ДЖАЛОЛ ИКРАМИ

ПАУТИНА

повесть

1921 год — первый год новой жизни в Бухаре. Нелегко достался он героям этой книги, которые стали жертвами тонко рассчитанного вражеского заговора. Паутина лжи и клеветы, казалось бы, оплела их прочно.

Но они не пали духом, с честью прошли сквозь все испытания.

Книга обращена главным образом к молодежи, а острый конфликт и занимательный сюжет правдиво отражают картины жизни старой Бухары и борьбу за становление и укрепление Советской власти.

«… Весна в том году пришла поздно.

Она пришла вслед за очень суровой, с невиданными раньше морозами и обильными снегопадами зимой, но потому-то казалась особенно прекрасной.

Дожди, моросившие по ночам, будто омывали все вокруг; город выглядел светлее и наряднее. Днем небо прояснялось, и в его сверкающей лазури с криком резвились ласточки, а на куполах и порталах бесчисленных мечетей и медресе, на выступах, овеянных легендами башен, сидели аисты — птицы, приносящие, по поверью, счастье. Вечерами легкий ветерок приносил в город чудесные запахи полей… Это была первая весна новой жизни, и люди, наконец, вздохнули свободно.

Однако были среди людей и такие, которые ненавидели эту весну и готовились растоптать наконец-то обретенную свободу.

События, о которых мы рассказываем, произошли в одну из тех весенних ночей — через семь месяцев после того, как над воротами бухарского Арка[1] взвился красный флаг революции.

В низком ночном небе клубились черные тучи. Они полыхали огнем, тяжело гремели и порой проливались на землю крупными каплями дождя. Темные улицы Бухары были тихи и безлюдны. Только в квартале Аскар-Би, расположенном в отдаленной северо-западной части города, слышался шум. В центре улицы, над воротами большого дома, горел фонарь. На невысоком глинобитном возвышении — суфе, которое обычно занимал сторож, сидели и неторопливо разговаривали трое мужчин. Из дома доносились громкие голоса, музыка и слова песни, — хафиз пел протяжно, на манер бухарских «маврича» — выходцев из Мерва. Он пел:

На Бесутун-горе[2] затих ударов гул,

Как будто сладким сном герой Фархад уснул.

За воротами находился крытый проход, который вел в ярко освещенный фонарями и лампами двор, вымощенный жженым кирпичом, поставленным на ребро. Из кухни плыли острые ароматные запахи шашлыка и плова. Просторная мехмон-хона — комната для гостей, с синими стеклами в узких стрельчатых окнах, освещалась двумя большими подвесными лампами. На ковре, вокруг уставленной яствами широкой скатерти-дастархана, сидело пятеро собеседников, а в углу, у входа, аккомпанируя себе на рубобе, пели хафизы.

Хозяином здесь был мужчина средних лет, черноглазый и чернобровый, с длинной узкой бородой и толстой могучей шеей. На нем — легкий шелковый халат без подкладки, брюки-галифе и белая ситцевая рубаха с открытым воротом. Гостеприимно уступив передний почетный угол, он расположился ниже всех остальных гостей.

А на самом видном месте возвышался безбородый, очень толстый мужчина в черном костюме и ослепительно белой рубахе с высоким стоячим воротником. К нему обращались не иначе, как — «Назир эфенди» — «Господин народный комиссар».

Рядом с «Назир эфенди» сидел высокий худощавый мужчина в кокетливо повязанной маленькой чалме, с козлиной бородкой на смуглом лице, с острым, пронизывающим взглядом круглых глаз. Он был одет в длинный белый камзол и ватный халат из знаменитой каршинской алачи. Его называли «ишаном», или просто «Ахрорходжой».

Третий собеседник — мужчина с чисто выбритым лицом, кудрявой шапкой волос, в очках с золотой оправой — расположился у окна и не выпускал изо рта папиросы. На нем был серый костюм, на жилетке поблескивала золотая цепочка часов. «Господин Саиди», реже — «Господин редактор» — так обращались к нему.

И, наконец, за дастарханом сидел еще человек в форме работника милиции, — плотный, короткошеий, в кавказской, из золотистого каракуля папахе, с лихо закрученными пиками усов. Если к нему обращались, то называли, как обычно называют чтецов корана, — «Кори»; и только хозяин звал его просто по имени — «Хамд».

К самому хозяину обращались почтительно: «Мах» дум» — так испокон веков называли сыновей высокопоставленных духовных лиц.

В дореволюционной Бухаре Мухитдин-Махдум был известен своим разгульным и развратным образом жизни, в котором он стремился подражать самому эмиру Саид Алим-хану. И теперь весь сброд, процветавший при эмире, — все головорезы, убийцы, бандиты группировались вокруг него. Сегодня Мухитдин-Махдум собрал своих единомышленников…

…Музыканты кончили играть. Их вежливо, но без особого энтузиазма похвалили. Они, низко кланяясь, вышли из комнаты. По знаку Махдума Хамд запер обе двери, ведущие из мехмон-хоны в прихожую и в соседнюю комнату, затем сел на место и разлил по рюмкам крепкий и душистый конкордский коньяк. Гости подняли тост за здоровье хозяина. Протирая платком очки и близоруко щурясь, господин редактор Саиди оглядел присутствующих.

— Я действительно не понимаю происходящего, уважаемые эфенди, — заговорил он по-турецки. — Какие цепи преследовала Бухарская революция? Возвысить машкобов[3], русских, персюков или… нечто другое?

Мухитдин-Махдум иронически усмехнулся.

— Господин редактор, — сказал он, — как бы там ни было, но мой дом — не редакция ваших «Бухарских известий». Оставьте своих тюрков в покое и говорите хотя бы здесь на нашем языке.

Все рассмеялись, но Саиди возразил:

— Ошибаетесь, мой эфенди. Мы — тюрки, и наш язык, наши великие традиции и обычаи, наша кровь, наконец, — тюркские. Мы должны всюду говорить и писать по-турецки. Вот почему я и удивляюсь, что мы вынуждены почти в каждом номере давать статьи, информации и объявления на персидско-таджикском языке. Это ли не позор нации?

— А кто вам дает указания делать это? — спросил Назир-комиссар.

— Кто же еще, как не Цека и Революционный Комитет!

— Тут, конечно, замешан непосредственно Куйбышев, — вставил Мухитдин-Махдум. — Они это делают, чтобы быстрее разъяснить населению политику большевиков… Скажем прямо, — умно делают! В конце концов кто еще, кроме ваших «туркиз-яшариз»[4], понимает вас?!. Большинство людей в городе говорят по-таджикски, а вы хотите их силой обратить в своих тюрков. Кому это сейчас нужно?

— Золотые слова! — воскликнул Ахрорходжа, до сих пор молчавший. — Мы потомки великого потрясателя Вселенной Чингиз-хана, мы не забываем об этом, но по-турецки не говорим и не видим в этом никакой необходимости.

— Подождите! — поднял руку Назир. Голос его прозвучал властно. — Речь идет не о таджиках и тюрках, а о цели нашей революции. — Он помолчал, потом добавил: — В чем эта цель заключается? По-моему, в том, чтобы взять власть в свои руки. Добились мы этой цели? Да, но только до некоторой степени. Мы разобщены, у нас нет тесного союза, каждый живет и действует на свой страх и риск. А это используют другие. Крикливые машкобы, ткачи-кустари и прочий сброд, ногайцы и русские могут захватить наши места.

— Что верно, то верно, — поддержал Назира Мухитдин-Махдум. — Мы, по правде говоря, беспечны и нерешительны. Что такое власть? (Он злобно прищурился). Это — сила, могущество, мощь! У кого сила, тот и власть! И мы должны показать свою силу, иначе потеряем власть. Иначе…

— Что вы предлагаете? — остановил его Назир.

— Я предложил… тем, наверху, чтобы предоставили мне людей, оружие и — главное — свободу действий… Пусть, — усмехнулся Махдум, — дадут мне за городом «дачу»… тогда я смогу убирать этих выродков по одному. Часть из тех, власть имущих, — наши люди, они, конечно, согласились со мной. Создадим, сказали, «Окружную комиссию» с задачей оборонять город от басмачей. Но для того, чтобы принять это решение, нужно перетащить на нашу сторону большинство. Вы должны сказать об этом своим друзьям, господин Назир… А вам, ака-Кори, и вот таким, как ишан, — кивнул Махдум на Ахрорходжу, — нужно осторожно выявлять особо опасных для нас людей и сообщать мне.

— Хорошо, — сказал Кори. — Но под каким предлогом вы будете арестовывать горожан? Ведь ваша власть распространяется только на туманы…[5]

— Доберемся и до горожан! — пренебрежительно махнул рукой Махдум. — Мы будем обвинять их в том, что они помогают басмачам деньгами, продуктами… найдем чем. Оснований для смертных приговоров будет более чем достаточно.

Назир в сомнении покачал головой.

— Нет, до всех не добраться. Открыто арестовывать всех мы не сможем. Люди могут догадаться… Окружная комиссия, конечно, поможет убирать тех, кто стоит на нашем пути, но иногда и она будет бессильной.

— Я?! — прошептал Мухитдин-Махдум, и глаза его вспыхнули гневом. — Я буду бессильным?! Да я всех этих чекистов и их друзей-пособников могу уничтожить, дайте мне только людей и винтовки… Людей и винтовки! — выкрикнул он.

— Людей и винтовки дадим, — спокойно ответил Назир. — Вы открывайте свою кушишхону[6] за городом, работайте, но этого мало. Нам нужно еще и умело действовать…

— Каким образом? — спросил редактор Саиди, снова поправляя очки.

— Каким образом? — Назир на мгновение задумался, затем медленно заговорил. — Вы знаете, конечно, как действует паук… Он раскидывает свою тонкую, почти невидимую сеть, а сам прячется в укромном месте и ждет. Он долго и терпеливо ждет. Но вот летит муха. Она или не видит паутины, или не думает об опасности, летит — и попадает в расставленную сеть. Муха бьется, жужжит, вырывается, но запутывается все больше и больше, и наконец, обессилев, затихает. Вот тогда-то и выползает из своей засады паук. Он подползает к жертве и сосет ее кровь в свое удовольствие…

— Ну и что же из этого следует? — спросил редактор. — Я не понимаю сути вашей аллегории.

— Суть моей… как это? — аллегории, — усмехнулся Назир, — понять нетрудно. Но для этого вы должны увидеться прежде с самим пауком?

— С пауком?

— Да, с пауком, только на двух ногах и с двумя руками… Что скажете на это вы, Махдум?

— Объясните, пожалуйста, подробнее, — уклончиво ответил Махдум. — Какое все это имеет отношение к нашим делам?

— О, прямое! — ухмыльнулся Кори и победно покрутил пики усов. Глаза его лихорадочно заблестели.

— Нужно действовать подобно пауку, — объяснил Назир. — Нужно опутывать врагов паутиной, так опутывать, чтобы и голоса подать не сумели!..

— Теперь, когда нет эмира и нет зинданов[7], — со вздохом сказал Саиди, — найти паучье гнездо…

— Не представляет никакого труда, — прервал редактора Назир. — Если хотите, Кори сейчас же приведет его сюда, и мы быстро с ним договоримся.

— Но ведь это… — встревожился Саиди.

— Не бойтесь, — усмехнулся Назир. — Для нас этот человек безопасен, — и сделал знак Кори.

Кори мгновенно исчез; не успели гости опомниться, как он уже появился снова с человеком в поношенном алачевом халате и с большой чалмой на голове. В его облике и повадке было действительно что-то то от паука… Саиди от одного его взгляда съежился и замер, словно муха, попавшая в паучью сеть.

— Ассалому алейкум! — поздоровался новый гость. Он уселся, поднял раскрытые ладони чуть выше лица и забормотал традиционные пожелания благополучия, здоровья и сохранения от всех бед живущим в доме. — Омин, авлоху акбар![8] — закончил он.

Ахрорходжа сразу же узнал его: это был шейх из рода Ходжаубони.

— Все ли ваши здоровы? — спросил Назир.

— Под сенью вашей власти и нашего справедливого правительства…

Но Назир не был расположен выслушивать подробности. Он прервал:

— Как дела, работа?

— Идут…

— Работает ли ваш дом для умалишенных?

Шейх удивился, но тут же овладел собой.

— Теперь, господин Назир, сумасшедших лечат врачи. Такими людьми, как мы, вымели дорогу. Вымели и выбросили…

Назир покачал головой.

— Это нехорошо. Если закрыть ваш дом, Бухара переполнится безумцами. Но мы не допустим этого. Завтра… завтра же, — подчеркнул он, — приходите в Назират здравоохранения. Мы выдадим вам специальное удостоверение и работайте, как работали прежде. Никто не посмеет вам препятствовать.

— Дай бог вам здоровья, мой господин! — поблагодарил шейх и, улыбнувшись, добавил: — Не мешал бы господин Кори со своей милицией, а других я не боюсь.

— Мы сказали — Кори вам мешать не будет.

— Когда вы получите удостоверение, — засмеялся Кори, — вы станете нашим шейхом, шейхом джадидов,[9] и тогда мы не мешать — мы помогать вам будем, достопочтенный друг.

Мухитдин-Махдум налил вина и протянул пиалу шейху.

— Берите, «советский» шейх, пейте — это вино дозволено шариатом.

Шейх сначала не соглашался, потом уступил просьбам собравшихся и, поблагодарив, неторопливо высосал пиалу.

— Вах, вах, вах… — в восторге закачал он головой, облизывая усы. — Райское вино! Вино для гурий!

— Тогда еще одну!

— С удовольствием! — На этот раз шейх сразу же взял пиалу. — Грех не пить такое вино.

После третьей пиалы он почувствовал себя легко и свободно и разошелся настолько, что даже снял чалму.

— В молодости, — говорил он, — я не чужд был мирских утех. О, сколько я выпил тогда вина, сколько гурий побывало в моих объятиях. Я не пропускал веселых вечеринок, играл в азартные игры, даже иной раз дрался на ножах… Но никогда не терял рассудка, никогда не переступал через повеления всевышнего и его пророка на земле…

— Не зря, значит, вы стали шейхом, мой господин, — иронически бросил Ахрорходжа.

— Да, не зря! — громко сказал Назир и, испытующе глядя на шейха, добавил: — Мы знали, что вы мастер на все руки, поэтому и пригласили вас сюда.

Шейх выдержал взгляд Назира.

— Мудро поступили, мой господин! — ответил он.

— Мы ничего для вас не пожалеем, — спокойно продолжал Назир. — Но мы ждем, что и вы будете готовы…

— Я готов!

— Ваш дом умалишенных должен служить нашим целям! Иначе говоря, там должны содержаться, то есть лечиться те люди… те безумцы, — снова поправился Назир, — на которых мы вам укажем.

Шейх зажал бороду в кулак и задумался.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

Первым нарушил ее Мухитдин-Махдум.

— Нам приказано, — сказал он, предварительно кашлянув, — арестовывать и расстреливать всех контрреволюционеров, всех ишанов и шейхов.

— Мой господин, нет необходимости в ваших словах, — тотчас же ответил шейх. — Я принял из ваших рук пиалу с вином и осушил ее. Я согласился со всем, что вы говорили, и полагал, что вы поняли меня. Сейчас я думал над тем, как лучше лечить ваших сумасшедших.

— Посадить на цепь, бить, держать на воде и хлебе. А потом…

— Но прежде всего, — прервал Махдума Назир, — вы должны приложить все усилия для того, чтобы никто, никогда не узнал ни их имени, ни происхождения. Этих людей нужно разумно изолировать от всего мира.

— Об этом не беспокойтесь, — заверил шейх. — Как-никак у меня на этом деле борода поседела. Хоть с завтрашнего дня присылайте своих больных. А выйдут они оттуда или нет — это уже будет зависеть от вас…

— Завтра же с утра и приступайте к делу, — приказал Махдум. — Подберите двух-трех подлинных безумцев. Это ничего, это даже лучше… Придет час, и мы вам дадим знать… Вы будете получать два золотых… десять рублей в месяц, а также муку, сахар, масло, рис и все прочее… Только помните: «Красный язык может погубить зеленую голову…»

— Знаю…

— Вы поняли нас?

— Понял! — ответил шейх.

Назир улыбнулся…»

…Я собирал материалы для задуманного мною большого романа[10] и с этой целью приехал в Бухару. Меня пригласили в дом известного и уважаемого человека, заслуженного учителя Остонзода. Он потерял зрение и доживал свой век на пенсии. Остонзода увлекался поэзией, отличался тонким умом и большим вкусом. Узнав, что я писатель, он обрадовался.

— Я одно время тоже пописывал, — сообщил он. — Моя покойная жена была женщиной умной от природы, и когда я… вынужден был оставить школу и стал сидеть дома, она начала уговаривать меня взяться за перо, рассказать о пережитом… Наверно, хотела сделать из меня второго Николая Островского, да не успела…, — с печальной улыбкой закончил Остонзода.

— Но вы все-таки пробовали писать? — спросил я. — У вас что-нибудь есть?

