и неделимое, стул в своих целях и смыслах не виден. Также неуловимо и назначение стула, главная цель его существования. Это результат мыслительного процесса. Но это неочевидное стоит в центре вещи и управляет её видимыми деталями.

Все детали вещи именно такие, какими они должны быть для лучшего достижения её цели. Видимое подчинено невидимому. Материя подчинена духу. Все свойства и детали мышеловки, которые видимы, обусловлены целью мышеловки, которая невидима. Она скрыта от органов чувств и открыта лишь разуму. Все детали самолёта, все его технические и аэродинамические характеристики строго обусловлены его целью. Всё видимое, чувственно воспринимаемое в самолёте именно такое, какое необходимо для того, чтобы воплотить его невидимую, мыслимую цель.

* * *

К.Ш.: Знание первично. Чувства лишь соглашаются с ним. От цели проистекает материальное существование. Цель, смысл, назначение – стержень, ядро, вещи. Всё строится и вертится вокруг смысла. Но сам смысл не виден. Его можно только мыслить.

С другой стороны, истинное знание о предмете не заменяет сам предмет. И несмотря на то, что цель использования формулирует разум, и именно он диктует чувствам то, чем вещь является на самом деле, пользоваться вещью можно только чувственно. Её можно любить, ухаживать за ней. Сделать её частью себя, или наоборот – раствориться в ней. Только сердцем соединившись с вещью, можно её почувствовать. Ощутить все её пульсации, внутренние потребности. Чувство всегда занято самой вещью, её внутренней жизнью. Единственное, что недоступно чувству – это смысл существования вещи. Ведь вещь существует не для самой себя. Любая вещь существует для чего – то такого, что не является самой этой вещью. Она направлена вовне, за её пределы. Смысл вещи, её цель – категория внешняя по отношению к самой вещи. А чувство не способно выйти за её рамки. Поэтому цель и недоступна чувству. Её видит только разум.

Всё это в ещё большей степени относится не к конкретным предметам, а к вещам с более высокой степенью абстракции. Если ты ребёнка попросишь нарисовать мебель, он нарисует стул, стол, шкаф и кровать. Но это всё виды мебели. А как нарисовать мебель? Видел ли кто – нибудь когда – нибудь мебель? Нет. Так может её нет? Но мы уверены, что мебель существует, поскольку мы её мыслим, как нечто, обладающее определённой целью.

А если ты ребёнка попросишь нарисовать семью, он нарисует мужчину, женщину и себя. Но здесь нет семьи как единого эмпирически воспринимаемого предмета, это не семья, это мужчина, женщина и ребёнок. Семья где? Может быть и её нет? А кто – нибудь видел русский народ? Или французский? Так вот, целое, в независимости от степени абстракции, мы всегда только мыслим. И мы уверены, что оно есть.

Всё это касается не только вещей, созданных людьми. Просто здесь мы точно знаем цели, которые были положены в основу этих вещей. А значит знаем и сами эти вещи. Что касается природных вещей и явлений, то об их истинном смысле мы можем только догадываться. И у нас никогда нет уверенности в том, что смысл, предложенный нами, будет полным. Это и есть цель познания окружающего мира. В частности – цель философии.

Только тот, кто знает истинный смысл существования всех вещей и явлений, и мира в целом, только он сможет жить в этом мире и пользоваться этими вещами и явлениями правильно. Остальные обречены на ошибки, подобные той, что совершил Челентано, когда пользовался телевизором в качестве табуретки.

* * *

К.Ш.: Это о хорошем. Теперь о плохом. Однажды человек с удивлением замечает: его разум всегда говорит о всеобщем, универсальном, о всечеловеческом, но он не способен любить. Мыслить можно только общее, универсальное. Ощущать, любить и ненавидеть можно только единичное, индивидуальное. Наши чувства всегда видят конкретные единичные предметы. Это дерево, эту машину, этот дом. Все эти предметы есть элементы чувственного мира. А как все эти конкретные вещи видит наше мышление? В виде общих понятий. Дело в том, что когда мы называем эти предметы, то само это название обозначает не конкретный индивидуальный предмет, а целый класс этих предметов. Мы говорим: это машина. Но понятие «машина» обозначает не эту машину, и не ту машину, а целый класс предметов, которые обозначаются как «машина». Но это не сумма всех материальных машин. Мышление вычленяет всё то общее, что свойственно всем машинам, всем деревьям, всем домам, не обращая внимания на индивидуальные особенности.

Мышление оперирует не отдельными материальными предметами, а общими понятиями. И эти понятия не включают в себя подробности, которые неизбежно имеют все индивидуальные предметы. Вижу я конкретный дом во всей его уникальности, а в понятии «дом» заключено только всё то общее, что свойственно всем домам мира.

Когда я ввожу в понятие подробности, то все эти детали, в свою очередь, тоже являются общими понятиями, не ухватывающими реальную уникальность. Скажем, «деревянный, двухэтажный дом с металлической крышей и низкими потолками». Всё, что я перечислил – деревянный, двухэтажный, металлический, низкие потолки – всё это общие понятия, свойственные не только этому дому, но и многим другим вещам. Каждое моё слово – это не обозначение конкретной вещи или уникальной характеристики, это общее понятие, свойственное многим другим предметам. Т. е. конкретная вещь во всей своей уникальности и разнообразии ускользает от моего словесного описания, а значит и от мышления. И тем более это касается человека, как самой сложной вещи.

Представьте, девушка Катя познакомилась с парнем Колей, и пытается его описать подруге Маше. Она описывает его во всех подробностях. Но каждое её слово – это всего лишь общее понятие. Брюнет, серые глаза, родинка на щеке, высокий, сильный, добрый, щедрый – всё это общие понятия, свойственные многим людям. И этими общими понятиями она пытается описать уникальные черты конкретного человека. Конечно, из этого ничего не выйдет, всё уникальное ускользает от наших слов. Поэтому, когда Маша увидит реального Колю и познакомится с ним, для неё это будет совершенно другой человек. Описание конкретной вещи, и уж тем более человека, при помощи слов, даже самое подробное, никогда не является адекватным отражение реального вещи.

Наше мышление формализует мир. Вместо реальных, «живых» вещей мышление имеет дело с формализованными, обезличенными понятиями. Оно не замечает единичное, конкретное, реальное, живое. Реальный человек и конкретные вещи как бы всё время ускользают от мышления. Мы пытаемся схватить вещь при помощи понятий, а она как будто просачивается сквозь них, как вода сквозь пальцы.

Разум совершенно бессердечен. Это страшит сердце. Страшит именно своим бессердечием. Разум ничего и никого не любит, он только оценивает. Он знает, как надо жить, но сам не живёт. Просто не умеет. А знание о жизни отличается от самой жизни. Отличается, по меньшей мере, тем, что там нет жизни. Жизнь – не в знании о ней, а в самой жизни. Для любого знания жизнь в своей глубине остаётся тайной. Оттого ценности разума представляются сердцу придуманными, ненастоящими, некой мёртвой абстракцией.

Разум же, в свою очередь, беспокоит то, что сердце действует неразумно. Оно просто живёт. Любит всё близкое, родное.

Любит без меры и без рассуждения. Ему это просто нравится. Его любовь слепа, и оно легко может полюбить то, что недостойно любви. И знать оно ничего не хочет. Это сильно раздражает разум. Ведь он то знает: каждая отдельная вещь, каждый отдельный индивид – это осколок некогда разбившейся вазы. Целостных совершенных сущностей больше нет, есть только их несовершенные материальные обломки, хвастаться которыми довольно глупо. Каким бы этот обломок ни был, он никогда не сравнится с целой вазой. Поэтому разум считает мир сердца иллюзией, обманом. Оно слишком привязано к отдельным вещам. И он делает вывод – жить надо разумом, а не сердцем.

Да, разум и сердце живут в разных реальностях и из своих реальностей по – разному видят мир и человека. Разум воспринимает человека как всеобщую человеческую природу. Но в этой реальности нет отдельного индивида. Сердце же наоборот – видит индивида, и не видит всеобщую человеческую природу, поэтому не видит и ничего общечеловеческого.

Вот так они и живут. Как кошка с собакой. Причём живут во мне. Внутри. И я за этим всем наблюдаю.

* * *

К.Ш.: Есть ещё одна проблема. Конкретная вещь неуловима не только для мышления, строго говоря, она скрыта и от наших чувств. Во – первых, потому что никакую вещь мы не можем видеть сразу со всех её сторон. Мы видим только те её стороны, которые повёрнуты к нам. Как только мы меняем ракурс, нашему взору предстают новые стороны, но тут же становятся недоступны другие. А во – вторых, и это главное, наши чувства видят не саму вещь, а лишь внешние проявления вещи, её части, свойства, качества, стороны, грани. Сама же вещь, её, как говорится, самоё – само, скрыто за многочисленными слоями этих свойств. И прежде всего это касается человеческой личности.

Вот я тут перед вами сижу, а вы меня не видите. Всё что вы видите – руки, глаза, уши, волосы – всё, что вы ощущаете – голос, темперамент, характер, рассудок – всё это не «я». Это всё «моё». Любое моё проявление, которое вы можете зафиксировать чувствами, записать на плёнку или измерить прибором, всё это не я, это всё моё. И надо различать того, кто владеет, и то, чем владеют. Я есть носитель, владелец, если хотите, хозяин собственных свойств. Носитель и те свойства, которыми он владеет – это две разные субстанции. Для различения этих субстанций и существуют специальные термины – ипостась и сущность. Сущность, или иначе природа отвечает на вопрос «что», ипостась, или иначе личность, отвечает на вопрос «кто». Т. е. в человеке сосуществуют два совершенно разных начала – природное и ипостасное, личностное.

Вся совокупность человеческих свойств, причем как актуальная, так и потенциальная, всё, что я имею или могу иметь в принципе, всё что может быть хоть как – то проявлено и зафиксировано, все эти черты характера, чувство юмора, наклонности, привычки – всё это составляет мою сущность, природу. Ипостась же – это носитель всех этих свойств, это тот, кто владеет собственной сущностью. И вот этот владелец никак не проявляется. Проявляется его природа, во всём её многообразии, а вот хозяин этой природы невидим, скрыт и о нём ничего нельзя сказать. Он как человек – невидимка, который становился видим только тогда, когда надевал одежду. Когда же он её снимал, то никак не обнаруживался.

Эта мысль проиллюстрирована также в «Аватаре». Согласно сюжету фильма, человек может проявиться в потустороннем мире только посредством некой маски, аватара, который он на себя принимает. Он является субъектом всех действий аватара в потустороннем мире, оставаясь при этом в своей реальности.

Так вот, природа – это своего рода аватар метафизической ипостаси в мире Космоса. Всё что можно сказать о человеке, всё что можно обозначить в нём, назвать, охарактеризовать, всё это относится к аватару, т. е. к природе, а не к ипостаси. Ипостась потаённа, она невидима для чувств и неуловима для мышления. О ней можно только сказать: «это я».

Я не могу никому показать свою ипостась – сказать: вот она, посмотри. Всё, что мне удастся показать, всё это будет не ипостасью, а природой. Также я не могу объективировать ипостась и доказать её наличие. Ипостась недоступна как для чувства, так и для мышления. Ипостась может быть познана только другой ипостасью непосредственно, интуитивно, ипостасно. Я неким внутренним взором своей ипостаси прозреваю в другом человеке его потаённую ипостась. Этот вид познания в христианстве получил название вера.

Это совсем не та вера, которая есть «недостаток знания». Вера как недостаток знания есть вера слепая, она ничего не видит. Зрячая вера – это именно опыт. Просто этот опыт специфический, личностный. В этом опыте моя ипостась встречается с другой ипостасью, они видят друг друга и ведут диалог без всяких слов, непосредственно, мистически.

Если люди нуждаются в диалоге, значит это общение внешних людей, индивидов, которым для коммуникации необходим язык. Ипостасям язык не нужен, они воспринимают друг друга непосредственно, верой. Как говорится, с особо близким человеком всегда есть о чём помолчать. Потому что они общаются на том уровне, куда язык не проникает. Это самый глубинный, ипостасный уровень. И этот ипостасный опыт невозможно зафиксировать чувствами, приборами или чем – то ещё, его нельзя объективировать и доказать. Опыт веры недоступен моей природе, он доступен только моей ипостаси. Это и есть особый, ипостасный, вид познания, отличный от чувства и мышления. Вера – это специфический опыт познания ипостасью другой ипостаси. Здесь есть только я и ты.

Современный греческий богослов, Христос Яннарас пишет. что ««своеобразие» личности (её инаковость) не может быть определено, но может быть только пережито как со – бытие»[93]. Это просто непосредственный личностный опыт, в отличие от умозаключения, которое является опосредованным знанием: «Личность, будучи абсолютной инаковостью, отличается от всего, что может быть схвачено мыслью как «вообще сущее», как общность признаков. Поэтому и способ бытия каждой личности не поддается объективному определению, является единственным, своеобразным и неповторимым: ведь любое определение и любая категория непременно представляет собой некоторую общность признаков»[94].

* * *

К.Ш.: Кроме самой ипостаси другого человека я своей ипостасной верой интуитивно постигаю и внутренность его сущности, его, так сказать душок, дух человека. Можно знать о человеке всё, можно досконально изучить его биографию, но самого человека не знать. Потому что биография – это внешние факты о человеке, но не сам человек как непосредственная реальность. И только ипостасно, верой я познаю внутреннего человека, то, что в нём скрыто и никогда не проявляется. Т. е. верой я познаю не черты человека, не его свойства, а самого человека.

Данные моих чувств и доводы разума всегда говорят о внешних проявлениях человека, о его социальных ролях, идентичностях. Но это не сам человек – это некая его голограмма, отражение его во внешнем мире как в неких зеркалах, в том числе в моих глазах и в моём рассудке. Ипостасно же я прозреваю не отражение, а самого внутреннего, подлинного человека. Поэтому так часто бывает, что факты говорят об одном, а ты интуитивно прозреваешь совершенно другое. Это всем нам известно из нашего жизненного опыта и из хорошей литературы, когда тысячи фактов свидетельствуют против человека, а я наперекор фактам, опираясь только на свой интуитивный опыт, верю ему, и оказываюсь в конце концов прав. Взять хотя бы спор Шарапова с Жегловым по поводу невиновности Груздева.

* * *

К.Ш.: Ну и конечно же вера – это тот единственный инструмент, которым я познаю Бога. Бог не живёт в материальной Вселенной, поэтому Он недоступен для моих органов чувств и для приборов. Я также не могу доказать Его существование своим мышлением. Хотя попытки подобных доказательств существуют, начиная от Аристотеля, Ансельма Кентерберийского и Фомы Аквинского и заканчивая Кантом и Булгаковым.

Д.М.: Каким Булгаковым – отцом Сергием?

К.Ш.: Нет, Михаилом Афанасьевичем. Он рассматривал «Мастера и Маргариту» как седьмое доказательство бытия Бога.

Одна из глав романа так и называется «Седьмое доказательство»[95]. Только это доказательство от противного – он доказывает существование Бога через доказательство существования дьявола.

Так вот, при всём уважении к перечисленным мыслителям, всё это – не есть собственно доказательства, это скорее весомые аргументы для разума. За исключением, пожалуй, Булгакова, который использовал художественные приёмы. Непосредственно же узреть Бога я могу только своей ипостасью, узреть Его как личность, сказать Ему: «Ты», поговорить с Ним. Это и есть тот мистический опыт, который называется верой.

* * *

К.Ш.: Ипостасно я могу познавать не только людей и Бога, но и вещи, причем саму суть вещей. Своим ипостасным духом я прозреваю то в вещи, что недоступно ни чувственному познанию, ни разуму.

В Ясной поляне вам покажут стол, за которым Лев Толстой написал «Анну Каренину» и «Войну и мир». Этот факт делает данный стол особенным, уникальным. В нём мистическим образом присутствует сам Лев Толстой, а также герои его романов. Но это недоступно вашим органам чувств. Стол как стол, таких полно в антикварных магазинах. Эта уникальность недоступна также и разуму. Если вы начнете описывать этот стол словами, от этого описания ускользнёт главная тайна этого стола. Эта тайна ощущается только внутренним, ипостасным взором. И ваше тело при этом наполняется благоговением. Это и есть опыт веры.

Это то, что Алексей Фёдорович Лосев называл мифом[96]. Каждая вещь – это не просто вещь, это миф, в хорошем смысле этого слова. И этот миф не доступен ни чувствам, ни разуму, он доступен только личности, ипостаси, в акте веры. Хайдеггер, кстати, тоже больше доверял мифу и поэзии, нежели науке, которая, по слову Макса Вебера, «расколдовала» мир[97].

Представьте, у вас умер близкий, родной человек. К примеру, бабушка. Всё что от неё осталось – это её любимая чашка, из которой она любила пить кофе. Вопрос: чем отличается эта чашка от других таких же, которые продаются в магазине? С точки зрения мышления, ничем. С точки зрения органов чувств, тоже ничем. Однако, если вдруг кто – то по неосторожности разобьёт эту чашку и купит вам взамен другую, точно такую же, вам она будет не нужна. Почему? Да потому что не сама чашка как материальный предмет вам дорога, а её внутренняя духовная реальность, её миф, факт присутствия в ней личности близкого человека. Этот факт есть некая мистическая реальность, которая является главной тайной этой чашки. И этот факт познаётся только ипостасью в акте веры. Поэтому Лосев и говорит, что миф всегда личностен.

Вера – это выход за границы собственной природы, это экстаз. А «экстаз – это самопереход от природной интеллектуальной способности к неповторимому своеобразию её личностной реализации, от самоочевидности схватывания мыслью, сознанием, предметной условности и данного природой общего понимания предметных сущностей – к универсальному бытийному отношению»[98].

Таким образом, вера – это не недостаток знания, это особый его вид. Это знание не посредством чего – то – органов чувств, рассудка или приборов. Т. е. это не «знание о предмете», это «знание самого предмета» – непосредственное знание единичного предмета во всей его полноте, предмета как некой целостной глубинной реальности. И прежде всего речь идёт о познании божественных Ипостасей. Теперь в человеке, вооруженном мышлением и верой, встречается Бог философов, т. е. Бог разума, с Богом личностным, с Богом Авраама, Исаака и Иакова.

14. Об истоках модерна

К.Ш.: Христианство вместе с Античностью представляют некий двуединый процесс. Античность в интеллектуальной области характеризуется тем, что вводит понятие всеобщего – сущности, которую можно только мыслить. Греческая философия мыслит общими понятиями. Провозглашается тезис о тождестве бытия и мышления. По – настоящему сущим объявляется лишь всеобщее, тогда как всё единичное считается вторичным. В области антропологии сущность человека определяется греками как микрокосм. А отдельный индивид – это лишь его несовершенная версия.

Аристотель, правда, несколько противостоит этому взгляду, и в качестве антитезы всеобщему вводит понятие «первой сущности» как обозначение единичного. Особенно важна эта аристотелевская категория для антропологии. Однако это было только предварительное нащупывание того, что впоследствии будет открыто христианством – ипостаси, личности. А пока человеческая «первая сущность» не получает этого статуса. Греки не знают личности, им известен только индивид.

Средневековье, как я уже сказал, является неотъемлемой частью, а именно – вторым актом, двуединого, духовно – интеллектуального процесса, начавшегося в Античности – процесса создания универсальной антропологии. Христианство вводит в пространство человека категорию единичного существования. Помимо общей человеческой сущности оно открывает в человеке единичную субстанцию – метафизическую ипостась. Именно это открытие и является главной сутью Средневековья: в тандеме с Античностью оно рождает двумерного, двусоставного человека. Человек, таким образом, имеет два полюса существования – общечеловеческий (сущностный) и единичный (ипостасный).

Проблема, однако, в том, что всеобщая человеческая сущность разбита на бесконечное множество индивидуальных осколков, и каждый человек в реальности владеет не полноценной человеческой природой, а таким вот индивидуальным фрагментом, являясь, по сути, индивидом. Поэтому в каждом человеке всеобщность (в том числе целостность человеческой природы) является лишь предметом его мышления. А по факту в нём сосуществуют две единичности – метафизическая ипостась и безличностная, эмпирическая индивидуальность (обломок сущности). Но если ипостась самоценна и целостна, то индивидуальность – это лишь фрагмент всеобщей человеческой сущности. И эти единичности живут в разных измерениях. Ипостась – метафизична, индивидуальность – космична.

Латинская вставка в Символ веры перевернула всю богословскую и антропологическую картину. Филиоквистский взгляд, в отличие от традиционно христианского, отдаёт первенство безличной сущности, которая из себя порождает личностное начало. Это нововведение имело фатальные последствия прежде всего для западной антропологии. Ипостась как метафизическая основа конкретного человека постепенно исчезает из поля зрения западной культуры и её место занимает эмпирическая личность – «персона», которая, по сути, сливается с индивидуальностью. Таким образом, в западно – христианской парадигме полюс всеобщего в пространстве человека по – прежнему занимала сущность. Полюс же единичного вместо ипостасной личности отдаётся индивидуальности – персоне. Потаённая личность как бы на словах оставалась, но лишалась онтологического статуса, поэтому «смерть субъекта», «смерть Бога» и «забвение бытия» было лишь делом времени.

Уже в XI веке Ансельм Кентерберийский ищет рациональные доказательства бытия Бога. Причём ищет мучительно, напрягая все силы, работая, по его собственному признанию, до изнеможения[99]. Когда «вера, ищущая уразумения»[100] начинает искать рациональные аргументы? Это обычно происходит, когда она теряет свой предмет – единичную ипостась, с которой можно общаться непосредственно тет – а – тет. Вот тогда и ищутся опосредованные пути. И главным из них является мышление. Но мышление приводит не к божественным Ипостасям, а к божественной Сущности. Так Ансельмом, а также известным своими злоключениями Пьером Абеляром были заложены основы схоластики – специфической, западной формы рациональности. А вскоре в дело вступает Фома Аквинский, который уже здесь развернулся по полной. Так и рождается модерн. И это не эпоха, это тенденция. Схоластика была лишь первым этапом этого процесса.

Последней шанс Западу дал Иоанн Дунс Скот. Наряду с мышлением и чувственностью он выдвигает третий, непосредственный вид познания – интуицию[101]. Это была очень сильная ипостасная декларация, которая вполне могла выступить третьей координатой знаменитого спора об универсалиях. Это придало бы спору объём и вывело бы его из замкнутого круга. Но о самой ипостаси как носителе интуиции Дунс Скот уже не упоминает – к XIII веку она была окончательно утеряна. Так вера, как вид особого, ипостасного познания, не имея метафизического носителя, окончательно исчезает на Западе с Дунсом Скотом. Без этой третьей позиции спор об универсалиях скатился в плоскостное противостояние разума и чувства. Это спор о природе (сущности). И из этой дилеммы нет никакого положительного исхода.

Д.М.: Но ведь европейское средневековье – это гимн вере. Вера – центр жизни средневекового европейца.

К.Ш.: Восточного европейца, византийца – да. Но не западника. Вера – это опыт, опыт ипостаси. Но если в самой онтологии ипостась отсутствует, то откуда возьмётся опыт веры? Это уже скорее интуитивная надежда, смешанная с эмоциями. И всё это, конечно же, не может служить надёжным источником познания. Западники это понимают. И тогда, в отсутствие ипостаси, фокус внимания западных богословов сосредотачивается на сущности, онтология которой не подвергается сомнению. Сначала в этот фокус попадает, естественно, божественная Сущность, а затем и сущность человека, мира, и всех вещей. Но сущность всегда познаётся только рационально. Поэтому именно рациональное познание стало главным инструментом западных интеллектуалов.

Так что главная деятельная сила западноевропейского человека эпохи Средневековья – это отнюдь не вера, это его разум:

«Западные теологи и философы уже с первых столетий христианства отдавали приоритет интеллектуальному определению сущности перед историческим и бытийным опытом личности. В противоположность этому греческий Восток всегда исходил из приоритета личности перед сущностью»[102]. И с каждым столетием эта разница лишь нарастала. Дунс Скот, который опирался на интуицию как аналог веры, выглядит скорее белой вороной. У Фомы Аквинского в его «Сумме теологии» уже даже «отсутствует какое бы то ни было упоминание о личном Боге бытийного отношения. Бог здесь предстает как объект логического исследования, как абстрактная интеллектуальная достоверность, абсолютно актуальная онтическая сущность, безличная и бытийно – недостижимая движущая причина. На греческом Востоке, напротив… Опыт Церкви есть знание Бога, знание как событие личного отношения»[103].

При этом западное богословие осознаёт принципиальную непознаваемость, апофатичность божественной Сущности. Разум призван был объяснить именно катафатику божественной Сущности, а заодно человека и мира. Отсюда такое важное место принадлежит рациональности.

Д.М.: А как же эпоха мрака? Тёмные века?

К.Ш.: Да, в этом свете довольно нелепо выглядят чёрные мифы эпохи Просвещенчества о якобы тёмном Средневековье. Знаете, есть геноцид – уничтожение народа, а есть хроноцид – стирание целой эпохи. Так вот, такой клеветы, какая обрушилась на Средневековье, не знала ни одна историческая эпоха. Причём клевета эта была направлена как раз на её сильные стороны и достижения. Просвещенцы уверяли, что Средневековье – это время тёмных предрассудков, и оно должно уйти в прошлое. Начинается эра разума. Только есть одна проблема: по сравнению с высочайшим уровнем рациональных рассуждений, присущих средневековым трактатам, писанина просвещенцев – это невысокого уровня журналистика, примитивная публицистика, дешёвая безапелляционная пропаганда. Не «когда – то», а именно в Средневековье возникли первые университеты, оттачивающие строжайшую систему аргументации. На базисе средневековой рациональности выросла вся европейская наука. Принципы аргументации – на высочайшем уровне. Огромное количество дистинкций: схоласты различают такое количество понятий и их оттенков, какое не снилось ни философам Модерна, ни, тем более, просвещенцам.

Однако, при всём уважении к величию и способностям разума, он мёртв. В нём нет живого опыта. А его знание опосредовано. Игнорирование ипостаси привело Запад к атрофированию веры как опытного метафизического способа познания. Вера стала трактоваться негативно – как отсутствие опыта, как «незнание». Вера – это некое волевое моральное усилие, трактуемое как добродетель. Но это вера безопытная, слепая, и оттого часто – фанатичная. Вот ты просто верь и всё. Человек как бы не знает, но слепо верит. Хватает, а схватить не может, и только раздражается. Здесь рождается отчуждение и противопоставление: «знание – вера (незнание)».

Вера в православии не отчуждается. Апофатизм сущности здесь восполнялся ипостасным соединением, и вера была опытом реального личностного общения человека с Богом. В акте веры происходит встреча одной ипостаси с другой ипостасной реальностью. Парадокс, неизвестный западникам: Бог трансцендентен, непознаваем, но я с Ним общаюсь на ты, непосредственно, опытно, как личность с Личностью. Точно так же как одна человеческая личность общается с другой. Только у человека есть внешняя, видимая оболочка, а у Бога её нет.

Это не значит, что всякий православный имеет такую опытную веру. Конечно нет. Большинство из нас – слепцы в вере. Наша синкретическая личность слишком оторвана от своего духовного «отца» – ипостаси, слишком непослушна ему, поэтому её опыт веры ограничен, она видит горний мир «как сквозь тусклое стекло, гадательно» (1Кор. 13:12) Тут важно другое: в православной традиции такая вера является эталоном и целью. И главное – этот опыт был осуществлён на практике целым сонмом святых.

Западный человек своим мышлением обосновывает существование Бога, а его единичность остаётся сиротой, т. к. не имеет живого опыта общения с Ним. Но человек – не робот, ему нужно личное живое молитвенное ощущение. Первыми против этого положения дел восстали католические мистики.

Западная мистика рождается одновременно с западной рациональностью. И всё это как – то подозрительно совпадает со временем окончательного разделения церквей. Отпад от единого вселенского христианства приводит Запад к потере ипостаси. Эта метафизическая единичность всё более растворяется и ускользает от западного человека. Но человек по – прежнему не только всеобщ, но и единичен. Я – это единица, от которой человеку невозможно избавиться. И тогда ипостасная единичность в человеке заменяется природной, чувственной – персоной.

Основоположником западной индивидуалистической мистики считается Бернар Клервосский, основатель Ордена Тамплиеров. Бернар противопоставлял веру мышлению и подозрительно относился к рациональному богословию. Но западная мистика – особая. Ей присуща телесность. Это путь чувственного сострадания подвигам Христа. Это не любовь ко Христу, а, скорее, влюблённость в Него. Об этом свидетельствует молитвенный опыт многих канонизированных католических святых.

Вот характерный пример с Терезой Авильской: «Часто Христос мне говорит: Отныне Я – твой и ты – Моя. Эти ласки Бога моего погружают меня в несказанное смущение. В них боль и наслаждение вместе. Это рана сладчайшая… Я увидела маленького Ангела. Длинное золотое копье с железным наконечником и небольшим на нем пламенем было в руке его, и он вонзал его иногда в сердце мое и во внутренности, а когда вынимал из них, то мне казалось, что с копьем вырывает он и внутренности мои. Боль от этой раны была так сильна, что я стонала, но и наслаждение было так сильно, что я не могла желать, чтобы окончилась эта боль. Чем глубже входило копье во внутренности мои, тем больше росла эта мука, тем была она сладостнее»[104]. Приводя эти откровения Терезы, Мережковский комментирует: «Если бы нечестивая, но опытная в любви женщина увидела Терезу в эту минуту, то поняла бы, или ей казалось бы, что она понимает, что все это значит и только удивилась бы, что с Терезой нет мужчины»[105]

Одним из объектов этой телесной влюблённости была и Дева Мария. Приземлённой, светской лайт – версией этой западной чувственной мистики является «культ прекрасной дамы». Эту нишу заполняют разного рода рыцари, которые выбирают себе даму сердца, часто замужнюю, и платонически ей поклоняются. Особенно преуспели в этом деле примкнувшие к рыцарям миннезингеры и трубадуры, которые умудрялись даже поселяться с нею и её мужем в одном доме. Всё это явления одного порядка. Всё это сфера чувственности. Да, не грубой чувственности, не сладострастия. Это очень тонкая чувственность. Но всё же – чувственность.

В молитвенном опыте Востока мечтательность и образность строго запрещалась, т. к. бывает, что «сам сатана принимает вид Ангела света» (2 Кор 11:14). Молитва должна быть «умной». Никаких чувственных образов! Наоборот – требование сосредоточиться на словах молитвы.

А.Н.: Подожди, ведь ум произносит слова, а слова, как ты сам говорил, заключают в себе общие понятия. Как человеческая единичность может молиться божественной Единичности при помощи общих понятий, которые заключены в словах молитвы?

К.Ш.: Дело в том, что и чувство, и мышление есть атрибуты нашей природы, а не ипостаси. Это как бы разные её полюса – единичный и всеобщий. Поэтому дилемма «мышление или чувство» находится в плоскости природы, и здесь она неразрешима, представляя собой строгую дизъюнкцию. В каждый момент времени человек может сосредоточиться либо на единичном чувстве, либо на мышлении о всеобщем – третьего не дано. Между чувственной и мыслительной деятельностью человека есть тумблер на два положения. Если включается мышление, отключается чувственность, и наоборот. При этом под воздействием тех или иных обстоятельств тумблер всё время переключается и человека носит туда – сюда. Но в каждый отдельно взятый момент времени переключатель находится в каком – то одном положении.

«Непрестанно молитесь» – говорит апостол Павел (1 Фесс. 5:17). Исихазм эти слова воспринимает буквально. Непрестанным произнесением слов Иисусовой молитвы тумблер нашей природы переключается в положение «мышление», отключая тем самым всякую чувственность. Однако мышление не умеет молиться. Оно лишь расчищает путь для молитвы. Сами слова молитвы, представляющие из себя, как и все слова, лишь общие понятия, являются той самой лестницей Витгенштейна, которую при достижении результата необходимо отбросить[106]. И вот здесь уже на главную сцену выходит метафизическая человеческая единичность – ипостась, которая непосредственно молится уже без всяких слов. Точнее – даже не молится, а просто встречается с Христом.

Произносимые с предельным вниманием слова молитвы ограждают метафизическую ипостась молящегося от вторжения в эту область его природной единичности – чувственной персоны, давая возможность молиться без нервного возбуждения. «Умная» молитва расчищает путь для «встречи», т. е. для прихода благодати. Известно, что достигшие высокого уровня благодатной молитвы и приобретшие, так сказать, молитвенный навык, уже не произносили самих её слов, молитва как бы сама бессловесно лилась из их ипостаси.

Непрестанная молитва актуализирует третью координату – веру, с которой одинаково сопрягается и разум, и чувство. Так вместо прямой с двумя концами мы получаем треугольник, в вершине которого соединяются мышление и чувство человека. Всё должно сойтись в одной точке. И вот только в этой благодати человек обретает единство сердца и ума. Иначе говоря, чувства и разум могут гармонично соединиться в человеке лишь посредством ипостаси, в опыте веры.

Тот молитвенный опыт, который на Западе называли «благодатным», на Востоке считался «прелестью», обычным психологизмом[107]. Главной установкой западного мистика, особенно со времён Игнатия Лойолы, была формула «представь себе». Человек путём вызывания в себе различных «благочестивых» образов чувственно возбуждался и принимал это своё психическое возбуждение за благодатное состояние. Отсюда все эти стигматы – факт, свойственный лишь западной религиозности.

Но это был удел немногих. Перевозбуждённые мистики и малахольные дон кихоты составляли меньшинство. Западный мейнстрим двигался в русле рациональности. И наиболее ярко эта модернистская тенденция проявилась собственно в эпоху Модерна. Проект Модерн во главу угла официально поставил мышление. А мыслим мы всегда всеобщее, т. е. сущность. Мышление не видит единичного. Но это уже не казалось тогда проблемой. Ипостась к этому времени окончательно лишилась онтологичности, и вера, утратившая свой источник, стала, в многом, обузой. Она оказалась лишней деталью, ненужной вещью, которую просто некуда приткнуть. Поначалу её отодвинули в сторонку, а потом она и вовсе исчезла.

В европейском сознании, заквашенном на филиоквистском богословии, метафизическая ипостась полностью слилась с эмпирической индивидуальностью (персоной). Этим был нарушен логический закон тождества. И единичное стало уже ассоциироваться исключительно с индивидуальностью, т. е. с эмпирическим проявлением (конкретным существованием) человеческой сущности. Ипостасное, метафизическое познание, таким образом, было отождествлено с чувственным, индивидуальным, субъективным. Но это то, что греки называли мнением, доксой. Это то, что не может быть истиной. Поэтому единственно верным и по – настоящему объективным на Западе было объявлено мышление и его предмет – всеобщее.

Это стало главной характерной чертой западного Модерна: «Представление мира в виде абсолютизированных абстрактных понятий и есть новоевропейская рационалистическая метафизика»[108]. Эталоном становится наука. И такая картина мира была доминирующей в течение нескольких столетий.

15. Модерн и Новое средневековье

К.Ш.: Справедливости ради надо сказать, что картина эта была не безоблачной. Периодически, с той или иной стороны раздавались отдельные голоса в пользу забытой единичности. Это загнанная в подвал ипостасная реальность, пользуясь своим влиянием изнутри, рекрутировала в свои ряды особо тонких индивидов, и выдвигала их на передовую в качестве верных бойцов. Этот феномен получил наименование «Новое средневековье».

Первым огрызнулся великий Паскаль, который, в частности, опасался, что математики, чего доброго, примут его за какую – нибудь теорему[109]. Бога он воспринимал личностно – не как Бога философов, «творца геометрических истин и круговорота стихий», а как Бога «любви и утешения»[110]. В некоторой оппозиции также стоял Лейбниц, создавший свою монадологию. При желании, в монадах можно увидеть интуицию об ипостасях и логосах. Кроме того, он вновь заговорил о забытых целях и смыслах. Это была попытка вернуться к Платону и Аристотелю. Пытались плыть против общего течения и «кембриджские платоники». Однако модернистскую тенденцию было не остановить: «в своей науке о природе Кедворт и его сподвижники вели арьергардные бои против будущего»[111].