— Да, ответил старый учитель. Он пошарил на полке в стенной нише, достал портфель, извлек оттуда толстую тетрадь. — Вот здесь начало, не знаю, как вы назовете, — то ли рассказ, то ли просто записки, а конца нет, — когда потерял жену, уже не мог продолжать…

Я взял тетрадь, прочел заголовок — «Тори анкабуд», что в переводе означает «Паутина», пробежал первые страницы — и уже не мог оторваться. Я забыл о том, что нахожусь в гостях. Так я прочитал всю тетрадь. Она обрывалась на фразе: «Назир улыбнулся…»

— И это все? — спросил я.

— Все, — вздохнул Остонзода. — Остальное в голове.

— Пока вы не расскажете мне, я не уйду отсюда! — решительно заявил я хозяину. — Пишу я быстро и не буду прерывать вас. Давайте завершим начатое. Расскажете?

Я с откровенным восхищением смотрел на Остонзода. Он улыбнулся. Мои чувства как бы передались ему и, немного подумав, он сказал:

— Все это я пережил сам. Был день, когда я попал в сумасшедший дом, и с этого дня начнется мой рассказ… Если бы вы знали, как это ужасно, когда враги бросают в дом умалишенных совершенно здорового человека! Сам по себе, просто так, человек никогда не потеряет рассудка. Для этого должно произойти нечто ужасное и невероятное… Вы спрашиваете, откуда я это знаю? Нет, я не был сумасшедшим, но чуть им не стал, — вы понимаете, — я чуть не сошел с ума. Эх, как тяжело вспоминать все это…

1

…Сейчас, брат мой, кое-кто из молодых да горячих взял себе за моду: чуть что не так, хвататься за голову и кричать, будто он сходит с ума. Это нехорошо. Упаси, как говорится, бог от безумия! Дни, проведенные с сумасшедшими, когда меня оклеветали… о, это страшные дни! И сегодня, почти через сорок лет, вспоминаешь о них с ужасом. Как только мне удалось выдержать?.. Своим счастьем я обязан Лютфиджан, моей покойной жене… Любовь чуть не свела меня с ума, — но любовь и принесла мне избавление! Я не хотел бы рассказывать об этом, но вы так настаиваете… Хорошо, я расскажу. В назидание нашей молодежи, которая растет в счастливое время, и, что греха таить, порой не ценит выпавших на ее долю благ, — ей в назидание расскажу я историю о том, как был «сумасшедшим»…

Остонзода сделал небольшую паузу, отпил глоток зеленого чая и задумчиво заговорил. Я застрочил карандашом в блокноте.

— Прежде, — рассказывал учитель, — в Бухаре сумасшедших «исцеляли» шейхи из рода Ходжаубани. Сейчас здесь не осталось и следа от квартала с этим именем. Но в прошлое время, если идти от Нового Базара к кварталу Ляби-хауз Арбоб, в западную часть Бухары, и там, немного не доходя до квартала Кукельдаш, повернуть на юг, в сторону квартала Сабунгарон, то можно было выйти на узкую улочку (по ней с трудом проезжала арба), которую и называли кварталом Ходжаубани. В центре этой улицы стоял дом Ходжи[11]. Громадные, высокие и крепкие ворота, деревянные навесы и всегда чисто подметенный, всегда политый просторный двор… Может быть, это мое личное ощущение, но все здесь, от массивных ворот и толстых стен до комнаты для гостей и глубоких подвалов, — все было рассчитано на то, чтобы внушать ужас…

Войдя в ворота, вы попадали в крытый мрачный проход. В правой стороне двора находился громадный сарай с широким входом. В таких помещениях обычно держали верховых лошадей. Но здесь содержались заросшие, полуголые, в грязных лохмотьях, опутанные цепями люди, то неподвижные, молчаливые и грустные, то кричащие, рыдающие, корчащиеся в судорогах… Это — сумасшедшие, которых привели сюда лечить. К ним относились хуже, чем к скоту. За ними не было никакого присмотра. Их дневная пища состояла из куска черствого хлеба и холодной воды; спали они на сырой и твердой земле и во сне гремели тяжелыми цепями… Если еще добавить, что их часто и нещадно били плетьми, то картина будет полной.

Кто эти несчастные, как их зовут, чем они занимались до того, как попали сюда? Об этом никто не знал и никто не спрашивал. На все имелся один ответ: они — сумасшедшие, а этот дом — дом Ходжаубани. Бухарцам этого было достаточно.

Вот я и попал сюда, не думая, не гадая, будучи совершенно здоровым человеком, — попал по злой воле злых людей. Объявленный сумасшедшим, я стал одним из этих отверженных.

Мой «таго» — дальний родственник матери, которого я по ее просьбе называл дядей, уже знакомый вам Ахрорходжа, как-то сказал мне, что мы идем в гости и велел одеваться.

Я влез в свой старый ватный халат — единственное мое имущество. Мы вышли из дома. На улицах было пустынно, темно и тихо. В те времена на каждый квартал приходилось по одному фонарю; они тускло коптели над воротами мечетей или над витринами больших бакалейных магазинов, а в остальных местах — хоть глаз выколи.

Мы прошли по лабиринту торговых рядов Нового Базара, мимо прилавков, навесов, мелких лавчонок, где торговали сладостями, всевозможной галантереей и другими товарами, но в это позднее время все они были уже закрыты. Дальше, до самого квартала Кукельдаш, мы шли относительно людными улицами, которые соединяли центр города и Ляби-хауз Арбоб с кварталами Кушмедресе и Мирдустим, тогда самыми крупными во всей «Бухорои шариф» — «благородной Бухаре». Но стоило нам свернуть на улицу Ходжаубани, как в мою душу закрался страх, сердце неприятно сжалось… Я знал, что на этой улице находится дом умалишенных и был наслышан о злых духах и красавицах-пэри, сводящих людей с ума.

Странно сказать, но во мне затеплилась какая-то надежда. По правде говоря, я верил в те годы во всех этих джинов, дивов и пэри: сказки и легенды, которые я слышал, влекли меня к их призрачному миру. Бывали мгновения, когда жить становилось невыносимо, или были месяцы и дни, когда в сердце бушевал огонь любви, — тогда я обращался мыслью к ним. О, думал я, если бы пришел джин, покорный моей воле, или появилась бы красавица-пэри! Они отомстили бы моим врагам, привели бы меня к цели, помогли соединиться с любимой… Но мольбы мои не помогали. И мне оставалось только мечтать, что вот вдруг возникнет передо мной светлый, добрый ангел и спросит, отчего я согнулся под тяжестью жизни. «Подожди, — скажет, — я помогу тебе. Я переделаю все твои дела. Твой дядя не ведает жалости к тебе и будет за это наказан, я заставлю его полюбить тебя!..»

Вот каким был я в те годы! И оттого мне показалось, что здесь, в квартале Ходжаубани, мои желания исполнятся, что покорятся мне джины и пэри, — и это ободряло меня.

А дядя мой, Ахрорходжа, высокий, худощавый, с пронизывающим взглядом круглых глаз и козлиной бородкой, шел легко и смело — как человек, уверенный в себе и власть имеющий. Одет он был в поношенный алачевый халат, на голове — красивая маленькая чалма, на ногах — кожаные ичиги. Он благоухал тонкими духами, которыми была смочена ватка, лежавшая в кармане его длинного камзола. Скрип его новеньких кавш[12] разносился далеко.

Да, он был человеком свободным от нужды и забот, но потому именно он и был таким безжалостным и хитрым, злобным и коварным. Я не знал, отчего он вдруг сегодня снизошел до меня и взял с собой в гости. Раньше о подобном не приходилось и думать. Нет, тут что-то не то… Но что же может быть? Ведь я сейчас ему очень и очень нужен. Сам он целые дни проводит в своей лавке или в гостях, и дома, кроме меня, других помощников нет. Я ему и племянник, и слуга. Ничего, что я живу хуже иных собак, ничего, что я не учусь и нет у меня никакой профессии — все ничего!.. Зато я племянник и член такой семьи… Но почему, когда мы уходили, янга[13] смотрела на меня такими печальными глазами и даже чуть не расплакалась? Почему дядя сегодня совсем не ругал меня? Раньше он не успевал пилить меня по каждому пустяку: и двор подметен не чисто, и не полито под дверью, и купил постное мясо, и не прочистил как следует стекла ламп, и еще, еще и еще… Но сейчас он тих, молчалив и даже не глядит на меня.

Так я думал дорогой.

Мы подошли к дому шейха Убани. По обеим сторонам массивных ворот стояли две небольшие суфы, на которых, если в доме праздник или какое-нибудь торжество, обычно сидели домочадцы, принимающие гостей. Но в этот вечер здесь не было ни души, ворота — плотно закрыты, изнутри не доносилось ни звука.

Ахрорходжа толкнул ворота, и мы вошли в крытый проход, тускло освещенный фонарем, который висел над небольшой калиткой, открытой во внутренний двор. Сделав шаг-другой, я впервые в жизни увидел сумасшедших. Они сидели под темным навесом. Сверкающие гневом, невыплаканным горем и невысказанной болью глаза уставились на нас. Кто-то в глубине навеса истерично захохотал, потом грубо выругался, другой внезапно зарыдал. Внутри у меня все похолодело, отнялись ноги…

— Идем, чего стал!

Голос Ахрорходжи вырвал меня из оцепенения, и я бегом нагнал его, попав через распахнутую калитку в мощенный кирпичом двор. Мы поднялись по двум ступенькам и вошли в прихожую большой комнаты. Прихожую освещала лампа, стоящая на верхней полке в нише. Кроме этой лампы и пары кожаных туфель на высоких каблуках здесь ничего не было. «Где же гости?» — подумал я, но тут же увидел юношу, чуть постарше меня, стройного, плечистого, в белой чалме и халате из гиждуванской алачи, подпоясанного шелковым платком. Он стоял у дверей, ведущих в комнату для гостей.

— Добро пожаловать! — сказал он. — Мой Ходжа ждет вас.

Ахрорходжа, сняв туфли, вошел в комнату и сделал мне знак, чтобы я шел за ним. Удивляясь все больше, я последовал его примеру.

Просторная мехмонхона была оштукатурена гипсом и поражала пышностью обстановки. На плотном кизылаёкском ковре лежали якандозы — узкие подстилки для сидения и торчали небольшие подлокотные подушки. В нишах на полках и полочках вызывали восхищение многочисленные красивые вещи — фарфор и хрусталь, большие настольные часы, медные офтобы — узкогорлые кувшины для умывания и кожаные яхдоны — сундучки для хранения продуктов, книги и многое другое.

В дальнем углу комнаты, у окна, на уложенных в три ряда одеялах, величаво и надменно восседал сам Ходжа, хозяин этого дома. Черная узкая борода средних размеров, чалма, какие носят муллы и знатные ишаны, — все это очень молодило его. Но приплюснутый нос на широком лице, покрытом сетью красноватых жилок, злые глаза-буравчики, которые так и сверлили человека насквозь, и большие зубы-клыки уродовали его, внушали с первого же взгляда отвращение.

Что все это значит, что это за дом и эта комната с обстановочкой, которую я никогда не видел и не думал увидеть, зачем я пришел сюда и с какой целью дядя потащил меня за собой?.. Я вошел в комнату и остановился возле дверей. А дядя торопливо направился к Ходже, поздоровался с ним и стал участливо расспрашивать его о здоровье и делах. Ходжа сделал ему знак сесть и, ткнув в меня пальцем, спросил:

— Это и есть ваш племянник?

— Да, господин, — ответил Ахрорходжа, — он самый, и вам, конечно, известно…

— Да, да, я вижу! — сказал Ходжа.

Я ничего не понял из этого разговора. Смущенный и растерянный, я готов был бежать отсюда, но дверь загораживал молодой слуга, встречавший нас, и не было никакой возможности проскочить мимо него. Неожиданно он с силой взял меня за локоть, провел через всю комнату и усадил на ковер неподалеку от Ходжи. Я удивленно взглянул на дядю. Но он смотрел только на хозяина и даже не обернулся в мою сторону. Ходжа просверлил меня своими глазами-буравчиками, потом легко, неслышно поднялся и встал надо мной.

— Не бойся, сынок, — мягко сказал он, — я тебя чуть-чуть полечу, и недуг покинет тебя. Только не шуми, иначе себе же сделаешь хуже.

— Дядюшка, — сказал я, с усилием разжимая губы, — в чем дело?

— Потерпи, поймешь, — ответил Ахрорходжа.

У Ходжи в руках неизвестно откуда появился камчин — толстая, с кистью на конце, плеть.

— Бисмиллах![14] — воскликнул он, поднимая камчин, и с силой хлестнул меня по спине. Страшная боль ошеломила меня.

— Ой! — вскрикнул я и тут только понял, что меня приняли за сумасшедшего. — Остановитесь. Дядюш… Ой!.. Я не сумасшедший! Я ничего вам не сделал! Я не сошел с ума! Ой!.. Ой!.. Ой!.. Я буду кричать, остановитесь, не бейте меня!..

Однако вопли и стоны мои не трогали ни Ходжу, ни дядю. Ходжа продолжал стегать меня, читая какие-то заклинания, а Ахрорходжа сидел неподвижно, схватившись за ворот халата, и на его лице не отражалось никаких чувств.

Я пытался вырваться, но напрасно. Сам Ходжа вместе со слугой связали меня по рукам и ногам крепкой веревкой.

Ходжа, тяжело дыша, обернулся к дяде.

— Иного выхода нет, — сказал он. — Племянник ваш болен очень тяжело. — Потом, помолчав, отдышался и добавил, что оставит меня у себя, что попробует, если будет на то милость аллаха, исцелить меня заговорами и заклинаниями.

— Все мои надежды на вас, только на вас, достопочтенный ишан, — ответил Ахрорходжа.

Я лежал у них в ногах связанный, словно овца, приносимая в жертву. Нестерпимо горело тело, но хуже всяких побоев было горькое сознание одиночества и беззащитности. Я не понимал, для чего и кому это нужно, — объявить меня сумасшедшим. Ведь Ахрорходжа без меня, как без рук! Я ему и покорный, и бесплатный слуга… Так зачем же он это делает? Даже сейчас мне не верилось, что это дело его рук, что он сам умоляет ишана излечить меня и протягивает ему за это деньги.

Ходжа, не считая, взял пачку смятых кредиток и сказал:

— Будьте покойны, ишан Ахрорходжа: не пройдет и года, как племянник ваш здоровым вернется домой.

— Я здоров, дядюшка, — сказал я, глотая слезы. — Не мучьте меня, пожалейте, я прах у ваших ног, но я же человек, я хочу жить… Не уходите, постойте, спасите меня! Дядюшка! Дядя!..

Ахрорходжа ушел, не слушая меня, даже не оглянувшись.

Ходжа пересчитал полученные деньги и приказал слуге, чтобы тот позвал своего брата.

— Сам справлюсь, — ответил слуга.

— Не будь ребенком! — резко оборвал его Ходжа. — Иди и позови брата! Этого дьявола, — кивнул он на меня, — надо отнести на руках и заковать. Один ты не справишься.

Слуга молча вышел. Ходжа снова сел на свое место и, облокотившись на подушку, спросил:

— Как тебя зовут?

— Мурад. (Во мне мелькнула надежда заслужить его милость, доказать своими ответами, что я совсем не сумасшедший). Меня зовут Мурад, я родственник Ахрорходжи.

— Племянник?

— Ахрорходжа родственник моей матери. Сейчас, кроме него, у меня никого нет.

— В детские дома не ходил?

— Я не знаю, что это такое.

— Новое правительство открыло дома, куда собирает всех сирот и бездомных детей. Разве ты не слышал?

— Нет, я боюсь таких мест, у меня же есть дядя…

— Дядя! — желчно рассмеялся Ходжа. — Побудешь здесь, сразу станешь и умнее, и храбрее. — Он отвернулся от меня и, похлопывая камчином по голенищу ичигов, задумался.

— Я не сумасшедший! — сказал я на этот раз требовательным тоном. — Развяжите меня, а то буду кричать, придут красные аскеры, большевик придет!..

— Большевик?! — Ходжа приподнялся с подушки и сел. — Ты слышал и про большевиков и красных аскеров?

— А что, если слышал? Не делайте мне зла, иначе пожалеете!

— Я?! — Ходжа отрывисто засмеялся и, испытующе оглядев меня, сказал:

— Ты сосунок! Кто попадает ко мне, целым не выбирается. Если дорога тебе жизнь, положись на судьбу! Раз хвачу камчином по дурьей твоей башке, сразу запляшешь, а после второго раза — сдохнешь, как собака, и никто о тебе не вспомнит и не спросит. Потому что здесь сумасшедший дом. С-ума-сшедший! Понял?

Мурашки пробежали у меня по телу.

— Но вы же знаете, что я не сумасшедший. За что же меня так? Чем я провинился перед вами?

— Эй, ахмак[15]! — сказал Ходжа. — Откуда тебе знать, сумасшедший ты или нет? Лучше…

Но он не договорил что «лучше», — за дверью послышались шаги. Ходжа заговорил другим, с нотками участья, тоном:

— Если есть у тебя счастье, ты поправишься, бедняжка…

В комнату вошел слуга.

— Где твой брат? — спросил у него Ходжа.

— Вот…

В дверях стоял здоровый, как медведь, мужчина.

— Отнеси этого угнетенного раба, — чуть приметно усмехнувшись, приказал ему Ходжа.

— Слушаюсь! — ответил «медведь».