Вообще, вызов модерну не стоит понимать, как борьбу одних философов и течений с другими. Это противостояние могло происходить даже внутри одного и того же учения. И оно проявлялось в виде парадоксов, противоречий и нескладух. Просто у одного мыслителя было больше модернизма, у другого – меньше, у третьего – совсем мало. Так, при всех метафизических ошибках, в западной схоластике ещё огромное количество ипостасных интуиций. Модерн Декарта также находится на зачаточной стадии – он ещё предполагает существование врождённых идей. Эмпирист Локк уже отвергает наличие врождённых структур, но, при этом, главным фактором познания считает интуицию. Это явное противоречие, т. к. интуиция, по сути, и есть непосредственное восприятие реальности. Но Локка это не смущает. По всей видимости, он исходит из факта собственного процесса познания, в котором интуиция играет ведущую роль. Хотя, согласно его же учению, никакой интуиции быть не должно – человек есть tabula rasa. Но Локк чувствует, что она реально есть. Поэтому, несмотря на то, что доказать наличие интуиции эмпирически невозможно, эмпирист Локк априорно утверждает её существование. Это, пусть невольное, но утверждение онтологичности ипостасного бытия. Конечно, можно говорить о разных видах интуиции[112], но очевидно, что все эти ниточки в конце концов ведут к своему источнику – ипостаси.

Очень много модернизма было у Просвещенства. Можно сказать, Просвещенство – любимое дитя модерна. Любимое, потому что наиболее последовательное. Именно в эту эпоху рождается идея всеобщего безличного прогресса. Но и у Просвещенчества был свой внутренний бунтарь – Руссо.

А потом против модерна мощно выступил Кант. Но и Кант амбивалентен. Это был философ Просвещенства, написавший даже о нём эссе. Кстати, Кант, в отличие от того же Локка считал интуицию низшим, чувственным началом. И в то же время у него были очень сильны метафизические, ипостасные интуиции. Его «практический разум» – это ведь и есть ипостась, чистый дух, свободный не только от Космоса, но и от собственного микрокосма. И вокруг этого «практического разума» Кант предлагает строить всю человеческую жизнь – личную и общественную. Он, при отсутствии понятия «ипостась», тем не менее фиксирует её, и заключает, что без неё истинное познание невозможно. Потому что вещь как ноумен существует лишь в логической структуре мышления, и им не ухватывается непосредственно, а лишь описывается. А вещь как феномен воспринимается чувственно, в опыте. Но чувства ошибаются. В итоге мир в своей онтологии оказывается непознаваем: «Ни логическое заключение, ни чувственный опыт не могут, по Канту, выступать в качестве фундаментального и окончательного онтологического аргумента»[113]. В качестве решения Кант предлагает опираться на «практический разум», который является его пониманием ипостаси.

По этой же причине Кант отвергает все бывшие до него доказательства бытия Бога как рациональные, ноуменальные и неадекватные. Взамен он предлагает своё доказательство, основанное на «практическом разуме», т. е. на вере как ипостасном познании. Проблема в том, что сам Кант – плоть от плоти дитя модерна. И его объяснение «практического разума» слишком рассудочно. Разворачивая свои аргументы и логику, сам он опыта веры не имел.

Тем не менее это учение Канта стало мощным бастионом на пути движения модерна. Так и не сумев взять эту крепость, модерн её просто обошёл. Запад в этом аспекте Канта не переварил. Он остался загадкой. И до сих пор существует на уровне ценного музейного экспоната или красивого афоризма. Правда, были ещё неокантианцы, пытавшиеся реанимировать сильные ипостасные интуиции своего великого учителя.

* * *

К.Ш.: Следующими адептами Нового средневековья стали «романтики», провозвестником которых был Новалис. В качестве антитезы модерну романтизм провозгласил свой лозунг: «чувствую – следовательно существую». И это же время рождения немецкого идеализма, который во многом амбивалентен.

Здесь против модерна больше всех, пожалуй, поработали Фихте и Шеллинг[114].

Но поколебленное знамя модерна было уверенно подхвачено ренегатом Гегелем, вышедшим как раз из романтизма. Его без-личностный мировой дух разворачивается неумолимо, следуя своей внутренней логике и закономерностям. А отдельные индивиды и нации – не более чем орудия мирового духа. Любые объективные процессы безличностны. И им подчинено всё личностное, единичное.

* * *

К.Ш.: Против великого и ужасного Гегеля скромно выступил Кьеркегор. Настолько скромно, что о нём тут же забыли. Настоящее открытие Кьеркегора происходит только в XX веке. Французов с ним познакомил находившийся в эмиграции Лев Шестов, который, в свою очередь, узнал об этом забытом датском гении от Гуссерля. Им он особенно пришёлся по душе. Кьеркегор ввёл понятие экзистенции – существования. А его формула: «существование предшествует сущности» станет девизом грядущего экзистенциализма.

Кьеркегор вновь заговорил о вере, а личностное он ставит выше сущностного: «Вера – это как раз такой парадокс, согласно которому единичный индивид в качестве единичного стоит выше всеобщего… не подчинён ему, но превосходит его… единичный индивид… определяет своё отношение ко всеобщему через свое отношение к абсолюту, а не своё отношение к абсолюту через своё отношение ко всеобщему»[115]. Хоружий поясняет, что в «этом рассуждении, „единичный индивид“ – вовсе не просто отдельный индивид, а индивид, „единичный в противоположность всеобщему“, сингулярный, носитель единичности как особого качества, обретаемого в акте веры»[116]. Иначе говоря, Кьеркегор пытается ухватить ипостась. Но в распоряжении западных интеллектуалов такой категории уже нет, она полностью слилась с индивидуальностью. Но индивидуальность, будучи, в отличие от сущности, единичной категорией, всё же предстаёт явлением одного с ней порядка. И сущность, и индивидуальность – категории «подлунные». Индивидуальность – это всего лишь определённая конфигурация, конкретное воплощение сущностных (общевидовых) свойств. Индивид не метафизичен, он посюсторонен.

Кьеркегор никак не может выбраться из филиоквистской парадигмы. Его беспорядочные и противоречивые философские нагромождения – не что иное как очередная попытка разобраться в хитросплетениях общего и единичного в человеке. Это попытка вырваться из лап ессенциализма в условиях отсутствия чёткого разделения понятий «сущность» и «ипостась». Сущность – это общая природа, а человек живо ощущает в себе единичную «внутреннюю реальность». Но в филиоквистском дискурсе эта «внутренняя реальность» совпадает с категорией «индивидуальной сущности». Поэтому кьеркегоровская экзистенция – это очередное смешение двух отдельных миров – «подлунного» и «надлунного», физики и метафизики, природного и ипостасного. Наряду с верой туда помещаются желания и эмоции. А сама вера даже трактуется Кьеркегором как «страсть»[117]. Целясь в ипостась, Кьеркегор опять попадает в индивидуальность, персону.

Тем не менее, Кьеркегор был очень близок к обретению ипостаси. Он называл её «внутренней реальностью». И, в отличие от Канта, он имел живую, опытную веру, которую и ставил во главу угла своего познания: «Субъективность есть истина. Парадокс появился в силу того, что вечная, существенная истина стала соотноситься с экзистирующим индивидом… эта вечная, существенная истина сама есть парадокс»[118]. На фоне стремительно прогрессирующего модерна Кьеркегор, строивший свою философию на камне веры, выглядит юродивым, и лично глубоко трагичен.

* * *

К.Ш.: А тем временем модерн на всех парах несётся вперёд. И у него новый фаворит – гегельянец Маркс, который, по его же словам, просто поставил учение Гегеля с головы на ноги. Маркс также учил о всеобщем закономерном развитии. Но будучи более последовательным, нежели его собственный учитель, он прямо заявил, что это – движение не духа, а материи.

Параллельно набирает силу сциентизм, подминающий под себя науку. По его стопам идёт и гуманитарное знание, в котором начинает доминировать позитивизм. Там блистает Огюст Конт, также близкий к Гегелю[119].

В это время у модерна был ещё один мощный триггер – Чарльз Дарвин. Открытие им в 1859 году эволюции видов шокировало публику и научный мир. Эволюция представлялась этому блистательному учёному как закономерный природный процесс, механизмом которого является естественный отбор. Его доводы были столь убедительны, что вскоре дарвинизм стал общим местом. Маркс даже пытался посвятить Дарвину свой главный политэкономический труд. Правда, безуспешно – тот отверг лестное предложение.

Постепенно складывается «великая натуралистическая история», которая объясняла мир с точки зрения сциентизма, эволюционизма и позитивизма. И как – то всё очень гладко выстраивалось. Но внимательный взгляд в этой истории обнаруживал очевидные нескладухи – тёмные места и белые пятна, то, что Андрей Баумейстер назвал онтологическими разрывами. Всё больше звучит критика сциентизма, и даже в академических кругах признают, что наука слишком далека от жизни: «мыслительные построения науки представляют собой лишенное реальности царство надуманных абстракций, пытающихся своими иссохшими пальцами ухватить плоть и кровь действительной жизни, но никогда не достигающих этого»[120].

Выдвигается целая плеяда «романтиков» нового поколения. Среди прочих выступили Дильтей, Виндельбанд, Риккерт. Позитивизму и сциентизму они противопоставили «науки о духе». Рождаются гуманитарные науки, которым, в отличие от естествознания, отныне свойственно не только «объяснение», но и «понимание». Но «понимание» неизбежно предполагает существование в человеке свободной от обстоятельств внутренней единичной реальности. Таким образом, провозглашая «понимание» в качестве основного подхода к познанию человека, «науки о духе» невольно постулируют существование ипостаси, просто не называя её по имени.

* * *

К.Ш.: А тем временем модерн, не замечая препятствий в виде отдельных возражений, движется вперёд. Его не смутили ни Шопенгауэр, ни Ницше, ни Бергсон, ни даже Достоевский. Эстафету принимают логические позитивисты, которые положили своей целью не допустить даже самóй логической возможности какой бы то ни было метафизики. Но и среди них нашлось своё «неразумное дитя» – Витгенштейн, который оказался отъявленным метафизиком и каким – то даже мистиком, учитывая его «о чём нельзя говорить, о том необходимо молчать».

Вообще, конечно, Витгенштейн – само противоречие. С ним связывают лингвистический поворот (или скорее разворот) в философии. Он утверждает, что не идеи рождают слова как собственные символы, а слова, сказанные в тех или иных контекстах, рождают идеи. С первого взгляда – типичный матриархат. Но всё же, по мысли Витгенштейна, есть вещи невыразимые словами. Т. е., с одной стороны он свергает «отца» – идеи, порождаемые словами. Но с другой стороны он говорит о неком подлинном «отце», которого невозможно выразить словами. Т. е., в очередной раз разоблачая матриархальную метафизику, он как бы намекает, что есть истинная метафизика, недоступная мышлению и речи.

Однако на Западе нет понятия ипостаси. И мысль остаётся невыраженной. Из – за этой его двойственности Витгенштейна одни считали борцом с метафизикой, а другие – её создателем.

На самом деле тут речь о разных типах метафизики. Одну, западную, он добивает. Другую – восточнохристианскую – интуитивно прозревает. Он живо чувствует ипостась как невыразимую реальность, не видимую чувственно и не ухватываемую словами и рассудком. Академически не выхолощенный Витгенштейн чувствует невозможность высказать словами главную тайну мироздания. И свои собственные слова он воспринимает не более чем лестницу или строительные леса, средство, за которыми находится подлинное здание, храм. И чтобы увидеть его во всей красе, леса следует отбросить[121].

* * *

К.Ш.: А модерн всё ширится. Залетев в XX век, словно боевая часть ракеты в целях своей неуязвимости со стороны ПВО, он и вовсе разделяется на ветви. Формируются три глобальных просвещенческих проекта – либерализм, коммунизм и фашизм[122]. Борьба становится тотальной. Она начинает происходить не только между противниками модерна и модерном, но и между разными ветвями модерна, что привело к двум мировым войнам, а затем и к холодной войне. Все ужасы этого противостояния породили мощную реакцию, объединяемую понятием «экзистенциализм».

Экзистенциализм возник как очередная реакция на исчезновение метафизической личности из антропологического дискурса. Это поиск «надлунной» личности в «подлунном», сущностном мире. И этот поиск был заранее обречён на фиаско. Это попытка измерить расстояние в килограммах. Сущность человека «сказуема», её можно выразить, её элементы можно выделить и посчитать, определить в качестве понятий. Индивидуальность человека определяется через его индивидуальный набор сущностных качеств, т. е. через общее. А значит это можно выразить языком. Личность же, понимаемая как ипостась, «несказуема», её невозможно выразить, т. к. она из другого измерения. Поэтому даже если перебрать, «посчитать» все сущностные характеристики индивидуальности, среди них не окажется личности. Но каждый человек её переживает как некое существование, которое невозможно определить: «Конечно, я могу схватить Другого, задержать, толкнуть его… но всё происходит так, как если бы я хотел овладеть человеком, который убегал бы, оставляя у меня в руках свое пальто. Это именно пальто, оболочка, которой я владею»[123].

Так, находясь в матриархальной парадигме, экзистенциализм ищет и не может обнаружить «отца» – ипостась. И тогда мир объявляется абсурдом. Таков экзистенциализм Камю[124].

Многие тоскуют по пропавшему «отцу»: «Это ощущение утраты личностной непосредственности, эта душевная боль личного отсутствия Бога сквозит в текстах Сартра, как и других выдающихся мыслителей современного Запада, которые отказываются сводить истину о Боге просто к рассудочному понятию. Сознание личного отсутствия порой достигает остроты непосредственного эротического события. Сартр пишет: «Пусть Он покарает меня сто, тысячу раз – лишь бы Он существовал!». Только любовь, пережившая утрату, готова заплатить любую цену за то, чтобы боль отсутствия сменилась непосредственной очевидностью личного присутствия»[125]. Но «отец» всё никак не появляется. В этих условиях делается вывод: раз не появляется, значит его и нет. С другой стороны, приходит понимание, что «мать» своей статичной сущностью подавляет реальное человеческое существование. Тогда многие идут на крайние меры и отвергают саму «мать» – сущность. Такова логика Сартра.

Всё разворачивается в стиле греческой трагедии: так и не найдя «отца» (ипостась), человек в порыве отчаяния отрекается от родной «матери» (сущности) и отдаётся ветреному чувственному фантому (существованию). Итог печален и трагичен: будучи метафизической экзистенцией, но отвергая саму метафизику, человек добровольно по неведению остаётся в космической тюрьме, из которой ему никогда не выйти.

* * *

К.Ш.: Особняком стоит Хайдеггер. Понимая, что существование (экзистенция) Сартра – это всего лишь актуализация сущности, т. е. индивидуальность, персона, он пытается уйти от плоскостной антиномии «сущность – индивидуальность». Хайдеггер вводит третью координату – «эк – зистенцию» («Dasein»), которую он выводит из понятия «экстаз». И это уже очень напоминает христианскую ипостась: «Эк – зистенция, экстатически осмысленная, не совпадает ни содержательно, ни по форме с existentia. Эк – зистенция означает содержательно выступание в истину Бытия. Existentia (французское existence) означает, напротив, actualitas, действительность в отличие от чистой возможности как идеи»[126]. Эк – зистенция (Dasein) «есть экстатическое стояние в истине бытия»[127]. Таким образом, у Хайдеггера сущность «определяется не из esse essentiae и не из esse existentiae, а из эк – статики»[128]. И это не что иное как прозрение православного взгляда на метафизическую единичность и попытка патриархального реванша. Парадокс Хайдеггера состоит в том, что он, считаясь чуть ли не главным философом XX века, остаётся не понятым до конца чудаком. Западный мейнстрим двигался совсем в другую сторону, порождая новую реальность – постмодерн.

* * *

К.Ш.: Европейская цивилизация зашла в тупик. И это уже не прозрения и тонкие интуиции мыслителей уровня Достоевского и Шпенглера. Это уже факт, очевидный даже для простого обывателя. Проект Модерн с его тотальной рациональностью, очевидно, завершён. Однако полуживой он всё ещё цепляется за жизнь, и никак не уходит. Более того – он жаждет реванша. Ему противостоит взбунтовавшийся против всякой рациональности и глобальных проектов Постмодерн, который, однако не проявляет себя как нечто содержательное. Он выглядит скорее деконструкцией Модерна, порождая тем самым некое безвременье. Очевидно, что нынешнее время – это место перехлёста разных эпох. Человечество замерло в ожидании новой эры, которая должна прийти на смену Модерну.

Многие считают, что наступает активная фаза Нового средневековья[129]. В качестве симптомов они указывают на серьёзные метаморфозы, которые уже давно происходят в культуре и социуме. В XX веке они только усилились. Так в художественном творчестве таким симптомом видится Серебряный век с его тягой к мистике, а также художественный авангард и символизм. Характерную эволюцию пережил такой литературный жанр как фантастика. Место научной фантастики с середины XX века прочно занимает фэнтези, наполненное мифологией, магией и эстетикой Средневековья. И вообще, всё меньше места в общественном сознании занимает рациональность, и всё больше – религия и её суррогаты: суеверия, магия, астрология. В прессе рядом с вполне себе научными прогнозами погоды печатаются гороскопы и предлагаются услуги колдунов. Политика, пожалуй, откликнулась последней, но её процессы оказались невероятно стремительными, и буквально на наших глазах разворачивается крушение глобальных проектов и постепенная феодализация регионов. Миграционные процессы ассоциируются с нашествием варваров. А в связи с последними кризисами, эпидемиями и войнами у людей как никогда сильны апокалиптические ожидания.

Но если всю эпоху Модерна вплоть до сегодняшнего дня Запад преследует тень Средневековья, то, может быть, надо задаться вопросом – зачем оно вернулось? Обычно эпохи возвращаются, хотя бы даже в качестве призраков, если людьми не усвоен какой – то важный опыт. И призрак Средневековья маячил перед глазами Модерна не просто так. Он внушал его представителям, что необходимо извлечь из этой великой эпохи те ключевые уроки, которые не были в своё время извлечены.

Но Запад так и не внял призраку. Тот не был услышан. Потому как Запад своё Средневековье уже пережил, а другого он не знает. Нет смысла проходить один и тот же путь, повторяя те же ошибки. Но в резерве человечества есть другой опыт европейского Средневековья, опыт «другой» средневековой Европы – Византии. Особенно это касается мысли. Именно там на базе восточно – христианского богословия были разработаны основные принципы ипостасно – сущностной антропологии, так легкомысленно затем изменённые на Западе.

Личность должна быть возвращена человечеству, и возвращена именно в соединении с метафизической ипостасью.

* * *

Д.П.: А может так оказаться, что борьба ветвей модерна между собой была имитацией? А на самом деле либерализм, коммунизм и фашизм – это три нанайских мальчика.

К.Ш.: Может и так. А может и нет. В любом случае, на наших глазах всё это смешалось в кучу с коллективным экзистенциализмом всех мастей. Это соединение несоединимого. Получилось то, что мы сейчас называем постмодерном.

Л.Д.: Не любишь постмодерн?

К.Ш.: Понимаешь, если в одной ёмкости смешать тысячу различных компонентов, одним из которых будет дерьмо, я могу со стопроцентной вероятностью утверждать, что получится целая бочка чистейшего говна. В нашем же случае этот компонент вообще преобладал. В итоге так и получилось: в результате смешения разных модернистских и антимодернистских течений возник трёхголовый постмодернистский монстр – левый либеральный фашизм, ориентированный на крайнюю индивидуальность. И этот монстр отличается патологической нетерпимостью. Он тоталитарен и не выносит противоречий и дискуссий. Это «горец», который должен остаться один.

16. Итоги борьбы

К.Ш.: Весь многовековой спор модерна со своими оппонентами – о том, что главное в человеке – единичное или всеобщее, индивидуальность или сущность. Все эти антиномии в сфере антропологии напоминает борьбу двух картин мира в европейском естествознании – механистической и электромагнитной. Ньютон – это своего рода модерн, механистически смотрящий на мир. Электромагнетизм – аналог философии жизни, экзистенциализма и персонализма. И у сторонников механицизма, и у представителей электромагнитной картины мира были свои убедительные аргументы. Но ни те, ни другие так и не смогли взять верх. Их позиции примирила квантовая механика, допустившая корпускулярно – волновой дуализм как двойственность, парадоксальность бытия.

В области философской антропологии пока не так всё гладко. Модерн фактически умер, но напоследок организовал в Европе ряд тоталитарных режимов, в упор не замечающих конкретного человека, личность. И вдобавок закатил ещё две мировые войны. Именно после ужасов Первой и Второй мировых войн, в рамках умирающего Модерна особенно усилилась противоположная партия, ставящая во главу угла экзистенцию реального, единичного человека.

Проблема в том, что этот спор ведётся в одной плоскости – в космической области. Это спор о природе, о «подлунном» мире – о видимой части или мыслимой целостности. И этот спор неразрешим, пока мы не введём третью забытую категорию – ипостась, метафизическую единичность. Это как если бы мы ввели третью координату или одели бы очки 3Д, и плоский мир превратился бы в объёмный. Но этому мешает филиоквистская установка Запада. В условиях «смерти субъекта», «смерти Бога», «смерти метафизики», ситуация оказалась патовой.

Метафизическая единичность, обнаруженная некогда в человеке средневековой Европой, всё время с неизбежностью проявляется в европейском сознании. Это те, кто расслышал потерявшуюся в Модерне личность. Романтики, Кант, Кьеркегор, Достоевский, Ницше, Бергсон, а позже персоналисты и собственно экзистенциалисты с Хайдеггером ясно показали, что единичное существование человека есть первичная реальность, что «весь мир не стоит слезы ребёнка». Но места для неё уже нет. Т. к. нет уже никакой метафизики. Есть только Космос. И в этом «подлунном» мире нет места для «надлунной» ипостаси. Человеческая единичность здесь может проявиться только как индивидуальность, как персона, т. е. как неполноценный осколок общечеловеческой сущности.

Говоря о первенстве личности, о бесценности каждого человека, современный Запад говорит, по факту, об индивидуальности. И эта путаница породила новую реальность – постмодернизм с его дичайшим индивидуализмом и субъективизмом. Каждый теперь смотрит на мир не с точки зрения человечества (мышлением), и не с точки зрения метафизичной личности (ипостасно), а с точки зрения одномерного индивида (чувственно). Отсюда, с одной стороны, невыносимое одиночество, а с другой – невозможность объединения с другими людьми: «ад – это другие». Такова реальность постмодерна.

Вечер второй

17. Эпоха Возрожденчества

А.Н.: Возвращаясь к вчерашнему нашему разговору. Мне всё же традиционная западная культура представляется вполне себе патриархальной. Особенно по сравнению с нашим временем.

К.Ш.: Согласен, классическая европейская культура довольно патриархальна. Но в конце концов патриархальный Запад сменил матриархальный Пост – Запад. Почему? Да потому что изначально это был дурно понятый патриархат.

После изменения Credo на Западе возникли две противоположные установки. Первая порождена духовной практикой. Это реальное ощущение ипостаси, открытой христианством, как чего – то первичного, фундаментального, отправного, экзистенциального, онтологичного и метафизического. Вторая – теоретическая – порождена новоявленной богословской формулой, согласно которой личность не имеет онтологии, она не метафизична и порождается человеческой сущностью. Возникла парадоксальная ситуация: всё мироощущение христианина пронизывало реальное присутствие ипостаси, при том что филиоквистская догма в своей антропологической проекции её отрицало. Поначалу христианское самоощущение метафизической личности было слишком ярким, чтобы обращать внимание на безжизненные формулы. Мышление европейца, оторвавшись от своего богословского фундамента, встало на сторону духовной практики. Тем более, что в тонкости догматики были посвящены немногие.

Чтобы успешно противостоять собственной богословской аксиоме и воспроизводить аутентичное христианское самоощущение, западной антропологии, подобно древним астрономам, пришлось строить мыслительные эпициклы. Эпициклы как бы маскируют филиоквистский «геоцентризм» человека, вводя его в искусственно смоделированное христианским сознанием и мышлением «коперниканское» пространство. Путём схоластических и философских построений из фундаментальной богословской матриархальной посылки филигранно производились частные антропологические и культурные патриархальные выводы. Вся последующая философская западная мысль была не чем иным как построением патриархальных эпициклов в условиях матриархальной богословской (метафизической) установки. Эти эпициклы призваны были обосновать патриархальное мировоззрение.

Однако борьба была не равной, и она не могла продолжаться слишком долго. Взгляд на бытие всегда определяется взглядом на абсолютное бытие: «философия – служанка богословия». И как бы служанка не упиралась, рано или поздно она пойдёт за своей хозяйкой. Так, в конце концов, и вышло – фундаментальная аксиома постепенно брала своё, и чем дальше, тем сильнее и чаще приходилось оправдывать перед ней реально ощущаемое изнутри первенство метафизической личности. Но аргументов было всё меньше и меньше. Как ни ухищрялись философы и богословы, сложно было им противостоять фундаментальному богословскому догмату. С другой стороны – патриархальные убеждения были слишком сильны. Всё это привело к любопытным метаморфозам. В качестве «отцовского» начала место ипостаси заняла сущность. «Материнским» же началом стала полагаться индивидуальность. В результате патриархат на Западе сменился не матриархатом, а квази – патриархатом.

Подлинный христианский «отцовско – материнский» тандем «ипостась – сущность» был подменён латинской парой «сущность – индивидуальность». Соответственно, изменились и инструменты познания истины. Отринув метафизическую ипостась, западники ограничили все свои изыскания лишь сферой природы (сущности). И вместо универсальной двоицы «вера – разум», они с тех пор вынуждены были решать вечную дилемму «разум – чувства». При этом вера, лишившись своего носителя – ипостаси, была отнесена к сердечной сфере. Вера была причислена к чувствам, но как бы высшего качества.

Общечеловеческий разум стал полагаться «отцовским» началом, а индивидуальное сердце – «материнским». И так как патриархальный образ мысли и действия считался эталонным и нормативным, в человеке главенствовал разум. При этом схоластика ударилась в крайности: плоть была загнана в человеческие подвалы и объявлена источником зла. Нормативность была во всём. Поначалу сила этой инерции была слишком велика. Но единичное в человеке требовало выхода. И однажды этот котёл взорвался.

* * *

К.Ш.: Да, бомба, заложенная в христианское богословие прибавкой «филиокве», рано или поздно должна была сдетонировать в культуре. Первым серьёзным матриархальным реваншем стал Ренессанс. Сердце вырвалось наружу и растоптало разум.

Деятелей эпохи Возрожденчества можно понять – им надоела мертвящая схоластика. Веры как опыта нет. А своеобразная западная мистика и розовые сопли по поводу «культа прекрасной дамы», всё это – удел немногих. Единичное в человеке рвалось наружу из тюрьмы разума. Но т. к. уже не было ипостаси с живой, опытной верой, то в результате вырвалось индивидуальное чувство. Да, основой этого единичного стал опыт, но уже опыт не метафизический, ипостасный, а индивидуальный, чувственный. И это было только начало эпического противостояния чувства и разума, противостояния, которое с переменным успехом будет продолжаться на Западе многие столетия.

Эта борьба сердца и разума в плоскости замкнутого круга напоминает суетливую беготню глуповатой собаки за собственным хвостом, и является одной из характерных черт европейской истории, отражённой, кстати, в европейском искусстве. В частности, она породила огромный массив классической литературы с парадигмой противостояния «разум – чувства».

Итак, эпоха Возрожденчества – первый серьезный матриархальный реванш. Недаром ее главные деятели были названы «титанами». Действительно, в Ренессанс «титаны» восстали против «героев». Что они «возрождали»? Чувственное, матриархальное видение мира.

Ярче всего матриархальный дискурс Возрождения проявился в его изобразительном искусстве. Оно, без сомнения, прекрасно. Но ренессансная живопись появляется не просто как «еще один жанр в искусстве», оно вытеснило и заменило собой икону. Западноевропейская иконопись умерла. Ее убила картина, которая заняла место иконы. Равноценна ли это замена? Ведь икона написана в обратной перспективе и изображает как раз неочевидное, невидимое, то, что можно только мыслить и во что можно только верить. В отличие от простой картины, на иконе и люди и мир изображены не такими, какие они есть «на самом деле», т. е. в своем реальном, эмпирическом «существовании», а такими, какими они должны быть в идеале, т. е. в своей «сущности». Это мир без теней и горизонта. Изображённое на иконе – это предмет мышления и веры, а не чувственного восприятия. И для этого в иконописи был разработан специальный язык и принципы изображения[130].

При всей красоте ренессансной, прямоперспективной живописи, этот жанр более низкий, чем иконопись, потому как «эстетически выверено» и «достоверно» изображает простую очевидность взамен неочевидных предметов мышления и веры. Последующие века развития ренессансной живописи – это бесконечный поиск новых форм и попытка как раз уйти от поднадоевшей очевидности и приевшегося реализма. Всё кончилось Малевичем. «Чёрный квадрат» – это жирная точка, поставленная на реалистичной живописи. Это тёмный экран выключенного телевизора. Раньше по нему шла передача по истории искусства, а хулиган Малевич пришёл и выдернул шнур. Так началась эпоха «современного искусства».

Характерно, что именно в год «Чёрного квадрата» в России с триумфом прошла первая выставка древних икон. Только теперь, в эпоху торжества русского авангарда до людей дошло, что иконопись – это не «образчик народного примитивизма», как утверждал Матисс, а высокое искусство. Так замкнулся этот круг.

В.К.: Разработавший теорию перспективы в живописи, кстати, ракетчик и сподвижник С.П. Королёва, Б.В. Раушенбах, говорил, что современное искусство апеллирует уже не к разуму (как икона) и даже не к чувству (как картина), оно обращено к подсознанию, и «это явное движение от человека к обезьяне»[131].

К.Ш.: Я бы не был столь категоричен по отношению к современному искусству. Просто это другое. Художественный авангард – это, может быть и не искусство вовсе, в традиционном понимании. Это, скорее, философия. Поиск новых идей. Старые – давно утрачены.

Возрожденчество – это бунт единичного против всеобщего, вылившийся в восстание индивидуальной плоти против мертвящих оков схоластического разума. Как это ни парадоксально звучит, Ренессанс стал светской альтернативой католической мистике. Альтернативой гораздо более массовой, можно сказать – повсеместной. Мистики возбуждались «образной молитвой» и «подражанием Христу», а возрожденцы – обычными радостями жизни. Но и там, и там действовала не метафизическая ипостась, а чувственная индивидуальность.

18. Эра рассудка

К.Ш.: Определённые позиции западный квази – патриархальный тип мышления вернул лишь в эпоху Реформации. Это был период высочайшего религиозного напряжения, пришедший на смену Ренессансу с его религиозным индифферентизмом. И это же было время рождения науки. Новоевропейская наука рождается не «где – нибудь» и не «когда – нибудь», а именно в эпоху религиозных войн и расцвета инквизиции. Казалось, вера и мышление вновь соединились в союзе против вернувшейся матриархальной ментальности.

Но религиозный индифферентизм Возрожденчества не прошёл даром. Пока народ наслаждался вышедшей из – под контроля чувственностью, с западной рациональностью произошла серьёзная метаморфоза – место разума на троне занял рассудок, который тут же выступил против своего предшественника.

Протестантизм восстал против схоластики, объявив, что спасение осуществляется верой, и что эта вера проста. Лютер назвал разум «потаскухой дьявола» и объявил, что «Аристотелем христиан Бог наказал». В итоге под видом «простоты веры» стал царствовать произвол в истолковании Писания.

А.Н.: Поэтому приятель Лютера, Меланхтон, быстренько составил катехизис по схоластическим лекалам.

К.Ш.: Да, вскоре стало ясно, что «простота веры» без рациональности не работает. Но тут произошло то, о чём Христос предупреждал в притче об изгнанном бесе (Мф. 12:45). Бес рациональности, изгнанный Лютером, вернулся, но уже в другом качестве. Изгнан был разум, а вернулся рассудок. Это сразу спускает западноевропейскую интеллектуальную деятельность с ментальных высот платонизма и возвращает её к временам героической мифологии.

Разум и рассудок – это два принципиально разных вида рациональности. Разум всегда исходит из метафизических, априорных оснований, которые невозможно проверить эмпирически. Это путь философский, путь прозрения. Рассудок – это поиск связей и причин, каузальность. Это путь объяснения внешних факторов, приведших к данному явлению, путь чисто научный, сциентистский. В этом, по существу, и заключается вся разница между средневековой схоластикой и новоевропейской наукой.

Возникла ситуация qui pro quo – одно вместо другого. И это явно была игра на понижение. Ещё более усугубляется старая, матриархальная парадигма, в рамках которой «надлунный» мир окончательно лишается онтологического статуса. Теперь это не более чем эманация, которую порождает этот, «подлунный» мир.

Таким образом для человека закрывается уже не только ипостасная, но даже сущностная метафизика. Вместо них возникает некая бутафорская лайт – версия – метафизика рассудочная, которая полагается началом относительным. Это и было окончательным рождением модерна.

Поначалу этот дискурс не был основным «тоном» эпохи. Он скорее звучал как «обертон». И лишь постепенно, по мере накопления матриархального бэкграунда, он перешёл в «доминанту», во многом определив западноевропейскую философскую, научную и культурную «тональность» последующих эпох.

* * *

К.Ш.: Чувства, разум и рассудок – это помощники, наёмные менеджеры ипостаси, управляющие её обширными природными владениями. Человек как бы собирает пазлы, нет, скорее мозаику. Чувствами он наблюдает доксу – раздробленный, фрагментированный мир мнений – реальный физический мир, который не складывается в единую картинку. Тогда он подключает разум. Разумом он прозревает эпистему – он видит целостную картинку, которую необходимо собрать – реальность в её былой, потерянной целостности. Тогда человек даёт команду рассудку, который работает с дианойей. Дианойя – это знание математических структур и связей, стоящих за физическими явлениями. Выявление этих структур помогает человеку сложить из этих деталей единую целостную картинку. Так рассудок анализирует и собирает из разрозненных кусочков мозаики единый рисунок. Т. е. эпистема – это целостная картинка, а дианойя – это та же картинка, но уже мозаичная, сложенная из разрозненных кусочков реальности. В идеале эти картинки должны совпасть.

Истины, на которых основывается разум, априорны, их источник – метафизическое прозрение. Когда из поля зрения исчезла ипостась, разум лишился источника информации и опоры, и как бы повис в воздухе. Он стал никому не нужен, как поэт, лишившийся вдохновения. И жалок, как собака, за которой не вернулся хозяин.

Рассудок, в свою очередь, тоже не самостоятелен, он всегда ориентируется на спущенные сверху образцы – парадигмы. Эти фундаментальные предпосылки есть начало любых рассуждений. На языке математики они называются постулатами или аксиомами. Опираясь на поставляемые разумом априорные картинки, рассудок своим мощным интеллектом выстраивает систему эмпирически проверяемых суждений.

Но что происходит, когда разум отключён и поставки прекращаются? Ему тут же находится замена. Индивидуальная природа, питаемая неиссякаемой чувственностью – именно она с радостью начинает бесперебойно снабжать нашу аналитическую способность своими картинками, которые рассудок по привычке воспринимает как фундаментальные предпосылки.

Происходит роковая подмена. Рассудок продолжает получать парадигмы, но уже не сверху, а снизу. Это уже не эпистема, как абсолютная универсальная истина, это докса, частное мнение, генерируемое человеческой индивидуальной природой. И в отличие от опыта веры и прозрений разума, эти аксиомы рассудка субъективны и совершенно произвольны. В этом случае человеческий рассудок интеллектуально обслуживает не что иное как собственную чувственность. И вот человек – индивид – опять мера всех вещей. Софисты передают привет.