Не обращая внимания на мои стоны и вопли, он легко, словно пушинку, поднял меня, прижал к могучей груди и, перед тем как выйти, спросил у Ходжи:

— Раздеть? На шею тоже одеть цепь?

— Нет, — ответил Ходжа, поднимаясь. — Пока только на ноги, а там посмотрим.

— Хорошо, — сказал «медведь» и потащил меня под навес к сумасшедшим. Я словно оцепенел, хотел кричать — пропал голос, вырываться не хватало сил, да и, как говорится, «земля была тверда, а небо высоко», — никто бы не услышал меня, не помог бы, потому что слишком высоки и недоступны были стены этого злосчастного и злодейского дома.

Я еще почувствовал, как меня бросили в угол, на сырую землю, и тут же, закатившись в беззвучном плаче, потерял сознание… Очнулся я от холода на лице. Кто-то сидел рядом и брызгал мне в лицо водой. Это был «медведь», улыбавшийся в полутьме.

— Благодари бога, безумец, — сказал он, — теперь ты быстро поправишься. Когда тут теряют сознание — это хороший признак. Помолись теперь и можешь спать спокойно.

«Медведь» ушел, а я забился в угол, сжался в комок, обхватил голову руками и только теперь почувствовал, что на ногах у меня оковы. Трудно сказать, сколько я просидел так, но вдруг скорее ощутил, чем увидел, что ко мне кто-то приближается не то ползком, не то на четвереньках. Я поднял голову, перед глазами у меня заплясали круги, перехватило дыхание, я неистово закричал:

— Спасите! Убивают!

Темная фигура отпрянула назад. Из противоположного угла раздался густой бас:

— Ну и глупец ты, Гияс! Говорил тебе, не ходи, нет, все-таки пошел.

Другой голос ответил:

— Хотел узнать, как он себя чувствует, утешить его хотел.

— Утешить! — сердито прозвучал бас. — Утешения безумца — пытка здоровому.

Кто-то сказал: «Правда!», тоненький голосок захихикал, затем все стихло. Неведомо отчего страх покинул меня, и вся горечь обиды вылилась в слезы. Я долго плакал, пока совершенно не обессилел. И подумалось мне о том, что вот здесь, под этим навесом, должно быть немало было выплакано слез, немало безутешных в своем горе людей побывало здесь, орошая землю этого зиндана слезами; но от них не осталось и следа… Вот так же никто не услышит и не пожалеет меня.

В молчании медленно и страшно тянулось время. Потом вновь послышался бас:

— Ты еще не спишь, Гиясэддин?

— Не спится. Сердце горит по несчастному.

— А у кого должно гореть за тебя? Сердца этих безумных?

— Да, да! Верно сказал, отлично сказал! — вмешался неожиданно тоненький голосок. — Наши сердца, сердца безумных будут гореть! Погорят-погорят и превратятся в пепел. Пепел закружит ветром, пеплом засыплет глаза Ходжи. Ходжа ослепнет и возьмет в руки палку. А я, придет счастье, возьму жену. Я женюсь на жене эмира Саид Алим-хана… Сам эмир убежал, а жены остались одни, олган-олганники[16]. За три горячих лепешки и одно яйцо, говорят, можно взять жену. Ур-ра! Яшасун хуррият, адолату мусоват[17] — пропел он и захлопал в ладоши.

— Ур-ра! — поддержал другой голос, потом раздался хриплый смех, потом кто-то зарыдал…

— Никто не спит, — сказал бас. — Все мучаются. И без того тут не место для покоя… Но я скажу одну вещь, Гиясэддин, поверь мне, что иногда слезы лучше смеха. Они уносят из сердца часть нашего горя. Когда у человека портится кровь, ее выпускают, и человеку становится легче. От слез — тоже. Если человеку тяжело и от печалей разрывается сердце, ему лучше выплакаться. Поэтому и мне хочется плакать, рыдать и кричать… Но я вспоминаю слова поэта:

С тобою разлучен, опять рыдаю я

И оглушаю дальние края.

Мой плач навзрыд, когда густеет ночь,

Уносит вновь покой соседей прочь.

Но долго ль мне в тоске главу склонять?

И о тебе далекой вспоминать?

В какой из дней, увидевшись с тобой,

Взор прояснится, заблистает мой?

Неожиданно громкий хохот одного из сумасшедших прервал чтение стихов. Отсмеявшись, сумасшедший исторгнул невероятно дикий вопль и затих.

Слушая спокойную речь баса, попав под обаяние стихов, я было забылся, но этот вопль и этот хохот снова вернули меня к действительности, бросили в лихорадочную дрожь.

— Брат, не бойся закованных в цепи безумцев, — сказал Гиясэддин, почувствовав мое состояние. — Они сами страдают и не обидят тебя. Ты бойся тех, кто бросил нас сюда.

— Я не сумасшедший, я здоров, — ответил я.

— Знаю, — сказал бас, — знаю, брат. Если ты не сумасшедший, то станешь им! Трудно здесь не сойти с ума. И я почти…

— Нет, я не сумасшедший, я совсем здоров! Меня оклеветали, я жертва…

— Губы твои еще пахнут молоком, — иронически ответил бас. — Кто тебя оклевещет, за что? Были причины оклеветать Гиясэддина, есть основания клеветать на меня… Я был свидетелем их преступлений, они знают, что пока я буду ходить по земле, им не будет покоя. Они нашли повод объявить меня сумасшедшим и уверили в этом людей. Язык у меня острый, говорю все, что думаю. А это, сказали они, признак безумия… И теперь я сам порой сомневаюсь: уж не сошел ли я действительно с ума? Страшно здесь… Но умею взять себя в руки, болтаю с Гиясэддином, смеюсь и плачу, мешаю спать другим, потому что так нужно… Так изгоняешь из сердца печаль… С Ходжой говорить бесполезно… И ты не печалься, брат, держись! Если не хочешь разговаривать, плачь и кричи — на это ты имеешь все права, никто тебя не осудит.

Он помолчал, потом спросил:

— Тот, кто тебя привел сюда, — кто он тебе?

— Дядя, — ответил я.

— Все сделал он, — уверенно сказал бас. — Я видел его, он несколько раз бывал тут, у Ходжи…

— Но за что? — спросил я, обращаясь к себе и к своим собеседникам и не веря услышанному. Чем я мешал дяде?

— Значит, чем-то мешал…

Я задумался.

Я вызвал перед мысленным взором одну за другой картины моей жизни…

2

…Дом наш, доставшийся матери в наследство, был расположен в квартале Дегрези и состоял из двух комнатушек, с надстроенной небольшой болохоной[18], под которой находился узкий темный проход в маленький дворик. Жили мы на скромные заработки отца-сапожника, его звали усто Остон. Я целые дни проводил с отцом, понемногу обучался его ремеслу.

Не было у нас в семье иных печалей, кроме одной, — отца зачислили в так называемые «вторничьи солдаты» — «сешамбеги». Это значило, что каждый вторник, в установленный час, отец, возложив все свои дела на меня, надевал сшитую из карбоса, красную с синим форменную одежду, брал хранившееся дома шомпольное ружье и отправлялся на военные учения. Отряды «сешамбеги» набирались главным образом из сапожников, ткачей, машкобов-водоносов и пекарей. Вторник у них был занят учениями обычно до полудня, потом они расходились по домам и снова принимались за свои дела.

После колесовских событий[19] и избиения джадидов мать встревожилась, как бы, не дай бог, не началась война и не забрали отца. Судьба была милостива к ней: она умерла за месяц до боев, оставив нас в безутешном горе. Расходы по ее похоронам заставили отца влезть в долги. Он обратился к Ахрорходже, и тот, прежде чем занять нам деньги, оформил на наш дом закладную.

Бои начались в субботу, в тринадцатый день месяца зулхиджа[20]. Я никогда не забуду тот день. Ранним утром, еще не взошла заря, отец растолкал меня.

— Вставай, ты же хотел посмотреть на учения солдат и на стрельбу из пушек, — сказал он.

— Еще рано, я посплю немножко, — ответил я и снова положил голову на подушку.

— Да ты послушай, послушай! — тормошил меня отец. — Слышишь, пушки стреляют?

Издалека действительно доносились громовые раскаты орудий. Я сел на постели и стал недоуменно прислушиваться.

— Отец, ведь до этого всегда стреляли позже?

— Сам удивляюсь, — ответил отец. — Может быть, теперь стало по-другому…

Мы так и не успели решить, в чем дело: постучали в калитку. Я побежал открывать и увидел нашего пойкора[21]; он пришел вместе с солдатом.

— Скажи отцу, чтобы скорей собирался, в Кагане война.

Я растерялся, побледнел, и, едва передвигая ногами, как во сне, вернулся в дом. Когда отец спросил меня, кто приходил, я с трудом ответил:

— Пойкор, солдат… В Кагане война…

Отец вышел за калитку, потом снова вернулся ко мне — он смеялся!

— Чего боишься, глупыш? Чего загрустил?

— Война!..

— Ну и что же, что война? Войны боятся только баи, муллы и чиновники, а нам-то что?

— Вы уйдете на войну, а я останусь один…

Отец, осмотревшись по сторонам, словно кто-то мог прятаться в комнате, зашептал мне на ухо:

— Не бойся, воевать я все равно не буду, перейду к большевикам. Если суждено, придет к нам счастье, вздохнем и мы свободно…

Я не узнавал отца. До сегодняшнего дня он ни одного слова об этом не говорил, а тут совсем преобразился. Я ничего не понимал и с тяжелым сердцем наблюдал за ним. Быстро переодевшись в форменную одежду, он обнял меня, крепко расцеловал и сказал:

— Ты здесь не оставайся, уйди лучше пока к Ахрорходже. У них в Мирдусти будет все-таки безопаснее… Иди, иди, за меня не волнуйся. Как только кончим с эмиром и большевики войдут в город, я приду за тобой.

Отец ушел. Я все еще не мог прийти в себя, когда где-то совсем рядом вдруг разорвался снаряд. Двор окутало пылью и дымом. Тогда я быстро схватил ключи от ворот и стремглав выбежал на улицу…

В квартале Мирдусти царили страх и растерянность. Семья Ахрорходжи, во главе с самим хозяином, забилась в подвал. Перед дядей стоял чайник с чаем. Увидев меня, все и удивились, и обрадовались.

— Что делается на улице? — спросил Ахрорходжа. — Правда, что «пушку Джахангира»[22] направили на Каган?

— Я не знаю, пришли за отцом и забрали его на войну. Он сказал, чтобы я побыл у вас.

— Хорошо сделал, что пришел, — сказала моя янга, жена Ахрорходжи, женщина добрая и отзывчивая. — Садись, выпей чаю!

Я не заставил себя уговаривать.

— Твой отец вспоминает твоего дядю только в черные дни, — буркнул Ахрорходжа.

Я промолчал, но янга возразила:

— Черные дни наступили для всех, не стоит укорять его.

— Ты что, хозяин моего языка?

— Правда вас злит…

— Замолчи, дура!

Женщина отставила пиалу и пересела в противоположный угол. Я тоже поднялся.

— Куда? — спросил Ахрорходжа.

— Никуда…

Я вышел в сад, где широко разрослись яблони, груши, вишневые, гранатовые, абрикосовые и персиковые деревья и виноградник. Фрукты уже созрели. По саду ходил соседский сын Шарифджан. У него была сестра Лютфи, старше его на год. Мы с ним познакомились, благодаря ей. А знакомство с самой Лютфи произошло при обстоятельствах случайных и памятных.

Как-то годом раньше, в месяц рамазан, когда все правоверные соблюдали пост, я шел с каким-то поручением матери к Ахрорходже и у самого хауза Мирдусти вдруг услышал крик. Я подбежал к хаузу, гляжу — в бассейне барахталась девочка, она то погружалась в воду, то всплывала на поверхность. Вокруг — ни души, а промедлишь секунду — девочка утонет. Я тут же, не раздеваясь, прыгнул в воду, подплыл к утопающей и помог ей выбраться на ступеньки хауза.

В это мгновенье показался какой-то водонос; он увидел девочку и с криком: «Лютфи, Лютфиджан, что с тобой?» — подбежал к нам и схватил ее на руки. Девочка потеряла сознание, она была похожа на мертвую. Машкоб закинул ей голову, изо рта полилась вода… Потом, когда девочка очнулась, он уложил ее на небольшой суфе у хауза и стал расспрашивать, как все это случилось. Я начал было рассказывать, но сама девочка приподнялась и объяснила, что когда она брала из хауза воду, у нее вдруг закружилась голова, онемели ноги и она упала… (Лишь через несколько лет я узнал, что в тот день Лютфиджан не держала во рту и крошки.) Водонос грустно усмехнулся.

— Верно говорят, что гончар пьет воду из черепка, — сказал он, вздохнув. — Других заливаю по горло, а занести домой бурдюк воды не хватает рук. (Он с утра таскал воду в дом имама квартала.)

Узнав о том, куда я направляюсь, водонос сказал, что они соседи с Ахрорходжой, и пригласил меня идти с ними. «Мать Лютфиджан будет молиться за вас», — добавил он.

Я согласился и, взвалив на плечо кувшин, с которым Лютфиджан пришла к хаузу, пошел следом за отцом и дочерью.

Мать ее испугалась, когда ей рассказали о случившемся Воздев руки к небу, она прочла благодарственную молитву и не знала, куда меня посадить и как угостить. Она выстирала мою одежду, хотела было повесить ее сушить, однако я сказал, что это сделает дядина жена, и, попрощавшись, ушел.

Но через несколько дней я снова пришел к дяде, и мы с Лютфи и Шарифджаном играли весь день. С тех пор мы стали такими друзьями, что, как говорится, водой не разлить.

Встретившись теперь с Шарифджаном, я спросил у него, как поживают Лютфи и ее мать.

— Лютфи хорошо, а мама наша заболела, ничего несколько дней не ела, только сегодня вдруг захотела винограду. Этот скряга Ахрорходжа не позволяет сорвать даже малюсенькую кисточку…

— Ладно, ладно, — остановил я его, — не беда! — и сам, приподнявшись на цыпочках, сорвал громадную гроздь шибиргонийского винограда.

Довольный Шарифджан скрылся за забором. Я съел кисть мелких, брызжущих соком виноградных ягод и уселся на суфу, подставив лицо ласковым лучам еще не жаркого солнца.

Удивительно все же устроен наш мир! В десяти чакримах[23] отсюда люди убивают друг друга, грохочут пушки, трещат пулеметы, гремят ружейные залпы, а здесь как ни в чем не бывало сияет солнце, безмятежно переливаются красками цветы, наливаются соком виноградные гроздья, а ветви яблонь гнутся под тяжестью плодов. …Вот по суфе ползут, запасаясь на зиму, муравьи. Над цветами порхают пестрые бабочки, — кажется, что, радуясь чему-то, они надели свои самые лучшие, самые яркие наряды. Гул сражения, грохот артиллерийской канонады и взрывы бомб, бросаемых с аэропланов, их не трогают. Что им за дело, что отец мой сейчас в самом пекле боя? Кто знает, удастся ли их отряду перейти благополучно к Большевику? Кому известно, кто окажется в этом бою сильнее, — эмир или Большевик? Скорей бы вернулся целым и невредимым отец, зажить бы нам спокойно в нашем доме!

Я не знаю, долго ли я сидел, предавшись думам. Вернул меня к действительности Шарифджан. На этот раз мальчик пришел вместе с сестрой. Он сказал, что второпях забыл меня поблагодарить и теперь решил сделать это вдвоем… Увидев Лютфи, я обрадовался.

— За что меня благодарить, Шарифджан, — улыбнулся я. — От сорванной кисти винограда дом моего дяди не обеднеет.

— Мама помолилась за вас, будьте здоровы, Мурадджан! — сказала Лютфи.

— И вы будьте здоровы!

Они присели рядом, на край суфы, — потекло в разговорах время. Выяснилось, что их отец тоже ушел вместе с отрядами «сешамбеги» на войну. Они были бедны и очень нуждались. Несмотря на свои неокрепшие мускулы, Шарифджан уже вкусил горький хлеб водоносов, а Лютфи занималась золотошвейной работой, но все добытое этой трудолюбивой семьей, тонуло в бездонных карманах Ахрорходжи.

— После моего туя[24]— объяснил Шариф, — умер наш дедушка. Отец занял у Ахрорходжи денег, и этот долг стал нашей бедой. Ему не видно конца.

Слушая Шарифа, я искоса поглядывал на Лютфи и несколько раз встречался с нею взглядом. Не знаю, что за сила была в ее глазах, но она заставляла меня забыть все на свете и властно притягивала к себе. Лютфи смущалась, опускала глаза, и тогда длинные ресницы легкой тенью ложились на ее лицо…

Да, ведь я ничего еще не говорил вам о том, как она была красива! Но где мне найти такие слова, чтобы вы поняли? Если вы можете представить себе красоту легендарных пэри, тогда смело говорите, что видели Лютфи. Она была среднего роста, с маленькими изящными руками, смуглая, черноглазая, чернобровая, с длинными ресницами… Нет-нет, все это не то!.. На щеке у нее чернела родинка, красивее которой не найти в целом свете. Лютфи по тем временам считалась уже взрослой и должна была закрываться, прятать лицо от мужчин и даже подростков моего возраста, своих одногодков. Однако, как говорили брат и сестра, — мать у них женщина умная, любит детей и разрешает иногда дочери повеселиться со своими сверстницами и друзьями сына, «чтобы отдохнула от земных забот»…

Я тоже рассказал им о себе и о своем отце. Лютфи уверенно сказала, что отцы наши возвратятся целыми и невредимыми, а потом, — конечно же, с нашей помощью, — познакомятся друг с другом.

Мы не замечали, как быстро текло время, только появление Ахрорходжи помешало нам. Он испуганно оглядывался по сторонам, шел, втянув голову в плечи, и лишь наш беззаботный вид придал ему немного смелости.

Ахрорходжа подошел к нам. Лютфи тотчас же сорвалась с места.

— Что вы тут делаете? — спросил Ахрорходжа.

— Ничего, — ответил я. — Так, сидим, разговариваем.

Ахрорходжа проводил взглядом убегавшую Лютфи; она уходила, прикрыв лицо широким рукавом платья. Шариф шел следом за ней.

— Что им тут надо? — сплюнул Ахрорходжа. — Винограду и яблок, наверное, захотелось?!

— Но вы же сами видели, что руки у них пустые!

Ахрорходжа, мне показалось, смутился, потому что тут же заговорил о другом.

— Кажется, утихла стрельба, а? — сказал он. — Даруй, аллах, победу воинам ислама! Отведи от наших голов большевистскую напасть!.. Идем, пусть янга сготовит что-нибудь горячее, ты помоги ей.

Мы пошли. Ахрорходжа снова направился в подвал, а я — на кухню…

Утром следующего дня сражение разгорелось с новой силой; артиллерийские снаряды доставали уже и сюда. Мне надоело сидеть в подвале и молчать, — о чем, в конце концов, говорить с Ахрорходжой и его женой?! Я вышел в сад. Как и вчера, он был залит солнцем. Но теперь тут изредка свистели осколки. Должно быть, поэтому я не увидел ни Лютфи, ни Шарифа. Поев немного винограду, я подошел к дувалу, отделявшему их дом. Лютфи торопливо переходила дворик.

— Лютфи! — крикнул я.

Она обернулась, на мой вопрос ответила, что Шариф пошел носить воду соседям, а она сама сидит у постели матери и вышивает золотом заказанную тюбетейку.

Я сорвал гроздь шибиргонийского винограда и попросил передать матери; самой же Лютфи протянул большую красную розу.

Лютфи вспыхнула, смутилась и тихо поблагодарила. Когда я простился с ней и направился к суфе, она вдруг окликнула меня:

— Выходите позже, может быть, Шариф вернется… — сказала она, улыбаясь. Ох, эта улыбка!.. Не улыбка, а стрела, пронзающая сердце.

То же самое повторилось и на следующий день. Эти встречи и беседы изгоняли из моего сердца все печали той поры. Вечерами я засыпал, думая о завтрашней встрече с Лютфи, облик ее стал неизменным спутником моих снов. Какое-то неведомое до этого чувство вдруг пришло и властно заполнило сердце до краев…

…В среду утром появился тесть Ахрорходжи, высокий костистый старик по имени Абдулхафиз. Тревога за судьбу дочери погнала его в город. Он предложил переждать события у него в кишлаке. Ахрорходжа тут же решил переезжать. Но мне не хотелось покидать город. Я ждал отца. Где он будет меня искать, когда вернется? А отец вернется, обязательно вернется!.. Кроме того, мне не хотелось расставаться с Лютфи и Шарифом.

— Мне нельзя ехать, — сказал я и объяснил, что хочу дождаться отца.

— Глупости! — ответил Ахрорходжа. — Какой сумасшедший оставит тебя здесь?!.

— Не будь ребенком, — добавил Абдулхафиз.

Заплакала янга и стала уговаривать меня не отделяться от них в эти трудные дни.

— Если твой отец вернется, он разыщет нас, — злобно сказал Ахрорходжа. — Язык у него длинный.

Словом, меня заставили ехать. Пока мы собирались, в саду разорвался снаряд, повалил деревья и смял виноградник. Ахрорходжа носился из дома во двор, стараясь втиснуть на маленькую арбу тестя как можно больше вещей. С трудом нашли уголочек для янги, сам Абдулхафиз забрался в седло, а мы с Ахрорходжой должны были идти пешком. Едва арба тронулась, Ахрорходжа вдруг сказал, что ему нужно срочно повидать одного человека, которого потом в этой суматохе не разыщешь.

— Езжайте, я вас догоню…

Его уговаривали, но он стоял на своем и направился в сторону квартала Кушмедресе.

Все удивились: то человек от страха забивался в подвал, то пошел один в самое пекло, к эмирскому Арку, где находился квартал Кушмедресе. То ли на него подействовало количество людей на улицах, спешащих уйти из Бухары, то ли действительно дело было столь неотложным, что приходилось положиться на судьбу, — в любом случае я мог лишь удивляться и строить догадки. Но ни в то время, ни позже я так и не узнал о его намерениях, и это сыграло роковую роль в моей жизни…

Петляя по узким улочкам и переулкам, мы пробрались к воротам Ухлон. Народ валил сплошным потоком, мужчины и женщины шли пешком и ехали верхом. В большинстве это были люди состоятельные и зажиточные, что угадывалось по их одежде и вещам, которые они уносили с собой. Некоторые, несмотря на жару, надевали по три-четыре халата, набили карманы и украсили руки всевозможными драгоценностями. Казалось, узкие улочки, не выдержат такого скопища, разверзнется земля и мы все провалимся… Я задыхался в тесноте и давке, обливался потом, пытался подбодрить себя, — я надеялся, что за воротами дорога будет просторнее.

Но я ошибался. Дорога, которая вела в Лаклак и другие волости, с одной стороны была обсажена тутовником, а с другой — протекал арык. Люди шли, словно стадо баранов, стиснутые, зажатые, наступая друг другу на пятки; над ними висела густая пыль.

Абдулхафиз сжалился надо мной и, не обращая внимания на ругань, направил арбу к обочине, чтобы посадить меня.

Но мне никак не удавалось воспользоваться случаем, и я не мог дотянуться до верха… Абдулхафиз просил проходивших мимо людей помочь мне, я тоже просил их, но они шли, будто слепые и глухие, — ни один даже не взглянул в нашу сторону. Тогда я понял, что это не люди, а волки, — каждый заботится только о своей шкуре, о своем имуществе и бросит в беде даже своих родных. Свались сейчас кто-либо — не остановятся, пройдут по человеку.

Да, они думали только о себе. Животный страх перед огнем революции гнал их, и ждать от них помощи было бесполезно. Понял это и Абдулхафиз: он остановил арбу, слез и подсадил меня. Я крепко вцепился в толстый канат, которым Ахрорходжа перевязал свои бесчисленные узлы. Арба снова тронулась.

Над нами в высоком небе летели два аэроплана. Вдали, там, где находился Каган, я увидел повисший в воздухе большой черный шар; это, как я узнал позже, был аэростат, на котором подняли наблюдателя. Мы видели его всю дорогу, и всю дорогу нас провожал гул сражения. Но чем дальше мы уезжали, тем глуше он становился, да и путь стал просторнее — беженцы рассасывались по другим дорогам, — каждый шел туда, где, по его расчетам, мог надежнее укрыться от революции…

Через час мы уже подъезжали к кишлаку Лаклак. Неожиданно над нами низко пронесся аэроплан и скрылся в направлении Гиждувана. Люди заволновались, кто-то пустил слух, что он погнался за эмиром.

— Значит, эмир направился в Гиждуван, — пробормотал себе под нос Абдулхафиз. — Хорошо, что он не вздумал остановиться в Лаклаке, иначе нам пришлось бы свернуть с дороги…

Лаклак был большим кишлаком со своим раисом и кази[25]; по пятницам сюда обычно на базар съезжалась вся округа. Но в этот час кишлак будто вымер. Изредка прошмыгнет кто-нибудь и скроется за прочной глинобитной стеной — дувалом. Только у базара мы наткнулись на людей. Это были эмирские солдаты; раздав корм лошадям, они расселись в чайхане и пили чай. Наше счастье, что начальник отряда оказался знакомым Абдулхафизу, а не то нас могли очень просто ограбить и убить. Отъехав от Лаклака приблизительно на версту, мы увидели на обочине дороги истерзанную, в луже крови женщину; рядом заливался в плаче годовалый ребенок…

— О боже! — тихо воскликнул Абдулхафиз и остановил арбу. Запричитала янга, у меня похолодела спина: никогда мне еще не приходилось видеть подобного изуверства. Проклиная убийц и призывая на их головы все земные и небесные кары, Абдулхафиз взял на руки ребенка, передал его дочери, потом наломал веток с колючего кустарника и прикрыл убитую.

— Это сделали убегающие сарбозы[26], — сказал он, снова взбираясь в седло. — Ограбили несчастную, надругались, а потом убили… Ничего, будет господня кара и на них…

Кишлак, в котором жил Абдулхафиз, был расположен на берегу Зеравшана и утопал в зелени. Казалось, что это один громадный сад, разгороженный дувалами на отдельные участки. Зелень радовала глаз и озаряла все вокруг каким-то светлым умиротворяющим сиянием.

Усадьба Абдулхафиза находилась в самом центре кишлака, у большой дороги; она состояла из внутреннего и внешнего дворов с различными хозяйственными постройками, с садом и огородом. Внешний двор занимал и большой айван — терраса с высокой аркой, скрывающей вход во внутреннее помещение, комната для гостей, амбар, конюшня и коххона — специальный сарай, в котором хранили сено, солому и другие корма для скота.

Домочадцы обрадовались нашему приезду. У ворот нас встретил старший сын Абдулхафиза, юноша чуть младше меня, очень хороший, тихий и скромный. Разгрузили арбу, Абдулхафиз выпряг лошадь и отвел в конюшню. Мы успели умыться и перекусить, а Ахрорходжа и не думал появляться. Янга начала волноваться. Абдулхафиз, видимо, хорошо знавший своего зятя, принялся ее успокаивать.

— Ничего с вашим мужем не случится, никакая беда его не подцепит, — говорил он. — Будьте покойны, обойдет всех своих должников, припрячет как следует денежки и благополучно доберется до нас.

Но Ахрорходжа не появился ни в этот день, ни в следующий. Только на третьи сутки, проснувшись рано утром, я увидел его, невозмутимо, словно в мире ничего не произошло, попивающим ширчай[27].

— Город горит, — говорит он. — Какие-то люди грабят дома и лавки, а потом поджигают их. Революционеры тушат пожары и ищут эмира, его визиря, кази и других чиновников. Эмира нет, он бежал, кушбеги[28], кази и городской раис — попались. Что и говорить…, — махнул рукой Ахрорходжа. — Теперь, пока народ успокоится, пройдет еще семь-десять дней. Вы сидите здесь спокойно, не волнуйтесь. Главное — переждать.

— А вы? — спросила его жена.

— Я буду уезжать и приезжать… Да, чуть не забыл, в наш дом попал снаряд и сравнял мехмонхону с землей.

— А вы где были? — вскинулась янга, как-будто, будь Ахрорходжа дома, он сумел бы задержать артиллерийский снаряд. — Что стало с вещами?

— Вещи я спрятал, — все так же невозмутимо продолжал Ахрорходжа. — У них, — кивнул он в мою сторону. — Но надо за ними следить.

— А мой отец? Отца не видели? — нетерпеливо спросил я.

Ахрорходжа пристально поглядел на меня. Мне стало не по себе.

— Отец твой не вернулся, — ответил он и больше ничего не добавил.

Утром следующего дня Ахрорходжа взял у тестя осла и снова уехал в Бухару.

Отец, отец! Нет, я был уверен, что отец мой вернулся, что просто в суматохе он не нашел Ахрорходжу, но теперь обязательно встретит его, нападет на мой след и придет ко мне. Я верил в это и ждал отца.

Мы подружились с сыном Абдулхафиза, ходили вместе купаться к реке, ездили в поле, где набивали соломой мешки, которые потом взваливали на ослов и привозили домой.

Однажды, помнится, в полдень, едва мы занялись делом, как вдруг увидели группу вооруженных всадников; они ехали со стороны города по направлению к кишлакам Вобкенд и Шофирком. Мы находились от дороги примерно в ста — ста пятидесяти метрах. Я впервые в жизни видел солдат в шапках, брюках и куртках, перепоясанных патронными лентами. Среди всадников двое или трое носили чалму и халаты, однако на руках у них ярко горели красные ленты.

— Урус! — вскрикнул сын Абдулхафиза. — Прячься!

Мы заметались, зарылись в солому.

Но всадники, не обращая на нас никакого внимания, проехали своей дорогой. Как только они скрылись, мы побросали пустые мешки на ослов, галопом примчались домой и кинулись к Абдулхафизу. Он играл в саду с малышом, которого подобрал на дороге.

— Отец!.. — закричал мой друг. — Мы испугались! Вот он… вот они… — Он не мог говорить от волнения.

— Мы видели урусов! — выпалил я.

Абдулхафиз рассмеялся, потом сказал:

Не бойтесь, дети мои, придет время, когда вы будете есть с русскими из одной тарелки. Зачем им обижать вас, они ведь ищут своих врагов.

— А кто враги русских? — спросил я.

— Кто же еще, как не эмир и люди эмира! Они враги русских и всех революционеров, их и ищут…

Абдулхафиз неожиданно помрачнел и, передав малыша жене, куда-то ушел.

Прошло десять дней, я ничего не знал об отце, если не считать того, что в каждый свой наезд Ахрорходжа спокойно и даже как-то деловито сообщал:

— Отца твоего не видел.

Но почему-то мне казалось… Впрочем, нет, казаться мне стало позже, а пока я просто затосковал по дому. Легко представить как я обрадовался, когда, возвратившись однажды с поля, увидел Абдулхафиза и Ахрорходжу, грузивших арбу.

— В город едем, — сказала янга. — Скорее одевайся!

На этот раз арба была почти пустой. Из слов, сказанных Ахрорходжой жене, я понял, что он боялся обыска у городских ворот, и поэтому решил все ценные вещи припрятать у тестя.

В городе мы остановились в нашем доме, в квартале Дегрези.

Я вбежал во двор, но отца не увидел.

— Где отец, куда он мог уйти? — спросил я, словно бы отец был дома, только куда-то на минутку-другую вышел…

— Он еще не возвратился, — ответил Ахрорходжа. — Наверное, ушел с отрядом «сешамбеги» вслед за эмиром.

— Какое дело отцу до эмира?! Он не пойдет с эмиром, он должен быть здесь! — чуть не заплакал я, а сердце… да, сердце мне подсказывало, что Ахрорходжа знает, где мой отец. Знает — и молчит.

— Вернется твой отец, не волнуйся, — сказал Ахрорходжа, поглаживая меня по голове. — Пока он не появится, мы будем жить в вашем доме, присматривать за тобой — одного тебя не оставим. К тому времени отремонтируется наш дом, мы туда переедем, а тебя отдадим отцу. Одного тебя сейчас оставлять нельзя, не так ли, сынок?

Он сказал «сынок», так и сказал, и на лице у него светилась улыбка. Не знал я тогда, что и мед бывает горьким, поверил его лживым словам — и все в моей жизни пошло кувырком…

3

— Спасите, я не виноват! Не трогайте меня! Не трогайте!

Этот душераздирающий вопль умалишенного оборвал воспоминания и вернул меня к действительности, которая ужаснее небытия.

Ходжа не хвастал, когда говорил, что на этом деле у него поседела борода. В его зиндане все было продумано до мелочей, даже освещение, — не настолько светлое, чтобы узники могли разглядеть друг друга, но и не настолько темное, чтобы они не видели ничего и оставались наедине со своими мыслями. При таком освещении и самая обычная тень, которую отбрасывали предметы, казалась ужасным чудовищем.

Люди, верившие, подобно мне, в злых духов, не могли не испытывать здесь чувства страха… Я понимал, что меня окружают такие же, как я, несчастные, расположившиеся в самых причудливых позах, — кто свернулся калачиком, кто лежал, широко раскинув руки и ноги, а иные сидели, прислонившись к стене, безмолвно обхватив головы, — но в каждом мне чудился затаившийся див… Как ни старался я трезво обдумать свое положение, ничего не выходило. Сердце гулко стучало, лоб покрывался липкой холодной испариной, все тело била мелкая, частая дрожь…

— Ака Мирзо, — подал голос Гиясэддин, — петухи уже кричат, значит миновала полночь?

Бас в ответ тяжело вздохнул, а через минуту стал читать стихи:

В ночь разлуки, кто ответит, сколько до утра осталось?

Верно, тот, чье сердце сразу в плен любви навек попалось.

Кто же обо мне расскажет той, кто мной пренебрегает,

Нашу дружбу отвергает? Но душа истосковалась.

Приходи! Зову тебя я. Приникаю я губами

К той тропинке, по которой иногда тебе ступалось.

Образ твой надежды дарит, пусть хоть маленькую малость.

Только ждать тебя терпенья у меня уж не осталось…

Стихи эти, хоть я в те годы плохо понимал их смысл, оказали на меня чудотворное воздействие. Ака Мирзо читал проникновенно, успокаивала сама музыка слов, чеканный ритм строк. Не я один поддался их очарованию: кто-то громко произнес:

— Хорошо, брат! Говоришь, будто читаешь в моем сердце!