* * *

А.Н.: А как же появление новоевропейской науки? Ты не рассматриваешь её как патриархальный реванш?

К.Ш.: Гравитация Возрожденчества оказалась слишком сильной, а подмена разума рассудком – роковой. И по иронии судьбы именно новоевропейская наука стала могильщиком псевдо – патриархального мировоззрения. Это на первый взгляд выглядит парадоксом. Ведь начальным моментом рождения новоевропейской науки стал гелиоцентризм, в основе которого лежит действительно сугубо патриархальный взгляд.

То, что Земля вертится вокруг Солнца – это неочевидно, и есть продукт мышления, а не эмпирического восприятия. Коперниканство – чистой воды платонизм: оно возникло не в результате накопления фактов, а как интуитивное прозрение идей[132]. Кеплер говорил о врожденных архетипах, а в гелиоцентризме его убедили не эмпирические данные, которых к тому времени просто не было, а «мандала» как образ Троицы. С новой силой зазвучала идея существования светоносного эфира как «пятого элемента». Декарт основополагающей основой бытия провозглашает «субстанцию мыслящую». И всё же наука пошла в другом направлении – позитивистском, матриархальном.

Дело в том, что платонизму, как и христианству, был свойственен «духовный гелиоцентризм» – всё материальное и чувственное «вращалось» вокруг некоего «духовного солнца» – ипостаси, разума, духа («Царство Божие внутри вас»). В этом смысле христианский человек представляет собой своеобразную внутреннюю «солнечную» систему, причём в «коперниканском» её варианте. В центре человека располагается его духовное «солнце», которое должно уловить в свою орбиту бесхозную и своенравную «землю» – собственную индивидуальность. «Солнце» говорит о должном, умопостигаемом, духовном, и определяет все обстоятельства жизни собственной «земли», терзая её своими нравоучениями.

Этот «духовный гелиоцентризм» вполне согласовывался с физическим геоцентризмом: Земля и живущий на ней человек есть центр мироздания («микрокосм», «образ Божий», «венец творения»). Однако к тому времени уже произошла подмена «героя». И даже Декарт, не заметив эту фатальную рокировку, «приземляет» духовное «солнце» человека – ипостась, приписывая ей атрибуты индивидуальности: «в отличие от Платона, он включил в дух данные чувств, включил всё, что мы знаем сегодня как содержание сознания; и то, что получилось, назвал "Я"»[133]. Человек, даже в своей глубине, теперь – не матафизическая ипостась, а космическая персона. Совершенное «духовное» в западноевропейском сознании отныне путается с несовершенным «душевным».

И эта путаница имела неизбежное следствие: в культуре Модерна постепенно наступает разочарование в человеке. Он не оправдал надежд. Ужасы Реформации и последовавшей за ней страшной эпохи отодвинули эмпирического человека, а вместе с ним и всё земное, на периферию. После тех зверств, которые оказался способным творить человек по отношению к своему ближнему, стало очевидно – он не достоин быть центром Вселенной. А значит и его обиталище – Земля – тоже никакой не центр. И тогда взор культуры обратился от «внутреннего неба» к физическому. В этой связи «духовный гелиоцентризм» переродился в физический[134].

* * *

К.Ш.: Хозяин так и не вернулся за своей собакой. Но не потому что предал её. Его просто устранили. Теперь настал черёд его верного пса. Разочарование в человеке распространяется и на его разум, вызывая недоверие к его врождённой способности прозревать эпистему. И вот тут наступает тот самый «третий акт», в котором на сцене появляется висящее без дела ружьё – «бритва» Оккама. Номинализм сменяет реализм и становится главным трендом Модерна. В его парадигме существует лишь единичное. А всеобщее – это лишь абстракция, собирательный образ. Но с абстракциями работает рассудок, а не разум. Разум работает с реальностью.

Дело было обставлено с холодным практическим цинизмом. Никому не нужный разум был кастрирован и заменён заведомо ограниченным, но уверенным в себе рассудком. Тот оказался весьма прытким «молодым человеком». Оккамовская «бритва» без всякого промедления была пущена в ход, отсекая всё ненужное. Так, в меру своей ограниченности рассудок не занимается целями и смыслами. Он лишь складывает мозаику. Поэтому вскоре вслед за разумом на свалку отправился и Аристотель.

Новоевропейская наука, отвергнув доминировавшую уже два тысячелетия физическую систему Аристотеля – Птолемея, вместе с ней отвергла и ее методологическую основу – телеологизм, который является базовым «отцовским» принципом. При этом, отчалив от аристотелевского берега, к платонизму наука Нового времени так и не пришла. Кажущийся платонизм коперниканства оказался квази – платонизмом. Иначе говоря, произошёл разворот от аристотелизма к платонизму, но он не был завершён. Наука застряла в полупозиции. Коперниканство стало ловушкой. Выстраивая эмпирию вокруг интеллигибельного начала, наука по факту выстраивает материю не вокруг «надлунного» разума, а вокруг «подлунного» рассудка. Рассудок – вроде как бы «отец», но порождённый «матерью», т. е. он снизу. Это маменькин сынок и подкаблучник. Он занимается чисто «женскими» проблемами, всей этой «подлунной» суетой. Под видом платонизма западной науке подсунули фальшивку.

Именно вокруг рассудка стала строиться новая рациональность – научная рациональность Модерна. В основу её была положена атомистическая картина мира, которая постепенно трансформировалась в механицизм. Но атомизм входил в противоречие с католическим евхаристическим догматом о «пресуществлении» Св. Даров. Поэтому отцы – основатели новоевропейской науки неожиданно для себя оказались у развилки: либо ты остаёшься верным старой схоластической рациональности, либо двигаешь новоевропейскую науку при помощи рассудка: «И действительно, все принадлежащие к католицизму мыслители XVII в., в той или иной мере имевшие дело с атомизмом (или корпускуляризмом), испытали на себе эти трудности. Картезианство было в действительности осуждено из – за его результатов объяснения пресуществления в терминах картезианской физики. Если сущность материи состоит в протяженности и если каждый физический объект определяется его протяженными свойствами, как может маленькая облатка превратиться в тело Христа?»[135].

Новейшие исследования, которые стали возможны после открытия ватиканских архивов, показали, что нашумевшее дело Галилея на самом деле касалось отнюдь не безобидного гелиоцентризма, а принципиально неприемлемого и грозящего смертной казнью атомизма. На Галилея – тайного атомиста – поступил донос, и чтобы спасти от смерти уважаемого всеми учёного, и одновременно соблюсти закон, его влиятельные друзья – инквизиторы подменили статью обвинения на гораздо более лёгкую[136].

Как бы то ни было, центр механицизма, а значит и центр новоевропейской науки перемещается в протестантскую Англию: «Сказанное делает более понятным, почему не Италия, колыбель антисхоластических ренессансных устремлений, а протестантская Англия XVII в. стала классической страной институционализации атомистическо – корпускулярной исследовательской программы и механической картины мира: реформаторы еще в XVI в. подвергли резкой критике святая святых католицизма – томистско – аристотелианское понимание телесности и основывающийся на нем тридентский евхаристический догмат, сняв, таким образом, важнейшее идеологическое препятствие для развития атомистической концепции материи как социально одобряемой научной теории»[137]. Это означало, что «отныне в Англии атомизм (и, шире, механицизм) получил официальную санкцию, так сказать, «постоянную прописку» и мог открыто, без возможности быть обвиненным в еретичности, становиться программой поддерживаемых обществом научных исследований. И в то время, когда в католической Италии идут один за другим инквизиционные процессы над атомистами, в протестантской Англии публикуется целая серия атомистическо – корпускулярных работ Чарлтона, Бойля, Ньютона»[138].

* * *

К.Ш.: Рассудочность заняла пьедестал науки. После того как Галилей заявил о том, что книга природы написана на языке математики, аристотелизм с его телеологизмом был приговорён. Из научной картины мира окончательно были изгнаны цель и смысл – чисто «отцовские» начала. Даже классический рационалист Декарт писал: «Не следует рассматривать, для какой цели Бог создал каждую вещь, но только – каким способом она была, согласно Его желанию, произведена»[139]. И «это отсечение целевой причины станет одной из ведущих установок новоевропейского канона познания»[140].

Наука окончательно завязывает с эпистемой и переключается на дианойю, ограничивая область интересов исключительно «подлунным» миром. Теперь она исходит только из того, что поддается математическому исчислению: существует только то, что можно «посчитать». Посчитать можно параметры материи и энергии. Посчитать можно причины, т. к. они материально проявляются. Но как посчитать смысл и цель? Никак. Они не фиксируются эмпирически и не обнаруживаются ни одним прибором. Их можно только мыслить, и в них можно только верить, как в «отца». А раз посчитать нельзя, значит их и вовсе нет. Научное познание, стало быть, сводится к поиску математически исчисляемых величин, которые являются не «целью и смыслом», а «причинами», в различных сочетаниях приводящими к появлению того или иного феномена.

Вновь возрождается матриархальная идея самоорганизации материи, но уже на новом, научном уровне. В рамках этой парадигмы нет места «цели и смыслу». Материя просто движется, её просто «прёт», и задача её научного изучения одна – выяснить «причины и закономерности» этого процесса. Конституцией Вселенной становится детерминизм. Мир теперь, как и в досократовские времена, фактически сводится к игре четырёх «подлунных» элементов. Никакого пятого «надлунного» элемента, никакой организующей идеи, т. е. никакого «отца» здесь нет и быть не может.

Дарвинизм, синергетика и другие современные теории, исходящие из концепции самоорганизации материи, есть логичный результат развития науки в матриархальной парадигме. Все они утверждают, что материи внутренне свойственно развитие. Подобно греческой хтонической «великой матери», всё необходимое, в том числе некое организующее, «героическое» начало, материя имеет в себе. Поэтому ни в каких принципиально иных, метафизических принципах она не нуждается. Собственно, кроме материи ничего и нет. И всё есть результат самозарождения. Все эти теории выстроены в современную научную картину мира, базирующуюся на матриархальном квазирелигиозном догмате – постулате о глобальном эволюционизме. Всё, что противоречит этому догмату, объявляется ересью.

При этом наука порабощает даже свою собственную мать – философию: «С тех пор «философия» переживает постоянную необходимость оправдывать свое существование перед лицом «наук». Она воображает, что всего вернее достигнет цели, подняв саму себя до ранга науки. Этим усилием, однако, приносится в жертву существо мысли. Философия гонима страхом потерять престиж и уважение, если она не будет наукой. Это считается пороком, приравниваемым к ненаучности. Бытие как стихия мысли приносится в жертву технической интерпретации мышления»[141].

Всё это есть работа инженерного рассудка – сложить все материальные детали наилучшим образом в некое мозаичное целое. При этом вечного образца (в платоновском смысле) уже нет. Нет интуитивно прозреваемой эпистемы. Есть только стереотипы и предрассудки, мнение – докса, принимаемая в качестве фундаментальной предпосылки, постулата. А главным инструментом рассудка является математика. По её лекалам отныне выстраиваются все концепты мышления, которые становятся эталонами для эмпирии. Именно по ним теперь нужно строить жизнь.

Но в отсутствие априорной истины любой такой концепт предстаёт как гипотеза, версия. Ведь категории разума в платоновском смысле уже нет, а значит и нет абсолютной истины – эпистемы. Наука отныне занимается дианойей – истинами относительными, которые выстраиваются посюсторонним рассудком в ту или иную замысловатую конфигурацию.

Наука – это движение без цели и абсолютных ориентиров. Нет метафизических идей. Нет истины. А значит нет добра и зла. Всё относительно. Это и есть история Фауста. Да, именно здесь рождается фаустовская культура, модерн, который призывает по лекалам рассудка строить эмпирический мир. И на этом пути инженерный гений Запада достиг больших успехов. Это дало ему преимущество, воспользовавшись которым, он приобрёл господство над миром.

19. Декарт и эмпиристы

В.К.: Считается, что Модерн начинается с Декарта.

К.Ш.: Начинается он, может быть, и с Декарта. Но окончательно оформляют его уже номиналисты и эмпиристы. Декарт – человек ещё старого, схоластического мышления. Разум ему видится как субъект и резервуар врождённых идей. Но включение психики в «субстанцию мыслящую» создаёт подмену духовного душевным. Декарт попал в собственную западню и был разбит эмпиристами. Возможно, он просто не успел построить стройную философскую систему. В своих поздних письмах он как раз пытается прояснить свою позицию и выскользнуть из этой ловушки.

В.К.: Так в чём ошибка Декарта?

К.Ш.: Декарт виноват лишь в том, что продолжает идти в западной парадигме. Филиоквистское богословие размыло понятие ипостась, и начиная с Декарта стала выстраиваться новая субъектность. Под субъектом стала пониматься «субстанция мыслящая», в которую наряду с мышлением включались и чувства. Но «Я» это не ипостась, это личность, сформированная в человеке его «отцовским» и «материнским» началом – ипостасью и индивидуальной сущностью. Это начало синкретическое – духовно – космическое. И это «Я» Декарт субстанционирует, онтологизирует: «Декартовское «я» есть субстанция, а не модус некой более глубинной субстанции»[142]. Эта личность выводится им за рамки Космоса, в котором остаётся лишь субстанция протяженная – тело. Тем самым человек был разорван на части. И это будет иметь роковые последствия. Вся последующая европейская философия пыталась преодолеть этот разрыв.

Эмпиристы боролись за целостность человеческой природы. Они постепенно отвоёвывали содержание человеческой сущности у духа в пользу её материальности, и отвоёванное перекладывали из духовной корзины в материальную. Кончилось тем, что все предметы были переложены. В духовной корзине не осталось ничего, и человек был объявлен просто материальным телом.

Да, большая жертва. Но зато эмпиристы исправили путаницу, внесённую Декартом. Они оказались более логичными. У человеческого духа – ипостаси – действительно нет содержания. Ипостась является носителем, владельцем всякого содержания. Само же содержание, даже самое высокое и тонкое, космично, т. е. в той или иной степени материально. Ипостась – это своего рода уэллсовский человек – невидимка, который проявляется только за счёт надетой на него одежды или налипших на подошвы комков грязи. Он и есть субъект и носитель всего космического. Но сам находится за гранью Космоса, в другом измерении.

Эмпиристы поступили радикально, отринув ради целостности человека всякую метафизику. И по – человечески их можно понять. Космичность, витальность человека очевидна (материнское начало всегда очевидно). А значит ею нельзя пожертвовать. Чем жертвовать? Правильно, «отцом» – метафизикой. Под метафизикой стала мыслиться некая спекуляция мышления, т. е. по сути надстройка.

* * *

К.Ш.: Важнейшую роль в процессе замены разума рассудком сыграла концепция Локка. Человек есть tabula rasa. В нём нет никаких врождённых идей. Ему всё даёт образование. Это вылилось в движение энциклопедистов. Сначала была английская энциклопедия, потом – французская. Концепции о врождённых идеях уходят на второй план и становятся обертонами западноевропейского мировоззрения.

Разум незаметно подменяется рассудком. И понятно почему: разум прозревает целостные сущности, а они потусторонни, трансцендентны. В матриархальной парадигме это не реальность, а абстракция, конструкт рассудка. Потустороннее есть порождение посюстороннего. Т. е. это мир вторичный. А значит разум избыточен. Это излишество, баловство. Вполне достаточно рассудка. Чтобы хорошо устроиться по эту сторону, нужен не разум оттуда, а рассудок отсюда. Человек начинает строиться снизу.

Недаром декларация энциклопедистов есть во многом реминисценция мотива построения библейской Вавилонской башни. Место религии занимает наука, которая рационально объясняет, что такое хорошо, а что такое плохо. Но это доводы космические, доводы земного обустройства. Небо оказывается закрытым за ненадобностью.

* * *

К.Ш.: Роковая ошибка Декарта состояла в том, что, за неимением в своём арсенале понятия «ипостась», он субстанционирует душу. А это – пусть тончайшая, но всё же материя. Душа космична. Всё, что можно назвать и определить, всё, что как – то проявлено в этом мире, всё что можно зафиксировать эмпирически, всё это относится к человеческой природе, а не к ипостаси. Ипостась абсолютно бессодержательна. Декарт попадает в ловушку католической догматики, из которой никак не выбраться. И в этой западне Декарта своими аргументами добивает Юм. Он прямо говорит о душе как о психике, раскладывая её на составные части[143].

Юм опроверг парадигму Декарта и заодно всю западнохристианскую, филиоквистскую антропологию. Но при этом он не добрался до ипостаси, т. к. её в этой парадигме просто не было, хотя она как бы подразумевалась. Для Юма же её тем более нет, т. к. она не познаётся эмпирически. Декарт как христианин её ощущал интуитивно, ипостасно, но включил в неё природное, сущностное содержание – душу и мышление, смешав, таким образом, два человеческих измерения. Юм показал, что содержание человеческой психики космично, и справедливо переложил все её элементы в другую корзину – корзину человеческой природы. Бессодержательную же ипостась, т. е. то, что познается только верой, как атеист и эмпирик, он просто не увидел. Надо признать, что, находясь в западной, филиоквистской парадигме, Юм был более последователен. И его теория оказалась наименее противоречивой.

Если бы у Декарта в понятийном аппарате была категория ипостаси, то даже после изъятия у неё последнего содержательного элемента, он всё равно мог бы утверждать её субстанциональность. Рационализм может существовать только на платформе ипостаси. Без неё более логичен эмпиризм. Рационализм без ипостаси – это улыбка Чеширского Кота: улыбка есть, а Кота нет. Рациональность – как аспект природы – есть, а субъекта – носителя этой рациональности – нет. Впрочем, то же самое можно сказать о любом другом природном качестве человека.

Эти деятели ещё не подозревали, какой ящик Пандоры они открыли. Всё это, как известно, привело к «смерти субъекта». А это, в свою очередь ознаменовало радикальную смену парадигмы. Это было уже не христианство. Это скорее буддизм.

А.Н.: Зато это дало толчок изучению психики. Это основа всей западной психологии. Ты хочешь сказать, что всё это заблуждение?

К.Ш.: Ни в коем случае. Действительно, западная наука досконально изучила психику. И это прекрасно. Она изобрела понятие личность. Изучила структуру личности. Но она видит в ней только природное, «материнское» начало. Это безипостасная личность. В тоже время восточно – христианская антропология владеет бесценным сокровищем – понятием «ипостась», которое сегодня многими отождествляется с личностью. Так вот, надо совместить два этих антропологических дискурса. Тут открываются новые перспективы. Многое придётся переосмыслить. Но для начала необходимо вернуть личности её «отца» – ипостась. И тогда очень многие белые пятна психологии начнут проясняться.

* * *

А.Н.: А между схоластикой и модерном есть какая – то временнáя граница?

К.Ш.: Чёткой границы нет. Победа модерна над схоластикой растянулась во времени. Она происходила постепенно. Изначально она была скорее географическая – между континентальной философией и британской. Декарт жил позже Оккама, но он был рационалистом, а значит, в определённой степени, принадлежал схоластической традиции.

Д.М.: Учёба в иезуитском колледже просто так не проходит.

20. Мистификация века

К.Ш.: Грустная ирония в том, что фундаментальные аксиомы европейскому разуму щедро поставляла христианская догматика, которая корректировала метафизические данные, полученные при помощи личных мистических прозрений. Но искажённая филиоквизмом догматическая эпистема с некоторых пор стала поставлять схоластическому разуму ошибочную информацию. Это привело к самоуничтожению разума – он стал рубить сук, на котором крепился. Разум периодически стал попадать впросак. Акела стал частенько промахиваться. В итоге некоторым особо резвым модернистам разум стал видеться бесполезным балластом. Это закономерно привело к постепенной замене подслеповатого разума на самоуверенный, энергичный рассудок.

В отличие от разума, который зависел от регулярных поставок метафизической информации, рассудок самодостаточен. Побуждаемый человеческой самостью он сам бойко отыскивает факты и уверенно складывает их в единую картинку.

Это особая рациональность, и она принципиально отличается от предыдущей – схоластической и античной. Если нет разума с его эпистемой, то нет и априорных сущностей, целостность которых необходимо восстановить. Рассудок их просто не видит. Он работает с дианойей. И у него инженерные задачи: собрать атомизированные индивидуальные осколки в конструкции, которые сам рассудок и разрабатывает при помощи научного метода – математического моделирования физических процессов. Одна беда – рассудок не замечает абсолютной произвольности этих картинок. Он слишком увлечён симметриями и красотою форм.

Это повлияло не только на методы познания окружающей природы. Постепенно это привело к смене подходов в антропологии, а также в социальном и государственном строительстве. Как смотрит рассудок на человеческую природу? Её нет как целостной априорной сущности. Есть индивидуальности различных уровней – люди, социальные классы, культуры, этносы, расы, религии. Их надо рационально собрать воедино как мозаику. Но априорной, метафизической картинки для мозаики нет. Поэтому приходиться измышлять картинку физическую. Но здесь уже речь не об абсолютной истине. Здесь уже речь о каком – то космическом резоне, например – о пользе. Космос не знает добра и зла. Он оперирует понятиями «полезно» и «вредно».

Космический резон, польза – это всегда игра с нулевой суммой: чем больше ты отдашь, тем меньше достанется тебе самому, и наоборот. В этих условиях образ мышления рассудка определяется здоровым космическим эгоизмом. Поэтому, чтобы рассудок не делал, какие бы замысловатые узоры он не складывал, у него всё время получается что – то расистское или нацистское. Западная, модернистская картина мира – это всегда пирамида, в которой каждому назначено его место в иерархии. И это место определяется исключительно рассудком – рабом самости. И меняться все эти места могут в соответствие с теми или иными рассудочными соображениями. Одно только остаётся неизменным – на вершине пирамиды всегда помещается западный человек, господин мира, вынужденный нести «бремя белого человека». Здесь нет других эталонов. Тут никогда нет равенства и братства. Их нет даже в идеале. Потому что у рассудка нет идеала. У него есть только математический расчёт.

* * *

К.Ш.: Средневековая рациональность, имеющая мощную патриархальную инерцию, рождала универсальные империи. В средневековье Запад ещё грезит всемирным государством. Ещё Карл Великий признавал византийского императора как единственного, вселенского, императора, и на собственную коронацию его подтолкнула во многом неуклюжая позиция византийцев. Но даже тогда «это не мыслилось как создание Западной Римской империи, a как введение Карла Великого во власть над единой Римской империей. Ведь и древние (IV–V вв.) разделения императорской власти мыслились в единой империи»[144].

Образ универсальной империи еще несколько столетий не давал европейцам покоя. Но потом парадигма сменилась, и пришёл модерн, а с ним и понятие нации. Наступает эра национальных государств, порождая новое явление – национализм. Наполеон – первый император, провозгласивший себя «императором французов». При этом старая реальность по инерции ещё продолжала своё параллельное существование. И только Первая мировая война окончательно разрушила универсальные империи.

* * *

К.Ш.: Рождение новоевропейской науки актуализировало чудовищный потенциал человеческого интеллекта, и с этого времени модерн двигался по Европе уже как каток со склона горы – по нарастающей. И, надо признать, он принёс блестящие цивилизационные плоды. Лишь немногие осмеливались ему противостоять, не без основания полагая, что все эти мозаичники без метафизических картинок свыше могут слишком далеко зайти в своём азарте. Но эти протестные движения не имели субстанциональной основы в виде ипостаси, поэтому сходили на нет. После каждой такой победы модерн выходил более наглым и примитивным.

Сейчас, спустя столетия, мы видим, что всеми этими манипуляциями, всеми этими фокусами со сменой типа рациональности, верой в науку и прогресс, человека просто загоняли в ловушку, как мамонта.

Л.Д.: А куда загоняли то? И кто?

К.Ш.: Надо полагать, дьявол. Обратно в матриархат. Сначала было устранено подлинное «отцовское» начало – ипостась. Схоластика констатировала смерть ипостасной метафизики. Однако тут же против схоластики восстала новоевропейская наука, которая пошла дальше и кастрировала уже метафизику сущности. Была осуществлена великая мистификация – модернистская рокировка. Вместо оскоплённого разума смотрителем и управляющим над миром был поставлен рассудок, который принялся осваивать мир уже безо всяких санкций свыше. При этом никто ничего не заметил. Удивительно, но Модерн, и в особенности экзальтированное Просвещенство почему – то упорно продолжали называть этого самозванца разумом, хотя это был чистейший рассудок. Сейчас ясно одно: этот самодовольный болван был лишь ширмой. Это был явный временщик, свержение которого было лишь делом времени.

Вроде бы всё было так хорошо. Об ипостаси уже даже не вспоминали. О сущности, как о некой спекуляции, тоже почти совсем забыли. Метафизика, за ненадобностью, была окончательно выброшена на свалку истории. Всё это теперь казалось жуткой архаикой. Рассудок безмятежно главенствовал над миром вещей. Но тут снизу постучали и не очень вежливо поинтересовались: «а ты кто такой?». Рассудок объяснил. Но пришедшие не унимались. Они требовали подтверждающие документы. А документов не было. И его просто выкинули на помойку.

* * *

К.Ш.: Схоластика, упразднив ипостась, сломала христианскую парадигму. Модерн, подменив разум рассудком, разрушил платонизм. Постмодерн же – это уже, в сущности, разрушение всякой рациональности. Даже рассудочность предполагает, что за любым многообразием стоит какая – то единая идея. Постмодерн утверждает, что есть только само многообразие. И оно просто складывается, подобно стёклам в калейдоскопе, в различные узоры, в зависимости от контекста ситуации или эпохи. И эта комбинация порождает слова и смыслы. Как остроумно замечает Дэвид Уэст, «в случае постмодернизма всё выглядит так, словно бы мы попали в зазеркалье западного разума»[145].

Постмодерн вернул Запад в «систему Птолемея», в мир очевидностей. Если нет никакого духа вещи, её невидимой сущности, значит вещь определяется своими внешними деталями. Вещи нет, есть конструктор. И любую вещь можно собрать, переставляя детали конструктора. Меняя детали, мы меняем вещь, произвольно создавая новую сущность.

Матриархат вернулся, причём в агрессивной форме. Его задача – уничтожение уже всякой, даже игрушечной, метафизики. Истребление любого «отцовского» и даже «квази – отцовского» начала. Постмодернисты проводят «деконструкцию знаний и дискурсов, которые в глубочайших посылках и строении таят мужскую или маскулинную природу[146]. Нет никакой умозрительной сущности (идеи, дискурса), есть только конкретное, видимое существование. Нет зачинающего «отца», есть только рожающая «мать».

* * *

К.Ш.: Таким образом, filioque кардинально меняет антропологический дискурс Запада. В базовой предпосылке этой парадигмы человеческая личность не онтологична, и не имеет своего собственного бытия за пределами сущности. Это упраздняет метафизику ипостаси как главной человеческой единичности, а на её место водружается метафизика сущности с её идеалом всеобщего. Место подлинного отца занимает «квази – отец», «отчим», который оказывается гораздо более деспотичным. Он открывает перед человеком безграничные перспективы познания мира, но слишком давит на него, подавляя его единичность, его внутреннее Я. Так, в противоречии разума и чувств, живёт западный человек Средневековья.

С течением времени антагонизм нарастает, и одного «отчима» сменяет другой. Но он оказывается банальным самодуром, а его метафизика – «слишком человеческая» Положение становится невыносимым. Тогда европеец поднимает бунт и свергает узурпатора.

Однако все эти перипетии оказываются чем – то вроде возрожденческой трагикомедии с переодетыми героями. Там сплошь все переодетые, возможно даже не по одному разу. Война оказалась междусобойчиком, семейной ссорой подкаблучника с собственной женой, или на худой конец – бытовым конфликтом маменькиного сынка с собственной матерью.

Сначала была преодолена схоластика, потом модерн. При этом были повержены два «псевдо – отца». Но процесс этот не завершился установлением подлинного патриархата. Настоящий «отец» – ипостась – был давно утрачен. И возведённая на пьедестал чувственная человеческая единичность оказалась матриархальным началом с наклонностями амазонки.

Но было уже поздно. Модерн рухнул, а на смену ему пришёл постмодерн. Наступила смерть всякой метафизики, а с ней – рациональности, структуры, а значит и целого как такового. Мир распался на фрагменты. А вместе с ним исчез и сам человек. Перед западной культурой встала проблема расчеловечивания и трансгуманизма. И всё это стало логическим итогом долгой и отчаянной, но безнадёжной диалектической борьбы философии с собственной «госпожой» – богословием.

* * *

К.Ш.: Постмодернизм разоблачил переодетых. Он всем сказал: ребята, так они же переодетые! «Мужское» не является «отцовским». Это всё самозванцы, которых надо гнать, понимаешь, в шею. И вообще, нет и не было никакого «отца». Есть только «мать». Поэтому незаконное наследие всех этих переодетых самозванцев надо уничтожить.

* * *

К.Ш.: Слышали что – нибудь об «этноматематике»? Вопрос обсуждается на уровне департамента образования штата Орегон. Ребята всерьёз озабочены «расизмом в математике». Превосходство белых здесь выражается в их упорном стремлении найти правильные ответы в точных науках. Мнение о том, что в математике всегда есть правильные и неправильные ответы, утверждает «нездоровую объективность». Это порождает страх перед открытым конфликтом. Поэтому педагогам рекомендовано снизить стандарты для чернокожих. Например, не настаивать на правильном ответе на математическую задачу. И даже разработать несколько альтернативных вариантов ответа[147].

Д.П.: Ну это уже за гранью.

* * *

К.Ш.: Самым ярким воплощением постмодерна стало разведение понятий пол и гендер. Пол – это сущность. Но если сущности нет, то нет и пола, есть его ощущения. Однако каждый индивид уникален, а значит уникален он, в том числе, и в своём половом существовании. У каждого свои, субъективные ощущения пола, и каждое из них непохоже на другие. Отсюда – всё разрастающееся число гендерных идентичностей. В настоящее время различают несколько десятков гендеров. Но я уверяю – это только начало. Следующий шаг – сколько людей, столько и гендеров.

Правда, чувствую, что и на этом не остановятся. Ведь состояние индивида динамично, оно всё время меняется. В каждый следующий момент времени индивид не похож на себя предыдущего, он всё время другой. Меняться могут и его половые ощущения. Таким образом, в каждый момент времени он имеет отдельное половое существование. Стало быть, число гендеров может возрасти бесконечно. Их число может быть сопоставимо с числом мгновений жизни отдельного индивида, помноженное на число когда – либо живших людей. Вот вам плата за разрушение целого и деление мира на фрагменты.

21. Причины матриархального реванша

Д.П.: Интересно, почему матриархальная парадигма так легко и с удовольствием принимается человечеством? Что – то там, видимо, есть притягательное.

К.Ш.: На этот вопрос, каждый по – своему, ответили Фрейд и Достоевский. Фрейд утверждал эдипов комплекс как «убийство отца». Каждый подросток желает «убить» отца и «жениться» на матери. Почему? Да потому что отец всё время требует соответствовать тем или иным эталонам, мать же любит таким, какой есть. Поэтому надо убить сущность, и полностью отдаться существованию. В этом случае нет никакого долга и слова «надо», есть только наличное. Ты такой, какой есть. Наслаждайся.

Здесь как раз кроется и гендерная проблема, и трансгуманизм. Пол – это сущность. И он диктует мне изнутри эталон. Это внутренний «отец», который заставляет меня совершенствоваться, чтобы стать настоящим мужчиной. Но не хочется совершенствоваться и жить так как надо, хочется жить по собственным желаниям, так, как хочется. Проще отказаться от пола, от «отца», и отдаться гендеру – наличному состоянию. Что? Я далёк от эталона настоящего мужчины? А я и не стремлюсь. Потому что я не мужчина вовсе. И вообще нет никаких мужчин и женщин. Есть тысячи промежуточных состояний – гендеров. Я не мужчина, я 478 – й гендер. А он предполагает именно это. Мне не нужно стремиться быть мужчиной. Принимайте меня таким, какой я есть.

Всё тоже самое с сущностью человеческой. Раз ты человек, значит должен совершенствоваться в своём человечестве, чтобы стать Человеком с большой буквы. А это всегда сложно, надо себя заставлять, чем – то жертвовать, страдать. А хочется кайфовать. Поэтому надо «убить» этого внутреннего «отца».

Как же человечество обрадовалось теории Дарвина! Почему? Да всё потому же. Я, оказывается, обезьяна. Т. е. скотина. А что требовать от скотины? Мне не нужно быть человеком, трудиться и совершенствоваться. Пойду, схожу лучше на дискотеку. Буду жить не так как надо, а так как хочу. И попробуйте мне что – нибудь сказать. Ответ у меня один: я обезьяна. Что вы от меня хотите? Что? Надо? Кому надо?

Дарвинизм, отрицающий план; матриархат, ставящий рождение выше зачатия; постмодерн, изгнавший сущность; синергетика, проповедующая самоорганизацию; демократия, предполагающая самозарождение истины в глубинах большинства – всё это явления одного порядка, описанные Фрейдом как «убийство отца».

Достоевский описал этот феномен в виде тайного и самого сокровенного желания человека – чтобы не было Бога. Если Бога нет, значит я живу как хочу, и никому ничего не должен.

Здесь понятия «отец» и «Бог» играют одну и ту же роль – роль идеи, цели, смысла, нормы, долга, плана, сущности, эталона. Исполнять то, что надо, не хочется и народ (обыватель) всегда с удовольствием принимает идеи атеизма, самозарождения, демократии и прочие безыдейные проекты. Если нет плана, смысла, и весь мир «просто существует», то и я буду просто существовать. И оставьте эти свои репрессивные практики!

Это есть иллюзия свободы. Это всегда очень соблазнительно, и главное – близко и понятно каждому: мама меня родила, и не требует ничего. Она любит безусловно, любит таким, какой я есть, поэтому она хорошая. А отец всё время чего – то требует. Поэтому надо «убить отца» и «жениться на маме». Вот и всё.

Но есть проблема – творческое бесплодие. Без «отца» ничего не рождается. При бурном развитии прикладной науки и техники, направленных на материальный комфорт, наблюдается абсолютное бесплодие в фундаментальной науке и гуманитарной области. Духовная деградация, кризис культуры и упадок философской мысли – таковы плоды постмодерна.

22. Постмодерн как тренд

К.Ш.: Лиотар пишет, что постмодерн – это древняя тенденция, некий метанарратив, который неуклонно борется против традиции с ее извечной метафизикой. Даже модерн слишком метафизичен. Поэтому он был приговорён[148]. И действительно, мы наблюдаем поэтапное убийство «отцовского», метафизического начала. Сначала была ипостась, затем разум. Последней жертвой этого метанарратива стал несчастный рассудок, который просто использовали.

«Человек – мера всех вещей» – сказал как – то Протагор. Эта была свежая мысль, выразившая, однако, старую как мир действительность. Философ лишь ярко сформулировал плоскостную реальность, которая издавна существует как матриархальный архетип в подвалах человеческого сознания. Благодаря Протагору она из области подсознания и обыденной практики попала в пространство сознания, заявив о себе как о норме. Так был задан тренд, который просуществовал в том или ином качестве две с половиной тысячи лет.

За эти века по сути ничего не изменилось – максимы софистики во все времена всегда одни и те же: нет ничего должного, сверхчувственного, умопостигаемого, общего и обязательного для всех. Есть только фактическое, чувственно воспринимаемое, сугубо индивидуальное, субъективное.

С софистами довольно успешно боролись Сократ, Платон и Аристотель. После убийственных аристотелевских силлогизмов софистика и вовсе почти исчезает. Но она не умирает (убить её невозможно), она уходит в «спящий режим». И в глубинах человеческого подсознания она по – прежнему остаётся в качестве потенциальной тенденции, которая в любой подходящий момент готова актуализироваться и даже стать трендом эпохи.

В полусонном состоянии эта софистика пребывает довольно долго, во всяком случае в области мысли. Греческая философия и христианство не дают ей никаких шансов. Когда эти две системы соединились, они породили уникальный по своей универсальности патриархальный феномен, известный как «Рим» или «Европейская цивилизация». Этот союз мышления и веры встал форпостом на пути амазонствующего матриархата, отчаянно желавшего вернуть цивилизацию к чувственному восприятию мира.

Но богословская ошибка, допущенная на Западе, обозначила трещину в фундаменте мышления – богословии. Она автоматически перевела стрелки, поменяв систему координат. Сперва догматически, а затем мыслью и сознанием, западники из «духовного коперниканства» вновь перекочевали в ментальную «систему Птолемея». Теперь даже самая железная в мире логика не могла спасти их от усугубления матриархального уклона. В этой благоприятной среде спящий вирус софизма проснулся и значительно активизировался. В какой – то момент он набрал обороты и, прорвав остатки патриархальной обороны, перешёл в наступление.

23. «Принцип соответствия»

Д.М.: Да, похоже это и есть тот самый «Закат Европы». Не думал, что стану свидетелем. Честно говоря, жаль. Великая цивилизация уходит.

К.Ш.: Это не закат. Это смерть. Запад уже умер. Сейчас мы наблюдаем то, что сглажено именуют «Пост – Западом». Но это эвфемизм. По факту же перед нами разлагающийся труп, который ещё долго будет отравлять мир вокруг себя. Да, телом Запад умер, но ещё можно спасти его грешную душу. Полагаю, в этом часть русской миссии. Наша задача не в том, чтобы отказаться от достижений Западной цивилизации и «придумать что – нибудь своё». Тут нужен подходящий «принцип соответствия», подобный тому, какой ввёл когда – то в науку Нильс Бор. Спасти Запад можно лишь включив его в свой, Русский проект на правах частного случая.

Взять хотя бы знаменитую западную рациональность. Почему она оказалась на помойке? Откуда вдруг возник глобальный кризис идей у цивилизации, которая всегда была генератором этих самых идей? Почему мы видим упадок философии и фундаментальной науки? Потому что когда – то Запад остался без «отца» – ипостаси, и свернул с прямого пути. Но на этой окольной дороге блудный сын приобрёл колоссальный опыт и отметился грандиозными достижениями. Их нельзя просто так выбросить. Это достояние человечества. Просто надо вернуться к «отцу» и восстановить подлинную иерархию. Рассудок, занимающийся собиранием фрагментированного мира, надо подчинить разуму, прозревающему целостные умопостигаемые сущности. А над разумом поставить ипостась с её верой. Необходимо вернуть метафизические смыслы. Тогда и философский разум, и научный рассудок с его инженерным мышлением засверкают новым сиянием.

Тоже самое – со всей западной культурой. Необходимо ампутировать все сгнившие эфемерные органы и вырезать поражённые метастазами злокачественные образования. Всё остальное, живое и здоровое, должно быть бережно сохранено и аккуратно привито к Русскому соборному телу.

Д.М.: Как ты себе это представляешь? Предлагаешь устроить крестовый поход на Запад?

К.Ш.: Зачем? Там очень много своих здоровых сил. Но им не на кого опереться. Левый либеральный фашизм развернулся по полной, безжалостно подавляя всякое инакомыслие. Вот с этими силами и надо работать. Поверь, это миллионы людей, как в Европе, так и в Америке. Но нужна глобальная идея, универсальная концепция, которая бы, вмещая в себя традиционный западный мир, в то же время открывала бы принципиально новые горизонты.

Ну а для тех, кто захочет, надо открыть двери миграции. У нас земли много. Пусть приезжают, и берут весь свой «здоровый» Запад с собой. Будем строить не западную и не восточную, а единую Европейскую цивилизацию здесь, в России. Русская идея – это единая Европейская идея без разделения на Запад и Восток. В этом смысле нам принадлежат не только Греция, Рим и Византия, но и весь Запад с его Средневековьем, Ренессансом, Модерном и даже Постмодерном.

24. Гуманизм

К.Ш.: Ну а пока надо выявить внутренние мутации Запада. Понять причины его болезней и преждевременной кончины. Я могу выделить ещё несколько типичных черт западной цивилизации, которые во многом, если не полностью, стали следствием филиокве.

Одной из таких черт стал так называемый «гуманизм», прочно вошедший в западноевропейскую культуру начиная с эпохи Возрожденчества, и прошедший красной нитью через все её времена. Однако несмотря на повсеместно вызываемый им пафос и восторг, ценность возрожденческого гуманизма сомнительна, как сомнителен и его источник – филиоквизм.

Возрожденческий гуманизм базируется на революционном открытии предыдущей эпохи – личности. Человек велик и прекрасен потому, и только потому, что он – личность. Если природа человека отличается от природы животных и всего остального лишь количественно (она просто богаче), то метафизическая личность выводит его на принципиально иной качественный уровень – надкосмический, делая его свободным от Космоса и всех его законов.

В классическом христианстве фундамент личности – ипостась. А значит она не вырастает из богатой и прекрасной, но всё же «здешней», «подлунной», космической человеческой сущности. Её источник – Бог, и она всё время остаётся с Ним. Ипостась трансцендентна, она живёт в божественной сфере «надлунного» бытия, питаясь богообщением. Ипостась – дух, который обитает в мире духа, одухотворяя человеческую сущность и пробуждая её бесценные таланты. Всё, чем так поражает человек, всё это осуществляется только благодаря его личности, которая имеет непосредственную связь с Богом.

Но филиоквистская личность – особая. Филиоквизм отрицает трансцендентность личности и провозглашает её рождение из глубин человеческой сущности. Логика здесь следующая. Бог создал совершенного человека. Однако в результате грехопадения человек порвал свою связь с Богом. Человек виноват, и за это наказан. Но сам он не отменён. С ним по – прежнему осталась его прекрасная природа (сущность), способная рождать из собственных глубин человеческую личность. Даже после падения человек остаётся венцом творения и центром мироздания.

Однако, если онтологически есть только природа (сущность) и нет ипостаси, то человек отличается от животного не качественно, а количественно – степенью сложности. У него просто больше необходимых деталей, определённая конфигурация которых способна порождать человеческую личность. Человек становится в один ряд с растениями и скотами. Отсюда современное веганство и культ животных. Уже великий «титан» Леонардо пророчески предвидел, что придёт время, когда люди будут смотреть на убийство животного также, как они смотрят сейчас на убийство человека.

Не за горами время, когда в этот же ряд, видимо, встанут и роботы. Появляется вера в искусственный интеллект. Ведь если человек полностью собран из деталей этого мира, то, раскрыв эту формулу, человека можно собрать с нуля. А можно и пересобрать, в другой конфигурации. Ажиотаж вокруг искусственного интеллекта (ИИ) – очередной матриархальный бум. ИИ имеет дело только с феноменами, подлежащими учёту. Ипостасное же, подлинное «отцовское» начало принципиально метафизично, оно не поддаётся учёту. А значит в логике ИИ оно просто не существует, ему нет места. И «отец» изгоняется. У ИИ, как и у гуманистического человека, нет «отца», нет метафизики. Это чистая «мать», крутая, мощная, всеобъемлющая «мать».

Таким образом, логика возрожденческого гуманизма, заквашенная на филиоквизме, приводит в конце концов западную культуру к расчеловечиванию и трансгуманизму. Здесь исчезает принципиальное отличие человека от других космических феноменов. Тогда как православный взгляд, утверждающий в человеке метафизическую ипостась, принципиален и прост: человек уникален, потому что надкосмичен. А животные и роботы, в том числе и ИИ – это космические «титаны», которые никогда, ни при каких условиях не смогут стать «героями», людьми.

25. Фаустовская культура

К.Ш.: Ещё один момент, о котором я уже вскользь упоминал, – фаустовская культура. Вторичность личности была не так заметна до того времени, как человек полагался сотворённым Богом. Его сущность создана Богом, а уже из этой сущности рождается человеческая личность. Но развитие науки показало, что человек – это результат эволюции, он – порождение Космоса. Следовательно, личность, будучи порождением индивидуальной человеческой сущности (микрокосма), в конечном счёте – тоже порождение Космоса. И здесь неважно, создан Космос Богом или нет. Главное, что человек космичен, и личность его, опосредованная сущностью, тоже космична. Они имеют одно начало – «материнское».

Пожалуй, в этом и заключается позиция деизма, ставшего популярным на Западе с развитием науки: Бог создал Космос, дал ему законы, и больше не вмешивается в его жизнь. Космос абсолютно автономен. Поэтому после того, как атеисты устранили Бога окончательно, эта деистская конструкция спокойно продолжила своё существование, уже без Бога.

По большому счёту, это возврат к греческому пониманию человека, но уже на новом уровне, с христианской убеждённостью существования свободной личности, которую, впрочем, уже ампутировали. Эта убеждённость есть фантомная боль, которая по старой памяти наделяет личность самостоятельностью и активностью, а также ставит задачи по собственному совершенствованию.

Логика такая: если личность порождается человеческой сущностью, надо понять её закономерности и организовать её так, чтобы она порождала личность нужного качества. Но сама сущность, как микрокосм, есть порождение большого Космоса. Следовательно, чтобы создать наилучшую сущность, необходимо познать окружающий мир – Космос, который эту сущность формирует, и прежде всего большой человеческий космос – социум, культуру. Познать, чтобы потом изменить.

Именно здесь заключён исток западного революционного пафоса. Что есть природа человека? Это совокупность каких – то особенных отношений и закономерностей, влияющих на качество порождаемой личности. Наилучшая природа будет порождать наилучшую личность. Стало быть, надо понять эти внутренние закономерности, овладеть рычагами и принять участие в создании особой, желательной природы, которая будет порождать особые личности с заданными свойствами. Логика неумолима: «Если личность есть отношение, то верно и обратное: отношения создают личность. Отсюда – соблазн социализма, похоть власти: если наши ребята придут к власти, они такие отношения смогут создать, такие законы принять, регулирующие отношения, что мы таки сделаем нового человека. Государственная власть призывается формировать новую ткань общественных отношений, и в этих отношениях родится "новый человек". Тезис Маркса есть законно рожденное дитя Фомы Аквинского»[149].

Возникает жёсткий естественнонаучный, а вслед за ним и социокультурный детерминизм, согласно которому личность есть исключительно космический феномен. Так, познав Космос, можно познать личность. Конечно, спорить с этим сложно – природа и социум действительно во многом формируют человека. Но только если речь идёт о личности не как о метафизической ипостаси, а как о космической персоне.

Во всей этой схеме представлен чистой воды архаичный, кондовый матриархат. Человеческая личность здесь не является субстанцией, и не присутствует в явлении человеческой природы изначально, пусть даже в виде потаённого семени. Она зарождается в толще материи путём каких – то особых внутри-материальных (космических), «демократических» отношений. Каков внешний мир, таков и внутренний. Бытие здесь определяет не только сознание, но и его носителя – личность. Рождается фаустовский тип культуры: через изменение внешнего мира – изменить внутренний. Для этого надо понять устройство и закономерности этого мира. Отсюда – похоть познания, приведшая к рождению новоевропейской науки.

26. Отчуждение

К.Ш.: Отсутствие ипостасной онтологии вылилось в ещё одну типичную западную черту – отчуждение.

Слова Христа: «царство Божие внутри вас» обозначили имманентный статус истины. Отныне наивысшим, аристократическим должен был стать именно ипостасный образ мыслей и действий. Ипостасной реальности свойственна неотчуждаемость, потому как это и есть самое глубинное «Я» человека. Ипостась воспринимает мир непосредственно, интуитивно, даже где – то эстетически. Только это эстетика не аристотелевская, а платоновская. Порядок она наводит не потому что «так надо», а в силу самоочевидной красоты порядка. Ипостась видит внутреннюю красоту добра и безобразие зла. И самое главное – она способна любить. Причём любить не влюблённостью, а любовью – не земным чувством, а благодатной духовной энергией.

На Западе же ипостась не была обозначена должным образом, она не была онтологизирована. В итоге Запад из объёмного трёхмерного мира угодил в мир плоскостной, двумерный, оказавшись перед сложной дилеммой: чувство или разум. Чувство тоже неотчуждаемо, но оно субъективно, эгоистично. Оно влюблено, и гравитацией этой влюблённости искажает мир вокруг себя. Разум объективен, общечеловечен, универсален, но отчуждён, и не способен любить.

Псевдо – патриархальный Запад делает выбор в пользу разума. Это породило сначала схоластику, а затем и всю эпоху Модерна. Модерн отчуждает внутреннего единичного человека, его личность. Но когда человек хочет вернуться к себе, он возвращается не к метафизической ипостаси, а к физической персоне с её миром чувств. Не видя цели – ипостаси – он всё время промахивается, и утыкается в самость.

Проблема отчуждения проходит красной нитью через всю западноевропейскую философию. Даже для Канта по – настоящему нравственным является именно отчуждённый поступок. Нравственность является долгом, который исполнять «не хочется». Имманентным может быть чувство удовлетворения от совершённого долга, но не сам поступок, который оказывается ценностно нейтральным для человека. Ценностно окрашенным является всё что угодно: благодарность, успокоенная совесть, хорошие последствия, но только не сам добрый поступок.

Вся западная психология подобным же образом, т. е. отчуждённо, смотрит вообще на культуру. По Фрейду человек как бы вынужден быть культурным. Но творя культуру, человек творит не «своё», не соприродное себе. Культура является лишь условием получения действительных благ – плодов цивилизации. Имманентным, неотчуждаемым здесь является материальный комфорт как следствие культуры и цивилизации.

Западник познаёт мир отчуждённо – посредством разума. Он обустраивает его, потому что «так надо», ведь любой локальный порядок есть отражение космического порядка. Чувство есть резервуар хтонических энергий, которые человек должен преодолеть. Поэтому именно разумный образ мыслей и действий признавался нормативным. Но закон, норма, логика – это всё отчуждённые категории разума, который любить просто не способен.

В итоге потерявшая ипостась западноевропейская культура так и не смогла до конца переварить Евангелие. И Запад «завис» в ветхозаветной системе координат. Выбор «закона» означал отказ от «благодати». И вся европейская философия есть, по сути, философия отчуждения. Причиной этого, я думаю, стал, опять же, неистребимый юридизм западной культуры, не позволивший смотреть даже на Евангелие иначе как в категориях отчуждения.

Л.Д.: А чем так плох юридизм? Ты против законопослушности?

К.Ш.: Далеко не вся человеческая жизнь регулируется юридическими актами. Внутренний мир человека, нравственность – пространство, свободное от законов. Отношения в семье, с друзьями и с коллегами, если они не переступают определённых границ, тоже не регулируются законами. Лишь небольшая часть человеческой жизни входит в правовое пространство. И человек в это правовое поле входит не как ипостась, а исключительно в качестве индивида. И закон регулирует отношения индивидов. Но в христианской системе координат индивид – лишь промежуточное звено человека на его пути к Человеку. А значит и закон – это закрепление чего – то промежуточного, относительного. Тем самым закон, при всей его важности и значимости, это область, всё же не священного, а профанного. К тому же закон безличен. Следовательно, в случае, когда абсолютный идеал личности входит в противоречие с относительным безличным законом, она имеет моральное право его нарушить.

Это не значит, что закон плох, просто он не совершенен. А значит, не может служить препятствием для совершенного действия личности, скажем, действия, мотивированного безусловной любовью. Конечно, такой высочайший мотив – редкость, а значит, нарушение закона – это крайний случай. Большинство человеческих действий имеют далеко не такой идеальный мотив. И здесь на страже людей как раз – таки и стоит закон. Но сам факт отнесения закона в область профанного ставит его в положение чего – то относительного. А относительное – это то, что в принципе может быть нарушено, принесено в жертву более высокому. Ненарушимо ни при каких обстоятельствах только высочайшее, абсолютное.

В русской системе ценностей закон располагается очень высоко, но всё же не на самом верху. Там помещается свободная личность со своим идеалом любви, на пути которого закон, хотя бы даже теоретически, может стать преградой. И в этом случае кто – то должен уступить. В русском сознании разведены понятия «преступление» и «грех». Лучше преступить закон (временный, относительный), чем совершить грех (действие против любви, которая абсолютна, вечна).

* * *

К.Ш.: Европейский юридизм принёс свои плоды. Запад получил Реформацию. Ведь именно в проблеме отчуждения кроются её глубинные предпосылки. Как известно, одной из главных причин недовольства протестантов была продажа индульгенций. Очень часто эта практика представляется как «яркий образчик разложения папского двора». Однако если исходить из коллизий католического богословия, то продажа индульгенций выглядит весьма логичной.

Католик живёт ожиданием Страшного суда, после которого возможны только два исхода: в Ад или в Рай. Чтобы спастись, католик должен совершать «добрые дела». Все они кладутся на его небесный «банковский счёт». Однако влекомый греховной природой, он параллельно творит и «злые дела», записываемые уже на другой счёт. На Страшном суде чаши злых и добрых дел будут взвешены. И посмертная участь человека зависит от того, какая чаша весов перевесит. В качестве награды счастливчику выдаётся главный приз – прописка в Раю. Грешника ждёт Ад.

Эта схема отнюдь не католическая, она гораздо более архаичная. А вот дальше уже следует католическое ноу – хау. Церковь – это единый организм, и в ней, помимо обычных людей, есть праведники и даже святые, у которых добрых дел хватит не на одного человека. Чтобы эти добрые дела не пропали даром, их рациональнее всего передать нуждающимся сынам церкви за небольшое пожертвование. Право распоряжаться этим «излишком» принадлежит папе, как главе церкви и наместнику Бога на земле. В силу этого необходимую часть добрых дел, хранящихся на «счету» праведника, он может перевести на «счёт» грешника.

В такой парадигме любые поступки воспринимаются ценностно нейтральными, т. е. отчуждёнными от личности. Ценностно окрашены, следовательно, не отчуждены от человека, лишь Рай и Ад, следующие как награда или наказание.

Практика продажи индульгенций долгое время справедливо возмущала совесть наиболее чутких католиков. И однажды терпение кончилось. В результате возник протестантизм. Но с его распространением проблема отчуждения не исчезла, поменялся лишь характер «дел», которые по – прежнему оставались отчуждёнными. Если для католика «добрыми делами» являлись молитва, пост, помощь ближнему, паломничество, и другие «духовные упражнения», то для протестанта такими «делами» стали внешнее благочестие и добросовестный труд. Но и в том и в другом случае «дела» не являлись внутренней потребностью человека, не преображали его. Они были лишь условием получения действительной награды – прописки в Раю. Но жизнь в Раю – это дело будущего, а что же в настоящем? А настоящее отчуждено, т. к. здесь человек не имеет право делать «своё», имманентное, поскольку оно греховно. Он вынужден терпеть и делать что – то внешнее, отчуждённое, но зато способное открыть ему двери в Рай.

Л.Д.: А у православных разве не так?

К.Ш.: Так. Но только это православие поверхностное. Как говорится, хорошенько потри православного, и найдешь католика. В подлинном, глубинном православии всё гораздо сложнее и одновременно проще. В силу тех или иных причин отцам Восточной церкви удалось расслышать евангельский тезис о «царстве Божием», которое должно быть «внутри». Католическая, а впоследствии и протестантская сотериология через совершение «дел» представлялась на православном Востоке как некая концепция «самоспасения», в которой непонятной становится роль самого Христа.

Дело в том, что согласно православному вероучению человека спасают не его «добрые дела», а Христос. Природа «ветхого человека» не лишена добра, но это добро «от естества». Такое добро не совершенно, потому как не самодостаточно. Это добро, за которое человек хоть капельку, но чего – то ожидает. Чем бы это «чего – то» ни было, но оно отчуждает само добро, оттесняя его на периферию сознания. В центр же перемещается «награда за добро», которая становится главным мотивационным моментом человека. Это добро «второй свежести», а значит, оно не годится в качестве пропуска в Рай.

Абсолютное добро самодостаточно, следовательно – неотчуждаемо. Поэтому оно не требует награды. Оно есть следствие соединения человека с Богом. Соединившись с Христом, человек производит своего рода абгрейд: он меняет свою «ветхую» природу на новую, исцелённую. В силу этого факта он начинает творить добро не как нечто внешнее, а как уже соприродное себе, имманентное новой, исцелённой Христом природе. Поэтому, с этой точки зрения, абсурдно требовать каких – то благ в награду за совершение добрых дел. Сам процесс их совершения уже есть следствие исцеления человека, и это есть настоящее благо, то самое «царство Божие». Творя добро, человек теперь творит «своё».

Отсюда и особый на христианском Востоке взгляд на Рай и Ад. Примечательно, что в книге Иоанна Дамаскина «Точное изложение православной веры» есть глава под названием «Рай» и нет главы под названием «Ад». Дело в том, что по восточно – христианским представлениям «за гробом» есть лишь одна реальность – Бог и всё то, что Ему причастно. Для тех, кто соединился с Христом и обрёл «царство Божие» ещё на земле, эта реальность после смерти лишь продолжается, при этом бесконечно умножившись. Это и есть Рай. Для тех же, кто не пустил «царство Божие» внутрь себя при жизни и не полюбил его как некую самоочевидную истину, сделав её имманентной, эта реальность и после смерти будет оставаться внешней для человека, т. е. отчуждённой. Так, если двух людей, один из которых обожает классическую музыку, а другой – ненавидит, поместить в Большой зал Московской консерватории, у первого будет ощущение, что он попал в рай, другой же будет думать, что он в аду.

Сегодня Запад – это секулярное общество. Но привычка жить отчуждённо в ожидания рая неистребима. И вездесущий принцип отчуждения вынуждает и в этом измерении выделить место для своего, на этот раз секулярного рая. Отчуждённое мировосприятие породило на Западе целый ряд интересных явлений.

Так, для представителей «золотого миллиарда» своеобразным обретением «рая на земле» становится выход на пенсию. Именно старость с некоторых пор является на Западе самым счастливым возрастом. Но обеспеченная старость – это то, что человек должен «заслужить». Ради этого он день и ночь трудился на нелюбимой работе, т. е. делал то, что ему «не хочется» делать. Теперь он в раю, и может, а главное – имеет возможность, делать всё что ему «хочется». Т. е. опять же здесь рай (в данном случае пенсионный) – это то, что можно заслужить. Рай – это не сама деятельность, это награда за неё. Деятельность же ценностно нейтральна. Она есть лишь средство заработать награду – реальную ценность, т. е. именно то, что имманентно человеку.

Подготовкой к пенсионному раю служит ещё одно явление, выросшее в целый жизненный стиль. Речь о так называемой «цивилизации досуга». Человек, выбравший «нелюбимую профессию» из – за каких – то внешних факторов, компенсирует свой «бессердечный» выбор досугом. В культе досуга теряется тот самый «миг между прошлым и будущим». Сначала человек живёт ожиданием будущего отпуска, затем он живёт впечатлениями от него. Работа превращается в средство заработка для временного «рая на земле» – отпуска. Только отпуск не отчуждён. Только здесь можно делать то, что «хочется». Отпуск является лишь отголоском пенсии. То, что ты осуществляешь здесь и сейчас в течение месяца, в будущем ты будешь осуществлять всю оставшуюся жизнь.

Если отчуждение возведено в принцип и вплетено в культуру, оно разъедает людей ещё с юности. Этот принцип невольно подталкивает молодого человека к выбору профессии и жизненного пути преимущественно по внешним признакам. Востребованность специальности и величина будущей зарплаты, престижность вуза, доступность цены обучения, близость учебного заведения к дому, желание родителей и т. п. – это всё критерии, отчуждённые от самого человека, от его сущности. Люди в этом случае вообще проживают чужую жизнь. А всё потому что они отчуждают своего внутреннего человека и ориентируются на внешние критерии – так модно, так престижно, так выгодно или удобно. Ориентируясь не на внутреннюю ипостась и не на природные склонности своей индивидуальной сущности, а на внешние обстоятельства и авторитеты, они всё время ловят своё отражение в чужих глазах. Их как бы нет, есть только их отражение во внешних зеркалах. Но эти зеркала отчуждены от них самих.

Л.Д.: Так у нас всё то же самое.

К.Ш.: Разумеется. С тех пор как Россия переориентировалась на западные образцы, мы все живём в этой парадигме.

Л.Д.: На этом стоит капитализм. Он открыл в человеке неисчерпаемые источники энергии, которые мотивируют его на труд. Посмотри на достижения США.

К.Ш.: Этот источник известен – корысть. Человек ищет выгоду и ею мотивируется вся его деятельность. А эквивалентом выгоды являются деньги. Поэтому вся жизнь превращается в зарабатывание денег. Здесь всё просто так, кроме денег.

Л.Д.: Да, может быть этот «бензин» низкого качества и слишком воняет, но зато он даёт много энергии. Предположим, тебе в течение месяца надо вставать в пять утра. Что тебя на это сильнее смотивирует – необходимость каждое утро переводить бабушку через дорогу или возможность заработать миллион? Коммунизм поэтому и проиграл капитализму, потому что не смог найти альтернативных источников энергии внутри человека. Парадоксально, но коммунисты, будучи упёртыми материалистами, на поверку оказались заядлыми идеалистами. Почти совсем не учитывая материальный фактор, они слишком полагались на действенность чувства долга. А оно, как ты сам сказал, отчуждено от человека. Словом «надо» человек может мотивироваться только короткое время. Потом ему понадобится реальная пища. А фактор денег, и вообще любой выгоды, работает всегда, и даёт колоссальную мотивацию.

К.Ш.: Не забывай: и капитализм, и коммунизм есть порождение западного модерна. И там, и там произошёл процесс отчуждения. Просто это отчуждения разного рода. При коммунизме отчуждается низшая, материальная сфера человека, а при капитализме – высшая, духовная. У нас всё это ещё наложилось на национальную специфику.

Л.Д.: И что ты предлагаешь?

К.Ш.: Искать свой путь, альтернативный коммунизму и капитализму. Необходимо найти новые неисчерпаемые источники энергии, которые бы не отчуждали человека. Для этого надо, как минимум, поменять систему координат.

* * *

К.Ш.: Любая научная и даже ненаучная теория строится на фундаментальных предпосылках, аксиомах. Все социальные теории строятся аналогичным образом. Модерн во главу угла ставил прогресс. В реалиях России это вылилось сначала в модернизацию по западным образцам, потом – в строительство коммунизма, а затем – капитализма. Все эти фантазии провозглашались абсолютным началом. Всё остальное было признано относительным, в том числе и сам человек. Беспрерывно гоняясь за прогрессом, его, бедного, то и дело пытались втиснуть поочерёдно в тот или иной проект. Многие не втискивались. И погибали. Остальные впихивались, но страдали. Но это ведь ничего. Человек – ноль. Главное – прогресс.

Русские люди в своём большинстве жили не своей жизнью. Это были столетия непрерывного страдания, причём не только внешнего, но и внутреннего. Муки прокрустова ложа. Потому как человек, его сущность, всё его самоё – само было бесконечно отчуждено от всех этих безличных процессов. Так ещё и результат оказался весьма сомнительным. Мы потеряли почти всё, что было создано путём титанических усилий и неимоверных людских страданий. Даже территориально мы отброшены на 400 лет. У нас остался только опыт. И он красноречиво говорит: не от тех предпосылок мы отталкивались. Не то мы абсолютизировали.

В.К.: И что делать?

К.Ш.: Менять точку отсчёта. И в качестве абсолютного начала я предлагаю взять очевиднейшую вещь – человеческую природу. Всё остальное признать относительным. Система образования, экономика, культура, социальный строй – всё это должно сопрягаться с реалиями человеческой природы, а не с фантазиями заморских мыслителей. Как говорил киевский генерал – губернатор Драгомилов вышедшим на демонстрацию студентам, среди которых был молодой Бердяев, «ваша ошибка в том, что вы не видите, что общественный процесс есть процесс органический, а не логический, и ребенок не может родиться раньше, чем на девятом месяце»[150]. Необходимо выявить константы человеческой природы, и во всём отталкиваться от них.

Взять хотя бы сексуальность. Хочешь – не хочешь, а каждый человек имеет пол, и наступает время, когда он созревает в качестве мужчины или женщины. И этот аспект нашей природы требует своей реализации. Половой инстинкт не может ждать, пока мы получим образование, профессию и доходное место работы. Эта потенция нашего естества должна актуализироваться в рамках культуры. Я говорю о браке.

В.К.: Ты современную молодёжь видел?

К.Ш.: Так может быть она такая именно потому что этот аспект не учтён и не созданы условия взросления? Это ведь вечные ученики, бессрочные мальчики и девочки, лишённые обществом всякой ответственности. Кто ж захочет взрослеть?

Конечно, никто не говорит о том, чтобы перенять опыт цыган и женить сразу после того как у человека выросла «женилка». Поначалу сексуальная энергия открывается в подростке в диком, гипертрофированном виде. И этого монстра надо укротить. Не подавить, и не выпустить как пар, в пустоту, как происходит сейчас, а укротить.

В.К.: Как?

К.Ш.: Сублимацией. Сексуальная энергия подростка может быть сублимирована интересной ему деятельностью. Это колоссальный источник энергии, которая питает юношеский максимализм. Это время безумных идей, творческого поиска и веры в то, что можно изменить мир. Невозможное кажется возможным. Этот момент надо пережить всем. Уникальный опыт. А уж потом, когда процесс бурления и ломки закончится и всё устаканится, человек должен обрести семью, а с ней и всю ответственность. Вот тогда он и станет взрослым. Обычно это происходит к 18–20 годам, в зависимости от пола и индивидуальных особенностей. К сожалению, сейчас вся эта бесценная энергия у подавляющего большинства уходит в пустоту – на компьютерные игры, всякие там фанатские движения и прочую ерунду. В результате потенциальный максималист становится бесплодным инфантильным циником.

Л.Д.: А на что им жить? Они в этом возрасте только школу заканчивают. Ни профессии, ни опыта.

К.Ш.: В тебе говорят предрассудки. Ты уверен, что ребёнок должен сначала просидеть 15 лет за партой школы и университета, потом найти работу, встать на ноги, а уж потом только жениться. А ты посмотри на эту реальность отстранённо, без стереотипов. Тебя не смущает положение дел, когда в 11 классе сидят бородатые мужики, не имеющие не то что каких – то профессиональных навыков, но и чёткого понимания, кем они хотят стать? А впереди у них ещё пять лет учёбы в университете, в течение которых они будут клянчить у тебя деньги на пиво и мороженое. А потом многолетний поиск работы и годы профессионального роста. И это в лучшем случае. В худшем – эта здоровенная детина бросит университет, скажет: «пап, я понял, что это не моё», и попросит денег. Хорошо, если к 30–35 годам как – то всё устроится. И вот теперь у меня вопрос: а что ему всё это время делать со своим половым инстинктом?

Традиционные религии и культуры имеют колоссальный опыт, который приучил их всегда исходить не из фантазий, а из реалий. Так вот, учитывая этот опыт, они настаивают, чтобы взрослый человек, во избежание извращений своей природы и нравственности, вступил в брак. Но современному человеку говорят, что всё это ерунда. И надо ориентироваться не на природу, а на чьи – то теории. А может надо просто по – другому всё продумать? Может надо исходить из природной реальности? И отталкиваться от неё?

Тут всё дело в подходе. Мы живём в западной модернистской парадигме, в соответствие с которой человек есть чистый лист, tabula rasa. Человек модерна строится снизу. Что в него вложат, тем он и станет. Логично, что на первое место здесь ставится учёба. Учёба как усвоение знаний. А так как знаний за всю историю человечества накопилось очень много, их надо очень долго усваивать. Но реальный жизненный опыт ребёнка никак не связан с этими знаниями. В итоге мы видим следующую картину: в течение 15–16 лет школы и университета в его уши беспрерывно вливается чудовищное количество совершенно отчуждённой от него информации.

В платонической и христианской традиции человек строится сверху. Главное действие здесь – анамнезис – «припоминание». Любой человек, имея в себе трансцендентное начало, уже имеет подлинное знание. Просто его надо актуализировать, «припомнить».

Человек – это уже посаженный сад. Его просто надо вырастить. Поэтому образование в платонической и христианской традиции – это скорее метод Сократа – майевтика. Человеку необходимо помочь развить то, что он уже имеет в себе в зачаточном состоянии. Сад должен расцвести и дать плоды. Оранжереей для него служит школа. Человек здесь – начало активное, «мужское», а школа – пассивное, «женское». Школа не создаёт человека, она его рожает.

Образование должно перестать быть только схоластически – научным. Я здесь говорю о схоластике не как о техническом термине, относящимся к средневековому католическому богословию, а как о способе наполнения и подачи учебного материала. В этом смысле схоластика является одним из существеннейших атрибутов современного образования. В западной системе образования, возможно, она смотрится органично, т. к. она есть законнорожденное дитя европейской культуры. В России же схоластика убийственна по отношению к молодёжи и к системе образования в целом. Как пишет Панарин, здесь нужен «особый тип одаренности, отличающийся от упорядочивающе – классифицирующего типа западного ratio. Речь идет об онтологии и космогонии своеобразного эстетического типа»[151]. В России истина неотделима от любви, добра и красоты. Поэтому традиционно система образования здесь строилась на гармоничном сочетании этих начал: «Во всей инфраструктуре российского просвещения, воплощенной в крупных городах, в институтах науки и культуры, в системе образования содержится то, чего, по правилам западной целерациональности, содержаться бы не должно: страстная энергетика эсхатологического прорыва к иным, высшим мирам, к иному измерению»[152]. К сожалению, это всё уже давно вытравлено схоластической «научностью».

Человек в школе должен заниматься всем тем, что есть в культуре, чтобы иметь возможность реализовать все потенции своей природы. Человек должен быть гармоничен. Греки были одновременно и спортсменами, и воинами, и философами, и поэтами, и учёными. А у нас – либо ты туповатый спортсмен, либо хиляк – очкарик. И никаких отдельных музыкальных школ и спортивных секций, между которыми разрываются родители! Всё должно быть в одном месте и вплетено в общий образовательный процесс.

* * *

К.Ш.: В этом методе есть ещё один резон – выявление имманентных профессиональных склонностей. В любом человеке среди его природных качеств есть такие, которыми он особенно одарён. Каждый человек в чём – то талантлив. И эти таланты надо выявить. Как? Способ только один – заниматься всем подряд, пока не обнаружишь искомые таланты. «В жизни нужно попробовать всё» – это не о наркотиках и извращениях. Это как раз об этом. Речь о видах деятельности, в которых должен попробовать себя человек. На каком – то этапе ряд талантов становится очевидным и круг занятий естественным образом сужается. Постепенно он уменьшается до тех пор, пока не останутся самые любимые и перспективные увлечения. Они становятся частью его самого, превращаясь в хобби. Вокруг этих увлечений должна вертеться вся теоретическая часть наук, подаваемая порционно, по мере надобности.

Хобби – это своего рода игра в хёйзинговском понимании этого слова. Изначально это некая внешняя, отчуждённая деятельность, в результате творческого усилия призванная стать внутренне присущей, имманентной. Хобби – это такая деятельность, которую человек совершает ради удовольствия, бесплатно, потому что она не отчуждена от него самого. Смысл игры, а значит и награда, заключается в самой игре, в удовольствии от неё[153].

Любая деятельность, включая учёбу и труд, может осуществляться в игровых формах. Нет ничего серьёзнее и важнее игры. Только здесь возможно настоящее творчество. Играя, человек находит главную награду в самом процессе игры и в её результатах. Творческое удовольствие – это бесплатная неисчерпаемая энергия. И любая внешняя награда может быть лишь бонусом, дополнительным стимулом для человека.

Что касается окончательного выбора профессии, то здесь всё проще простого: нужно лишь выбрать в этом качестве одно из своих хобби. Оно и станет профессией. Остальные интересы остаются на правах хобби. Если вдруг первое «не пойдёт», в запасе есть ещё несколько любимых занятий.