— Э, милый, спи, — ответил бас. — И я ведь безумствую — разве здесь звучать стихам Саади?

Пауза на этот раз была недолгой, Гиясэддин снова нарушил тишину.

— Ака Мирзо, — сказал он, — все равно нам не спится, спят вместо нас наши стражники. Рассказали бы, как попали сюда… Вы обещали…

— Что рассказывать! Лучше ничего не рассказывать, — вновь вздохнул бас. Вздохом откликнулся и его собеседник.

— Судьба моя, кажется, близка судьбе этого юноши, — заговорил бас после недолгого молчания. — Тот человек, что привел его сегодня сюда, друг моего врага. Его зовут Ахрорходжа… Не так ли?

Вопрос был обращен ко мне, и я тут же ответил:

— Да, Ахрорходжа…

— Он самый, подлец Ахрорходжа! — сказал бас, подтверждая мои слова.

Я превратился в слух, стараясь понять, отчего моя судьба близка его судьбе и откуда он знает Ахрорходжу.

РАССКАЗ АКА МИРЗО

Отец мой был по натуре отшельником, не обременявшим себя мирскими заботами и печалями. Он работал уборщиком в медресе Турсунджана, где ему выделили худжру — небольшую келью, темную и сырую; однако последнее его не трогало. Он весело говорил:

— Работа и крыша над головой у меня есть, хлеба насущного хватает, а что еще человеку надо?.

Мать моя умерла рано, и отец всю любовь свою отдал мне, пятилетнему малышу. Сам неграмотный, он мечтал увидеть сына образованным и покупал мне самые дорогие, красиво оформленные, каллиграфически переписанные книги, — вместе с обязательным в школе Кораном, сборники стихов Хафиза Ширази, Мирзо Белиля, Физули и Навои; не скупился он и на подарки учителю.

— Я слеп, будь зрячим ты! — любил повторять отец.

Часто вечерами он зажигал лампу, открывал Хафиза или еще кого-нибудь из поэтов и просил читать вслух. Стоило мне допустить малейшую ошибку, — он тут же останавливал.

— Неправильно! — говорил он. — Нужно читать «боди шурта» — «попутный ветер», а ты читаешь «боди шарта» и получается бессмыслица.

Тонет судно. О, ветер попутный, верни нас назад,

Может быть, еще раз мы увидим любимой глаза…

Я удивлялся его познаниям и старался читать внимательнее.

Но отец умер, и я остался сиротой. Правда, были у меня дальние родственники, они жили в Гиждуване и приглашали перебраться к ним. Я отказался, чтобы продолжать учение, и зарабатывал на жизнь профессией отца… Однажды летом один товарищ уговорил меня поехать в Гиждуванскую волость; там в мечети местечка Гишти он стал имамом, а я — муэдзином[29].

Как-то сидел я над книгой и вдруг услышал приятный женский голос, окликнувший меня. Передо мной стояла девушка… Нет, не обыкновенная девушка, а будто спустившийся с неба ангел, заблудившаяся пэри из сада Ирама[30] стояла передо мной!..

— Что прикажете? — пробормотал я, ослепленный ее красотой. Черные волосы, черные глаза, черные брови и грация… О такой еще никто не сказал лучше Бедиля:

В озорном ее взгляде — кокетство и во взлете бровей — кокетство, —

Это ливень кокетства, с боже, коль кокетству кокетство — соседство.

Лицо — роза, стан — кипарис, гибкая, как тростник, говорливая, как ручеек…

— Ака мулло, долго еще до вечернего намаза? — пропела она своим соловьиным голосом.

— Вечерний намаз?.. Как захотите, — пробормотал я, растерявшись. — Для чего он вам?

Девушка смутилась, прикрыла лицо краем головного платка.

— Мне нравится ваш голос…

— Хоть сейчас! — воскликнул я, совсем потеряв голову. — Хотите, сейчас начну звать на молитву?

Девушка рассмеялась и убежала. Изумленный, я никак не мог прийти в себя и чуть не пропустил заход солнца — время вечернего намаза…

Любовь не спрашивает, кто ты и чем ты занимаешься, даже к муэдзину приходит она. Я влюбился в ту пэри, в конце концов женился на ней и остался в Гишти, в доме любимой. Отец ее был зажиточным дехканином, и мы не испытывали нужды, жизнь наша протекала счастливо. Помню, как я играл на танбуре и пел, как жена подпевала, а тесть подыгрывал на дойре; я сам сочинял стихи и напевал их жене. Райские сады были для меня там в те дни…

Но недаром говорят, что счастью сопутствует несчастье: эпидемия холеры осиротила меня. Я не мог оставаться больше в Гишти и бежал куда глаза глядят, не разбирая дорог. Подобно Меджнуну, скитался я по земле, пока не притупилась боль и я не осел в Бухаре.

Я уподобился своему отцу, повел такой же отшельнический образ жизни, поселившись в тесной худжре на втором этаже караван-сарая Хамдамчи, где исполнял обязанности писца. Я должен был аккуратно заносить в специальную тетрадь доходы и расходы хозяина — занятие нетрудное, тем более, что караван-сарай был не ахти как велик и постояльцев в нем было не так уж много. Правда, Хамдамча еще давал и деньги в рост, и вести счета он поручал опять-таки мне, но на все дела у меня уходило не больше двух часов в день. Остальное время я посвящал книгам. Друзей и приятелей у меня почти не имелось, а те, что были, знали мой характер и старались обходиться без меня. Особенно во время террора против джадидов, когда город кишмя кишел шпионами, — я предпочитал сидеть в своем углу.

— Слово — серебро, молчание — золото, — сказал мне один из моих друзей, знавший мой острый язык и опасавшийся, как бы я не сболтнул лишнего. — Эмиру достаточно клеветнического доноса, чтобы расправиться с человеком…

Но я и сам понимал это.

Однако остаться в стороне от событий мне не удалось. Когда началась революция, я занимался переписыванием произведений Саади, заучивал наизусть стихи из его «Гулистона» и «Бустона».

Постояльцы караван-сарая тревожно засуетились. На второй день ко мне поднялся хозяин и спросил, отчего я столь беззаботен.

— Надо уйти из города, — сказал он.

Я ответил, что мне опасаться нечего; уповая на судьбу, буду сидеть в своей худжре.

— Ака Мирзо, — сказал тогда нерешительно Хамдамча, — как по-вашему, отберет Большевик все наше имущество или нет?

Он напряженно следил за выражением моего лица, словно старался предугадать ответ.

— Бог знает, — ответил я, — ведь Большевик такой же человек, как и мы. Зачем ему притеснять нас, когда он захватил все государство эмира? Однако, караван-сарай, по-моему, отберет, государственным станет ваш караван-сарай, и заниматься ростовщичеством вы больше не сможете.

— Вы правы, караван-сарай придется отдать, ничего не поделаешь, — вздохнул Хамдамча. — Проживем как-нибудь милостью божьей… Но вы оставайтесь в своей худжре, если кто спросит, отвечайте, что она ваша, я дарю ее вам.

Он одарил меня каплей из реки!.. Мир рушился, все сотрясалось в оглушительном грохоте разрывов, с неба сыпалась смерть, а Хамдамча сделал милостивый жест. Я никогда ничего не боялся, никогда не думал о смерти, но теперь на душе у меня стало тревожно. Все у меня валилось из рук: взял «Джаме-уль-хикоёт»[31], но читать не смог; тогда я лег и долго лежал, вспоминая стихи; с трудом вспомнил несколько бейтов Бедиля, а потом заснул тревожным, беспокойным сном.

В четверг в караван-сарае, кроме меня и хозяина, никого не осталось; казалось, опустела вся Бухара, людей на улицах почти не встречалось.

Я поклялся не покидать своей худжры и сегодня; заперся на ключ, сел у открытого окна с «Джаме-уль хикоёт». Мне хорошо была видна улочка, на ней — ни души, но не успел я перевернуть страницу, как услышал шаги: Хамдамча, обливаясь по́том, тащил громадный узел. Потом, будто из-под земли, вырос Ахрорходжа. Раньше я видел его раз-другой, иногда он приходил к хозяину, — но мне не было известно, кто это. Теперь я узнал. Он пришел получать с Хамдамчи деньги.

— Мы уже не можем быть компаньонами, — говорил он. — Я переезжаю в кишлак.

Но Хамдамча был не из тех, кто легко расставался с душой. Вначале они были между собою любезны, потом начали ругаться и призывать друг на друга земные и небесные кары. Вдруг Ахрорходжа пнул лежавший в ногах у Хамдамчи узел и спросил, откуда он его тащит. Хамдамча, призывая в свидетели бога, стал уверять, что вещи его собственные, в дом, мол, попал снаряд, и теперь он вынужден перетаскивать их в караван-сарай… Ахрорходжа рассмеялся и ответил, что он целый час ходит за ним и видел, как Хамдамча взламывал лавку…

Я слушал и изумлялся. В тот миг я наконец-то понял, что алчных негодяев может насытить только могила. Для этих людей деньги — все! Им неведомы такие чувства, как сострадание и любовь, доброта и дружба! Во имя денег они опозорят седины своих отцов и матерей, продадут свою честь и честь своих жен и сестер, отрекутся от своих детей… Я скрежетал зубами, наблюдая, с каким восторгом они ударили по рукам и принялись делить добычу.

В тот день бой достиг наибольшей силы. Красные аскеры пошли на решительный штурм города, эмир удрал, сарбозы его разбежались. Как сказал Хамдамча, только у ворот Навола еще держался отряд сарбозов и афганцев[32].

Удирая, молодчики эмира тащили все, попавшее под руку, расстреливали людей только за то, что те не успевали укрыться. Арк горел, горели жилые дома, базары и медресе, над городом плыл густой черный дым… И тем не менее, эти негодяи Хамдамча и Ахрорходжа снова куда-то пошли. Бессознательно, скорее просто из-за любопытства, чем из желания что-то предпринять, я бросился вслед за ними. Ворота караван-сарая выходили на главную улицу Кушмедресе, и справа, в ста шагах от ворот, стояли ряды торговых лавок. Я думал проскользнуть переулком наперерез грабителям, но едва выскочил за ворота, как увидел бегущего прямо на меня человека, судя по всему, — перса. Шагах в двадцати он споткнулся и упал, а преследующий его с револьвером в руках «шефиска»[33] издал победный вопль и, подскочив к нему, наступил на грудь.

— Вытаскивай золото! — приказал он.

— Да перейдут на меня все твои болезни и несчастья, — взмолился лежавший. — Откуда у меня золото? Я бедный ремесленник и…

— Вытаскивай, говорю, — повысил голос солдат, — иначе разобью твою пустую башку. Раз, два…

Хорошо, что он не успел сказать «три», — появившийся неизвестно откуда солдат — «сешамбеги» крикнул ему:

— Убери руки!

Он подошел ближе и властно приказал:

— Спрячь револьвер, отпусти невинного. Если ты такой храбрый, то иди на поле боя и там покажи себя!

«Шефиска» вначале испугался, отпрянул назад. Перс воспользовался этим и убежал. В следующее мгновение «шефиска» уже пришел в себя и накинулся на «сешамбеги»:

— Ты сам кто такой, собака, что приказываешь мне? Вот тебе!.. — Он вскинул руку с револьвером, но и противник не дремал — оба выстрела грянули одновременно; «сешамбеги» зашатался, а «шефиска» мгновенно удрал. Я подбежал к солдату и не дал ему упасть. Пуля пробила плечо.

— Спасибо, — сказал он, превозмогая боль. — Если не трудно, помогите мне… Где тут можно спрятаться?.. Негодяй вернется с друзьями-разбойниками…

Я тоже подумал об этом и втащил солдата в караван-сарай. Закрыв ворота, я поднял его в свою худжру и уложил. Затем запер дверь худжры, перевязал раненого, дал ему пиалу чая. Он чувствовал себя стесненно, извинялся, а я восторгался этим человеком, вырвавшим несчастного из рук бандита, и обещал сделать все для того, чтобы он быстрее поправился.

Солдат улыбнулся, сказал, что наступил день свободы, теперь избавимся навсегда от всех тиранов… Бой, сказал он, подходит к концу, красные войска сегодня или завтра войдут в Бухару. Он не воевал и воевать не хочет. Сюда он пришел за сыном, хочет вместе с сыном встречать красных аскеров….

Вдруг он встрепенулся, застонал, пытаясь приподняться на локтях.

— Пришли! — сказал он.

В ворота действительно стучали. Я замер. Стук повторился.

— Ака Мирзо, эй, ака Мирзо! — услышали мы голос Хамдамчи. Я улыбнулся и пошел открывать.

— Не бойтесь, — сказал я солдату, — это свои.

Хамдамча пришел с Ахрорходжой, оба держали в руках узлы. Хамдамча даже пошутил: «Эх вы, струсили, ворота заперли», — но мне было не до шуток: я спешил к себе в худжру, к раненому. Ему стало хуже, белый платок, которым я перевязал рану, окрасился кровью.

— Потерпите, вот только сожгу кусок кошмы…, — и я торопливо взялся за дело.

Кошма сгорела быстро, я посыпал горячей золой на рану и снова перевязал. Больного нужно было накормить. В худжре оказалась пара сухих лепешек, немного кишмиша, дыня. Я разжег самовар, расстелил дастархан, но тут в дверь постучали.

— Кто?

Хамдамча откликнулся. Я открыл дверь. Оба негодяя стояли на пороге с сияющими лицами.

— У вас гость? — спросил Хамдамча, входя в худжру.

Превозмогая боль, солдат сел и поздоровался. Ахрорходжа вначале не обратил на него внимания, но, когда привык к темноте, вдруг отшатнулся.

— Останкул? — спросил он испуганно.

— Ахрорходжа! — обрадовался солдат и облегченно вздохнул. — Слава богу! Где мой Мурадджан?

— Мурадджана вашего я отправил в кишлак, — сказал Ахрорходжа. — Что с вами? Что вы здесь делаете?

— Судьба! — уклончиво ответил Останкул, не желая открывать тайну, но — глупец, я ничего не понял — и рассказал о случившемся. Я думал Ахрорходжа обрадуется, похвалит своего родственника за мужество, но тот только покачал головой.

— Нехорошо сделали, Останкул, — сказал он. — «Шефиска» находят своих врагов и под землей.

— Что ж, найдут, так найдут, — от судьбы не уйдешь, — ответил Останкул. — Был бы Мурадджан здоров.

— В моем караван-сарае безопасно, — вставил Хамдамча. — Вы хорошо сделали, что здесь укрылись, ведь мы немного знакомы, а?.. Спите спокойно, я незлопамятный!

— Спасибо, — сердито сказал Останкул. — Если б я знал, что этот караван-сарай ваш, то будьте уверены, не доставил бы вам хлопот.

Хамдамча и Ахрорходжа переглянулись.

— Это моя худжра, — вмешался я, — и, пока жив, никому не позволю обидеть моего гостя. Вы не волнуйтесь, успокойтесь…

— Большое вам спасибо, только не стоит беспокоиться. Винтовку держать в руках, слава богу, я еще могу…

Останкул повернулся к Ахрорходже.

— Но я не могу больше видеть несправедливость и беззаконие, — сказал он. — Всякий, кто съедает долю другого, кто допускает насилие, — мой враг! Теперь, в революцию, я не намерен прощать. Потому я и схватился с «шефиской», а вы говорите, что сделал плохо!

— Я из жалости сказал, — притворился Ахрорходжа. — Сейчас сарбозы делают, что хотят, над ними нет начальников… Но вам лучше знать, как поступать.

Он поднялся, следом встал и Хамдамча.

— Не волнуйтесь, спите спокойно, — сказал он и льстиво добавил: — Когда закипит чай, позовите, мы с Ахрорходжой будем внизу…

Останкул задумался. Самовар вскипел, я заварил чай и налил ему. Он молча выпил.

— Мне кажется, отсюда лучше уйти, — сказал он, наконец. — И вы, если можете, уходите!

— О чем вы говорите? — самоуверенно ответил я. — Лучшего места вам нигде и никогда не найти. А если опасаетесь Хамдамчу….

— Да, Хамдамча мне не нравится. Вор вора, говорят, видит издалека, вот они и спелись с Ахрорходжой. Сегодня я чуть не пристрелил Хамдамчу. Я видел, как он взламывал лавку, и помешал ему. Он испугался, поднял руки вверх… Он сказал, что эта лавка его брата, но я хорошо знаю хозяина, эта лавка Саидходжи… А теперь вот встретились… Хамдамча злопамятен, да и случай удобный…

— Нет, неужели…

Я не договорил: дверь с треском распахнулась, в худжру ворвались трое или четверо «шефиска». Останкул пытался схватиться за винтовку, но не успел. На него навалились, скрутили, — и нас обоих, толкая в спины, злобно ругаясь, потащили вниз. У лестницы стояли Хамдамча с Ахрорходжой, рядом — дахбоши[34] и еще два солдата, один с перевязанной рукой, — тот, что стрелял в Останкула.

— Этот? — ткнул дахбоши в Останкула.

— Этот, — ответил «шефиска».