Я уверяю: если у подростка своевременно выявлены природные склонности, и он в течение 6–8 лет с творческим увлечением занимается любимой деятельностью, к 18–20 – ти годам он уже может стать перспективным специалистом, а в некоторых областях – состоявшимся мастером, участвующим в создании реального высокотехнологичного продукта. А значит, он сможет зарабатывать и содержать семью.

Примером служит спорт и искусство. Если в этом возрасте люди способны достигать такого профессионального совершенства, чтобы становиться олимпийскими чемпионами и играть сложнейшие музыкальные произведения, то почему они не могут освоить другие роды деятельности? Та же сфера IT это подтверждает. Надо просто научиться вовремя выявлять таланты ребёнка и планомерно их развивать. Хватит плодить инфантилов!

Когда Чарли Чаплин устроился на киностудию, он даже не умел читать. А потом он общался на равных с первейшими интеллектуалами своего времени. И никто из них не подозревал, что Чаплин не окончил даже начальной школы. Где он приобрёл такую эрудицию? В деятельности. Он не сидел за партой 15 лет, где бы ему в уши вливали избыточную, отчуждённую информацию. Он работал на любимой работе. И узнавал всё что нужно постепенно, по мере надобности. В итоге он реализовался не только как великий актёр, режиссёр, продюсер и теоретик кино, но даже получил Оскара в качестве композитора.

Д.М.: Были недавно в Физтехе на Дне открытых дверей. Так там лектор, общаясь с абитуриентами, путём наводящих вопросов показал, что их нынешних знаний средней школы вполне достаточно, чтобы создавать довольно сложные исследовательские приборы. Просто их никто не учит, как применять это знание. Оно вливается в их головы с одной целью – успешно сдать сессию. А приборы мы покупаем за рубежом за миллионы.

К.Ш.: Мы имеем уникальные и при этом совершенно бесплатные источники энергии – это наши увлечения. Дайте детям интересную им деятельность, и они сами всё захотят о ней узнать. Им не нужны абстрактные «пятёрки», им нужна сама деятельность, которая проходит в виде игры. Классический пример – Том Сойер, который сумел обставить дело так, что за право покрасить забор дети ему даже приплачивали.

Представляете, сколько людей стали несчастными и потерпели жизненную неудачу лишь потому, что не были обнаружены их истинные таланты? Их просто 15 лет тупо заставляли зубрить никак не связанную с их жизнью и непонятно для чего нужную информацию.

В непонимании этого мы переплюнули даже своих учителей – Запад. Там уже давно заподозрили что – то неладное, и с некоторых пор на Западе внедряются экспериментальные методы образования, в которых бы проблема отчуждения сводилась бы к минимуму. Мы же продолжаем упорствовать в нашем отчуждении.

Сравнить хотя бы наш хоккей и канадский. Давно замечено: наш молодняк бьёт канадцев. Юноши уже играют на равных. А вот на уровне молодёжки ситуация резко меняется и преимущество уже на стороне канадцев. Во взрослом хоккее этот перевес только усугубляется. Знаете, почему? Потому что в наших спортивных школах с самого раннего детства упор на результате, а у канадцев – на удовольствие от игры.

Тот же подход и у другого снежного гегемона – Норвегии. Там в детском спорте до 12 лет вообще нет никаких турнирных таблиц и протоколов. Детей не оценивают и не ругают, а призы дают всем участникам соревнований. Детей даже не взвешивают. Главное – это веселье и удовольствие от процесса. При этом пробовать себя в разных видах – норма. Эрлинг Холанд до 14 лет определялся с видом спорта. Теперь он потрошит Премьер – лигу так, что в Англии пишут петиции, требуя запретить ему играть с обычными людьми.

Всё это говорит о стратегическом мышлении. Результат, призы, кубки – всё это важно, прежде всего, для тренера, спортивной школы, федерации и т. д. Для ребёнка это, конечно, тоже важно, но не так. Это не на первом месте. Кубки и медали – это уже что – то внешнее, отчуждённое от человека. В игре важнее всего сама игра.

В игровом процессе происходит не только выявление природных склонностей ребёнка, но и накопление им запасов эмоциональной энергии, которых потом ему должно хватить на всю профессиональную карьеру. А их тренер матом кроет, чтобы они дали результат и не подвели его под выговор. Какое уж тут удовольствие? Так любое желание отбить можно. При таком подходе эмоциональная энергия не успевает накопиться. И происходит раннее выгорание.

То, что для Запада выглядит вполне органично, для нас чуждо, и поэтому губительно. Кроме всего прочего, на навязанный извне принцип отчуждения накладывается ещё наш восточно – христианский архетип с его патриархальным, автократическим образом мышления. Доведённый до абсурда, он смыкается с азиатской деспотией. Короче, тут гремучая смесь. И эти завалы надо срочно разбирать.

* * *

Д.П.: А обучение должно быть раздельным – для мальчиков и девочек? Как думаешь?

К.Ш.: Что нам говорят природные константы? Есть природа мужская, а есть женская, и они разные. Это просто фундаментальный факт. Вот из него и надо исходить. А не из чьих – то больных фантазий. Хватит жевать эту жвачку о том, что все одинаковые. Это называется – лепить горбатого к стене.

Раз природы разные, значит и разные темпы роста, разные типы, разная психология. Ну это же очевидно! Следовательно, должны быть и разные подходы в образовании. Сейчас у нас образование вроде как унифицированное. На самом деле, оно скорее для девочек. Ориентированное на зубрёжку и прилежание. Мальчикам нужно другое – творческий поиск, нестандартные решения, свержение авторитетов. Им надо дать возможность похулиганить.

* * *

К.Ш.: Но образование – это ещё не всё. Это только начало. Человеческая природа должна гармонично сопрягаться со всем социальным и экономическим строем. Как следует из формулы Драгомилова, это процесс органический, а не логический. Никакое отчуждение человека от школы, экономики и социального строя не допустимо. Всё должно быть единым организмом.

Чтобы деятельность подростков и юношей была реальной, они посредством школы должны быть интегрированы в экономику. Создавая реальные проекты и производя реальный продукт, они получают за него не абстрактные «пятёрки», а реальные социальные и экономические поощрения и преференции, а с ними и определённую ответственность. И никакой избыточной информации. Теория лишь органично вплетается в деятельность.

В.К.: Если ребёнок, как ты говоришь должен попробовать себя во всём, это значит, что в школе должны быть некие симуляторы специальностей? Ну это ладно, такие городки профессий типа Мастерславля и Кидбурга сейчас есть даже в крупных торгово – развлекательных центрах. Допустим, для малышей это сделать реально. Но как быть со старшими ребятами? Где им пробовать себя в деле? В моногородах – а таких немало – вообще один колледж, один институт и одно предприятие, на котором работает весь город. И куда, скажи мне, интегрироваться там художникам, авиаконструкторам, корабелам и кинорежиссёрам?

К.Ш.: Никаких моногородов. Эти жертвы модерна, надеюсь, остались в прошлом. Там люди с детства лишены выбора и обречены на чудовищную форму отчуждения. Идеальный тип города – полис, как некая самоуправляющаяся территориальная и социально – экономическая единица. Полис – это капля воды, в которой отражается вся социально – экономическая структура национального океана. Там в миниатюре должно быть всё, чем занимается государство. Все сферы экономики, научные и инженерные школы, различные направления искусств. Всё – от металлургии до киноиндустрии и авиастроения. И занятия подростков посредством школы должны быть интегрированы в деятельность полиса.

Полисная система – лекарство от отчуждения. Когда люди ради каких – то созидательных целей естественным образом объединяются, они создают живые общественные сущности – социальные группы и производственные корпорации. Это некий природный, спонтанный, органический процесс. Именно там кипит жизнь. Недаром славянофилы говорили о важности общины. Но при увеличении размеров этих сущностей их органика теряется и её место занимает механика, конструкция. И происходит процесс отчуждения. Жизнь умирает.

Мегаполисы, в которые миллионами стекается население, или гигантские предприятия с десятками тысяч рабочих – это мёртвые конструкции, где человек уже отчуждён от процессов. Там вытравливается всё человеческое. Вспомни знаменитый диалог Данилы Багрова с Немцем из «Брата». Провинциал Данила, погрузившись в пучину питерской жизни, недоумевает: «Вот ты говорил, город – сила. А здесь слабые все». На что Немец отвечает: «Город – это злая сила, сильный приезжает и становится слабым. Город забирает силу».

А.Н.: А как ты себе представляешь существование огромного количества маленьких уездных городов на громадных просторах страны? Посредством чего они встраиваются в общегосударственную жизнь? У них же должны быть некие губернские центры? Вот тебе и мегаполисы. Иначе никак не получится.

К.Ш.: Социально – экономическая жизнь и государственное управление – принципиально разные вещи. Их нельзя смешивать. Жить и творить человек должен в неотчуждаемом пространстве самоуправляющегося уездного городка – полиса. Это вотчина не государства, а общества. Государственное же управление территориально близкими полисами осуществляется из губернского административного центра. Но сам губернский город – не место для жизни. Это сити. Его задача – не жизнь, а управление жизнью. Это пространство административных зданий и гостиниц. Там нельзя жить. Просто должно быть запрещено. Иначе на этих костях быстро нарастёт мясо и сити превратится в мегаполис, в бесчеловечный Вавилон. Таким же сити должна быть и столица.

Знаешь, почему на МКАДе всегда пробки? Потому что его засрали материей торговых центров. Там происходит смешение транспортной инфраструктуры и жизни. Вот так и в случае с городами. Говоря языком физики, администрирование и инфраструктура – это волна, а жизнь – это частица. С точки зрения кибернетики, это две разные сущности – информация и энергия (материя). Первая летит со скоростью света, но там нет жизни. Вторая плетётся как черепаха, но именно там вся наша жизнь. Их смешение приводит к коллапсу.

Д.М.: А каков по твоему критически допустимый размер живых социальных и экономических сообществ, и в какой именно момент происходит отчуждение?

К.Ш.: Это уже вопрос к историкам, кибернетикам и социальным психологам. Наука, кстати, сегодня тоже отчуждена от реальных процессов. Учёные пишут статьи в сборники и журналы исключительно ради всевозможных индексов и рейтингов. Их никто не читает. Так дайте им возможность заняться реальным делом.

Д.М.: Ну всё – таки, примерно, население полиса.

К.Ш.: Полис – это точно не мегаполис, но и не деревня. Эталон – греческие полисы. В Афинах периода расцвета жило порядка 250 тысяч человек, большинство из которых, правда, были рабами и неполноправными гражданами. В реальной жизни полиса принимали участие только 30 тысяч полноправных граждан, исключительно мужчин. Прибавьте сюда женщин и детей. И вы получите примерные цифры, на которые надо ориентироваться. Но, повторяю, пусть этим займутся учёные. Главный принцип – органика, неотчуждаемость социальных и экономических процессов.

Никогда нельзя забывать о прямой перспективе нашего сердца. С увеличением размеров пространства происходит неизбежный процесс отчуждения. И человек чувствует себя чужим, и все вокруг – тоже чужие. Это недопустимо. Каждый человек, включая юношей, должен ощущать себя частью единого организма, участником общего дела.

Д.М.: А когда население полиса естественным образом вырастет, что делать?

К.Ш.: Что делать? Посмотреть на карту. У нас гигантские территории пустуют. А население загнано в человейники. Создавать новые города – вот что делать.

Л.Д.: Так ты хочешь, чтобы в каждом небольшом городе строили автомобили, самолёты и корабли?

К.Ш.: Почему бы и нет. Во всяком случае научные школы и конструкторские бюро быть должны. И возможность построить опытный образец – тоже. Ну а более глобальные проекты – это уже забота государства в лице местного сити. Там объединяются усилия уездных корпораций данной губернии. Важно не упустить таланты. А они могут появиться в любом месте. И вот для этих цветочков должны быть уже готовы подходящие оранжереи.

Л.Д.: Это не рентабельно.

К.Ш.: Понимаешь, надо определиться – что является абсолютным, а что относительным. Рентабельность или человек. Тебе мало ужасов модерна с его коллективизацией, индустриализацией и моногородами? Или тебе нравятся нынешние человейники? Здесь человек – ноль. Я предлагаю человека поставить в центр Вселенной. Всё остальное должно органично выстраиваться вокруг него. И тогда, может быть, рентабельность изменится. Ведь этот способ открывает новый, неведомый модерну ресурс – неотчуждённую человеческую природу, которая обладает колоссальным творческим потенциалом. Творческий человек, кровно заинтересованный в результатах своего творчества, может горы свернуть.

Кстати, при таком раскладе у страны появляется ещё один неисчерпаемый источник энергии, причём опять бесплатный. Это соревновательность. То, что в Древней Греции называлось агоном. Соревновательность между полисами одной губернии, соревновательность губерний. Между прочим, агон – это тоже вид игры. Поэтому ему свойственно всё то же, что свойственно любой игре, со всем вытекающими. Многие достижения греков, вплоть до театра, стали возможны благодаря агону. Агон порождает конкуренцию и умножает вероятность творческих прорывов. Даже в СССР это понимали и поощряли конкуренцию разных научных и конструкторских школ. Что может быть хуже и бесплоднее монополистических монстров, всяких там «объединённых корпораций»? Там же ничего живого нет. Всё зарегламентировано чиновниками – управленцами из центра. Отсюда и коррупция.

Д.П.: Так этого мало. Добрались уже до искусства. Небольшие театры и музеи подчиняют крупным, делая из них монстров. Исчезает самобытность малых образований. Человека, личность, уже не видно. Осталась только функция. Это мёртвая конструкция, левиафан, задушивший всё живое. Скоро будет один на всю страну театр – гигант, один чудовище – музей. Со школами и университетами то же самое. И эти люди обвиняют советскую власть в гигантизме.

А.Н.: Вообще, это какая – то болезнь – навязывать людям инициативы сверху. И чтоб никакой самоорганизации! Только учреждения. И ещё мода – всюду на места посылать комиссии. Да спросите у самих людей, они вам о своих проблемах всё сами расскажут, без посредников. Пусть люди сами протопчут тропинки, а потом вы их просто заасфальтируете где надо.

К.Ш.: Для этого нужны дискуссионные площадки. Не имитация в виде ток – шоу, где одна болтовня. А настоящие общественные площадки, где формировались бы реальные инициативы, которые бы проводились потом в жизнь. Но этого и близко нет. Всё решается наверху, в кабинетах и кулуарах, в административном порядке.

Л.Д.: Вообще – то предполагается, что такой площадкой выступает парламент. Там множество всяких комитетов существует по разным вопросам.

К.Ш.: Парламентаризм – одна из изощрённейших форм отчуждения народа от реальной жизни в стране. Политические партии не представляют реальные социальные группы и корпорации в принципе. Они руководствуются только своими партийными интересами. Плюс лоббизм крупных игроков. И получается, реальное общество со своими кровными интересами никак не представлено в политической жизни. Об этом ещё Лев Тихомиров писал. Парламент – это тебе не Земский собор.

А.Н. Ты предлагаешь менять не крышу и не окна, а фундамент. Так всё посыплется.

К.Ш.: У нас есть замечательный способ. Между прочим, отечественная разработка. Называется – опричнина. Только с неё надо соскрести всю накипь и отбросить шелуху, оставив суть. А суть опричнины очень проста: постепенная замена старых институтов новыми, опричными, построенными на новых принципах. Но чтобы опричнина была действенной, эти новые принципы должны вырабатываться органически:

открыто, общественными силами, а не чиновниками за закрытыми дверями.

Вот встал сейчас вопрос о реформе образования. И в кабинетах министерства судорожно ищут решения. В итоге склепают очередного мертворождённого монстра и начнут всех через колено ломать. А никому не приходила в голову идея организовать по этому поводу площадки для общественных дискуссий? С привлечением людей, реально задействованных в образовательном процессе, а также историков и философов, занимающихся этими проблемами. И чтобы любая общественная группа, школа или университет могли бы предложить свой проект. Дело министерства – отобрать лучшие, довести их до ума и внедрить в качестве пилотных. И пусть их будет много. Каждый регион или образовательное учреждение сможет выбрать понравившийся. А потом, спустя годы, сравним результаты – какие проекты лучше сработали. И так во всём. Вот это и есть подлинная демократия.

Так что не обязательно всё сразу ломать. Надо создавать новые дрожжи. И они постепенно заквасят всё тесто.

Главная наша проблема – вторичность, происходящая от несуверенности сознания. И как результат – отсутствие подлинного творчества, которое всегда имеет внутренний, имманентный источник. Как говорил Мамардашвили: «феномен свободы состоит в том, чтобы самому быть источником порождаемых мыслей, а не мыслить нечто, что мыслится вне нас»[154]. Ориентируясь на чужие эталоны и принципы, Россия сегодня проживает чужую жизнь по чужим правилам. И при этом пытается всем вокруг доказать, что она их неукоснительно соблюдает. Из кожи вон лезет, лишь бы отчитаться перед Западом или кем – то ещё, что её отражение в его зеркалах отвечает всем требованиям. А заодно и мы вместе с ней разделяем эту чужую судьбу. Главный суверенитет – он не в политике и не в экономике, он в сознании. И это сознание надо менять.

27. Индивидуализм

К.Ш.: Ладно, это отдельная большая тема. И она неисчерпаема. Давайте лучше вернёмся к последствиям филиокве. Продолжаем. Индивидуализм. Ещё одно долгоиграющее следствие католической поправки к христианскому Символу веры.

Итак, и в божественной и в человеческой реальности присутствуют единичная субстанция – ипостась, и общая – природа (сущность). Но чем Св. Троица принципиально отличается от человечества? Отличие божественного существования от человеческого в том, что божественные Ипостаси не делят между собой единую божественную Природу. Каждая из Ипостасей владеет божественной Сущностью всецело и нераздельно. Источником божественной Природы является Личность Бога – Отца. Но носителем Её является каждая из трёх Ипостасей полностью, без изъяна.

Человек же живёт в падшем мире. Его некогда цельная природа в результате грехопадения упала и разбилась на множество осколков. И нет теперь человека, обладающего целостной человеческой природой. Человеческие личности делят общую для всех людей человеческую природу на индивидуальности. И каждый из нас обладает не всей человеческой природой, а лишь её фрагментом. Это своего рода островок человеческой природы, данный каждому во владение. Каждая индивидуальность, тем самым, – это, по сути, история болезни. Это определённая мера ущербности индивида по сравнению с полнотой человеческой природы.

Человек является образом Божиим, но ему надо стать ещё и Его подобием. Человеческое бытие должно стать подобным божественному. А это – существование личностей в единой на всех человеческой природе. Поэтому для восточно – христианской антропологии единая человеческая природа является не просто абстракцией и собирательным образом. Это реальность, и её целостность должна быть восстановлена. И у восточно – христианского проекта есть свой план на этот счёт. Отдельные индивиды – эти осколки большой разбившейся «вазы» – подобно морской звезде обладают способностью к регенерации.

В каждом таком осколке потенциально заложена вся полнота человеческой природы. Правда, каждая личность от рождения обладает лишь зачатками или даже только семенами общей для всех человеческой природы. Чтобы стать полноценным человеком, ипостась должна воипостазировать её и вырастить как дерево, как ребёнка. Ростки человеческой природы, заложенные в каждом конкретном человеке, должны вырасти трудами и заботами его личности, и стать роскошным садом, который зацветёт буйным цветом, а затем принесёт обильные плоды. И ничто из специфически человеческого не должно пропасть, погибнуть в индивиде. Каждый человек призван к совершенству. В своём пределе, в идеале индивидуальность должна стать природой (сущностью). Человек с маленькой буквы должен стать Человеком с большой буквы. Часть должна стать Целым. Существование должно совпасть с сущностью. Это и будет полноценная человеческая вселенная, тот самый желанный микрокосм. В восточном христианстве это является важнейшей задачей.

Однако эта задача оказывается не под силу ни одному из людей. Тогда человеком становится Бог. Он принимает на себя человеческую индивидуальность и из этого зачатка в себе самом восстанавливает всю полноту человеческой природы. Присоединиться к этой обновлённой, целостной природе Он призывает всех желающих. Любой, кто недоделал своё дело воиспостазирования до конца, кто недовосстановил свою природу, может прийти и получить всё необходимое от Христа. Это пространство единой человеческой природы называется Церковью. А принцип единения личностей в этом сакральном пространстве – соборностью.

Подобно Богу Отцу, который делится своей Природой с божественными Ипостасями, Христос делится своей исцелённой человеческой природой с другими людьми, которые, войдя в Церковь, призваны восполнить недостатки своей индивидуальной природы. Все личности, подобно Св. Троице, призваны жить в единой природе, в любви и согласии, ни в чём подлинно человеческом не нуждаясь. Благо, что ресурс исцелённой Христом природы безграничен. Это колодец, из которого можно черпать бесконечно.

Социум, как профанная область человеческой реальности, призван подражать Церкви – её священной части. И здесь в основе также должна лежать чья – то жертва. Она и становится фундаментом социальной природы любого общества. Люди, входящие в пространство, порождённое жертвой, сами проникаются этим духом и побуждаются действовать бескорыстно. Они готовы делиться друг с другом всем необходимым, всем тем, чего кому – то недостаёт.

В западном христианстве такая задача не стоит. Всему виной – богословская ошибка. Из того, что Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына, следует то, что единство божественной Природы разбивается, а божественные Личности превращаются в индивидуальности[155]. Это следует с логической неизбежностью: божественная Природа (Сущность) рождает три божественных Ипостаси, которые делят её между собой. Тем самым каждая из Ипостасей владеет доставшимся только ей куском – уникальным осколком божественной Природы, являясь, по сути, «индивидуальностью». Т. е. Отец, Сын и Святой Дух отличаются друг от друга не только ипостасно – как Личности, но и на уровне природы – как индивидуальности, потому что они индивидуально, каждый по – своему, владеют божественной Природой. Стало быть, в Боге не только три Ипостаси, но и три «божественных индивида».

Здесь сливаются богословские понятия «личность» и «индивидуальность» и тем самым узаконивается человеческая индивидуальность: раз уж божественные Личности есть индивиды, значит, быть индивидом для человека – и подавно норма, это не есть следствие грехопадения. А значит задача воссоздания единой человеческой природы просто не стоит, т. к. это всего лишь абстракция.

Итак, в западноевропейском проекте общая для всех людей человеческая сущность не занимает главного места. В реальности существуют только индивиды, которые отличаются друг от друга степенью воплощённости в себе человеческой природы.

Человек здесь сводится к своей собственной индивидуальности, и даже его личность вторична по отношению к ней. Но индивидуальность – это не более чем уникальный обломок общечеловеческой природы. Пусть уникальный, но всё же обломок, неполнота. В каждом человеке, даже в самом развитом, образованном и воспитанном, общая для всех людей человеческая природа воплощена лишь частично. Она есть сумма отношений – генетики, образа жизни, воспитания, культуры и т. д. И личность возникает исключительно как результат взаимодействия этих отношений. Она их плод. Плоть от плоти. Ими же определяется и её бытие. Поэтому личность здесь генетически связана исключительно с индивидуальностью. Между ними нет ни зазоров, ни онтологических разрывов. Индивидуальность для западного сознания является самоценностью. Всеобщая человеческая природа при этом – лишь некий собирательный образ, абстракция.

Филиоквизм предопределил итог средневекового спора об универсалиях. Он задал вектор, в русле которого победа номинализма была предрешена. Поначалу ещё главенствовал реализм, но это была скорее инерция квази – патриархата. Тем более, что реализм восходит всё – таки не к Платону, а к Аристотелю – он не предполагает существование целостных сущностей (в том числе единой человеческой природы) вне отдельных предметов. После победы номинализма сущность и вовсе представляется лишь несуществующей абстракцией ума. А онтологически узаконивается единичное существование индивидуальной природы.

Личность рождается в результате неких внутриприродных отношений. Но целой природы нет, она раздроблена на индивидуальные осколки. Стало быть, каждая личность порождается таким фрагментом – индивидуальной природой. И уникальность личности определяется этой уникальностью индивидуальной природы. Особенная, неповторимая природа (индивидуальность) порождает соответствующую ей особенную, неповторимую личность. Своеобразие личностей зависит от своеобразия порождающей их природы. Чем лучше, богаче осколок сущности (индивидуальность), тем лучшего сорта личность он сможет породить.

При этом действует идея христианского объединения. Но в условиях отрицания мистического единства человеческой природы церковь сливается с социумом, и задачу объединения приходиться решать экстенсивно – путём механической склейки индивидуальных осколков в единое целое. Но это совсем другое. Без реального сакрального единства человеческой природы, которая является фундаментом подлинного объединения, люди – индивиды, складывая свои природные обломки, составляют не собор, а союз.

В.К.: А в чём отличие?

К.Ш.: Собор – это неразменный рубль. Сакральная человеческая природа Христа бьёт неисчерпаемым ключом. А ресурс союзной природы, созданной вскладчину, ограничен. И в любой момент может начаться борьба за лучший кусок, которая превращается в игру с нулевой суммой. Если кому – то достанется кусок пожирнее, остальным придётся довольствоваться небольшим, бедным осколком. А значит и шанс вырастить из него богатую, разностороннюю личность невелик. Пока всё хорошо – все пайщики довольны. Но рано или поздно приходит кризис и начинается перераспределение. Жизнь превращается в борьбу за ресурс.

Конечно, христианский Запад, умащённый проповедями о евангельской любви и братстве, некоторое время сдерживал эти естественные порывы. Кроме того, форпостом на их пути стояла личная вера западных христиан. Но здесь речь не об отдельных фактах, пусть даже многочисленных, а о тренде. Без фундаментальной богословской предпосылки, которая бы постулировала онтологию спасённой Христом единой человеческой природы, все эти усилия постепенно теряли свой вес. В конце концов секуляризация сделала своё дело, обнажив реалии падшей человеческой природы. Быть уникальной индивидуальностью, лучшей из всех возможных, – вот задача западного человека. Для этого надо устроить соревнование, победить и получить право распоряжаться союзной природой. Это даст возможность отхватить кусок человеческой сущности получше. Именно здесь кроются истоки западного индивидуализма, культ демократии, идеалы капитализма и даже причины гипертрофированного понимания прав человека.

Л.Д.: Ты что – то имеешь против прав человека?

К.Ш.: Я не против прав человека. Я только за. Я против гипертрофированного их понимания С точки зрения восточно – христианской антропологии задача человека предельно ясна: его личность должна воипостазировать, т. е. вобрать в себя, человеческую природу в её полноте. Это задача постоянного роста. При этом на каждом его этапе индивидуальность оказывается лишь промежуточной остановкой на пути к конечной цели. Но промежуточный, относительный статус не может требовать к себе абсолютного внимания. Следовательно, права индивидуальности, конечно важны, даже очень, но они не являются абсолютной ценностью, они относительны. Абсолютной ценностью является воипостазированная личностью человеческая природа. Всё остальное – относительно. Как большой корабль на фоне океана превращается в маленькую точку, так и права индивидуальности – ничто по сравнению с задачей личности по собственному очеловечиванию. И для лучшего осуществления этой цели хорошо бы создать условия, в том числе правовую базу. Это и есть подлинная задача правового государства. Всё очень просто. Права человеку нужны для того, чтобы легче осуществить свои обязанности, в особенности главную из них – воипостазирование. Права – это всего лишь условия.

Л.Д.: Но это условия необходимые.

К.Ш.: Не уверен. Христос воипостазировал человеческую природу, не активируя опцию прав человека. Права человека – условия желательные, очень желательные, но не необходимые. И это говорит об их относительном статусе. Это значит, что в абсолютном выражении ипостась не нуждается ни в каких правах (условиях), потому что она всегда свободна. Личность как ипостась – это дух, она трансцендентна и укоренена в своём мире. В силу этого ипостась недоступна ни для оскорблений, ни для давления со стороны тиранов и тоталитарного государства. Её даже в принципе нельзя поработить. Примером этому, помимо Христа, служит бесконечный сонм мучеников и исповедников.

Л.Д.: Ну это крайности.

К.Ш.: Мы выводим принцип. И чтобы отделить абсолютное от относительного необходимо всё рассмотреть в своём пределе.

Ещё раз говорю: западный взгляд отождествляет человека с индивидуальностью. Для него не существует человеческой природы как полноты. Поэтому каждый конкретный индивид есть тот, кто он есть, а не тот, кем он призван быть. И поэтому индивидуальность является абсолютной ценностью. Этот архетип западного человека гениально изобразил Пушкин в «Евгении Онегине»: «Всегда довольный сам собой, своим обедом и женой».

Для русского человека абсолютную ценность представляет не индивидуальность, а человеческая природа как возможная полнота всего человеческого, которую должна воипостазировать личность. Поэтому русский человек, реально являясь индивидом, никогда не бывает доволен сам собой. Он всегда чувствует собственную ущербность по сравнению с тем, кем он должен стать. Не меряется русский человек гордостью. Здесь он, конечно, проигрывает другим. Причём не только европейцам. Многие его за это презирают, не ведая, что за этим как бы недостоинством таится смирение.

Л.Д.: Теперь я понимаю, почему нашим людям частенько не хватает ярко выраженной индивидуальности, достоинства, шарма, стиля. Лесков об этом писал в «Железной воле».

К.Ш.: Это всё здешнее, земное, а значит временное. А всё временное может являться важным, но это всё относительно важно. Абсолютно важным является только вечное. Но западный мир эту эсхатологию не воспринимает.

Кстати, из такого взгляда логично вытекает ещё одна типично русская черта – «обломовщина». Об этом феномене подробно писал Н.О. Лосский[156]. Обломов ведь не отрицательный персонаж. Это человек – идеалист, стремящийся к высоким идеалам. Но из – за своей предельной высоты эти идеалы недостижимы. В то же время ничем относительным русский человек довольствоваться не умеет. Земной успех – слишком низкий потолок для него. А значит, он не может служить достаточным мотивом для деятельности. «Обломовщина» – это стремление к идеальному, абсолютному. С одной стороны, неудовлетворённость собственной индивидуальностью, а с другой – понимание невозможности воплотить высшее, общечеловеческое.

Л.Д.: Если бы Макс Вебер знал об этой черте, он в своей «Протестантской этике» кроме католиков и протестантов ввёл бы ещё одну категорию – русские.

Д.П.: И где бы он её поместил?

Л.Д.: С краю от католиков, конечно.

К.Ш.: То, что недостижимо в одиночку, может осуществиться в братском, соборном соединении. Только в нём можно изжить «обломовщину» и достичь идеалов. Русские сильны в единстве. А его не понять без эсхатологии.

28. Колониализм. Глобализм. Соборность

К.Ш.: Объединение человечества – христианская идея фикс. Однако эта объединительная задача ставится отнюдь не в области благодати, где «нет ни эллина, ни иудея», а в земных условиях, где есть и эллины, и иудеи, и многие другие. В этих условиях единственно возможная форма объединения – это государство в виде империи. Именно поэтому для христиан всегда так важна была идея Рима.

Л.Д.: Все империи рано или поздно разваливаются.

К.Ш.: Пошлое утверждение. Обыкновенная банальность. Это то же самое, что сказать: «дважды два – четыре, небо голубое, а трава зелёная». Империи рушатся легче моноэтнических государств по той же причине, по которой БМВ «семёрка» ломается чаще «тройки». Простое всегда надёжнее. Но если для автомобиля сложность – это лишь предмет роскоши и комфорта, то государство по определению универсально. Это условие существования не родового, не этнического, а общечеловеческого. Всё сложное существует только благодаря огромным затратам энергии и наличию адекватной этой самой сложности программе. Энергия рано или поздно заканчивается. Программа теряет актуальность и морально устаревает. Поэтому любая сложность склонна к поломкам и разрушению. И тем более – такая сверхсложность, какой являются многонациональные и поликонфессиональные империи. Напоминаю: мы живём в условиях падшего мира. Здесь царит энтропия. Развал сложного целого на примитивные составляющие естественен. Т. е. естественен регресс, а не прогресс. Эволюция всегда требует усилий и борьбы. Но при желании всегда можно найти дополнительные источники энергии, а программе – сделать абгрейд.

Государство, в котором живёт один этнос – естественное. Оно простейшее. И, как всё примитивное, оно живёт спонтанно, инстинктивно. Оттого вероятность его целостности выше, чем жизнь многонациональной империи. Народу, как и отдельному индивиду, одному всегда проще. Не надо искать компромиссы, идти на уступки, страдать за других. Делай что хочешь. И никто не помешает, потому что, собственно, кроме тебя здесь никого нет. Можно даже закрыть окна, напукать и наслаждаться, объявив этот воздух альпийским. При этом нет никакой возможности проверить, смогут ли им дышать другие народы. Я у себя один. И мне с головой под одеялом хорошо.

Моноэтническое государство – это нравственная и культурная кастрация. Здесь рядом с народом нет никого, кто мог бы испытать его на человечность. Это замыкание в себе, ведущее к деградации человеческой составляющей в народе. Здесь нет прорыва к универсальному, человеческому. Здесь только индивидуальное, народное.

Универсальное, всемирное, кафолическое, соборное – означает, прежде всего, человеческое. А значит, в таком государстве должны быть созданы условия для формирования и развития абсолютно всех проявлений человеческой природы. Этносы, объединённые в нацию в рамках универсальной империи, – это своего рода квазичеловечество, это как бы модель организованного человечества. И чем больше этносов объединено в нацию, тем универсальнее её цивилизация, и тем больше это квази-человечество совпадает с самим человечеством. Моноэтническое же государство неизбежно обрезает человека по лекалам определённого этноса. Такое государство бессмысленно. Это недогосударство.

Так вот, единение людей – идея вроде бы общехристианская. Но в западном её прочтении речь опять идёт не о соборности, а о союзе. В итоге индивидуализм, заквашенный на идее христианского универсализма, порождает такое явление как западный колониальный империализм, а также глобализм.

Здесь срабатывает та же, западная логика: раз союз индивидов – это соревнование, то и единение народов тоже осуществляется в борьбе. И на этом ристалище выступают нации и даже целые цивилизации. Мир нужно сделать глобальным, объединить ресурсы человечества, а потом их перераспределить. Если завладеть лучшими кусками, то этот огромный ресурс позволит производить уникальную, богатую культуру. Но т. к. это игра с нулевой суммой, то эти куски можно взять только одним способом – отобрать их у других. Именно на таком понимании зиждется концепция «золотого миллиарда».

Отдавая должное «европейской индивидуальности» в таланте, целеустремлённости, трудолюбии и любви к порядку, невозможно отрицать, что она регулярно пополняла свой собственный ресурс за счёт других народов, проводя постоянную экспансию и колониальную политику.

Л.Д.: А это соревнование в чём? Не в забитых же голах?

К.Ш.: При всём индивидуализме, Запад, озарённый светом Евангелия, несёт в себе зёрна христианского универсализма. Главный лозунг этого соревнования культур, конечно, отличается от олимпийского «быстрее, выше, сильнее». Это соревнование в универсальности. И в этом состязании Запад оказывается наиболее универсальной из всех цивилизаций. Он безоговорочно побеждает в этой номинации. И действительно, рождённые в Западной Европе жанры искусства, политические и юридические нормы, виды спорта, мода, кухня и многое другое, приобретают универсальный характер. Это просто какой – то удивительный талант – рождать универсальные, общечеловеческие формы существования! Правда, многие плоды этого таланта есть продукт несправедливого перераспределения человеческих ресурсов. Но это, как говорится, уже другой вопрос. И это не отменяет наличие самого таланта. Объективно, по факту, Запад по этому показателю реально лучший. И для самого Запада это становится свидетельством его богоизбранности.

Западу известна истина. И он должен повести к ней все народы мира. Победитель становится эталоном, он задаёт тон. Все другие культуры должны ориентироваться на эту референтную группу и встроиться в европейскую архитектуру. Если они не хотят, то они просто не понимают, в какой стороне прогресс. И их нужно убедить в этом. Если не удаётся убедить – можно заставить. Именно в этом заключается воспетое Киплингом «бремя белого человека» – уверенность в превосходстве своей индивидуальности и покровительственно – объединительная миссия по отношению к другим, «убогим», индивидуальностям. Нацизм – это сущностный признак западного мировосприятия.

Внутри самого Запада тоже идёт перманентная борьба, которая периодически оканчивается выстраиванием некой иерархической структуры. Это своего рода финансовая пирамида МММ, во главе которой становится победившая на данный момент фракция. Чуть ниже – остальные европейцы. И потом – все прочие народы по принятой на данный момент классификации. Каждый должен занять своё место.

Поразительно – в какой бы конфигурации Запад ни объединял народы, у него почему – то всегда получается Рейх с рационально обусловленной сегрегацией тех или иных этносов и культур. Всех надо объединить, но обязательно кто – то должен быть выше, а кто – то ниже. Кто – то должен быть первого сорта, а кто – то второго и третьего. Западный колониальный империализм и глобализм – это извращённое понимание христианского универсализма.

А.Н.: А разве не в этом была сущность великого Рима?

К.Ш.: Порой сложно отличить сущность от акциденций. Реми Браг, анализируя феномен Европы, определяет его как «римскость»[157]. И я с ним согласен. Рим он воспринимает как универсальную структуру, в которой творчески соединились не только Иерусалим и Афины – главные столпы Европы, но и многие другие культуры. «Римскость» заключается не в навязывании себя другим культурам, а в отзывчивости им, в усвоении себе чужих понятий и черт. Рим как губка впитывает в себя все остальные культуры. Но усваивает он их не механически, а избирательно, выделяя всё специфически человеческое и органически усваивая его себе.

Но вобрать в себя культуры – это одно, а организовать носителей этих культур, народы – совсем другое. Рим был организован как империя со своей метрополией и колониями. И центр жил за счёт периферии. И лишь под конец он стал переходить на новые принципы организации. После гибели Рима Запад всё время грезил великой империей и неоднократно предпринимал попытки воссоздать её. Многие мечтали построить новый Рим. Карл, папа, испанцы, французы, Гогенцоллерны, Габсбурги, Британия, дуче, фюрер, Евросоюз – это всё в той или иной форме реинкарнации Рима. Но у них почему – то ничего не получилось. Причём, чем дальше – тем хуже: «тысячелетний Рейх» просуществовал всего лишь 12 лет, свежеиспечённый Евросоюз тоже уже на ладан дышит. А всё почему? Потому что европейцы переняли римский способ организации империи в его изначальном варианте. Они не заметили там поздних, принципиально иных имперских трендов. Запад ставил на видимые, но несущественные атрибуты. Оттого он не смог разглядеть провиденциальную сущность Рима.

Д.П.: Может быть здесь сказалась варварская сущность предков?

К.Ш.: Кто знает? В любом случае все попытки воссоздать Рим чаще всего оканчивались банальной эксплуатацией и грабежом колоний, как, например, в Испанской империи. Иногда эксплуатация и грабёж восполнялись грамотным управлением и строительством больниц и школ, как в Британской империи. Но равенства не было нигде. Национальная сегрегация царила даже в такой сравнительно толерантной империи как Австро – Венгрия. Почитайте хотя бы того же «Швейка». Там была чёткая градация сортов от высшего к низшему – австриец, чех, украинец. Та же картина, хотя и завуалировано, в современном Евросоюзе. Есть высший сорт европейцев, а есть низший.

Д.П.: А США?

К.Ш.: Америка, при всех её подчёркнуто римских атрибутах, Римом не является. Это Карфаген. Морская цивилизация, которую вообще не интересует обустройство заморских территорий. Их интересует только свой собственный интерес и безграничная власть с целью грабежа. При этом они умудрились подмять под себя и европейских «римлян». Так что в современной истории победу пока одерживает Карфаген. В глобальном масштабе картина следующая: на вершине пирамиды англосаксы, потом европейцы, затем – все остальные. И это только видимая картина. Скорее всего, на самой вершине, даже над англосаксами, стоит некая транснациональная элита, о которой никто ничего толком не знает.

А.Н.: Так что теперь Рима больше нет?

К.Ш.: Хорошая новость в том, что у Рима в наследниках не только Запад. Но и Восток. И что же мы видим там? Последовательное существование двух великих тысячелетних империй – Византийской и Русской. Почему же, в отличие от западных репродукций, им удалось столько продержаться? Потому что Восток понял Рим иначе, чем Запад. Он усмотрел в нём не земное величие, и даже не просто губку, впитывающую всё подряд, он узрел в нём носителя важной эсхатологической миссии. Рим – это не просто империя, Рим – это внешняя церковь, большой собор. И там всё должно быть устроено по образу церкви, соборно. В том числе должна быть жертва, и общее пространство, единая на всех природа, порождённая этой жертвой.

Греки и русские принесли свои этносы в жертву и стали теми зачатками, той природой, из которой трудами всех вошедших в собор народов выросли потрясающие универсальные цивилизации – Византия и Русь. И Византия, и Россия в сущности своей являются соборами.

Л.Д.: Но ведь назывались они империями. Официально – Российская империя.

К.Ш.: Как говорил Козьма Прутков, если на клетке слона прочтёшь надпись «буйвол», не верь глазам своим.

Л.Д.: Что ты имеешь ввиду?

К.Ш.: Да мало ли чего как люди называют! Многие просто не разбираются в деталях. Иоанн Грозный разбирался, поэтому и учредил в своей стране Земский собор. А Пётр Первый не очень разбирался, поэтому никаких Земских соборов не собирал. Но даже тут сказался мощный государственный инстинкт русских, о котором всё время твердил Лев Тихомиров. И хоть Пётр был сознательным западником и по западному образцу учредил империю, строил он её всё равно бессознательно, инстинктивно, на русский манер. СССР вообще формально был союзом. И тем не менее подспудно Россия всегда была и остаётся собором. Конечно, Россия – это империя. Но устроенная как собор.

В.К.: А в чём особенность?

К.Ш.: Там нет классического разделения на метрополию и колонии. Русский собор – это единый организм. Единый человеческий организм. Собор есть «собранная», т. е. восстановленная в своей целостности, человеческая природа. Но если человек – «сумма мира», то и его собор всемирен, кафоличен. Человечность есть всемирность.

Западная империя – это всегда союз, лоскутное одеяло с метрополией и колониями. Византийская и в особенности Русская империя – это единое соборное тело. Поэтому у нас с Западом такие разные взгляды на русскую катастрофу 1991 года. Они судят по себе, и думают, что мы потеряли колонии. А мы разорваны на части.

* * *

К.Ш.: Когда – то Гоголь назвал Пушкина «чрезвычайным явлением русского духа». Эту мысль позже развил Достоевский. В своей знаменитой «Пушкинской речи» он утверждает, что Александр Сергеевич в своём художественном творчестве воплотил русский идеал. Попутно Фёдор Михайлович раскрыл и саму суть понятия «русский»: «Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только… стать всечеловеком… Наш удел и есть всемирность»[158]. Казалось бы – слишком известный текст, повторённый уже тысячу раз. Слишком знакомый, чтобы удивить. А ведь удивляет! Ведь в этой своей предсмертной речи, а, по сути – программной статье, Достоевский отождествил понятие «русский» с понятиями «всеевропейский», «всемирный», «всечеловеческий». И это не голословие.

Каждая культура, по большому счёту, это уникальным образом реорганизованная вселенная. Здесь всё взвешено и оценено, и в зависимости от ценности, каждая категория занимает своё место. Своё место занимают природные явления. Определено место биологических потребностей. И, конечно, самое почётное место занимают ценности чисто человеческие. Таким образом, у нас не одна на всех вселенная. Сколько культур, столько вселенных.

Бессмысленно задаваться вопросом, какая культура правильная, а какая нет. Но есть универсальный критерий – человечность. А наиболее человечной культурой будет та, в которой максимально комфортно помещается всё человеческое. Т. е. наиболее человечной, всечеловеческой, будет максимально универсальная культура, всемирная.

Как создаётся культура? Вначале это всегда лишь культура данного народа. Если этот народ по тем или иным причинам желает объединиться с другими народами, чтобы жить вместе, он вынужден культурные категории этих народов интегрировать в собственную культуру.

Национальная культура – это дом, в котором живут все категории данной культуры. Но вот в государство поочерёдно вливаются народы, культура которых является крупногабаритной, и не помещается в этот дом. Чтобы органично интегрировать новые культуры, необходимо постоянно перестраивать дом: где – то сломать дверь, где – то убрать перегородку, где – то расширить, что – то выбросить, а иногда – поднять крышу и надстроить этаж. Это тяжелейший творческий труд. Это очень неудобно. Это постоянный поиск компромиссов. Гораздо проще жить в национальном государстве, где всё привычно, удобно и комфортно, и построено на века. Зачем что – то менять, да ещё и ради кого – то? Самостийность по сути – это такой самодовольный жлобский эгоизм в национальном масштабе. Нас, мол, и тут неплохо кормят. Поэтому культура таких моноэтнических государств априори не может быть универсальной. Она не апробирована, не прошла испытаний на человечность. Это всего лишь этнокультура. В такой культуре человек ещё не становится вполне человеком. Здесь он становится финном, венгром, немцем, поляком и т. д.

Только культура империи может претендовать на универсальность. Только здесь может быть осуществлён прорыв из национально ограниченного пространства в человеческое измерение. Но это может произойти, если империя строится на общечеловеческих началах.

Так вот, феномен русского народа в том, что ради объединения с другими народами он готов бесконечно перестраивать свой дом. Русская культура стремится к максимальной универсальности. Универсальность стала плотью и кровью русских. Сегодня, пожалуй, нет человеческих категорий, которые не вместились бы в русский дом. Любая культура на земле поместится в русскую культуру, и ей там будет комфортно. А вот русской культуре будет тесно в чужом доме. Недаром русские эмигранты первых волн так и не смогли до конца влиться в чужие культуры. Бесконечно высоки русские идеалы, слишком низкими оказываются для них потолки чужих домов. Так, например, в дальневосточных культурах нет категории совести, а есть всего лишь категория стыда, которая оказывается гораздо более примитивной. И даже западноевропейская культура, будучи христианской, так и не смогла переварить категорию абсолютного добра и безусловной любви. Евангелие во всей своей полноте оказалось ей не по зубам. Слишком высоко. А для русской культуры – это её стержень. «Может быть, единственная любовь народа русского есть Христос» – говорит Достоевский. По сути, единственное, что достойно любви это сама любовь, абсолютная и безусловная, и Христос как символ такой любви. Вот краеугольный камень русской культуры. Кстати именно здесь и кроется причина той лёгкости, с которой русский народ всегда готов на перестройку собственного дома. Раз идея абсолютной любви является несущей стеной дома и к тому же задаёт его высоту, то любые другие категории иных культур, какими бы высокими они не были, оказываются заведомо более низкими. Следовательно, требуется не фундаментальная перестройка дома, а лишь некоторые доработки.

Русская цивилизация есть плод соборного творчества всех народов, населяющих Россию. Кроме того, в ней есть многое из культуры тех народов, с которыми Россия когда – либо сталкивалась и имела отношения. И, что самое главное, она вобрала в себя все универсальные категории западноевропейской цивилизации.

Русские сумели создать цивилизацию, в которой осуществлён прорыв из национально ограниченного пространства в человеческое измерение. Это некое метапространство, в котором творит не армянин, еврей, немец или татарин, а Человек. Русская культура – это не национальная культура, а человеческая. Подобно тому, как английский костюм – это не национальная английская одежда, а общечеловеческая. Само слово «русский» трансформировалось и потеряло этнический оттенок. Это качественно новый уровень, на который намекает Евангелие, область благодати, когда уже «нет ни эллина, ни иудея». Здесь каждый может, не переставая быть представителем своего этноса и культуры, быть Человеком, т. е. на самом глубинном уровне преодолеть свою национальную ограниченность. Здесь любой этнос имеет возможность играть в большом оркестре, и для каждого инструмента найдётся своя партия. Всякая национальная культура здесь обогащается и получает новый импульс для своего развития. Великороссами, малороссами, белорусами, чеченцами и эстонцами рождаются, русскими становятся. Можно быть русским французом, русским грузином и даже русским поляком.

Д.П.: Ну это ты уже загнул.

К.Ш.: Пример – К.К. Рокоссовский. Все категории национальных культур с избытком помещаются в универсальном теле русской цивилизации. Ни у одного народа не осталось ни одной чисто человеческой категории, ничего общечеловеческого, что не было бы уже осмыслено в русской культуре. Всё человеческое здесь обдумано, переварено и занимает своё место. Таким образом, понятия «всеевропейский», «всемирный», «всечеловеческий» означают лишь одно – полноту человеческого.

Русский проект, включая в себя всё национальное и всё человеческое, в том числе и западноевропейскую парадигму на правах частного случая, является наиболее универсальной идеей. И именно России в этом смысле принадлежит духовное первородство. Она и есть та самая, настоящая Европа, которая со времён христианского Рима несёт великую миссию объединения человечества. Именно об этом и пророчествует Достоевский.

Л.Д.: Такие добренькие и любвеобильные, что захватили 1/6 часть суши.

К.Ш.: Не надо путать христианство с толстовством. Мы живём не в Раю – «мир во зле лежит» (1 Ин 5:19). И здесь любые созидательные процессы не обходятся без пота и крови. И уж тем более такие глобальные процессы как объединение человечества.

В основе империи, устроенной как собор, лежит общечеловеческая идея, принципиально охватывающая всё человеческое. Поэтому собор естественным образом стремится не только к внутреннему углублению, но и к внешнему расширению. В идеале, в своих пределах он должен объять собой всю «вселенную», т. е. ойкумену, мир людей. Универсальность, всемирность, вселенскость, кафоличность, собственно и означает соборность. Поэтому у Русского собора нет границ.

В планетарном масштабе, в масштабе человечества должно осуществиться то, что происходит внутри каждого человека – воипостазирование человеческой природы. Русские, подобно человеческой ипостаси, призваны как бы воипостазировать всё человечество.

Л.Д.: И эти люди выступают против глобализма и однополярного мира! Что это, если не глобализм по – русски?

К.Ш.: Не надо путать: глобализм строит Запад, русские строят собор. Тут главный вопрос – ради чего? Ради себя? Или ради Христа, ради человечества?

Это и есть Главный Факт русской истории: строительство русским народом империи, собора, основанного не на наживе и угнетении, а на справедливости и любви. Хорошо об этом Солоневич писал в своей «Народной монархии». Русский народ построил поистине уникальную цивилизацию. За время её существования в неё влились порядка 200 народов со своими самобытными культурами. И ни один из этих народов не был ограблен или унижен русскими. За более чем тысячелетнюю историю Вы не найдёте ни одного факта, когда бы русский народ находился в привилегированном положении и жил бы за счёт других народов. Скорее наоборот – он всегда был готов послужить всем. И служил, тихо и честно, не считая это чем – то особенным. И знаменитый тост Сталина на банкете в честь Победы 1945 года «за русский народ», может быть, единственный случай официального признания его заслуг.

Л.Д.: Ну, скажем прямо, всё было не так безоблачно. Простой народ всегда страдал от угнетения.

К.Ш.: Все несправедливости в империи носили социальный, а не национальный характер. Ни один народ здесь никогда не ущемлялся по этническому признаку – все были равны. Если было плохо, то было плохо всем, если хорошо, то тоже всем. Даже тирания здесь всегда была интернациональной. И от большевиков русский народ пострадал не меньше других народов. Кстати, чем большевики подкупили русских? Идеей социальной справедливости – тем, чего как раз не хватало Российской империи. И вот уже в рамках СССР русскими предпринимается беспрецедентная в мировой истории попытка осуществить на практике не только национальное, но и социальное равенство.

Русским можно предъявить многое. Но одного у них не отнимешь – таланта объединять народы. Этого не купишь. Всё можно купить и всему можно научиться. А вот этому нет. Уникальный талант.

И Древняя Русь, и Российская империя, и СССР, и даже не вполне суверенная, обглоданная, буржуинская РФ – всё это – разные модусы, модификации существования единой сущности, универсальной империи – Русского собора. И, надо сказать, несмотря на всё своё несовершенство, исторически это довольно успешный проект. Особенно учитывая то, что за время его существования с карты мира исчезли целые страны и народы. Это было хоть и петлеобразное, но всё же – движение вперёд. Достаточно посмотреть на географическую карту и этнический состав России.

Да, сейчас не лучшее время. Тридцать лет назад мы доверчиво встроились в западный проект и стали полуколонией.

Сейчас мы совершаем очередное попятное движение. Но кто знает, может быть это замах? Замах ведь – это тоже движение назад. Главное – что последует за этим. Это время должно быть использовано для осмысления своих ошибок.

29. Русские

А.Н.: Мне кажется, первым делом в качестве осмысления ошибок необходимо определиться в понятиях. «Русский» – это всё – таки кто?

К.Ш.: Хорошо. Давай определимся. Предлагаю язык греческой мифологии. Там есть «титаны» и «герои». Титаны – это естественное, сердечное, инфантильное начало. Но некоторые титаны, ведомые универсальной идеей, способны подняться над миром чувств и страстей, и стать героями. Однако для этого им необходимо потерять свой пупок. Этносы – это «титаны», живущие в своём хтоническом болоте. Подняться над этим близким сердцу миром могут только люди, почувствовавшие в себе «героическое», надэтническое, государственное начало. Но для этого они должны потерять свой пупок – перерасти свою этническую принадлежность. Только такие люди способны создавать империи.

И вот тут я бы выделил три категории: великоросс, русский и россиянин. Великоросс – это представитель великорусского этноса. Именно великороссы стали первопроходцами в деле этнического умирания. Как говорил Христос, если зерно не умрёт, оно не даст плода (Ин 12:24). Этнически умирающие великороссы воскресали русскими. Так они породили новую общечеловеческую сущность, которая занялась созданием Русского собора. Они показали путь и методы всем остальным народам, вливающимся в русский проект. Любой «титан», представитель того или иного этноса, может пройти путь великоросса – потерять пупок и стать «героем» – русским. Теперь каждый сам определяет кто он – «титан» или «герой». Критерий простой: если тебе своя родня и хата ближе, чем общее дело, ты не «герой», не русский, ты «титан». Тогда и живи «титаном», не лезь на небо, не твоё это. Живи на земле. В жизни «титанов» нет ничего предосудительного. Этносы продолжают своё хтоническое существование. Более того, именно там кипит земная жизнь. Жизнь «титана» – это обычная человеческая жизнь со всеми её приземлёнными радостями. Вот и живи этой жизнью. На небе не живут, там служат. Поэтому там не может быть места никаким этническим диаспорам. Это всё женское, сердечное, инфантильное, «титаническое». Только русские, только «герои», потерявшие пупок, могут рекрутироваться в соборную элиту. Если ты почувствовал в себе «героическое» начало, тебе необходимо вытереть сопли и быть готовым ко всем превратностям судьбы. Именно о «титанах», ставших «героями», Христос говорит: «и враги человеку – домашние его» (Мф 10:37).

В широком смысле речь не только об этносе или родственниках, речь о любой сердечной привязанности. Почему народ тоскует по Иоанну Грозному и Сталину?

Л.Д.: Рабская психология. Жажда репрессий.

К.Ш.: Репрессии – это личная человеческая трагедия. Тут без вопросов. Но всё же, если мы говорим об историческом процессе, то репрессии – это лишь эпизод, свойственный любой переломной эпохе. Репрессии не есть сущность, главный тон таких эпох. Это лишь обертон, некий сопутствующий, хотя и, по всей видимости, необходимый фактор. Я же говорю о самой сути правления подобных руководителей – характере, стиле. Так вот, самая существенная черта таких правителей – то, что эти люди сами себе не принадлежат. У них нет обычной человеческой жизни, в которой обыкновенно руководствуются не разумом, а сердцем. Им пришлось потерять не только этнический пупок, но и обычные человеческие привязанности. Ни личное богатство и благополучие, ни мать, ни брат, ни друг, ни сын, ни жена – никто и ничто не может встать между руководителем страны и народом. Есть лишь государственный интерес, которому всё личное, при необходимости, должно быть принесено в жертву.

Если ты идёшь служить, и уж тем более берёшь на себя руководство – и не важно, страна это, министерство или предприятие – ты просто обязан из «титана» сделаться «героем». А для этого необходимо потерять свой пупок – эмоциональную связь с прежней жизнью и людьми. Только такие фигуры становятся историческими деятелями. И им народ прощает всё, даже крупные ошибки и просчёты. Не прощает он только слабость. А что такое слабость руководителя? Это эмоциональная энергия, заполняющая его «человеческое, слишком человеческое» сердце, и своей эгоистической гравитацией искажающая человеческую правду. Это слабость «титана», который так и не смог стать «героем». Есть в этом что – то фундаментально женское.

Вообще, государство, и тем более империя – это мужской проект. Это не сентиментальная Родина. Это строгое Отечество. Поэтому Россия – это не только матушка. Это ещё и батюшка – Русский Собор.

Л.Д.: Так это что, каждый великоросс является русским?

К.Ш.: Не каждый этнический великоросс автоматически является русским. В то же время всякий инородец может стать русским. Я напомню – Сталин был грузином. Т. е. русский – это всегда только возможность, для всех.

Л.Д.: А россиянин?

К.Ш.: Это – по факту любой гражданин России. И тут неважно, «титан» ты или «герой».

Тут проблема в другом. Любой чеченец, татарин или калмык живёт в рамках своего этноса, на который замыкается всё его мировоззрение. И только в случае внутреннего призвания он отрывается от этих природных корней, и становится надприродной, культурной сущностью – русским. У него есть выбор – остаться на «земле» и жить полноценной «земной» жизнью, или уйти на «небо», в сферу служения. А в случае чего ему есть куда вернуться.

Великороссы же в пылу строительства империи сожгли все мосты. Теперь их, как полноценного природного этноса со всеми классическими атрибутами, просто нет. Великорусский этнос умер, породив новую внеэтническую сущность – русских. Поэтому люди, рождающиеся великороссами, находятся в щекотливом положении. У них нет хтонического пристанища на земле. И им некуда возвращаться. У них нет выбора. И им только одна дорога – в «герои», на «небо».

Именно поэтому для великороссов так важна империя. И так важны для них сверхзадачи. Без империи они – неприкаянные сироты. Когда в моменты кризисов государственные сверхзадачи снимаются, другие этносы просто живут своей «титанической» жизнью. Великороссы же изжили в себе здоровое «титаническое» начало.

Д.П.: Но никуда не делось нездоровое.

К.Ш.: Да, поэтому многие, находясь между «небом» и «землёю», теряют себя. Достоевский говорил: «русский человек без православия дрянь». В это же самое он превращается и в эпоху краха своей империи. В такие моменты великороссы находятся, мягко говоря, не на высоте. Когда все основные жизненные события перемещаются с «неба» в земную суету, великороссы проигрывают всем малым народам. Они просто не умеют жить как все, и часто становятся объектом насмешек и даже презрения.

Эти идиоты называют их рабами. Но проблема в том, что все люди – рабы. Вопрос только в том, кто хозяин. Обычные, нормальные люди, «титаны» – они все рабы «земли» и «земных» радостей. Но почему – то именно они считают себя свободными. А есть рабы «неба», служители идеи, «герои». И их почему – то считают рабами. Великороссы обречены быть русскими. Они – соль, которая больше ни на что не годна, как только быть солью.

30. Эсхатология собора

Л.Д.: Скажи, а вообще, зачем это всё? Зачем «геройствовать»? Объединять человечество? Нельзя просто жить и всё?

К.Ш.: Я же говорю: без эсхатологии это не понять. Тут всё завязано на вечность. Существование в Раю будет подобно жизни Св. Троицы. Три абсолютно равных божественных Ипостаси живут одной общей жизнью, и у них на Троих одна и та же общая божественная Природа. То же самое в вечности предстоит и людям. Там уже не будет нас как индивидов. Все наши личности будут объединены в единой, спасённой Христом человеческой природе. И эта единая человеческая природа посредством Христа будет «неслитно и нераздельно» соединена с Природой божественной. Это и будет момент истины – тот самый Страшный суд. Кто сможет жить в полном единстве и любви с другими личностями, тот будет блаженствовать. А кто не сможет, тот будет страдать.

Д.П.: Это как в консерватории?

К.Ш.: Ну типа того.

А.Н.: Где – то слышал притчу о том, как на «том свете» всем новоприбывшим принесли райскую пищу и выдали специальные ложки с очень длинными ручками. В результате у эгоистов никак не получалось поесть, т. к. они пытались это сделать в одиночку. Тогда как люди, привыкшие делиться, при помощи этих ложек просто накормили друг друга.

К.Ш.: Таких сюжетов множество. Об этом «Расторжение брака» Клайва Льюиса. Об этом же «За закрытыми дверями» Сартра.

Никто никого насильно в ад загонять не будет. Если для человека «ад – это другие», то он сам не сможет жить в единстве с этими «другими». Любовь и дружба – единственная реальность мира свободы и благодати. Без них в том мире делать нечего. А где человек может этому научиться? Где он может обрести этот единый братский дух? Только в земной жизни, рядом с этими самыми «другими» людьми, в обществе, организованном как собор. Только здесь, в соборном единстве, он может научиться любви и дружбе, и приобрести этот бесценный и необходимый для будущей вечной жизни навык.

Русский проект имеет глубокий эсхатологический смысл. Выстраиваемая в национальном соборе единая на всех человеческая природа является прообразом и одновременно начатком будущей реальности. Царство Божие начинается уже здесь, и уже здесь надо почувствовать его вкус. Если рай отношений ты не испытал здесь, то ты вряд ли его ощутишь там. Поэтому общество, где главенствует любовь, а человек человеку друг – это ещё одновременно и тренажёр, симулятор будущего Рая, в котором люди будут пребывать не индивидуально и не иерархически, а в сущностном благодатном единстве.

Вот это и есть Русская идея – идея соборности – собрать человечество воедино в братской любви и соединить его с Христом.

Л.Д.: Но ведь в России живут не только христиане. А многие люди – вообще атеисты.

К.Ш.: Это – то и есть самое сложное. Но задача поставлена, и её надо решать. Церковь как мистическое «тело Христово» должна переступить собственно религиозные границы. Русский Национальный Собор – это уже как бы внешняя церковь, церковь на внешнем контуре. И сердцевиной этого большого Собора должно быть то, что христианство определило, как самое главное в жизни людей – дух любви и братства.

В пушкинской «Капитанской дочке» ничего не говорится о Христе. И тем не менее, её называют самым христианским произведением русской литературы. Христос там присутствует не именем, а духом.

Христос как – то сказал: «Всякий грех и хула простятся человекам; а хула на Духа не простится человекам; если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» (Мф 12:31–32). Слова для простого человека загадочные, но св. отцы их трактуют однозначно: это сказано о людях, по объективным обстоятельствам не знающих Христа, но верных духу своей религии. Для атеистов это какой – нибудь условный «кодекс коммуниста», система общечеловеческих принципов.

Чем отличаются все религии? Пониманием Бога. И это понятно – Его не узнать снизу, тут необходимо откровение сверху. В отношении же этики все религии и светские кодексы говорят одно и тоже – о справедливости, братстве и любви. У всех религий одна и та же система ценностей, выраженная в золотом правиле этики: не делай другому того, чего не желаешь себе. Христианство осмысляет эту максиму через призму эсхатологии: через ближнего и спасение наше и осуждение. Т. е. будущая вечная жизнь человека напрямую зависит от его отношений с другими людьми. И не потому что за эти отношения его там накажут или наградят. Вопрос в том, научился он жить в братском единстве с другими людьми или нет? Приобрёл ли он любовь? Потому что этот навык и является основным в Царстве Небесном.

31. Если Бог есть любовь

Л.Д.: Просто представителям других религий это может показаться навязыванием своей религии.

К.Ш.: Тут дело не в религии, а в той идее, которая в ней заложена. Насколько она универсальна. Русский Собор, основываясь на христианской идее любви, выходит за религиозные рамки, показывая, что эта идея не религиозная, а общечеловеческая, хотя возникла она именно в христианстве.

Давай рассудим просто как люди, т. е. с точки зрения человека как такового. Я уже говорил об этом. Что такое «Бог» на языке философии? Это Абсолют – наиболее глубинная и универсальная категория в любой конкретно взятой мировоззренческой системе. Этот высший принцип собственно и определяет всё наше мировоззрение. Это должно быть то, что является, безусловно, наивысшим принципом из всех возможных. Именно высота идеи определяет меру универсальности, а значит и человечности такого принципа. Этот принцип, определяемый как Самый Главный, т. е. абсолютный, задаёт тон и вектор движения всей человеческой жизни, делая каждый поступок осмысленным. В этом заключается целостность человека.

Но вера может быть слепой, а может быть зрячей. В первом случае человек слепо доверяет какому – то внешнему авторитету. Во втором случае у него есть критерий истины. Абсолютных критериев конечно не бывает. Но при изучении мира людей единственным объективным критерием может являться человечность. Если главенствующий принцип хоть чуточку сокращает, обрезает человека, не учитывая всей его многогранности, он не может считаться человечным, т. е. истинным. Только принцип, в свете которого человек раскрывается во всей своей глубине и высоте, можно принять за человечный, т. е. универсальный, а значит истинный.

В нашем поиске Самого Главного мы обратимся к глубинам человеческой сущности, не затронутым различными теориями, предрассудками и шаблонами. Для чистоты эксперимента можно спросить детей, а ещё лучше – детей из детского дома, чего они хотят больше всего? Почтения, уважения, внимания, сочувствия? Да, конечно, всё это требуется человеку. Но больше всего на свете они хотят любви. И в этом все люди – дети. Человек больше всего на свете желает любви. И всё остальное приобретает ценность лишь в контексте любви. Всё, чтобы ни сделал человек, может быть оправдано лишь в той мере, в какой это сделано во имя любви. Только поступок, совершённый безусловно, т. е. ради любви, можно назвать бескорыстным, кристально чистым.

В.К.: А как же справедливость?

К.Ш.: Знаешь, далеко не все люди желали бы, чтобы с ними поступили по справедливости. Но нет ни одного, который бы не хотел, чтобы его любили, причем, ни за что – то, а просто так, т. е. безусловно, бескорыстно. Чтобы любили не его внешность, богатство, таланты и достоинства, а его самого, каким бы он ни был. Поэтому любовь шире справедливости, она охватывает всех.

Справедливость – действительно очень высокая категория. Но мы ведём поиск не просто высокой, а наивысшей. Самая же высшая категория это та, которая включает в себя все остальные. Если кто – то кого – то любит ровно настолько, насколько тот заслуживает, или настолько, насколько любят его, то это справедливо. Справедливость всегда симметрична. А если он любит кого – то больше чем тот заслуживает, то это уже несправедливо. В случае же если его любовь безусловна, то это вопиющая несправедливость. Но именно это и есть настоящая любовь. Таким образом, справедливость есть частный случай любви. Так же как понятие «костюм» есть частный случай понятия «одежда». Одежда может быть костюмом, но она может быть и рубашкой, и пальто. Также и любовь может быть справедливой. И, надо прямо сказать, это не самый лучший её вид, когда любят за что – то. К счастью она может быть и другой. По – настоящему любят ни за что – то, а просто так. Любовь же, возведённая в Абсолют, всегда ассиметрична, а значит несправедлива. Это всегда бескорыстный дар без оглядки на справедливость.

Теперь подставь вместо справедливости любой другой нравственный принцип, и ты придёшь к тем же выводам. Поэтому, даже в силу логики, любовь является наиболее широким понятием, включающим в себя абсолютно все положительные человеческие категории на правах частного случая. Более того, степень их нравственности определяется наличием любви. Иначе говоря, безусловная любовь неизбежно рождает весь спектр нравственных ценностей. Тогда как доскональное соблюдение всего этического кодекса ещё не означает наличия любви. Более того, без любви эти принципы мертвы, а оттого – бесчеловечны.

Итак, именно безусловная любовь является одновременно и наиболее желанным чувством, и самой универсальной категорией. Выше и глубже её ничего быть не может. Об этом свидетельствует наше человеческое сердце и наш человеческий разум. Это положение общечеловечно. Это то, что объединяет абсолютно всех людей на самом глубинном уровне – на уровне человеческой природы. Это то, что предшествует разделению людей на национальности, культуры, возраст и пол. А значит неотчуждаемо от человека.

Именно любовь наиболее достойна того, чтобы быть возведённой в Абсолют. Абсолютизация любой другой категории означала бы автоматический перевод любви в ранг более низких, относительных категорий. Ведь абсолютным может быть только что – то одно. Всё остальное относительно.

«Мир по справедливости» – вполне достижимая реальность, которая может быть в недалёком будущем обеспечена при помощи искусственного интеллекта и квантовых компьютеров. Но у меня почему – то при мысли об этом сразу возникают ассоциации с сериалом «Чёрное зеркало». В исключительно справедливом мире человек задыхается. Лишь там, где над справедливостью возвышается любовь, ни одному человеку не будет тесно и душно.

Итак, чтобы наше мировоззрение в каком – нибудь пункте вдруг не оказалось бесчеловечным, оно должно быть выстроено на фундаментальной предпосылке, что именно абсолютная любовь является высшим законом мироздания.

У Андрея Кураева есть работа «Если Бог есть любовь». И там он задаётся вопросом: а много ли философских и религиозных систем в качестве Бога или Абсолюта определяют Любовь? Ведь, ни много ни мало, это вера в то, что миром правит Любовь.

В подавляющем большинстве случаев в качестве Абсолюта принимается некий закон, принцип или энергия, действующие автоматически. Но никакая карма, судьба или дао никого любить не могут. Любить может только личность. Если же мы возьмём те немногие религии, где есть хотя бы какие – то намёки на личностного Бога, то здесь мы вправе задать вопрос, а как здесь проявилась божественная любовь?

Многие религии, даже проповедующие личностного Бога, всё же ограничивают его. Например, Бог, по их мнению, не может выйти за границы своего божественного бытия. Иначе говоря, Он не способен преодолеть собственную природу и стать чем – то другим. Это, мол, унизительно для Него. Ограничение, даже добровольное, это страдание, а Бог по определению не может страдать.

И здесь мы снова берём на вооружение наш универсальный критерий – человечность. Зададимся вопросом: способен ли человек ограничить себя ради любви? Способен ли он пойти на страдания и даже на крайнее унижение ради любви? Однозначно да. Но если человек способен, а Бог нет, значит идея такого Бога недостаточно человечна, в том смысле, что спектр человеческих категорий и отношений оказывается шире божественной природы.

Что вы скажете о человеке, который готов подежурить у койки больного сына пару ночей, но не готов пожертвовать ему свою почку? Все понимают, что дежурство у кровати больного – это благородно, но это не предел для человека. Человек способен отдать и почку, и жизнь и даже честь ради спасения любимого человека. А что вы скажете о Боге, который готов помогать людям, но, когда от него потребуется невозможное – например, стать человеком – скажет: «нет – нет, на это я пойти не могу, это нарушит все законы мироздания, и вообще это слишком унизительно для меня». Такой ответ будет означать одно из двух. Либо для этого бога есть что – то невозможное, а значит он – не Бог. Либо этот бог не есть любовь. И человек всё – таки одинок в этом мире. Он единственный, кто ради любви готов на всё.

И здесь невольно в нашем сознании возникает личность Христа. Евангелие – это рассказ о предельной любви. Бог, Абсолют, Творец Вселенной ради любви стал человеком. Причём не императором, не царём, не первосвященником, не начальником, а просто человеком. Мы привыкли, что человека формируют социальные статусы. Они создают его авторитет и определяют его место в обществе. Так вот Христос подчёркнуто не имел никаких социальных статусов. В социальном смысле Он был никто. И вот здесь мы видим предел, выраженный математически: бесконечно большая величина стала бесконечно малой величиной ради любви. Ничего выше этого не может быть даже логически. Здесь всё в абсолютных категориях. Попробуйте, сочините идею выше этой. У вас ничего не выйдет. Как говорит Кураев, любой шаг в сторону с вершины Эвереста – это шаг вниз. В этом революционная новизна Евангелия и его абсолютная ценность на все времена.