— По роже видно, что большевистский шпион! А этот кто?

— Не знаю, наверно, его помощник.

— Заберите обоих, да искупятся перед богом мои грехи, — сказал дахбоши и обратился к Хамдамче: — Ну, а теперь, давай, друг, угощай!

— Всем, чем угодно, — подобострастно ответил Хамдамча.

Сарбозы потащили нас через двор, и, словно в полусне, я услышал, как кто-то сказал:

— Это же ака Мирзо! Он писал вам заявление…

Нас вытолкнули на улицу.

— Шагайте!

Мы шли, поддерживая друг друга. Солдаты гнали нас к яме за зданием медресе, но не прошли мы и десяти шагов, как за нами послышался голос дахбоши:

— Мирзо вернуть!

Меня оторвали от Останкула, он успел пожать мне руку и только крикнул, чтобы я остерегался Ахрорходжи. «Это все сделал Ахрорходжа, — сказал он. — Из-за него, подлеца, я не видел счастья…»

— Сейчас увидишь свое счастье! — засмеялся сарбоз, ударив Останкула прикладом в раненое плечо.

Останкул зашатался, но удержался на ногах.

Больше я не видел его, и не только его: и медресе, и солдаты, и небо, и Останкул закружились, в глазах потемнело, и все куда-то провалились…

— Испугались, ака Мирзо? — с трудом расслышал я голос дахбоши. — Ничего, ведь могло быть и хуже… В следующий раз будьте благоразумней! Я простил вас только потому, что вспомнил о заявлении, которое вы мне когда-то написали. Я приду еще узнать о вашем здоровье.

Мое здоровье никого не волновало. Не помня себя, я кое-как добрался до худжры и опять потерял сознание.

В субботу утром я сложил в мешок книги, связал в узел вещи и покинул караван-сарай. Я решил пройти сначала к яме за медресе, куда увели Останкула. Но едва я сделал несколько шагов, как из ворот караван-сарая вдруг грохнул выстрел, меня толкнуло в спину, обожгло…

Очнулся я в какой-то брезентовой палатке; рядом со мной сидел голубоглазый светловолосый доктор, щупал мой пульс и что-то приказывал своему помощнику в белом халате. Помощник кивнул головой и ушел.

— О, ака! Хорошо? Нагз? — спросил доктор, мешая русские слова с таджикскими.

— Нагз, — прошептал я.

— Ничего, боке нест! Поправишься. Хорошо будешь…

— Где я?

— Здесь лазарет, — ответил доктор. — Лазарет Красной Армии, советский, — слышал? Наши люди нашли тебя в городе чуть живым… Аскеры эмира стреляли?.. Не знаешь?.. Ничего, теперь эмира нет, Советская власть поможет тебе, вылечишься — все забудется… Хорошо?

— Хорошо, — сказал я и снова впал в беспамятство.

Когда я вновь очнулся, то увидел себя уже в просторной светлой комнате. У кровати сидела русская женщина. Она говорила немного по-таджикски и объяснила, что я нахожусь в Кагане, в военной больнице — госпитале, что рана моя уже заживает, и дней через десять — двенадцать я совсем поправлюсь.

Так оно и случилось. Через пятнадцать дней меня выписали из больницы; какой-то человек вернул мне мешок с книгами и узел с вещами, другой дал справку о том, что я находился на излечении в Каганском военном госпитале со второго по тридцатое сентября 1920 года. Только теперь я понял смысл слов голубоглазого доктора: в меня стреляли эмирские сарбозы, а от неминуемой смерти спасли красные аскеры, вступившие в Бухару…

Я знал, чья подлая пуля свалила меня с ног: Хамдамча не любил свидетелей своих преступлений. Вы спросите, отчего тогда он спас меня от рук дахбоши? Но в том-то и дело, что он не спасал — наоборот, вместе с Ахрорходжой он привел на мою голову сарбозов! Просто, когда дахбоши узнал меня и помиловал, Хамдамча не решился ему перечить, но едва представился удобный случай, — то сам, без свидетелей, выпустил в меня пулю. Впрочем, Ахрорходжа ему, наверно, помог…

Возвращаясь в Бухару, я думал отомстить своим врагам, верил, что теперь они получат по заслугам. Но я жестоко ошибся… Джадиды называли себя «бухарскими революционерами», однако часть их состояла из старых чиновников, богачей и торговцев, даже мулл и вельмож, и они занимали, как и раньше, важные места в правительственных учреждениях.

Подлецы и мошенники, вроде Хамдамчи и Ахрорходжи, быстро нашли себе покровителей.

Ахрорходжа торговал на крытом базаре Абдулхан парчей, адрасом[35], расшитыми золотом халатами, а Хамдамча стал важной птицей в городской милиции. Он водрузил на голову кавказскую папаху из золотистого каракуля, сменил халат на форму и вооружился большим револьвером, который не без гордости называл маузером.

Когда я узнал обо всем этом, то потерял голову и не знал, что думать. Куда идти, на кого и кому жаловаться?

Я не придумал ничего лучше молчания, поступил писцом в Назират юстиции, нашел в квартале Сабунгарон, рядом с сегодняшним нашим зинданом, небольшую комнату и зажил тихой жизнью. Так бы и жить мне спокойно, но недаром говорят, что привычка — беда для души. Не мог я молчать? Революция революцией, рассуждал я, но почему к власти пришли люди, которым и при эмире жилось неплохо?.. Я дал волю своему языку и совсем не боялся Хамдамчи Встречаясь с ним на улице, я открыто высказывал ему свое недовольство джадидским правительством республики.

— Не понимаю, — говорил я. — Что изменилось после свержения эмира? Ведь негодяи, которые служили ему, продолжают разгуливать на свободе и даже занимают сейчас большие посты!.. Нужно предпринять что-то, нужно разоблачать этих врагов народа.

Хамдамча мог бы меня за такие речи и арестовать, но он боялся сделать это открыто, — как паук, он плел паутину, подкарауливал свою жертву…

Чего Хамдамча боялся?..

Он как-то видел меня с русскими. На площади Регистан шел митинг, и там я встретился с женщиной-доктором, которая лечила меня в госпитале. Она сразу же узнала своего больного, тепло поздоровалась со мною и познакомила с мужем, сотрудником Чека.

— Этот человек вернулся с того света, — сказала она мужу. — Он — первый из бухарцев, кого я вылечила, он доверял мне и охотно принимал лекарства…

Доктор хвалила меня, а я, как умел, — хвалил ее и всех других советских табибов; потом, когда кончился митинг, муж и жена пригласили меня в гости. Чекист сам открыл дверцу автомобиля, и это видел Хамдамча. В ту минуту он не спускал с меня глаз, а через дня два вдруг сам пришел ко мне на работу, обнял как старого друга, долго и подробно расспрашивал о здоровье, о делах и, будто в шутку, сказал:

— Забыли вы теперь нас, завели себе друзей среди русских, на автомобилях разъезжаете!..

Я не преминул похвастаться:

— Да, — сказал я, — есть у меня друзья среди русских. Один в Чека, другой в Кагане — комиссар Красной Армии, третий поехал в Ташкент на большую работу.

Хамдамча стал заискивать еще больше, а я подумал о том, что наконец-то у меня появилась возможность отомстить ему. Трудно было разговаривать с ним, все во мне клокотало. «Убийца, убийца!» — стучало в мозгу, хотелось задушить его тут же, на месте!.. О, с каким наслаждением вцепился бы я ему в горло!

Хамдамча сказал, что он знаком с Назиром юстиции и переговорит с ним, чтобы подыскали мне должность повыше, с жалованием побольше.

Я как можно вежливее поблагодарил его и попросил не беспокоиться, потому что, хвастливо объяснил я, «мой друг чекист вот-вот найдет мне работу у себя. Может быть вызовет даже в Ташкент».

Так кичился я, себе на беду. Как говорят:

Слыханное ли дело, чтобы жар-птица была Сулейманом.

Венец ей на голову дан украшением.

Хамдамча ушел совершенно растерянный, а моей радости не было предела.

Но — увы! Я спал, а враги бодрствовали; я оказался слепцом, а они — дальнозоркими.

Хамдамча, очевидно, решил действовать: прошла неделя — и отношение моих сослуживцев ко мне резко изменилось. Они стали сторониться меня, старались меньше говорить со мной, шептались за спиной, провожали косыми взглядами… Наконец меня вызвал сам Назир и ни с того ни с сего завел разговор о моем здоровье. Я удивился, спросил в чем дело, но он не дал мне вразумительного ответа. А на другой день, как только я пришел на работу, заведующий отделом сказал, что приказом Назира мне дается месячный отпуск на лечение… У меня, мол, душевное расстройство, и если я пожелаю, то Назир устроит меня в больницу… Я ничего не ответил и ушел домой. Я понял, что этот удар нанес мне Хамдамча…

— Что ж, — сказал я себе, — Хамдамча строит козни, но и я не смолчу.

Дома меня ждал староста квартала.

— У господина Ходжи к вам срочное дело, — сказал он. — Им в руки попала какая-то редкостная книга, они хотят, чтобы вы оценили ее…

Книга — моя болезнь, и, ничего не подозревая, я пришел сюда…

…Учитель Остонзода на минутку прервал рассказ; лицо его было искажено болью. Он залпом осушил пиалу с остывшим чаем, отдышался…

— Простите, сказал он. — Когда ака Мирзо, не зная меня, рассказывал о трагедии моего отца, о том, как его повели на расстрел, я не выдержал и закричал:

— Мерзкий, подлый Ахрорходжа!

В это мгновенье передо мной открылась бездна — и я кричал, проклинал Ахрорходжу, отнявшего у меня отца, и молил бога наказать его!.. Но бог был глух, бог был слеп, и только мои товарищи по несчастью с состраданием отнеслись ко мне.

Они не утешали меня: они понимали, что любые слова здесь бессильны, и дали мне выплакаться.

— Слезы облегчают горе, — сказал ака Мирзо. — Эмир удрал, но оставил своих приспешников. Все эти ахрорходжи и хамдамчи — его наследники… Он помолчал, а потом добавил: — Но их уничтожат! Советская власть доберется до них. Ты, Гиясэддин, и ты мой дружок, еще увидите счастливые дни…

— Ака Мирзо, неужели сарбозы убили моего отца? — спросил я.

— Дикие звери не щадят, — ответил он. — Если б пожалели сарбозы, то вмешались бы Ахрорходжа и Хамдамча… Постой, постой, ты говорил, что Ахрорходжа тебе родственник? Да-а… Тут что-то не то… С какой целью он выдал твоего отца, а теперь бросил сюда тебя?

— Ахрорходжа присвоил наш дом, забрал все вещи… Он боялся отца… Но в чем виноват я? Я же не знал о его преступлениях, я называл его дядей?!.

— Чем-то ты ему помешал, крепко помешал, вот он и упрятал тебя в дом умалишенных.

— Нужно сообщить об этом правительству! — воскликнул я. — Правительство нас спасет!

— Ребенок! — горько усмехнулся ака Мирзо. — У Ходжи бумага с печатью самого Назира здравоохранения. Охранная грамота… Никто, кроме Назира, не смеет вмешиваться в его дела. Тонко работают они: сведут человека с ума, убьют его, и никто никогда с них не спросит…

— Тогда надо добраться до Назира здравоохранения!

Ака Мирзо покачал головой.

— Я думаю, что это выгодно и некоторым Назирам: ведь они могут сгноить тут любого неугодного им человека.

— Не выйдет! — твердо сказал Гиясэддин. — Рано или поздно они попадутся.

— А пока мы должны терпеть, — добавил ака Мирзо. — Мы не должны им давать повода убивать нас. Всегда помни, — обратился он ко мне, — что твоя смерть нужна только твоим врагам!

— И это верно! — произнес Гиясэддин.

Тут Остонзода снова прервал свой рассказ. Я торопливо дописал последние строки и, не дождавшись продолжения, глянул на старого учителя. Он смотрел куда-то поверх меня сосредоточенный и заново переживающий то ужасное состояние, которое ему пришлось тогда испытать. Я подумал о том, что его слепые глаза ясно видят те ушедшие в прошлое трагические картины, и он дает им верную и глубокую оценку с точки зрения современного человека советской земли… Словно прочитав мою мысль, Остонзода сказал:

— Это был определенный период в жизни Бухарской Народной Советской Республики. У всех событий есть свои исторические корни, мы должны были пережить эти события и пережили их. Не случись именно это, произошло бы нечто подобное, — не с нами, так с другими.

Меня очень заинтересовала фигура Гиясэддина. Остонзода подробно отвечал на все мои вопросы. Гиясэддин не любил рассказывать о себе. Обо всем, что ему пришлось пережить, Остонзода узнал много позже…

ГИЯСЭДДИН

…Отца Гиясэддина звали Мирзо Латиф. Он был сыном бухарского купца и вместе с отцом часто ездил в Самарканд, Ташкент, Казань, Оренбург, где научился русскому языку. Широко образованный и начитанный, человек с большим сердцем, Мирзо Латиф не мог жить в затхлой, окостеневшей в средневековом фанатизме Бухаре, и когда его отец, разорившись, вскоре умер, переехал в Каган… Он устроился счетоводом в канцелярии тамошнего маслобойного завода, снял небольшую квартирку и перевез сюда семью — жену, дочь и сына Гиясэддина.

От Кагана до Бухары всего двенадцать чакримов, но политическая и общественная атмосфера тут была иной, чем в «благородной» столице эмирата, с ее святошами и ханжескими обычаями. Как бы тяжело человеку ни жилось в Кагане — все равно дышалось свободнее, уже хотя бы потому, что можно было не опасаться возмутительных подстрекательств невежественного духовенства.

Каган управлялся русской администрацией. На промышленных предприятиях города: двух хлопкоочистительных заводах и одном маслобойном, в большом депо, железнодорожных и кузнечных мастерских работали люди разных национальностей: русские, армяне, татары, персы, азербайджанцы, узбеки, таджики… Занятые преимущественно квалифицированным трудом, русские рабочие оказывали воздействие на рабочих-таджиков и узбеков, обучали их профессиям и — самое главное — азам новой жизни.

Мирзо Латифу повезло в том, что ему удалось устроиться в Кагане. Не случись этого, духовенство могло бы обвинить Мирзо Латифа в вероотступничестве и натравить на него толпу фанатиков. Основания для этого имелись довольно веские: он знал русский язык… Однако в Кагане были другие порядки, и Мирзо Латиф жил спокойно. Днем он был занят на работе в заводской канцелярии, вечера проводил в семейном кругу или среди друзей. Иногда собирались и у него — приходил инженер завода, кузнецы, рабочий Халимджан, родом из Зироабада, острослов и весельчак; порой захаживал на огонек русский учитель, чиновник с железной дороги, несколько юных бухарских торговцев… Гиясэддин в такие дни помогал отцу принимать гостей, готовил для них чай, расстилал дастархан с угощениями и, естественно, слышал их беседы.

Учитель уговорил Мирзо Латифа отдать детей в русско-туземную школу. Гиясэддин с сестрой стали ходить в европейской одежде и дружить с детьми товарищей отца. Дом их стоял на территории завода, а потому они очень скоро перезнакомились почти со всеми рабочими и служащими. Особенно полюбил Гиясэддин Халимджана.

Халимджан был высокий, широкоплечий, большеголовый и длинноносый мужчина; его густые черные, с проседью усы свисали к самому подбородку, а руки вечно были вымазаны в масле или саже.

Тем не менее, при всех этих внешних несуразностях, он имел веселый нрав и доброе сердце. Семьи у Халимджана не было, поэтому он с удовольствием заводил дружбу с заводскими ребятишками. Несмотря на малый заработок, он всегда носил в кармане конфеты, которыми одаривал Гиясэддина и его сестру.

В перерыв Халимджана всегда окружали рабочие, в надежде услышать забористое словцо и веселую шутку, до которых он был большой охотник. Халимджан пел и танцевал, и умел даже играть на гребенке: вставит в нее кусочек тонкой жести, приладит к губам и начинает выводить музыкальные рулады, да так искусно, что заслушаешься.

Иногда хозяин завода выговаривал ему за это, но он тут же отвечал:

— Э-э, хозяин! Платишь нам мало, так дай хоть наиграться вволю. Недаром ведь говорят, что музыка изгоняет из сердца все печали.

Как-то раз Гиясэддин возвратился из школы и увидел Халимджана очень грустным; его всегда смеющиеся глаза были строгими и смотрели в одну точку. Гиясэддин подбежал к нему:

— Дядя Халимджан, что с вами?

Халимджан рассеянно потрепал его по голове.

— Машина оторвала руку у друга Хачатура, — вздохнул он. — Проклятые хозяева! Им наплевать, умрет рабочий или нет, чтоб им лопнуть!

— Как оторвало руку? А где же он сам?

— Руку до локтя раздробило, а сам он потерял сознание. Хозяева даже внимания на наши крики не обратили. Дай бог счастья инженеру, он остановил машину, вызвал фаэтон и увез Хачатура в больницу.

Халимджан помолчал, потом, криво усмехнувшись, добавил:

— Хозяин пригрозил инженеру вычесть из его жалования за простой машины… Ладно, ничего, пейте нашу кровь, пейте, придет день, когда вы в ней захлебнетесь! — и он погрозил кулаком дому, где был кабинет хозяина.