Впервые провозглашается идея о том, что миром правит Любовь. И значит, человек не одинок во Вселенной, все его самые высокие чувства и понятия близки и созвучны ещё кому – то. И не просто «кому – то», а Творцу, Богу, в котором всё это сосредоточено в абсолютном измерении. Бог есть любовь. Это значит, что в итоге над всеми законами Вселенной, над всеми справедливостями и причинно – следственными связями возвышается Любовь, которая, если это понадобится, может приостановить их действие. Само боговоплощение – это нарушение всех мыслимых и немыслимых законов и всякой логики. Но если всё это сделано ради любви, значит оправдано, потому что человечно.

Поэтому Рождество и Пасха – это события, радостные не только для христиан, это события общечеловеческого масштаба. Бог стал человеком и умер за нас. Исполнилось самое сокровенное желание человека – он, оказывается, любим. Причем каждый человек, вне зависимости от религии, национальности, образования, статуса, заслуг, любим безусловно, т. е. абсолютно. Но если человек любим безусловно, значит уже ничто не повлияет на эту любовь. Любовь Бога неизменна, и человек всё равно будет любим, каким бы он ни был.

Осознание этого – есть момент истины для человека. Оценит ли он красоту такой любви? Пожелает ли он соучаствовать в ней? Захочет ли сделать её фундаментальным мотивом всей своей жизни? Если да, то именно здесь он становится Человеком с большой буквы, свободной личностью. Потому что только любовь делает свободным. И тогда, вступив в этот мир свободы, он может делать всё что захочет и все его желания исполнятся, потому как их источником будет любовь. Как гласит известный христианский афоризм: люби и делай что хочешь.

Таким образом, христианство как идея о Боге – Любви является максимально универсальной концепцией и полностью отвечает нашему главному критерию – человечности. Все остальные религиозные концепции могут спокойно поместиться в эту идею и существовать там как частный случай. Ни одной из этих концепций христианство не противоречит. Так вот, Русская идея в том, чтобы человечество, разделённое на этносы, культуры и религии, объединить в соборном единстве.

Л.Д.: Безумная идея.

К.Ш.: Согласен. Но это только подтверждает её истинность. Как в известном афоризме Нильса Бора: эта идея достаточно безумна для того, чтобы оказаться истинной.

У неё есть ещё один критерий истинности – дьявольская русофобия. Всё, что «от мира сего», люто ненавидит всё русское. И это хороший знак. Этот падший, энтропийный мир принадлежит дьяволу, и его невыносимо корёжит, когда кто – то устанавливает на его территории свои правила. Кроме того, Русская идея – идея патриархальная. И русофобию можно описать как восстание «титанов» против «героев». Масштабность задачи привела к тому, что русские уже тысячу лет работают над её реализацией. Западная идея исполнилась, русская – только ждёт своего подлинного воплощения. Мы слишком долго ходили в учениках и слишком долго запрягали. Похоже, детство затянулось. Русская идея давно родилась, но до сих пор не выросла. Она, по сравнению с западноевропейским проектом, ещё младенец. Но Ирод, страшащийся за свою власть над умами, предчувствует опасность, и посылает в Капернаум убийц. Впрочем, русским бежать некуда. Так что придётся взрослеть быстро, как князь Гвидон.

32. Демократия и Соборность

Л.Д.: Всё – таки какое – то в твоей теории противоречие. С одной стороны, ты говоришь об империи и соборности, а с другой – о полисном устройстве и самоорганизации, т. е. о демократии.

К.Ш.: Видимо, придётся копнуть поглубже. Я уже упоминал учение Максима Исповедника о логосах[159]. Так вот, св. Максим различает логосы сущностные и ипостасные. Сущностные логосы внедрены в низкоорганизованную материю в качестве программы её развития и действуют автоматически. Они создают из хаотичной материи высокоорганизованную сущность. Они как заботливые отец и мать готовят из девушки невесту, которая станет для своего мужа хорошей женой. И только после завершения этого процесса на авансцену выходит жених, который берёт уже готовую невесту в жёны.

Жених не воспитывает невесту сам, это дело отца с матерью. И если она плохо воспитана, её муж уже ничего не сможет сделать. Вот так и ипостасный логос, личность – он имеет дело уже с высокоорганизованной материей, с человеческой сущностью. И это его действие – уже собственно человеческое, не автоматическое, программное, а свободное. Таким образом, понятие «самоорганизация» или «демократия» в данном контексте означает не самоорганизацию материей самой себя. Она означает организацию материи находящимися внутри неё сущностными логосами, которые создают из хаотичной материи организованную сущность. Эта некая предварительная организация, готовящая человеческую природу к основному действию – соединению её с ипостасью.

Вся история Израиля, по сути, это подготовка одного человека – Девы Марии – к соединению с Богом. Созидание человека безупречной духовной организации. Девушки, которая бы удостоилась стать Богоматерью. Если бы не оказалось такой женщины, боговоплощение бы не состоялось. Также оно оказалось бы под вопросом, если бы древние греки не создали философский язык, на котором можно было изложить христианскую догматику, а римляне не построили бы универсальное государство, внутри которого человечество имело бы возможность жить по – особенному, соборно.

Так всегда бывает: кто – то таскает рояль, а кто – то на нём играет, кто – то отдаёт пасы, а кто – то забивает голы. Основное действие всегда предваряет длительная подготовка. Иерусалим, Афины и Рим выполнили своё главное предназначение: они подготовили почву для совершения главного события в истории – боговоплощения. На библейском языке это называется «исполнением времён».

Эти образы имеют множество срезов. Так различаются природа и культура. Природа – невероятной сложности организованная сущность. Но это произошло как бы само собою, автоматически, или, если угодно, «демократически». В общем, «по – женски». А вот культура здесь – это «мужское» начало. Она творится сознательно, свободно. Но культура не создаётся из ничего, она имеет дело с уже высокоорганизованной материей – природой. Все артефакты созданы не из первобытной материи, а из материальных вещей, которые есть результат космической эволюции.

С человеком как видом – всё то же самое. Его ипостасный логос смог встретиться со своей «невестой» – сущностью – только тогда, когда наступило «исполнение времён». А этому предшествовало почти 14 миллиардов лет упорного труда. Человеческая природа есть результат эволюции – кропотливой работы сущностных логосов в деле организации материи. Она есть вершина космической организации, совершенный космос. На этом стои′т антропный принцип.

Всё то же самое и с человеком – индивидом. Все происходящие в его сущности процессы – жизнь, рефлексы, инстинкты, генетика, гормоны – регулируются автоматически, т. е. как бы «демократически», не требуя внешнего руководства. Не дело личности – заниматься всей этой «подлунной» суетой. Есть процессы, которые не требуют вмешательства нашего сознания.

Иначе может произойти то, что произошло с сороконожкой, которая решила понять, как она передвигается. Печень, почки, спинной мозг, гормональный фон – всё это продолжает работать автоматически, само собой. Далее следует ещё один «демократический» уровень – культура. Эта программа уже пишется людьми, но также действует в автоматическом режиме, придавая homo sapiens необходимую огранку. Это всё только предваряет главное действие – «бракосочетание» ипостаси и сущности, знаменующее взросление человека.

Можно сказать, эти две глобальные программы – биологическая и культурная – есть «мать» и «отец», готовящие свою «дочь» в «невесты». Это – «демократический» уровень, подготовительный. И он должен завершиться «свадьбой», когда готовая «невеста» – сущность – вручается «родителями» своему «жениху» – ипостаси. Здесь кончается детство, и человек становится взрослым – свободным и ответственным за свою судьбу. Этим завершается космический этап человека и начинается путь его восхождения на Небо. «Закон» уступает место «благодати». При этом «закон» не упраздняется, просто он оказывается в подчинённом положении: и биологическая и культурная программы продолжают своё действие, но уже на территории «жениха» – свободной ипостаси.

Тут как бы две параллельных реальности. Первая, демократическая, матриархальная – это самоорганизация разнообразных систем. Здесь действуют сущностные, природные логосы. Это тот имманентный процесс, о котором писал Ницше и твердила вся философия жизни. Это жизнь как таковая, жизнь сама по себе, без целей и смысла, просто жизнь. Это дионисийское, «женское» начало.

Второй этап – автократический, «мужской», аполлонический. Он заключается в том, чтобы всё это многообразие объединить в едином проекте, с едиными смыслами и целями. И это уже действие ипостасного логоса, свободной личности. Это то, о чём говорит вся платоническо – христианская традиция.

Сущность сначала должна наполниться жизнью, и это процесс непроизвольный, естественный. Его двигателями являются природные логосы, изначально заложенные в сущности.

Только после того как сущность сформировалась и созрела, она передаётся ипостасному логосу, который готовит её для Неба. Первый этап – безличностный, закономерный, второй – личностный, свободный.

Всё то же самое происходит на уровне общества и государства. Национальная сущность вручается верховной государственной власти уже достаточно организованной «невестой». И государство не должно лезть в её «женские» дела со своими неуклюжими инициативами. Не дело мужа – учить жену щи варить.

Человеческой ипостаси сущность вручена не в виде разрозненных атомов и клеточек. Она имеет дело с уже сложившимися, организованными системами – кровеносной, пищеварительной, иммунной, нервной и даже культурной.

Также и государство не может иметь дело просто с индивидами. Индивиды – это всего лишь атомы, с которыми государство не знает, что делать. Необходима предварительная, демократическая работа. Государство взаимодействует не с индивидами, а с группами, самоорганизованными системами. Чтобы предстать перед государством и выполнять его задачи, индивиды должны быть сначала интегрированы в большое количество различных самоорганизующихся социальных и экономических групп. А это всё ещё подготовительный, «женский», догосударственный процесс.

* * *

К.Ш.: В определённом смысле, это отношения Греции и Рима. Греческая полисная демократия – первый, предварительный, матриархальный этап формирования европейской ойкумены. Это европейское детство, из которого все мы родом. А потом начался переходный возраст. Это империя Александра Македонского и пришедшая вслед за ней эпоха Эллинизма. А затем возник Рим. Он завершает процесс построением «взрослой», патриархальной, универсальной цивилизации. И это процесс ещё не окончен. Такие вот своеобразные детство, отрочество и зрелость. Детство, не перешедшее в зрелость, рождает инфантилизм. Но и человек, не имевший детства, неполноценен, и оттого несчастен.

Так что тут нет никакого противоречия. «Греция» входит в пространство «Рима», не исчезая и не растворяясь в нём. Она продолжает существовать там в качестве его живой сердцевины, точно также как ребёнок и юноша продолжают жить во взрослом человеке, подпитывая его хтонической энергией. Грамотно выстроенная империя безболезненно охватывает и вбирает в себя и полисную и корпоративную системы, всю социально – экономическую жизнь. Подлинная автократия есть необходимое завершение демократии. Это вишенка на уже почти готовом торте. Почитай Льва Тихомирова. Добрую половину своей великой «Монархической государственности» он посвящает самоорганизации социального строя[160]. Эта синергия демократии и автократии и составляет соборность.

* * *

А.Н.: А как же русская община, которую славянофилы представляли, как пример соборности?

К.Ш.: Общинность славянофилов – это всё – таки не соборность, это только первый, предварительный её этап – демократический. Простая матриархальная самоорганизация социально – экономического уклада. Община – это такой своеобразный мини – полис, «русская Греция». Соборность не может обнимать собой лишь несколько аспектов жизни. Соборность – это собирание всей человеческой сущности во всей её полноте. Это вопрос онтологии. И здесь не бывает демократии: «собирает» собор всегда «надлунный» «пятый элемент» – ипостась. Здесь происходит воипостазирование человеческой сущности на всех её уровнях.

Образец собора нам показал Христос, собравший воедино всю полноту человеческой сущности. Это Церковь, и Он её глава.

Помимо Церкви есть только три фундаментальных собора – человек, семья и государство. И эти соборы непременно собирает личность. Личность индивида собирает собственную индивидуальность в целостного человека. Личность мужа собирает людей, разделённых по половому признаку в «единую плоть» – семью. Личность царя собирает человечество, разделённое на этносы, религии и культуры в национальный собор. И на каждом из этих уровней собирается целостная человеческая сущность во всей своей полноте. Свидетельством этой полноты являются её плоды. Результатом первого собора является земное счастье («Царство Божие внутри») и личное спасение, следствием второго – счастье семейное и человеческое воспроизводство, итогом третьего – единение человечества в соборной нации.

Крестьянская община не онтологична. Так же, как и другие социально – экономические объединения. Там нет полноты человеческой природы. Невозможно воипостазировать общину, поликлинику, металлургический комбинат, корпорацию или даже полис. Это ещё матриархальный уровень. Там должно быть самоуправление. Это и есть настоящая, живая демократия. И руководят здесь выдвинутые снизу менеджеры, директора и президенты. Это всё «зевсы» – титаны, потерявшие свой пупок. А вот уже окончательно соборность реализуется через сугубо патриархальный принцип управления, автократический. Он не может быть демократичным. Это выбор «неба», а не «человеков».

Это жребий Христа. Ну или Его прообраза – Моисея, который ведёт народ в неведомую страну. Моисея никто из людей не выбирал. Он был призван Богом, чтобы отвести народ на «небо» – в Землю обетованную. Но народу и в Египте хорошо, а что его ждёт на «небе», он не знает. Поэтому периодически бунтует, желая вернуться обратно на «землю». Но он не может провести референдум. На этом уровне уже нет места для демократии. Там действует пророк, власть которому дана «сверху» непосредственно Богом.

Самоорганизованная снизу, демократически, народная масса прекрасно ориентируется в своих «земных» делах. Она выдвигает из своей «титанической» среды руководителей, которые становятся временными «героями» и ведут народ к «земному» процветанию. Народ – прекрасный тактик. Но он не оперирует стратегическими, метафизическими категориями. Народ просто живёт. Но человеку как образу Божию этого мало, он должен попасть на Небо, в «землю обетованную». Поэтому поверх этой демократии непременно должна осуществиться организация «сверху» в соответствие с метафизическими целями и смыслами. И это уже дело верховной государственной власти.

«Пятый элемент» – это призвание, судьба. Здесь не место выборам и референдумам. Это служение пророка. Статус «пятого элемента» в соборе определён самим правом рождения, и он незыблем. Христа никто не выбирал, Его послал Отец. Всякому индивиду его ипостась тоже дана «сверху», и другой быть не может. Первенство в семье определяется полом, и он тоже незыблем, потому что природен, а значит тоже «сверху». Ну и, наконец, царь – он также определяется по праву рождения.

Д.П.: Интересно получается: Христос был избран автократически, волею Неба, а распят демократически, волею народа. И даже римский прокуратор ничего не смог сделать.

К.Ш.: Когда речь идёт о соборе, демократия не работает. Выстроить из разрозненных элементов целостную человеческую сущность демократическим путём невозможно даже логически. Акт соборности может осуществить только метафизическая личность, автократически. Это касается и индивида, и семьи, и нации.

Демократическая ситуация – это матриархальная реальность, которая не допускает никакой метафизики. Здесь «подлунные» элементы сущности принципиально отказываются от чужеродного «пятого элемента». Они свергают своего «короля» и пробуют самоорганизоваться демократически – путём партийной борьбы и индивидуальных интриг. Но там никогда не будет полного единства – изнутри не выстроить целостный проект. Ещё греческая философия открыла: чтобы понять сущность в её целостности, надо понять её цель, смысл, а для этого надо выйти за пределы этой самой сущности. Целостность и цель – слова однокоренные. Вещь как целое можно только мыслить. Т. е. надо выйти за пределы этой самой вещи, покинуть её физику и войти в её метафизику.

В замкнутой системе энтропия всегда нарастает. Так говорит термодинамика. Об этом же свидетельствует теорема Гёделя о неполноте: любая замкнутая аксиоматическая система является неполной. Дело в том, что в основе всякой системы лежит ряд аксиом, не выводимых из неё самой. Хотя бы одна аксиома всегда лежит за пределами этой системы, являясь внешней по отношению к ней, т. е. метафизической. Это и есть тот самый «пятый элемент».

Так вот, демократия в чистом виде – это замкнутая аксиоматическая система. И сама по себе она бессмысленна. Энтропия там всегда будет нарастать. Чтобы демократия существовала и развивалась, она должна быть открытой системой, живущей во внешней, более глобальной системе, которая будет снабжать её метафизическими смыслами. Такой внешней системой для демократии и является империя, верховная власть в которой принадлежит личности царя.

* * *

К.Ш.: Демократия сама по себе – это бессмысленная игра внутри вещи, игра её «подлунных» элементов. Соревнование внутренних, частных, партийных проектов. И это игра с нулевой суммой. А значит, там всегда есть выигравшие и проигравшие, большинство и меньшинство. Все участвующие в этой внутренней игре исходят из своих партийных интересов, и выигравший навязывает свою волю всем остальным. Каким бы выдающимся этот проект ни был, он не включает в себя «побеждённые» элементы, которые просто оказываются лишними. Они отчуждаются, хотя являются неотчуждаемыми.

Сущность, выстроенная «демократическим» путём, исключает из себя часть собственных элементов, оказываясь не целостной, т. е. неполноценной. К тому же «лишним» здесь оказывается и «пятый элемент» – ипостась, которая также неотчуждаема от сущности. Это означает, что человек (или нация) не только не попадает «на небо» (сущность сама по себе туда и не стремится), он не обретает счастья и здесь, «на земле», т. к. не имеет в себе целостности. Внутри него постоянно «зудит» оппозиция – системная (побеждённые, лишние, «подлунные» элементы) и несистемная – неприкаянная «надлунная» ипостась, которая, не найдя возможности воплотить свой «небесный» проект, вынужденно и насильственно «приземляется».

Человек никогда не будет счастлив, если будет счастлива только какая – то его часть. Счастье обретается лишь в полноте и целостности, когда он будет «собран» весь, абсолютно весь. Человек должен быть «собран» как единый пазл, и ни одна его «деталь» не может быть лишней и ненужной.

Л.Д.: А в соборе не бывает лишних деталей?

К.Ш.: Как раз об этом учение Максима Исповедника[161]. Суть такова, что наряду с подлинными, семенными (сперматическими) логосами в падшем, энтропийном мире появляются фантомы, фейки. Любая сущность здесь как бы фонит, порождая шумы. И наряду с естественными её проявлениями появляются противоестественные. Формально они неразличимы. Только одни подлинные, природные, а другие – фальшивые. Это как в любом канале связи. Там всегда присутствуют двое – сигнал и помехи.

Всё это, прежде всего, касается человеческой природы. В этом грешном мире она всё время фонит, порождая в человеке фантомы – неестественные желания. Но фантомы эти появляются не на пустом месте. У самого извращённого желания есть какая – то природная основа – логос. И за каждым извращением стоит естественное человеческое желание. Ложь паразитирует на естестве, незаметно подменяя его и замещая собой. Так рождается извращение естества. Грех буквально – это промах, ошибка. Это извращение вполне себе нормальных желаний нашей природы. Желание вроде бы естественное, законное, но воплощённое не вовремя и некстати, и к тому же в извращённой форме. Ипостась должна распознать подлинные желания и помочь им правильно реализоваться в нормальной человеческой форме. Фантомы же подлежат искоренению. Действовать нужно гуманно, но жёстко.

Обращаясь к вавилонской блуднице, псалмопевец Давид восклицает: «Блажен, кто возьмёт и разобьёт младенцев твоих о камень» (Пс. 136:9). Речь как раз об извращениях сущности, об её беззаконных отпрысках, «детях вавилонских», о фейках, которые необходимо выявлять и «разбивать о камень», который есть Истина. Уничтожать без всякой жалости, пока они ещё «младенцы». Иначе, когда они вырастут и проникнут глубоко в саму сущность, искоренить их будет гораздо сложнее.

При «демократическом» взгляде, когда нет «пятого элемента», ипостаси, вопрос о подлинности проявлений просто не стои′т – все проявления сущности считаются законными и имеют право на реализацию. Сущность в своём существовании рожает «детей». И для неё все эти «дети» свои. Она любит всех. А они уже сами разбираются между собой. В результате партийной борьбы выделяются «хорошие», правильные – большинство, и «плохие», неправильные – оппозиционное меньшинство. И тут речь не об истине, а о выигрыше. Истинность по – демократически не абсолютна, а относительна, и она решается в борьбе, которая оканчивается голосованием или войной. Где большинство и сила, там и истина.

Истинность соборная – абсолютна. Есть просто объективная реальность: одни логосы природные, и они истинны, а другие являются фантомами, фейками. И в силу этого одни имеют право на жизнь, а другие подлежат искоренению, как всякая ложь и обман.

Любая сущность, существуя в этом падшем, энтропийном мире, частенько «блудит» с ним, рожая от него «детей вавилонских» – ложь и извращения. Но априорной информацией владеет метафизическая ипостась. Это законный «муж» сущности и «отец» её детей. И он признаёт не всех тех, кто у сущности рождается в процессе её существования, а только своих, законнорожденных, тех, кого он зачинал. И на него никак не влияет партийная борьба внизу – «голосования», «выборы», «референдумы» и т. д.

Внутри меня могут кипеть «демократические» страсти, и победившие в этой борьбе желания невольно влекут меня в ту или иную сторону. Но моя личность свободна от этой борьбы, потому как она своим внутренним, ипостасным взором различает, где логосы истинные, а где ложные. И даже если против сонма победивших на «референдуме» мощных страстей восстаёт лишь один тоненький голосок, личность, признав в нём подлинное, законнорожденное дитя, выбирает его. В соборности, в отличие от демократии, дело не в количестве. Истина и я один – это уже собор. Абсолютное большинство, проголосовавшее единогласно, но не оплодотворённое истиной – ложь, извращение, пустота.

Таинство собора Достоевский раскрывает в личности Алёши Карамазова: «Одно, пожалуй, довольно несомненно: это человек странный, даже чудак. Но странность и чудачество скорее вредят, чем дают право на внимание, особенно когда все стремятся к тому, чтоб объединить частности и найти хоть какой – нибудь общий толк во всеобщей бестолочи. Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли? Вот если вы не согласитесь с этим последним тезисом и ответите: «Не так» или «не всегда так», то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчет значения героя моего Алексея Фёдоровича. Ибо не только чудак «не всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он – то, пожалуй, и носит в себе иной раз сердцевину целого, а остальные люди его эпохи – все, каким – нибудь наплывным ветром, на время почему – то от него оторвались»[162].

* * *

К.Ш.: В частности, гендерная проблема – это «демократическая» проблема. Здесь нет истины, эталона. Всё решается путём некоего внутреннего «голосования». Такой взгляд, не признавая пол в качестве подлинного природного логоса, не признаёт норму. «Демократия» просто не работает с подобными категориями. Все проявления сущности – и подлинные логосы и фейки – равноправны, и должны иметь свой голос. Поэтому вся совокупность возможных ощущений воспринимается за чистую монету и расценивается как множество равноценных состояний. При этом у каждого есть только один голос. И у «слона», и у «рябчика» – у всех один голос. В этом случае пол в одиночку противостоит множеству гендерных состояний.

И у него нет шансов на победу. Потому как при «демократии» всё решается большинством, а извращенцы всегда легко объединяются против истины во всякого рода «фракции».

Кстати, всё это разнообразие «половых идентичностей» давно уже прекрасно и во всех подробностях описано.

В.К.: Где?

К.Ш.: В учебниках по сексопатологии. У всего того, что сегодня рассматривается как отдельный гендер, есть свои медицинские названия. Всё это оценивается как девиация, т. е., по сути, ложное состояние, извращение, психическая болезнь. Сегодня, в эпоху матриархата и тотальной демократии, все эти вещи, естественно, реабилитированы, а сама попытка ввести понятие нормы объявлено «репрессивной практикой».

* * *

А.Н.: С этим всё, более или менее, ясно. Мне всё – таки не совсем понятно, как в государственном строительстве сочетаются демократия и автократия?

К.Ш.: Социальная и политическая история Европы нам прекрасно демонстрирует наличие этих двух полюсов – демократии и автократии. Но энтропия здесь тоже не дремлет, и в исторической реальности их баланс почти всегда нарушен из – за непреодолимого желания залезть в чужой огород. И мы тут видим две крайности, подтверждающие неумение человека держаться золотой середины. Первую крайность представляет Запад, ко второй постоянно склоняется христианский Восток.

Если за точку отсчёта принять относительно образцовые самодержавные монархии XV–XVI вв., то далее мы увидим движение Запада и России в противоположные стороны. И векторы этого движения опять задают богословие и антропология. На Западе, в соответствие с филиоквизмом, сущность рождает личность. Т. е. руководящий принцип рождается снизу. Это определяет фундаментальную демократичность сознания. Туда и движется Запад. Это процесс постепенный, но неуклонный. Монарх на Западе всё отчётливее виделся не как «звёздный мальчик», а как порождение народа. Гоббс ещё утверждает некий промежуточный вариант: что монарх стоит над обществом, т. е.

является как бы «пятым элементом», управляющим «подлунным» миром. Локк уже включает монарха в общество, делая его лишь одним из «подлунных» элементов. Здесь демократия полностью съедает монархию и как принцип претендует уже не только на предварительный этап – управление общественными группами, но и на окончательный – управление государством. «Греция» здесь поглощает «Рим». А демократия становится абсолютным принципом. И даже король – не более чем выдвиженец снизу, простой управленец, менеджер. В этом случает соборность никогда не осуществится.

Наиболее вопиющей была ситуация в Польше. Недаром Иоанн Грозный, переписываясь с польским королём, Стефаном Баторием, чётко разделяет свой, царский, транцендентный, метафизический статус и королевский – демократический, народный. Польский король был избран «многомятежным человеческим хотением», а Иоанн – царь по воле Божией.

Л.Д.: А что тут плохого? Почему демократия не может быть верховным государственным принципом?

К.Ш.: Потому что этот принцип безличен. А управляет он человеческими личностями. Смекаешь? Это, как если бы собаки или роботы управляли людьми.

Л.Д.: Не понял. Причём здесь роботы и собаки? При демократии ведь люди управляют.

К.Ш.: Демократия – это безличный, слепой принцип, работающий автоматически, чистая математика. Он и управляет безлично. Пресловутая «вера в доброго царя» – это не что иное как доверие человеку как таковому. Вера не в слепой случай, не в математику, а в личность.

Западно – христианская, филиоквистская установка, что природа рождает личность, заставляет искать более совершенную природу, чем сам человек. Собрание, парламент, правительство, народ – всё это природы, сущности, призванные породить некую коллективную личность, которая была бы более совершенной, чем личность человеческая. Мол, одна голова – хорошо, а две – лучше. Но как ни крути, а феномены, возникающие внутри конкретного человека, оказываются уникальными и недоступными для других, коллективных сущностей. Ни любви, ни совести, ни сознания, ни разума, ни веры, ни юмора, ни сострадания, ни эстетического чувства, ни многого другого не имеет ни один коллектив. Каждый из его членов в отдельности (как человек) имеет, а все вместе, коллектив как единое целое – нет.

В случае с человеком даёт свой единственный сбой универсальный системный принцип, утверждающий, что целое всегда больше, чем сумма собственных частей. Любая система обладает такими интегративными свойствами, которыми не обладают по отдельности её элементы. Только система как целое. С человеком всё наоборот. Каждый отдельный индивид обладает такими уникальными свойствами, которыми не обладает ни один коллектив этих самых индивидов. Всё из – за того, что человек – личность, а любая совокупность людей личности не имеет. Не бывает коллективной личности.

Следовательно, когда в качестве суверена, т. е. самостоятельного высшего начала над всей нацией ставится некий коллектив – не важно, в каком количестве и составе, хоть целый народ – это означает, что над личностями, которые составляют нацию, главенствует безличностное начало, которому чужды любовь, совесть, сознание, вера, разум, красота, сострадание и прочее. Это главенство низшего начала над высшим бесчеловечно в прямом смысле этого слова. Поэтому в восточно – христианской парадигме демократия хороша только на местах, в качестве вспомогательного принципа и в таких пределах, в которых не происходит отчуждение. Возглавлять же жизнь нации непременно должна личность. Только личности могут быть созвучны и близки идеалы, потребности, радости и проблемы других личностей. Любой безличностный принцип к этому слеп и глух.

Л.Д.: Но ведь само государство по определению – это уже собственно отчуждение.

К.Ш.: Правильно. И это ещё один аргумент в пользу монархии.

Ты мыслишь демократически. И государство отождествляешь с президентом и армией чиновников и парламентариев, которые отчуждают его от верховной власти – народа. Сначала происходит процесс отчуждения, а потом неизбежно следует коррупция. Потому что это всё не их, они – временщики.

При самодержавии верховная власть принадлежит не народу, а личности монарха. Ему это никто не делегировал, это и так всё его по праву рождения. Поэтому тут риски отчуждения минимальны. Монарха не купишь. Да, его можно временно обманывать, он может ошибаться. Но купить – нет. Ты, например, продал бы свои собственные глаза за яхты, виллы и красивых женщин? Уверен, что нет. Здесь любая сумма оказывается недостаточной, потому что это ТВОИ глаза, они не отчуждаемы от тебя. Зачем тебе, слепому, всё это?

* * *

К.Ш.: Так вот, теперь о России. Образцово устроенным государством Россия была при Иоанне IV Грозном. Я имею ввиду соотношение демократии и автократии, монархии. Широкая демократия («русская Греция») была устроена Иоанном реформой системы местного самоуправления. На государственном же уровне главенствовало самодержавие («русский Рим»). Кроме того, Грозный стал созывать Земские соборы. На Западе парламент считал себя законным представителем верховной власти – народа, и поэтому воевал с королём, который, в свою очередь, верховной властью считал себя. Тут принципиальная несовместимость позиций, и кто – то обязательно должен был уступить.

Д.М.: Мы даже знаем кто.

К.Ш.: На Руси же после революции Иоанна Грозного вопрос о принадлежности верховной власти уже не стоял. И у русского Земского собора, в отличие от западного парламента, совсем другая функция: это был совещательный голос «земли». Говоря языком кибернетики, Земский собор – это канал обратной связи, по которому верховная власть из первых рук узнавала о состоянии дел на Руси.

Со временем этот баланс стал нарушаться. «Рим» постепенно замещает собой «Грецию». Те процессы, которые традиционно были предметом самоуправления, стали разрешаться автократически, из центра. Земские соборы собираются всё реже. Переломом стала Петровская реформа, установившая вместо самодержавия абсолютизм. Самоорганизации стало гораздо меньше.

Но всё – таки весь Петербургский период оно ещё оставалось на уровне разного рода самоуправляющихся общественных организаций.

Советская власть, при всех её демократических декларациях, только усилила авторитаризм на местах. Ещё нэп был глотком свежего воздуха. При Сталине гайки закрутили. И тем не менее даже тогда Ильф и Петров с Булгаковым могли издавать свои книжки. А в экономике ещё действовали самоуправляющиеся артели. Их уничтожил уже Хрущёв. Здесь и умерли остатки «русской Греции». Всё, реальная, творческая жизнь социума оказалась закатанной в асфальт. Не осталось ничего живого. Только указания сверху.

Казалось, ничего хуже уже быть не может. Оказалось, может. Такая зарегламентированность всего и такое количество чиновничьей бюрократии, какая сейчас в РФ, не было даже при большевиках. На всё нужны справки. Любое дело делается строго по инструкции и разработанному где – то в центральном аппарате протоколу. Любая инициатива может исходить только сверху.

Это то же самое, как если бы человек, не доверяя своим внутренним органам, пытался бы в ручном режиме руководить клеточным обменом своего организма, а заодно определять работу селезёнки и поджелудочной железы. Вопрос – зачем? Это не уровень человеческого сознания. Это уровень ДНК, спинного мозга и прочих средств управления, чья функция – в осуществлении низшей вегетативной деятельности. Оставьте вы их в покое! Дайте им свободу заниматься своим делом. А сами займитесь высшим управлением.

Получается всё шиворот на выворот. Демократия с её выборностью у нас (конечно, не только у нас, это везде) там, где её быть не может по определению – в высших областях государственного управления, там, где человек отчуждён от процессов. На местах же, где демократия как раз возможна и необходима, там её и в помине нет. Где самоорганизация в школах, в больницах, в университетах, на предприятиях, в городах и сёлах? А только там она и может быть действенна. Демократия имеет предел действия. Она работает только в небольших сообществах, где все друг друга знают, причём не понаслышке, а в реальном деле. И там не надо клеить по городу листовки с предвыборными лозунгами и биографией кандидата, потому, что и так все хорошо знают, чего он стоит в деле. При расширении этого круга неизбежно происходит процесс отчуждения. Заканчивается органика и выстраивается мёртвая конструкция, при которой демократия перестаёт работать. Тут же появляются всякие активисты, посредники, отщепенцы – депутаты, чиновники, которые начинают проталкивать уже свой интерес. Вот он – корень коррупции.

Также и автократия должна быть там, где она уместна. А у нас она везде. Даже в Церкви главенствует авторитарный принцип. А, между прочим, глава Церкви – отнюдь не епископ и не патриарх, а Христос. Все остальные начальствующие – это выборные менеджеры. В греческой церкви свой епископ есть чуть ли ни в каждом маленьком городке. Всё очень демократично. Ходит по городу пешком в обычной рясе, всех знает. У нас епископ – это царь, безраздельно властвующий в необъятной епархии и передвигающийся исключительно в кортеже. Батюшки этих владык боятся, как огня. Чуть что не так – по миру пустит.

А.Н.: У нас, по – моему, даже шоу – бизнес устроен авторитарно. Все эти разнарядки «заслуженных» и «народных», допуск к главным сценам и центральным каналам.

К.Ш.: Хуже всего, что это многовековая традиция, которую сознание уже отождествляет с русской сущностью. А это совсем не русская сущность, это неудачная акциденция, волею исторических судеб превратившаяся в родовую болезнь. Укоренившееся вследствие многолетних ошибок свойство, которое теперь стало второй натурой.

Некоторые наши патриоты слову «консерватизм» предпочитают термин «традиция». И правильно делают – незачем «консервировать» всё подряд. Но я бы и на «традиции» не зацикливался. Традиция – это всего лишь культура, а она не самоценна и живёт во времени. Творческий дух должен оставаться свободным. В том числе для того, чтобы избавляться от дурных и устаревших традиций.

* * *

К.Ш.: Таким образом, у Запада и России свои родовые болезни. Запад, неуклонно следуя за богословской поправкой, проделал огромный спиральный путь. В результате он опять вернулся в матриархат. Но, как и следует обычно в этих, описанных Гегелем случаях, его носителем оказался уже не древний примитивный социум, а современное государство. С тех пор Запад проповедует ересь тотальной демократии. Но в условиях современного государства неизбежно происходит процесс отчуждения, и демократия вырождается в парламентаризм. В итоге реальная власть находится в руках меньшинства – вóвремя подсуетившейся элитки. Народ же отчуждён и идёт на поводу.

Запад ложно понимает свободу. Это свобода четырёх «подлунных» элементов от пятого, «надлунного». Свобода сущности от собственных семенных логосов и различающей их ипостаси. Это свобода «жены» от «мужа» и отвержение «отцовства» как главенствующего принципа бытия.

В России были допущены ошибки другого свойства, а именно – недооценка живой самоорганизации народа на местах. В итоге она уклонилась в другую опасную крайность. Здесь повсеместно воцарился дух автократии, заставляющий центральную власть не доверять народу даже в элементарных вещах. Она хочет управлять всем.

Но власть имеет предел действия – это просто реальность – и она нуждается в передаточном механизме. Вследствие этого она передаёт свои полномочия чиновникам и силовикам. А это всегда отчуждение и «испорченный телефон». Проблема усугубляется дичайшим капитализмом и перенятым у Запада парламентаризмом, который не имеет никакого отношения к подлинной, живой демократии. В результате этого жуткого смешения несчастным русским национальным организмом управляет космополитический олигархат в тандеме с депутатским корпусом и чиновничье – силовым аппаратом. Всё это организовано в замкнутую, самодостаточную систему со своими корпоративными интересами.