Гиясэддин пришел домой опечаленный.

Не успел Мирзо Латиф вечером переступить порог, — он подбежал к нему:

— Папа, машина раздробила дяде Хачатуру руку!

— Знаю, сынок, знаю — ответил отец. — Нужно было сразу остановить машину, сразу…

— Халимджан-амак говорит, что виноваты хозяева.

— И хозяева, и он сам… Значит, такая у него судьба…

— Халимджан-амак говорит, что хозяева пьют нашу кровь.

— Это он сгоряча сказал, ты забудь эти слова…

Мирзо Латиф болел душой за рабочих, но был осторожен. Он знал, что человеку, высказывающему недовольство, долго не протянуть; в лучшем случае его выгонят с работы, а то и посадят. Когда пришел к ним Халимджан, он сказал:

— Напрасно вы не остерегаетесь, Халимджан! Сейчас такое время, что скажете «бале», а вам ответят «бало»[36]. Дурных разговоров не оберешься. Опасное сейчас время!

Халимджан немного подумал и ответил:

— За совет спасибо, ака Мирзо, однако чего мне бояться? С работы выгонят, арестуют, в Сибирь сошлют? Но какая разница, что тут быть, что в Сибири? Бедному человеку все одно — был бы кусок хлеба да крыша над головой.

— Упаси бог, и врагу не пожелайте увидеть Сибирь!.. Здоровье и спокойствие — два богатства, которым нет цены. Мы только потом начинаем понимать, как они дороги… — Мирзо Латиф задумчиво качнул головой: — Не к лицу вам заниматься пустопорожними жалобами.

— Я не жалуюсь — некому жаловаться. Если и сболтнул что, так и то вашему сыну, но ведь он мальчик смышленый! — сказал Халимджан и твердо добавил: — Я знаю, что делаю, ака Мирзо!

— Вот это другой разговор! — облегченно вздохнул Мирзо Латиф.

Однако предупреждения Мирзо Латифа оказались напрасными: то ли друг какой поусердствовал, то ли враг постарался, но через два дня полицейские забрали Халимджана, а вместе с ним и еще двух-трех рабочих.

Гиясэддин в это время играл с заводскими ребятишками у ворот. Увидев Халимджана в окружении полицейских и в наручниках, он пустился со всех ног к нему:

— Халимджан-амак, куда вас ведут?

Халимджан улыбнулся и ответил по-русски, явно адресуясь к полицейским:

— Нас пригласили на большие должности и ведут в падишахские чертоги, мы теперь всегда будем ходить в сопровождении лакеев.

Окружающие рассмеялись.

— Мы очень довольны, радости нашей нет границ, — добавил Халимджан.

Полицейский, сжимавший в кулаке револьвер, ударил его в ухо:

— Хайван[37], шагай!

Халимджан остановился, лицо его потемнело, он повел плечами — и вдруг, взметнув кверху скованные руки, опустил их на голову полицейского. Звякнули наручники, полицейский отлетел к стене.

— Гад! — выругался Халимджан. — Кто еще?

Но на него накинулись всей сворой, повалили в дорожную пыль, стали пинать ногами… Что было потом, Гиясэддин не знал, потому что выбежала мать и утащила его домой. Несмотря на утешения матери, он плакал до тех пор, пока не вернулся отец.

— Что, что случилось? — спросил отец с порога. — Почему ты плачешь?

— Где дядя Халимджан? — не унимался Гиясэддин.

Мирзо Латиф привлек сына к себе, вытер на его лице слезы, сказал:

— Не плачь, сынок, Халимджан-амак вернется и сам станет хозяином завода.

— Они его били, они его могут убить…

— Нет, у них не хватит сил, — сказал Мирзо Латиф. — Халимджан-амак богатырь и у него сильные товарищи… Их много, полиции с ними не справиться!

Слова отца успокоили Гиясэддина, но Халимджан-амак и его товарищи так и не вернулись. А через некоторое время хозяин вызвал к себе и Мирзо Латифа.

— Полиция сообщила нам, что вы связаны с большевиками и джадидами, — сказал хозяин. — Это верно?.. Так-то вы платите за мою хлеб-соль?.. — Он с шумом отодвинул кресло, встал из-за стола. — Завтра чтоб я не видел вас на заводе! Завтра же! Если не исчезнете, считайте себя арестованным! Сгною!!! — завопил он, потрясая кулаками.

Мирзо Латиф молча повернулся и вышел.

К вечеру семья покинула Каган.

Так Мирзо Латиф вновь попал в Бухару и поселился в небольшом домишке в квартале Бозори Алаф.

Все эти события произвели на юного Гиясэддина тяжелое впечатление. Отец с сыном несколько дней просидели дома, переживая каждый по-своему случившееся.

Но долго оставаться без дела Мирзо Латиф не мог. Чтобы прокормить семью, необходимо было зарабатывать хотя бы три-четыре теньги[38] в день.

Ранним душным утром он вышел к одному из торговых куполов, которые стоят и по сей день на перекрестках главных улиц Бухары, — к куполу Токи-Тельпак-Фурушон. Здесь обычно сидело немало книготорговцев, знавших Мирзо Латифа.

— Салом, Мирзо! — сказал один из них, тот, чья лавка была ближе к входу под купол. — Заходите, заходите, пожалуйста, давно мы вас не видели.

Мирзо Латиф поблагодарил, присел на краешек небольшой суфы у входа в лавку.

— Как ваше здоровье, дела, семья? Дети? Все благополучно, все здоровы?

— Благодарю, спасибо, как ваши? — ответил Мирзо Латиф.

— Слава богу, большое спасибо, ходим, на хлеб детям находим. Однако торговля идет слабо, людям не нужны книги. Хорошо, если еще купят Коран или «Хафтияк»[39], а других… сладкоустого Мирзо Бедиля, например, Ходжи Хафиза, Шамси Табрези даже и не спрашивают… Разлюбили люди поэзию, не до стихов стало теперь людям.

— Я вышел искать работу, — сказал вдруг Мирзо Латиф. — Хочу заняться переписыванием книг…

— Переписыванием? Никто вам не найдет подобной работы, люди живут в большом страхе… Неужели вы не видите, как читающих книги хватают — хватают без разбора и, называя джадидами, тащат в зиндан?! Светская книга стала знаком крамолы. Плохое время вы выбрали, Мирзо, очень плохое… А так, почерк у вас, как жемчуг, мы же знаем!

В эту минуту к ним подошел купец-афганец. В руках он держал старую книгу.

— Ассалому алейкум! — поздоровался купец. — Мы нашли этот диван Ходжи Хафиза, очень хороший, только в некоторых местах очень потрепанный. Взялись бы вы нам его восстановить, а?

— Очень хорошо, очень! — проговорил книготорговец, забирая у афганца сборник стихов Хафиза. — Пожалуйста, садитесь! Этот диван действительно редкая вещь! Вах-вах-вах, вы только посмотрите на эти заставки, полюбуйтесь этим чудесным письмом! Однако …да, потрепан он изрядно. Господин, а не оставить ли его вам как есть и купить у меня другой диван Ходжи Хафиза? Диван, который…

— Нет, бобо![40] Нам не нужен другой, нам нужен свой. Восстановите этот диван за небольшую цену, и мы будем вечно благословлять память вашего отца.

— Нет, брат, это дело нелегкое и дорогое, одними благодарственными молитвами тут не отделаешься, — усмехнулся продавец книг. — Доход не живет без хлопот!

— Э, бобо, брось канителить, — сказал нетерпеливо афганец. — Сколько ты хочешь за работу?

— Работа требует труда, брат, большого труда… А ну-ка, назовите свою цену?

— Тебе работать, ты и называй!

— Эта работа мне не по силам, ее выполнит он, — кивнул продавец книг на Мирзо Латифа.

Мирзо Латиф взял книгу, с интересом разглядывая безукоризненную каллиграфию букв.

— Чудесно! — не сдержал он восхищения. — Я с радостью возьмусь за работу, и, бог свидетель, книга будет, как новая.

— Сколько возьмешь?

— Право, не знаю, — развел руками Мирзо Латиф.

— А нам откуда знать?

— Ладно, — вмешался книготорговец, — товар лицом продают. Пусть ака Мирзо выполнит работу, а потом оценим ее сообща. Согласны?

— Мы согласны! — сказал афганец.

Мирзо Латиф взялся восстановить книгу за неделю. Домой он возвращался легкой походкой человека, у которого отлично идут дела. Сына Мирзо Латиф увидел на улице в окружении мальчишек квартала. Он замедлил шаг…

— …Такой большой, а ни разу не читал Коран, — петушился один из мальчишек. — А я вот уже кончил один раз, и снова прочел до половины…

— А я два раза!

— Ты читал, пропуская! Пропуская, читал!

— Ну и что ж, зато я два раза прочел, а Гиясэддин ни разу.

— Я прочел «Хафтияк», я знаю азбуку, — оборонялся Гиясэддин. — А завтра вечером я тоже прочту Коран.

Увидев отца, он подбежал к нему.

— Папочка, отведите меня в школу, я хочу учиться!..

— Конечно, сынок, конечно! Ты будешь учиться, я буду работать — все у нас пойдет хорошо.

На другой день Гиясэддин пошел в школу, а Мирзо Латиф вооружился тростниковым пером — каламом, бумагой, положил перед собой книгу и занялся работой. Трудолюбия и упорства ему занимать не приходилось: не прошло и недели, как диван Хафиза был вручен купцу-афганцу таким, будто его переписали заново. На вырученные деньги Мирзо Латиф купил кое-что из домашней утвари и необходимые продукты. Все как будто наладилось, — но недаром ведь говорят, что беда никогда не приходит одна.

Как-то во время игры с мальчишками своего квартала, Гиясэддин произнес несколько русских слов. Ребята удивленно уставились на него.

— Я разговариваю совсем как русский, — похвалился Гиясэддин. — Я в Кагане одевал русскую одежду и играл с русскими мальчиками.

— Может быть, у тебя есть и русская одежда?

— Есть.

— А ну, надень, мы посмотрим.

— Ладно, завтра надену.

Утром следующего дня, воспользовавшись отсутствием отца, Гиясэддин переоделся в форму, в которой ходил в каганскую школу, и незаметно выскользнул на улицу. Мальчишки тут же окружили его, загалдели: «Русский, русский!..» Гиясэддина схватили под руки, потащили к мечети. Здесь сидело несколько мулл и стариков. Увидев среди детей «русского мальчика», они растерялись. Откуда он взялся?

Продолжая галдеть и перебивая друг друга, мальчишки объяснили, что это вовсе не русский, а Гиясэддин, сын «того самого Мирзо Латифа».

— Тьфу, кафир!

— Тьфу, неверный!

Муллы и старики возмущенно зашептались, злобно поглядывая на сбитого с толку мальчика. Неведомо откуда появившийся домулло, учитель Гиясэддина, больно схватил его за ухо и завопил:

— Это еще что такое? Ты одел одежду кафиров, чтобы осквернить наш квартал?

Он плевал Гиясэддину в лицо, на одежду, выворачивал ему ухо, топал ногами и изрыгал проклятия.

— Чтоб ноги твоей не было в школе, если сейчас же не сожжешь эти одежды! — кричал он. — Отец твой джадид, он отрекся от веры и тебя тащит по этой дорожке! С корнем надо вырвать ваш род, с корнем, чтоб и следа не осталось!

Гиясэддин возвращался домой весь в слезах. Вечером мать рассказала о случившемся отцу. Мирзо Латиф не ругал сына, но очень спокойно сказал, что пусть эта беда послужит уроком и что впредь Гиясэддину следует быть осторожнее.

— Все это, конечно, глупости, — добавил он, — религия не имеет никакого отношения к одежде. Религия — это убеждение, вера, живущая в сердце. Если человек повяжет на голове большую чалму, но в сердце у него пусто, веры от этого не прибавится. Однако таково уж наше время, оно судит о человеке по размерам чалмы и покрою одежды… Не носи пока свою форму, сынок, потерпи немного: твой день впереди. Он еще придет.

Да, отец Гиясэддина верил в иные дни, был убежден, что они не за горами. Людям, подобным Мирзо Латифу, трудно жилось тогда в Бухаре — в самом сердце исламистского средневековья, изуверского фанатизма и мракобесия. Но несмотря на гнусную клевету, преследования и жесточайший террор, число таких людей неуклонно росло. Они, как известно, в конце концов победили. День, о котором мечталось, пришел.

Сам Мирзо Латиф, однако, не дожил до счастливых дней. Через год после переезда в Бухару за ним пришли люди кушбеги. Дело было под вечер. Мирзо Латиф сидел дома, переписывая рукопись. Услышав топот ног во дворе и мгновенно поняв, в чем дело, он не испугался и не убежал, а достал из сундука какие-то бумаги, бросил их в огонь, затем мужественно шагнул навстречу пришедшим. На него посыпался град ударов.

— Джадид!

— Кофир!

— Бей его, вяжите!

Мирзо Латифа сбили с ног, поволокли, как мешок, пыльной улицей, сквозь злобно неистовствовавшую толпу мулл и торговцев, каждый из которых норовил пнуть несчастного ногой. Слезы и вопли жены Мирзо Латифа и его детей никого не трогали. Толпа напоминала дикого зверя.

С тех пор Гиясэддин не видел отца. Месяца за четыре до революции семья узнала, что по высочайшему повелению эмира Мирзо Латиф после долгих и мучительных пыток был казнен. Родные не смогли даже оплакать его: в квартале Бозори Алаф жили в основном баи и муллы, реакционеры и контрреволюционеры. Едва заслышав плач, они сбегались, требуя замолчать и осыпая сирот проклятиями и бранью.

После того, как люди кушбеги увели отца, Гиясэддин вынужден был, так и не дочитав до конца Коран, бросить школу и поступить учеником к цирюльнику.

Но вскоре взошла их заря, заря всех обездоленных — революция изгнала эмира, кази и других властелинов… Новое правительство помогло семье Мирзо Латифа, выдало единовременное денежное пособие и стало выплачивать пенсию. Гиясэддин опять пошел учиться, на этот раз в новую советскую школу.

Однажды сюда пришла какая-то комиссия. Среди ее членов Гиясэддин узнал одного. Сердце у него готово было выскочить из груди, он обрадовался так, словно наконец-то увидел отца.

— Халимджан-амак! — вскрикнул он и бросился на шею своему старому другу.

— Братишка, дорогой! — обрадовался Халимджан. — Неужели это ты? Как мать, как сестра? Где вы живете?.. Наконец-то! Я ведь давно ищу вас… Значит, в квартале Бозори Алаф? Хорошо, очень хорошо… Тяжела была весть о твоем отце, — вздохнул он, — успели палачи отомстить ему… Обязательно зайду к вам, вот только закончим работу, освобожусь немного…

Вечером того же дня Халимджан пришел к ним домой. Мать Гиясэддина не закрывала лица при нем еще в Кагане; теперь, увидев его, она вспомнила покойного мужа, зарыдала, но вскоре успокоилась, расстелила дастархан с нехитрым угощением… Сидели долго, рассказывая друг другу о пережитом и наболевшем, потом Халимджан сказал:

— Кончилась ночь, кончаются страдания бедняков. Советское правительство Бухары поможет труженикам, остатки контрреволюционных элементов постепенно будут уничтожены. Я работаю в Центральном Комитете партийного объединения[41]. Мне поручили заниматься молодежью. Мы открываем школы, будем направлять молодежь на учебу в Ташкент и в Москву, дела теперь пойдут хорошо…

— Вчера, — заговорила мать Гиясэддина, — один наш сосед сказал, чтобы такие, как мы, не зазнавались, чтобы помнили, кто мы на самом деле, потому что, хотя и революция и правительство новое, но все в руках стоящих людей, — так сказал он, — в руках старых чиновников… и даже среди Назиров есть их друзья… Мне страшно стало, вот я и хочу попросить Гиясэддина, пусть лучше не ходит в школу, не торопится, пусть пока поработает у своего цирюльника учеником, посмотрим, что и как будет дальше!..

Халимджан внимательно и серьезно слушал.

— Не придавайте такого значения словам соседа — сосед, очевидно, враг Советской власти, — сказал Халимджан. — Если и затесались в наши ряды чужие нам люди, то не сегодня-завтра мы разоблачим их. Однако Назиры наши и основная масса служащих — люди преданные. Советское правительство Бухары — правительство бедняков и тружеников. Во главе нашего партийного объединения стоят люди опытные, свои, прошедшие длинный путь революционной борьбы. Таких людей много и в правительстве… С другой стороны, правда, сильна и контрреволюция, она старается запугать людей, потащить их за собою. Но вы не волнуйтесь, пусть Гиясэддин учится, пусть учится и Малахатджан, пусть она посещает женский клуб.

Мать пожелала Халимджану добра и благополучия и попросила его помочь в воспитании сына. Халимджан обещал.

Через неделю Гиясэддин прибежал из школы сияющий и радостный, горячо расцеловал мать.

— Поздравьте! — сказал он. — Меня сегодня в комсомол, в члены молодежного партийного объединения приняли, дали членскую книжку! Вот она!

Мать не знала значения слов «комсомол», «партийное объединение», не могла понять, что за книжку показывает Гиясэддин, но обрадовалась за сына, воздела руки, моля бога ниспослать ему счастье.