Д.П.: Короче, одно сплошное буржуинство.

К.Ш.: Поляна выжжена так, что у страны даже живых народных героев нет. Таких вот, настоящих национальных героев. Все герои у нас из прошлого. Знаете, почему? Потому что «как бы чего не вышло». Живые герои ведь могут и неудобный, несистемный вопрос задать. Эта буржуинско – бюрократическая система – полип на теле народа, умертвляющий всё живое. И его очень сложно сковырнуть, потому что он сопротивляется. Более того, он отождествляет себя с государством и требует выражения к себе патриотических чувств. Так что впереди много работы.

33. Заключение

В.К.: Да уж.

А.Н.: Ну что, может спать? А то уже скоро светать начнёт. С утра на море, до жары надо успеть.

Д.П.: Может скажешь напоследок? Завершишь, так сказать?

К.Ш.: Ну что тут ещё сказать? Ясно одно: между цивилизациями издавна идёт соревнование. Не то, которое разворачивается на олимпиадах и международных выставках достижений народного хозяйства. Это состязание метафизическое, которое о главном. Это соперничество в универсальности человеческой природы, произведённой в рамках той или иной цивилизации. И здесь особое место принадлежит Римской империи, в рамках которой рождается великая Европа. Но дело Рима не было завершено. Более того, Империя, а с ней и Европа, разделилась на две половины – Запад и Восток. С тех пор мы имеем две традиции построения универсальной цивилизации в рамках единого европейского ареала. И эти традиции уже много столетий конкурируют между собой за право быть подлинным наследником Рима. Именно здесь кроется глубинный смысл противостояния Запада и России. Между ними идёт выяснение, чья цивилизация более универсальна.

Правда, понимают они это соперничество по – разному. Запад видит себя уже состоявшейся, завершённой цивилизацией.

Поэтому Россию, как не вписывающуюся в его картину мира, он пытается просто вычеркнуть, как когда – то он вычеркнул Византию. Россия же, несмотря на солидный возраст, всё ещё только строит свою цивилизацию, и, при этом, хочет включить в неё Запад, как неотъемлемую часть. Это, кстати, больше всего и бесит Запад. Этому гордецу невыносимо видеть, что кто – то там его считает всего лишь частью своего, более глобального, проекта.

К слову, Достоевский в этом главном межцивилизационном состязании пальму первенства отдавал России, называя русского человека «всечеловеком». Я полагаю, что это скорее аванс. Думаю, что мы по – настоящему ещё даже не начинали. Слишком долго мы ходили в учениках – сначала у греков, потом у европейцев. И даже советский эксперимент был, в сущности, западным проектом, который русские дерзко попытались осуществить на свой лад. Так что мы пока только в начале пути. И у нас нет ещё сформировавшейся аутентичной Русской цивилизации. А значит, нет ещё настоящего Русского человека. Да, есть огромное наследие и колоссальный потенциал. Но эти «субтропики» нужно ещё духовно и интеллектуально оплодотворить.

Д.М.: Сначала надо сформулировать Русскую идею.

К.Ш.: Так это и есть Русская идея – стать Человеком. Т. е. по сути – воспроизвести целостную человеческую природу. Фёдор Михайлович всё чётко сформулировал. Проблема в том, что это лишь идея. А чтобы её воплотить, нужно решить небывалую по своему масштабу задачу – создать такой «Рим», который вмещал бы в себя всю «Грецию». Ведь у человека много идентичностей – возрастная, половая, социальная, профессиональная, этническая. И прежде, чем стать Человеком, он сначала должен реализоваться как ребёнок, подросток, юноша, взрослый, старик. Если он мужчина – как сын, муж, отец, дедушка. Если это женщина – как дочь, жена, мать, бабушка. Кроме того, человек должен реализоваться как друг, профессионал, коллега, представитель своего этноса, города, и так далее. Тут перескочить не получится. Так вот, задача неимоверная – построить такую универсальную цивилизацию, которая бы никому нигде не натирала, и в которой бы любой индивид смог бы максимально реализоваться во всех своих подлинных проявлениях, и главное – как Человек. И русские эту задачу уже тыщу лет решают. Только вот решить пока не могут – слишком уж она грандиозная.

Европа реализовалась пока только как Запад. Но Запад зашёл в тупик. Потенциал породившей его филиоквистской парадигмы оказался исчерпанным, и всё выродилось в постмодернизм. Теперь это уже скорее Пост – Запад, отрицающий подлинные европейские основы. Пришло время Востока, России.

Проблема, однако, в том, что тренды, заданные филиоквистским богословием, стали плотью и кровью всей современной русской культуры. Европейский интеллектуальный бэкграунд стал ориентиром и несущей конструкцией для всей русской интеллигенции. И наша интеллектуальная элита, за компанию с западной, тоже оказалась перед глухой стеной. Как в том анекдоте про одноглазого и слепого. Почвенники и славянофилы, русская религиозная философия, а затем и советский марксизм – ленинизм – каждый в своё время – пытались бросить вызов этим трендам и устроить свою вечеринку. Но русские интеллектуалы не замечали того, что этот междусобойчик всякий раз разыгрывался ими на борту европейского «Титаника», отбывшего в свой последний рейс из порта «Филиокве». Выход только один: как можно быстрее сойти в ближайшем порту и, используя западный опыт, построить свой Русский Ковчег. Пора, наконец, познакомить мир с настоящим христианством, предложив ему новую универсальную парадигму человеческого существования.

Список литературы

Ансельм Кентерберийский. Сочинения / Перевод, послесловие и комментарии И.В. Купреевой; Науч. ред. Б.М. Бакусев М.: Канон, 1996.

Аристотель. Метафизика // Аристотель. Сочинения в 4 – х т. Т. 1. Ред. В.Ф. Асмус. М.: Мысль, 1976.

Аристотель. О небе // Аристотель. Сочинения. В 4 – х т. Т.3: Перевод / Вступ. статья и примеч. И.Д. Рожанский. М.: Мысль, 1981.

Аристотель. Политика // Аристотель. Сочинения в 4 – х т. Т. 4. Пер. с древнегреч.; Общ. ред. А.И. Доватура. М.: Мысль, 1983.

Артемова О.Ю. Колено Исава: Охотники, собиратели, рыболовы (опыт изучения альтернативных социальных систем). М.: Смысл, 2009.

Бахофен Иоганн. Материнское право // Классики мирового религиоведения. Антология. Т. 1. / Пер. с нем., англ., фр. Сост. и общ. ред. А.Н. Красникова. М.: Канон+, 1996.

Бердяев Н.А. Новое средневековье / Философия неравенства / Составитель и отв. ред. О.А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2012.

Бердяев Н. Самопознание: Опыт философской автобиографии. М.: Международные отношения, 1990.

Бовуар С. де. Второй пол. Т. 1 и 2. / Пер. с франц. / Общ. ред. и вступ. ст. С.Г. Айвазовой, коммент. М.В. Аристовой. М.: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997.

Браг Реми. Европа. Римский путь. Долгопрудный: Аллегро – пресс, 1995.

Булгаков М. Белая гвардия; Мастер и Маргарита: Романы / Предисл. В.И. Сахарова. Минск: Юнацтва, 1988.

Булгаков Сергий, прот. Учение об ипостаси и сущности в восточном и западном богословии // Православная мысль. 1928, вып. 1.

Василий Великий, святитель. Беседы на Шестоднев // Василий Великий, святитель. Творения. Т. 1. М.: Сибирская благозвонница, 2009.

Василий Великий, святитель (2009). Подвижнические уставы // Василий Великий, святитель Творения: В 2 т. Том второй: Аскетические творения. Письма / Под общей редакцией Митрополита Ташкентского и Среднеазиатского Владимира / Руководитель проекта профессор, доктор церковной истории А.И. Сидоров. М.: Сибирская Благозвонница.

Вебер М. Избранные произведения / Пер. с нем. / Сост., общ. ред. и послесл. Ю.Н. Давыдова; Предисл. П.П. Гайденко. М.: Прогресс, 1990.

Вейдле В.В. Задача России. Минск, 2011.

Витгенштейн Людвиг. Избранные работы / Пер. с нем. и англ. В. Руднева; Науч. совет: А.Л. Глазычев, А.И. Уткин, А.Ф. Филиппов, Р.З. Хестанов. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2005.

Гегель Георг Вильгельм Фридрих. Феноменология духа / Отв. ред., переводчик примечаний и автор послесловия М.Ф. Быкова; Перевод с нем. Г.Г. Шпета. М.: Наука, 2000.

Гейзенберг В. Шаги за горизонт / Пер. с нем. /Сост. А.В. Ахутин; Общ. ред. и вступ. ст. Н.Ф. Овчинникова. М.: Прогресс, 1987.

Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое / Пер. с нем. М.: Наука, Главная редакция физико – математической литературы, 1990.

Гейзенберг Вернер. К истории физического объяснения природы // Философские проблемы атомной физики / Пер. с англ., предисл. ко 2 – му изд. Н.Ф. Овчинникова. Вступ. ст. И.В. Кузнецова. Изд 2 – е. М.: Едиториал УРСС, 2004.

Горелов А.А., Горелова Т.А. Самотворчество как восхождение в «горний мир»: духовная практика Плотина // Знание. Понимание. Умение. 2020. № 3.

Григорий Богослов. Похвала девству // Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, архиепископа Константинопольского. Ч. 5. М.: Типография Семена, 1847.

Доброхотов А.Л. Категория бытия в классической западноевропейской философии. М.: Издательство МГУ, 1986.

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 10 т. Т. 9. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1958.

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. СПб.: Лениздат, 2001.

Дугин А. Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли, М.: «Евразийское Движение», 2009.

Иоанн Дунс Скот, блаженный. Избранное / Составление и общая редакция Г.Г. Майорова. М.: Издательство Францисканцев, 2001.

Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. Пер. с фр. И.Я. Волевич, Ю.М. Денисов; Общ. ред., сост. и предисл. Д.М. Носов. М.: Политиздат, 1990.

Карташев А.В. Вселенские соборы. М: Изд – во Эксмо, 2006.

Киприан (Керн), архимандрит. Антропология Св. Григория Па-ламы. М.: Паломник, 1996.

Коплстон Фредерик. История философии. Древняя Греция и Древний Рим. Т. 1. / Пер. с англ. Ю.А. Алакина. М.: Центр – полиграф, 2003.

Коплстон Ф. От Фихте до Ницше / Пер. с англ., вступ. ст. и при-меч. д.ф.н. В. В. Васильева. М.: Республика, 2004.

Косарева Л.М. Рождение науки Нового времени из духа культуры. М.: Институт психологии РАН, 1997.

Косарева Л.М. Социокультурный генезис науки Нового времени (Философский аспект проблемы). М.: Наука, 1989.

Кьеркегор Серен. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам» / Пер с датского яз. Н. Исаевой и С. Исаева; Глав. ред. Т. Н. Пескова. – СПб.: Изд – во С. – Петерб. ун – та, 2005.

Кьеркегор Серен. Страх и трепет / Составление и общая редакция С.А. Исаев, И.А. Эбаноидзе. Пер. с дат. Н.В. Исаева, С.А. Исаев Изд. 2 – е, дополненное и исправленное. М.: Культурная революция, 2010.

Керкегор Серен. Философские крохи / Пер. Д.А. Лунгиной под ред. В.Л. Махлина. Предисловие и комментарии Д.А. Лунгиной. – М.: Институт философии, теологии и истории Св. Фомы, 2009.

Кузенков П.В. Логос – Мир – Человек. Космология святого Максима Исповедника. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2020.

Кураев Андрей, дьякон. Вызов экуменизма. М.: «Грифон», 2008.

Кураев Андрей, дьякон. Наследие Христа. Что не вошло в Евангелия? М.: Фонд «Благовест», 1997.

Кураев Андрей, дьякон. Сатанизм для интеллигенции (о Рерихах и Православии) в двух томах. Т. 2.: Христианство без оккультизма. М.: Издательство Московского подворья Троице – Сергиевой лавры, 2006.

Кураев Андрей, дьякон. Традиция. Догмат. Обряд: апологетические очерки. М.: Изд – во братства святителя Тихона, 1995.

Кураев Андрей, дьякон. Христианская философия и пантеизм. М.: Подворье Троице – Сергиевой Лавры, 1997.

Лега В.П. История западной философии. Часть первая. Античность. Средневековье. Возрождение: учеб. пособие / В.П. Лега. 2 – е изд., доп. и перераб. – М.: Изд – во ПСТГУ, 2009.

Лега В.П. Что такое вера? Учение апостола Павла и отцов церкви о сущности веры и отношении ее к знанию // Проблема демаркации науки и теологии: современный взгляд. / Рос. акад. наук, Ин – т философии, Рос. гос. гуманитар. ун – т. Отв. ред. И.Т. Касавин и др. М.: ИФРАН, 2008.

Лиотар Ж. – Ф. Состояние постмодерна /Пер, с фр. Н.А. Шматко. М.: Институт экспериментальной социологии, Спб.: Алетейя, 1998.

Лосев А.Ф., Тахо – Годи А.А. и др. Античная литература: Учебник для высшей школы / Под ред. А.А. Тахо – Годи. – 5 – е изд., дораб. М.: ЧеРо, 1997.

Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М.: Политиздат, 1991.

Лосев А.Ф. Самоё само // Лосев А.Ф. Миф – число – сущность / Сост. А.А. Тахо – Годи. Общ. ред. А.А. Тахо – Годи и И.И. Маханькова. М.: Мысль, 1994.

Лосев, А. Ф. Мифология греков и римлян. М.: Мысль, 1996.

Лосский, В. Н. Боговидение / Пер. с фр. В. А. Рещиковой; Сост. и вступ. ст. А. С. Филоненко. М.: Издательство АСТ, 2003.

Лосский Н.О. Характер русского народа. М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, Издательство «Даръ», 2005.

Лосский Николай Онуфриевич. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция / Сост. А. П. Поляков; Подгот. текста и примеч. Р. К. Медведевой. М.: Республика, 1995.

Лотман, Ю. М. Структура художественного текста. М.: Искусство, 1970.

Максим Исповедник. Творения преподобного Максима Исповедника. Кн. 2. / Перевод и комментарии С.Л. Епифановича и А.И. Сидорова. М.: «Мартис», 1994.

Максим Исповедник, преподобный. О различных недоумениях у святых Григория и Дионисия (Амбигвы) / Перевод с греческого и примечания архимандрита Нектария. Научный редактор В.В. Петров. М: Институт философии, теологии и истории Св. Фомы, 2006.

Малиновский Б. Избранное: Динамика культуры / Перевод с англ. М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 2004.

Мамардашвили М.К. Очерк современной европейской философии. М.: 2017.

Маркузе, Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества / Перевод с англ., послесл., примеч. А.А. Юдина; Сост. предисл. В.Ю. Кузнецова. М.: Издательство АСТ, 2003.

Месяц С.В. Дискуссии об эфире в Античности // Космос и душа. Учения о вселенной и человеке в Античности и Средние века (исследования и переводы) / Общ. ред. П.П. Гайденко, В.В. Петров. М.: Прогресс – Традиция. 2005.

Месяц С.В. Трансформация античного понимания Абсолюта в христианском богословии IV в. // Космос и душа. Учения о вселенной и человеке в Античности и Средние века (исследования и переводы) / Общ. ред. П.П. Гайденко, В.В. Петров. М.: Прогресс – Традиция. 2005.

Мефодий (Зинковский), иером. Святоотеческие категории и богословие личности. СПб.: Издательство. О. Абышко, 2014.

Мифы народов мира. Энциклопедия (В 2 томах) / Гл. ред. С.А. Токарев. М.: «Советская энциклопедия», 1987. Т. 1 А – К.

Осипов А.И. Путь разума в поисках истины. 6 – е изд., испр. М.: Изд – во Сретенского монастыря, 2010.

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. М.: Алгоритм, 2002.

Паскаль Блез. Мысли / Пер. с фр., вступ. статья, коммент. Ю.А. Гинзбург. М.: Изд – во имени Сабашниковых, 1995.

Петров В.В. Максим Исповедник: онтология и метод в византийской философии XVII в. М.: ИФРАН, 2007.

Платон. Тиэтет // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 2 / Общ. ред. А.Ф. Лосева, В.Ф. Асмуса, А.А. Тахо – Годи. Примеч. А.Ф. Лосева и А.А. Тахо – Годи; Пер. с древнегреч. М.: Мысль, 1993. С. 192–274.

Православная энциклопедия / под общ. ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. М.: Церковно – науч. центр «Православная энцикл.». Т. 26: Иосиф I Галисиот – Исаак Сирин, 2011.

Рассел, Бертран. История западной философии. М.: Академический Проект, Деловая Книга, 2008.

Раушенбах Б.В. Пространственные построения в древнерусской живописи. М.: Наука, 1975.

Раушенбах Б.В. Некоторые психологические аспекты космонавтики и эстетики // Психологический журнал. Т. 7. 1986. № 1. С. 70–83.

Сартр Ж.П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии. Пер. с фр., предисл. и примеч. В.И. Колядко. М.: Республика, 2000.

Солоневич И. Л. Народная монархия / Отв. ред. О. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2010.

Талиаферро Ч. Доказательство и вера: философия и религия с XVII века до наших дней / Пер. с англ. С.С. Пименова, Т.В. Малевич; науч. ред. А.Р. Фокин / Ин – т философии РАН. М.: Языки славянской культуры: Знак, 2014.

Титов В.П. Organum Quartum, или Ментагенез сложной Информационной Системы – «человек» (информационно – медицинский аспект). Кемерово: Тип. «Ивушка», 2007.

Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М.: ГУП «Облиздат», ТОО «Алир». 1998.

Трубецкой С.Н. Учение о логосе в его развитии // Трубецкой С.Н. Сочинения / Сост., ред. и вступ. статья П.П. Гайденко. Примеч. П.П. Гайденко и Д.Е. Афиногенова. М.: Мысль, 1994.

Успенский Л.А. Богословие иконы Православной Церкви. М.: ДАРЪ, 2007.

Уэст Дэвид. Континентальная философия. Введение. / Перевод с англ. Д.Ю Кралечкина. М.: Издательский дом «Дело» РАН-ХиГС, 2015.

Флоренский П. Иконостас. Избранные труды по искусству. СПб.: Мифрил, Русская книга, 1993.

Флоренский Павел, свящ. Макрокосм и микрокосм // Богословские труды. Сб. 24 / Председатель редколлегии – митрополит Ленинградский и Новгородский Антоний. М.: Издание Московской патриархии, 1983.

Флоровский Георгий, протоиерей. Восточные отцы IV века. Минск: Издательство Белорусского экзархата. 2006.

Фрейд З. Вопросы общества. Происхождение религии / Перевод А.М. Боковикова. М.: ООО «Фирма СТД», 2008.

Фурсов А.И. Операция «Прогресс» // Космополис. М., 2003 /2004. № 4 (6).

Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. Пер. с нем. М.: Республика, 1993.

Хайек Фридрих Август фон. Этюды о злоупотреблениях разумом. Пер. с англ. Е. Николаенко. Науч. ред. Р. Капелюшников. М.: ОГИ, 2003.

Хёйзинга И. Homo Ludens. Статьи по истории культуры / Пер., сост. и вступ. ст. Д.В. Сильвестрова. Коммент. Д.Э. Харитоновича. М: Прогресс – Традиция, 1997.

Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской антропологии. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2010.

Честертон Г.К. Рассказы / пер. с англ.; сост. Н. Трауберг. М.: Правда, 1981.

Эвола Ю. Метафизика пола / Перевод с французского В.И. Русинова. М.: Беловодье, 1996.

Эккерман И. – П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни / Пер. с нем. Н. Ман. Вступ. статья Н. Вильмонта. Коммент. и указатель А. Аникста. М.: Худож. лит., 1986.

Эко Умберто. Средние века уже начались // Иностранная литература, 1994. № 4.

Энгельс Ф. Парная и моногамная семья // Семья: Книга для чтения: в 2 – х кн. / Сост. И.С. Андреева, А.В. Гулыга. М.: Политиздат. Кн. 1., 1990.

Юм Д. Сочиненияв 2 т. Т. 1. / Пер с англ. С.И. Церетели и др. М.: Мысль, 1996.

Яннарас Х. Избранное: Личность и Эрос / Перевод с греч. Г.В. Вдовина. Глав. ред. С.Я. Левит. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005.

Примечания

1

Лотман Ю. М. Структура художественного текста. М., 1970, с. 260.

2

Энгельс Ф. Парная и моногамная семья // Семья: Книга для чтения: в 2–х кн. М., 1990. Кн. 1, с. 222–235.

3

Бовуар С. де. Второй пол. М., СПб., 1997, с. 98.

4

Эвола Ю. Метафизика пола. М., 1996, с. 42.

5

Малиновский Б. Избранное: Динамика культуры. М., 2004, с. 591.

6

Артемова О.Ю. Колено Исава: Охотники, собиратели, рыболовы (опыт изучения альтернативных социальных систем). М., 2009, с. 160

7

Там же.

8

Бовуар С. де. Второй пол. М., СПб., 1997, с. 98–99.

9

Малиновский Б. Избранное: Динамика культуры. М., 2004, с. 593.

10

Там же, с. 591.

11

Там же, с. 592.

12

Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996, с. 19.

13

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.

14

Артемова О.Ю. Колено Исава: Охотники, собиратели, рыболовы (опыт изучения альтернативных социальных систем). М., 2009.

15

Бахофен Иоганн. Материнское право // Классики мирового религиоведения. Антология. Т. 1. М., 1996, с. 222.

16

Там же, с. 224

17

Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996, с. 21.

18

Там же, с. 16.

19

Там же, с. 76.

20

Там же, с. 57.

21

Там же, с. 76.

22

Там же.

23

Там же, с. 88–89.

24

Лосев А.Ф., Тахо – Годи А.А. и др. Античная литература: Учебник для высшей школы. М., 1997, с. 486–488.

25

Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М., 1996, с. 16.

26

Доброхотов А.Л. Категория бытия в классической западноевропейской философии. М., 1986, с. 24.

27

Там же, с. 24–25.

28

Там же, с. 30–31.

29

Рассел Бертран. История западной философии. М.: 2008, с. 63.

30

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М.: Прогресс, 1987, с. 319; Гейзенберг Вернер. К истории физического объяснения природы // Философские проблемы атомной физики. М., 2004, с. 20–33.

31

Эккерман И. – П. Разговоры с Гете в последние годы его жизни. М., 1986, с. 509.

32

Аристотель. Метафизика // Аристотель. Сочинения в 4–х т. Т. 1. М.: Мысль, 1976, с. 221.

33

Там же, с. 206.

34

Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества. М., 2003.

35

Гегель Георг Вильгельм Фридрих. Феноменология духа. М., 2000.

36

Аристотель. Метафизика // Аристотель. Сочинения в 4 – х т. Т. 1. М.: Мысль, 1976, с. 204–208.

37

Месяц С.В. Дискуссии об эфире в Античности // Космос и душа. Учения о вселенной и человеке в Античности и Средние века (исследования и переводы). М., 2005, с. 70.

38

Аристотель. О небе // Аристотель. Сочинения. В 4–х т. Т. 3. М., 1981, с. 270.

39

Честертон Г.К. Рассказы. М., 1981.

40

Флоровский Георгий, протоиерей. Восточные отцы IV века. Минск, 2006, с. 5.

41

Киприан (Керн), архимандрит. Антропология св. Григория Паламы. М., 1996, с. 184.

42

Кузенков П.В. Логос – Мир – Человек. Космология святого Максима Исповедника. М., 2020, с. 37.

43

Лосев А.Ф. Мифология греков и римлян. М.: Мысль, 1996, с. 22.

44

Там же, с. 41.

45

Трубецкой С.Н. Учение о логосе в его развитии // Трубецкой С.Н. Сочинения. М., 1994.

46

Кузенков П.В. Логос – Мир – Человек. Космология святого Максима Исповедника. М., 2020, с. 37.

47

Там же, с. 38.

48

Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991, с. 122.

49

Лега В.П. История западной философии. М., 2009, с. 228–229.

50

Трубецкой С.Н. Учение о логосе в его развитии // Трубецкой С.Н. Сочинения. М., 1994, с. 66.

51

Василий Великий, святитель. Беседы на Шестоднев // Василий Великий, святитель. Творения. Т. 1. М., 2009.

52

Кузенков П.В. Логос – Мир – Человек. Космология святого Максима Исповедника. М., 2020, с. 38.

53

Флоренский Павел, свящ. Макрокосм и микрокосм // Богословские труды. Сб. 24. М., 1983, с. 234.

54

Горелов А. А., Горелова Т.А. Самотворчество как восхождение в «горний мир»: духовная практика Плотина // Знание. Понимание. Умение. 2020. № 3, с. 131.

55

Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви // Лосский В.Н. Боговидение. М., 2003.

56

Там же.

57

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987, с. 122.

58

Месяц С.В. Трансформация античного понимания Абсолюта в христианском богословии IV в. // Космос и душа. Учения о вселенной и человеке в Античности и Средние века (исследования и переводы). М., 2005, с. 848.

59

Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Восточной Церкви // Лосский В.Н. Боговидение. М., 2003.

60

Титов В.П. Organum Quartum, или Ментагенез сложной Информационной Системы – «человек» (информационно – медицинский аспект). Кемерово, 2007, с. 6.

61

Кураев, Андрей, дьякон. Сатанизм для интеллигенции (о Рерихах и Православии) в двух томах. Т. 2.: Христианство без оккультизма. М., 2006, с. 221.

62

Карташев А.В. Вселенские соборы. М: Изд – во Эксмо, 2006.

63

Флоровский Георгий, протоиерей. Восточные отцы IV века. Минск: Издательство Белорусского экзархата. 2006, с. 91.

64

Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской антропологии. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2010, с. 21–22.

65

Лосский В.Н. Богословское понятие человеческой личности // Лосский В.Н. Боговидение. М., 2003, с. 653.

66

Григорий Богослов. Похвала девству // Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, архиепископа Константинопольского. Ч. 5. М., 1847, с. 50.

67

Там же.

68

Лосев А.Ф., Тахо – Годи А.А. и др. Античная литература: Учебник для высшей школы. М., 1997, с. 488–489.

69

Кураев Андрей, дьякон. Лишний догмат: filioque / Кураев Андрей. Вызов экуменизма. М., 2008, с. 142–143.

70

Вейдле В.В. Задача России. Минск, 2011, с. 29.

71

Там же

72

Вейдле В.В. Задача России. Минск, 2011, с. 30.

73

Там же, с. 31.

74

Там же, с. 32–33.

75

Карташев А.В. Вселенские соборы. М, 2006, с. 142.

76

Кураев Андрей, дьякон. Лишний догмат: filioque // Кураев Андрей. Вызов экуменизма. М., 2008, с. 166.

77

Там же, с. 155.

78

Там же, с. 157.

79

Там же, с. 148–153.

80

Православная энциклопедия. Т. 26. М., 2011, с. 190–192.

81

Кураев Андрей, дьякон. Лишний догмат: filioque // Кураев Андрей. Вызов экуменизма. М., 2008, с. 144.

82

Бахофен Иоганн. Материнское право // Классики мирового религиоведения. Антология. Т. 1. М., 1996, с. 250.

83

Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М., 1993, с. 182.

84

Киприан (Керн), архимандрит. Антропология св. Григория Паламы. М., 1996, с. 323.

85

Лосский В.Н. Спор о Софии // Лосский В.Н. Боговидение. М., 2003.

86

Максим Исповедник. Творения преподобного Максима Исповедника. М., 1994; Максим Исповедник, преподобный. О различных недоумениях у святых Григория и Дионисия (Амбигвы). М, 2006.

87

Яннарас Х. Избранное: Личность и Эрос. М., 2005, с. 146.

88

Лега В.П. Что такое вера? Учение апостола Павла и отцов церкви о сущности веры и отношении ее к знанию // Проблема демаркации науки и теологии: современный взгляд. М., 2008.

89

Лосев А.Ф. Самое само // Лосев А.Ф. Миф – число – сущность. М., 1994.

90

Мифы народов мира. Энциклопедия (В 2 томах). Т. 1 А – К. М., 1987, с. 471–472.

91

Платон. Тиэтет // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 2. М., 1993, с. 266–268.

92

Аристотель. Политика // Аристотель. Сочинения в 4–х т. Т. 4. М., 1983, с. 380.

93

Яннарас Х. Избранное: Личность и Эрос. М., 2005, с. 102.

94

Там же.

95

Булгаков М. Белая гвардия; Мастер и Маргарита: Романы. Минск, 1988, с. 308.

96

Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991.

97

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.

98

Яннарас Х. Избранное: Личность и Эрос. М., 2005, с. 104.

99

Ансельм Кентерберийский. Сочинения. М., 1996, с. 123.

100

Там же, с. 124.

101

Иоанн Дунс Скот, блаженный. Избранное. М., 2001, с. 372–377.

102

Яннарас Х. Избранное: Личность и Эрос. М., 2005, с. 105.

103

Там же, с. 143.

104

Цит. по: Кураев Андрей, дьякон. Православие и католичество в опыте молитвы // Кураев Андрей, дьякон. Вызов экуменизма. М., 2008: «Грифон» с. 125.

105

Кураев Андрей, дьякон. Православие и католичество в опыте молитвы //Кураев Андрей, дьякон. Вызов экуменизма. М., 2008: «Грифон» с. 125.

106

Витгенштейн Людвиг. Избранные работы. М., 2005, с. 218.

107

Осипов А.И. Путь разума в поисках истины. М., 2010, с. 354–356.

108

Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991, с. 122.

109

Паскаль., Блез. Мысли. М., 1995, с. 256.

110

Там же, с. 201–202.

111

Талиаферро Ч. Доказательство и вера: философия и религия с XVII века до наших дней. М., 2014, с. 77.

112

Лосский Николай Онуфриевич. Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция. М., 1995.

113

Дугин, А. Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли, М., 2009, с. 339.

114

Коплстон Ф. От Фихте до Ницше. М., 2004, с. 55–179.

115

Кьеркегор Серен. Страх и трепет. М., 2010, с. 67.

116

Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской антропологии. М., 2010, с. 291.

117

Керкегор Серен. Философские крохи. М., 2009, с. 95

118

Кьеркегор Серен. Заключительное ненаучное послесловие к «Философским крохам». СПб., 2005, с. 227.

119

О близости позиций Гегеля и Конта можно прочитать у Ф. Хайека. Контрреволюция науки, с. 252–274.

120

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990, с. 715.

121

Витгенштейн Людвиг. Избранные работы. М., 2005, с. 217–219.

122

Дугин А. Постфилософия. Три парадигмы в истории мысли, М., 2009.

123

Сартр Ж.П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии. М., 2000, с. 407.

124

Камю А. Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство. М., 1990.

125

Яннарас Х. Избранное: Личность и Эрос. М., 2005, с. 152.

126

Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М., 1993.

127

Там же, с. 201.

128

Там же, с. 200.

129

Бердяев Н.А. Новое средневековье // Философия неравенства. М., 2012; Эко Умберто (1994). Средние века уже начались // Иностранная литература, 1994. № 4; Фурсов А.И. Операция «Прогресс» // Космополис. М., 2003/2004. N 4 (6). С. 23–43.

130

Успенский Л.А. Богословие иконы Православной Церкви. М., 2007; Флоренский П. Иконостас. Избранные труды по искусству. СПб., 1993; Раушенбах Б.В. Пространственные построения в древнерусской живописи. М., 1975.

131

Раушенбах Б.В. Некоторые психологические аспекты космонавтики и эстетики // Психологический журнал. 1986. Т. 7. № 1, с. 82.

132

Гейзенберг В. Шаги за горизонт. М., 1987, с. 273.

133

Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской антропологии. М., 2010, с. 70.

134

Косарева Л.М. Рождение науки Нового времени из духа культуры. М., 1997.

135

Там же, с. 320–321.

136

Косарева Л.М. Рождение науки Нового времени из духа культуры. М., 1997, с. 311–342.

137

Там же, с. 321.

138

Там же, с. 322.

139

Декарт Р. Первоначала философии // Декарт Р. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., 1989, с. 636.

140

Хоружий С.С. Фонарь Диогена. Критическая ретроспектива европейской антропологии. М., 2010, с. 88.

141

Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления: Пер. с нем. М.: Республика, 1993, с. 193.

142

Талиаферро Ч. Доказательство и вера: философия и религия с XVII века до наших дней. М., 2014, с. 105.

143

Юм Д. Сочинения в 2 т. Т. 1. М., 1996, с. 297.

144

Карташев А.В. Вселенские соборы. М: Изд – во Эксмо, 2006, с. 625.

145

Уэст Дэвид. Континентальная философия. Введение. М., 2015, с. 324.

146

Там же, с. 359.

147

h t t p s://w w w. f o x n e w s. c o m /u s/o r e go n – e d u c a t i o n – m a t h – w h i t e – s u p r e m a c y

148

Лиотар Ж.—Ф. Состояние постмодерна. М.; Спб., 1998.

149

Кураев Андрей, дьякон. Лишний догмат: filioque / Кураев Андрей. Вызов экуменизма. М., 2008, с. 152–153.

150

Бердяев Н. Самопознание: Опыт философской автобиографии. М., 1990, с. 111–112.

151

Панарин А.С. Православная цивилизация в глобальном мире. – М.: Алгоритм, 2002, с. 152.

152

Там же, с. 388.

153

Хёйзинга И. Homo Ludens; Статьи по истории культуры. М., 1997.

154

Мамардашвили М.К. Очерк современной европейской философии. М.: 2017, с. 305.

155

Кураев Андрей, дьякон. Лишний догмат: filioque / Кураев Андрей. Вызов экуменизма. М., 2008.

156

Лосский Н.О. Характер русского народа. М.: Издательский Совет Русской Православной Церкви, Издательство «Даръ», 2005.

157

Браг Реми. Европа. Римский путь. Долгопрудный, 1995.

158

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. СПб.: Лениздат, 2001, с. 677.

159

Максим Исповедник. Творения преподобного Максима Исповедника. М., 1994; Максим Исповедник, преподобный. О различных недоумениях у святых Григория и Дионисия (Амбигвы). М, 2006.

160

Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М., 1998.

161

Максим Исповедник. Творения преподобного Максима Исповедника. Кн. 2. М., 1994; Максим Исповедник, преподобный. О различных недоумениях у святых Григория и Дионисия (Амбигвы). М., 2006; Кузенков П.В. Логос – Мир – Человек. Космология святого Максима Исповедника. М., 2020; Петров В.В. Максим Исповедник: онтология и метод в византийской философии XVII в. М., 2007.

162

Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Достоевский Ф.М. Собрание сочинений в 10 т. Т. 9. М., 1958, с. 9.

Content

Константин Владимирович Шумский
Две Европы (Очерки Верхнезаморского клуба)

Предисловие

Вечер первый

1. Таинство рождения

2. Глубинный матриархат греческой мифологии

3. Патриархальность греческой философии

4. Демократия и автократия

5. Синтез философии и теологии

6. Предельная патриархальность христианского богословия

7. Метаморфозы европейской ментальности

8. Запад и Восток

9. Filioque

10. Православная антропология

11. Западно – христианская антропология

12. Дихотомия и трихотомия в человеке

13. Чувство. Разум. Вера

14. Об истоках модерна

15. Модерн и Новое средневековье

16. Итоги борьбы

Вечер второй

17. Эпоха Возрожденчества

18. Эра рассудка

19. Декарт и эмпиристы

20. Мистификация века

21. Причины матриархального реванша

22. Постмодерн как тренд

23. «Принцип соответствия»

24. Гуманизм

25. Фаустовская культура

26. Отчуждение

27. Индивидуализм

28. Колониализм. Глобализм. Соборность

29. Русские

30. Эсхатология собора

31. Если Бог есть любовь

32. Демократия и Соборность

33. Заключение

Список литературы

Примечания