— В квартале Кафши Олак, — сказал Гиясэддин, — открылся женский клуб, там учатся женщины и девушки, изучают разные науки и ремесла. Пусть Малахатджан завтра пойдет туда.

— Довольно с нас и того, что ты учишься, — сдержанно ответила мать. — А Малахат пусть занимается по хозяйству.

— Нет, она должна пойти в клуб, — возразил Гиясэддин. — Халимджан-амак так сказал!

— Нельзя! — покачала мать головой.

— Пойду! — подала вдруг голос сама Малахат. — Соседская дочь ходит, а чем же я хуже нее?

— У дочери соседей своя дорога, у тебя — своя!

— Нет, нет и я буду ходить!

Уговоры матери не помогли, Малахат все-таки пошла учиться. В судьбе бедной женщины все перевернулось: в последнее время жизнь стала задавать ей так много вопросов, что ответить на них было просто невозможно. Не успела она еще примириться со своевольным поступком дочери, как Гиясэддин принес новую весть.

— Сегодня четверых из нас вызвали в Центральный Комитет… в контору молодежного объединения, — объяснил он, увидев на лице матери недоумение. — Сказали, что нас отправят в Ташкент на комсомольские курсы. Мы все согласились и через два-три дня поедем в Ташкент.

— Что, что? В Ташкент?

— Да, мамочка, в Ташкент! Это совсем ненадолго, всего на три-четыре месяца…

Мать вздохнула.

— Что мне сказать тебе? Сам ты разве не видишь, какие времена? Говорят, опять будет война, инглис[42], говорят, придет, Большевика будет убивать, а ты в Ташкент едешь!

— Ничего не случится! — спокойно возразил Гиясэддин. — Это опять мутят воду контрреволюционеры. Откуда здесь возьмутся англичане? Да и как им справиться с Большевиком? Ведь Большевик — это весь народ. Больше не быть нам в руках угнетателей, мамочка, не бойтесь!

— Дай бог, чтобы было так!

Три дня проплакала мать, собирая сына в дорогу.

Гиясэддину с товарищами не терпелось сесть в поезд. Неожиданная поездка в Ташкент представлялась им большим праздником.

После шестимесячной учебы и возвращения в Бухару Гиясэддина назначили заведующим отделом городского комитета комсомола. В его обязанности входила работа с учащейся молодежью, организация пионерских отрядов и руководство ими.

Работа захватила Гиясэддина, увлекла, он редко стал бывать дома. Первые пионерские организации были созданы в пионерских домах и при школах-интернатах. Если приходилось сталкиваться с той или иной трудностью, Гиясэддин неизменно обращался к Халимджану, и Халимджан-амак охотно помогал ему советом, подсказывал наиболее разумное решение трудного вопроса, а иногда и нажимал на некоторых волокитчиков… Так было, когда шили пионерам форму. Халимджан-амак помог пробить стену равнодушия в Назирате просвещения, и Гиясэддин, уже отчаявшийся, получил для своих пионеров триста рубашек-полурукавок, триста коротких штанишек и триста тюбетеек.

Пионеры прошли по улицам Бухары под развевающимся красным знаменем, с барабанным грохотом, поражая горожан своими стройными рядами. Их провожали изумленными либо радостными взглядами. Встречалось немало и злобных, но о них в такой день не хотелось думать.

Вскоре Халимджана командировали по важным делам в Восточную Бухару. Уезжая, он похвалил Гиясэддина за работу, велел не зазнаваться, а потом, как бы между прочим, сказал:

— Мать жаловалась, что дома редко бываешь. Это нехорошо, ты ведь сейчас самый старший в доме.

Халимджан-амак был прав.

Гиясэддину действительно не мешало бы больше знать о том, что творится дома. Проводив Халимджана, он забежал с вокзала домой, прилег отдохнуть. Тянуло ко сну. Мать подсела рядом, осторожно сказала:

— К сестре твоей, к Малахатджан, сосед сватался.

— Какой сосед? Не знаю такого, — удивился Гиясэддин, потому что поблизости не было никого из молодых, кто мог бы сойти за жениха.

— А наш сосед Назир? Назир по охране здоровья?

— Назир? Но ведь Назир… Не может быть, вы просто не так поняли.

Мать обиделась.

— Дожила до седых волос и перестала понимать, о чем может толковать сваха, — сказала она. — Этот Аткияходжа, Назир по охране здоровья, человек авторитетный, уважаемый… и приданое будет хорошее, и махр[43]…

Сон с Гиясэддина как рукой сняло, он вскочил, хмуро уставившись на мать. Судя по ее словам, она согласна отдать дочь за Аткия, этого толстого безродного эфенди Назира здравоохранения, который в свои пятьдесят лет решил жениться, имея жену и взрослых детей.

— Все в твоей власти, — сказала мать. — Если согласишься, благословим и начнем готовиться к свадьбе…

— Разве эфенди Назир забыл, в какое время живет, кем и где работает? — раздраженно прервал ее сын. — Разве не уничтожены власть эмира, ее законы и обычаи? Кто позволит ему брать вторую жену?! Сами подумайте, моей сестре только пятнадцать лет, она учится в школе. Я никогда не дам согласия на то, чтобы сделать ее несчастной паландж[44]… Пойдете на это своей волей, на меня не обижайтесь!

— Неужели я сделаю что-нибудь без твоего согласия? — кротко ответила мать. — Ты ей старший брат, власть над нею в твоих руках.

— Отправьте назад все подношения, — сказал Гиясэддин, на этот раз уже спокойнее. — Передайте, что Малахит еще рано выходить замуж. Когда подойдет время, она выберет себе мужа сама.

Гиясэддин долго не мог заснуть. Он хорошо понимал, что навечно свергнуты с лица Бухарской земли гнет и насилие; бедный люд, трудящиеся массы взяли власть в свои руки. Свобода и равенство, все блага народу, — народ сам хозяин своей судьбы — вот лозунги нового правительства.

Но почему же тогда в числе руководящих работников подвизаются и бывшие богатеи и бывшие муллы? Почему члена правительства Народного комиссара называют господином? Почему купцы и зажиточные люди продолжают процветать: землю у них не отобрали, конфискованный эмирский скот им распределяют наравне с бедняками?

Гиясэддина давно волновали эти вопросы, нет-нет, да и задавал он их себе, а искать ответы забывал в суматохе дел и забот. Он пожалел, что Халимджан-амак находится так далеко… Тот бы объяснил, отчего темные дельцы частенько выходят сухими из воды и почему некоторые эфенди Назиры — господа Народные комиссары попирают законы, будто они не представители народной власти, а эмирские наместники.

Все смешалось в голове Гиясэддина. Откуда ему в ту пору было знать законы классовой борьбы и исторического развития? Он мог лишь догадываться, мог исходить из фактов, лежащих на поверхности. И эта зыбкость предположений была мучительнее всего…

Гиясэддин скрипнул зубами, перевернулся на другой бок. «Женщины равноправны с мужчинами, — подумал он, — никто, говорят, не смеет посягать на права женщин, но большинство из них по-прежнему сидят рабынями дома, а мужья не боятся приводить вторую жену… Даже Назир здравоохранения — Народный комиссар, член правительства!»

Гиясэддин твердо решил выяснить волнующие его вопросы и не оставлять без последствий поступок Назира. Уехал Халимджан-амак? Что ж, есть другие, они ответят, разберутся, помогут!..

Рано утром, отправляясь на работу, он столкнулся в воротах со свахой, которая пришла, по всей вероятности, за ответом. Гиясэддин хорошо знал эту развратную, крикливую женщину, грязную посредницу в темных делах, и загородил ей дорогу.

— Уходите, — сказал он, — моя сестра не хочет выходить замуж. И запомните: чем дальше вы будете обходить наш дом, тем меньше будет у вас неприятностей.

Сваха, вздрогнув, отступая, замахала руками, завизжала на всю улицу:

— Сгинь, сгинь! Провались вместе с сестрой, у меня от страха разорвалось сердце, душа ушла в пятки… Сумасшедший! Сгинь, проклятый!

«Сумасшедший!»

Мало ли что можно услышать от женщины со скандальным нравом? Тогда Гиясэддин пропустил это слово мимо ушей, но сколько страданий оно доставило ему потом! Слово пошло гулять по кварталу, он слышал его отовсюду, оно неслось с высоких стен и из-за крепких ворот, ползло следом змеей — шепотком: «девона! девона! девона!..»

Гиясэддин, посоветовавшись с товарищами, написал в газету «Бухарские известия» статью, в которой призывал защищать права женщин и девушек и подробно рассказал случай со сватовством Назира здравоохранения.

Статью печатать не хотели; редактор газеты — человек с кудрявой шапкой волос на голове, в очках с золотой оправой, сером костюме и жилетке, по которой сползала золотая цепочка часов, — посоветовал не распространяться на подобные темы; но под нажимом вышестоящих организаций он вынужден был подписать статью в набор. Там она пролежала еще некоторое время и только после неоднократных напоминаний вышла в свет, вызвав смятение среди некоторой части читателей. Вопрос о Ходже Аткия обсуждался на совместном заседании Центрального Комитета партии и революционного Совета; ему было объявлено взыскание, несмотря на все запирательства и попытки обвинить Гиясэддина в клевете.

Вот тогда и начало раздаваться отовсюду слово «девона» — «сумасшедший»…

В дни торжеств Гиясэддин обычно надевал пионерскую форму — короткие, до колен, штаны, красный галстук, тюбетейку. Видя его в такой одежде, некоторые люди, особенно старики, хватались за голову, недоуменно покачивали головами, злобно перешептывались. Только потом Гиясэддин понял, как умело воспользовались этим враги, окружив его липкой паутиной лжи.

— Девона, девона, — неслось отовсюду.

Даже мать стала сомневаться:

— Сыночек, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, а что?

— Но может быть… — Мать замялась, не зная, как сказать, потом решилась: — Люди говорят, что у тебя повредился рассудок, ты, говорят, ходишь по улицам босиком, с непокрытой головой… Это правда?

Гиясэддин рассмеялся и ответил, что не следует верить подобным словам: их распускают глупые, сами выжившие из ума, люди, вроде свахи; все это ложь.

Но старушка стояла на своем.

— Не дай бог, если в тебя вселилась нечистая сила, что мне тогда остается делать, несчастной?! Пропадем мы с Малахат. Пожалей хоть сестру…

Кто вам сказал эту чушь? — возмутился Гиясэддин.

— Все говорят! — всхлипнула мать. — Почему ты не стыдишься людей, почему ходишь в коротких штанах, в одежде неверных, с непокрытой головой, почему?! Брось эту одежду, сыночек, одевайся, как все люди…

Гиясэддин растерялся.

— Хорошо, мамочка, — сказал он, — я не буду больше носить пионерскую форму, буду ходить как все… Но неужели и вы считаете меня сумасшедшим?

Сердце матери, конечно, отказалось верить такой беде. Она обняла сына, заплакала.

— Есть еще у нас враги… Чем мы виноваты перед людьми? Почему они не оставят нас в покое?

— Врагов у нас пока хватает, — ответил сын. — Им не по нраву наша новая жизнь. Но я не покорюсь и буду бороться с ними!..

… — В том темном зиндане, — продолжал свой рассказ Остонзода, — в доме для умалишенных Ходжаубани, я понял, что людей, подобных ака Мирзо и Гиясэддину, бросали сюда сознательно, по заранее выработанному плану. Очевидно, здесь сводились не только личные счеты…

Гиясэддину удалось успокоить мать, но он не мог заткнуть рты своим врагам. Сплетня росла с каждым днем. Знакомые стали избегать его на улицах, товарищи — поглядывать с сомнением и всерьез справляться о самочувствии. Гиясэддин изо всех сил крепился, потом пытался отшучиваться, наконец, начал сердиться. Все это принималось за признаки безумия. Паутину лжи и клеветы ткал опытный паук, она прочно опутала Гиясэддина.

И наступил день, когда двое или трое друзей (друзей ли?), обманув, привели его сюда, к Ходже. Здесь на него не замедлили надеть цепи.

— Откуда мне знать, — говорил Гиясэддин, — может быть, эфенди Назир женился на моей сестре, забрал ее к себе и теперь самодовольно ухмыляется? Кто знает… Но я верю в свою победу. Я знаю, Советская власть крепнет изо дня в день, и врагов у нее становится все меньше. Вот увидите, не сегодня-завтра возвратится Халимджан-амак, он придет сюда и уничтожит это гнездо негодяев. Мы снова станем свободны, не отчаивайтесь, не забывайте, что есть партийцы, комсомольцы, и если мы как-нибудь дадим им знать, они освободят нас из этого зиндана!

Кто-то из безумных истерично расхохотался:

— Нас освободят, куда поведут? Пускай лучше убьют, чем быть назиром, надевать мундир и брюки, ходить с длинными волосами и кататься в шайтан-арбе. Нет, никогда! Сами садитесь в свой автомобиль! Я стану хатибом[45] большой мечети, и будут у меня даровые плов и шурпа…

— Браво, молодец! — ответил ака-Мирзо. — Дело твое, только не забудь пожалуйста нас, когда станешь хатибом… — Он зевнул. — Спать, однако, пора, уже поздно, сейчас будет светать. Постарайтесь хоть немного соснуть.

Но сумасшедший не дал спать. Он издал протяжный вопль и, причитая, забился головой о столб, поддерживающий навес. Ака Мирзо пытался удержать его, а он все вырывался и тянулся к столбу. Подоспел Гиясэддин, вдвоем они с трудом оттащили сумасшедшего и брызнули ему в лицо холодной водой — единственным лекарством в нашем зиндане. Сумасшедший также неожиданно утих.

Однако следом поднялся другой и, приплясывая, затянул гнусавым голосом песню; третий чему-то рассмеялся и продолжал смеяться, не переставая, схватившись за живот, катаясь по земле… Ака Мирзо и Гиясэддин переползали, насколько позволяла цепь, от одного к другому и успокаивали их, а я, забившись в страхе в угол, дрожал всем телом и не знал, что делать.

Мне кажется, нет и не было на свете зиндана страшнее, чем этот. С чем сравнится душевная боль? Человек может перенести любые физические страдания, но когда топчут его сердце, когда в душу плюют, когда он знает, что заведомо оклеветан, нет пытки хуже… «Не родиться бы мне совсем, — думал я, — умереть бы, когда умирала мать, я не попал бы сюда. Что я видел на свете за короткую жизнь? Бедность, нищету, одиночество, притеснения Ахрорходжи и, наконец, этот зиндан…»

Меня лихорадило, зуб не попадал на зуб. Может быть, кинуться, как тот безумец, на столб и разбить себе голову? В кровь, насмерть?

Не знаю, сколько времени прошло, пока установилось какое-то подобие тишины, — минута казалась вечностью. Ака Мирзо притих в своем углу, один Гиясэддин продолжал сидеть.

— Нет, не спится, — сказал он. — О чем не передумаешь, стремясь вырваться на свободу…

Ака Мирзо, оказывается, не спал.

— Свобода… — вздохнул он и после небольшой паузы добавил:

«Ступит вновь Юсуф на землю Ханаана, — не тужи»[46]

Предутренняя темнота еще не сложила своих черных крылев, хотя рассвет был близок.

На многое открылись у меня глаза в ту ночь…

4

Я уже говорил, что, вернувшись из кишлака, Ахрорходжа поселился в квартале Дегрези, в нашем доме. Болохону он приспособил для себя и своих гостей; туда не имели права подниматься ни я, ни его жена…

Остонзода на мгновение задумался.

— Если в сердце вспыхнет огонь любви, человек забывает о горестях жизни, — сказал он вдруг, без всякой видимой связи с предыдущим. — Глупец, я не послушался Лютфиджан и попал в капкан. Мир казался мне лучезарным. Не могло быть в таком мире зла, он сотворен для добра. Так думал я. Любовь ослепила меня!

Это произошло через год после революции. Ахрорходжа присвоил себе все наше имущество и постепенно превратил меня в своего слугу. Я мог не повиноваться ему, мог заявить властям, мог нарушить его запрет и пойти в школу… многое мог сделать, но не сделал. Ахрорходжа лисой влез в душу, и я поверил ему… Дядя! — горько усмехнулся Остонзода. — Из-за моей любви к Лютфи этот дядя и объявил меня сумасшедшим.

Вечером того дня, когда мы вернулись из кишлака, я вышел на улицу навестить друзей и соседей. За три-четыре дома от нашего на суфе сидел юноша, при виде которого у меня радостно забилось сердце. Это был Шарифджан, брат Лютфи! Нет, нет, это был… это была роза из сада моих надежд, — она расцвела у тех ворот в тот октябрьский ранний вечер, это была звезда моего счастья, неожиданно вспыхнувшая в сумрачном небе!..

Я кинулся к нему со всех ног, мы горячо обнялись. Перебивая друг друга, расспрашивали о делах, о житье-бытье, о родных… Отца их, машкоба, убили эмирские сарбозы, когда он перешел на сторону большевиков. Красные аскеры похоронили его вместе с другими жертвами контрреволюции, воздав все почести… Дом Шарифджана и Лютфи в квартале Мирдусти был разрушен, поэтому правительство поселило их в конфискованной у какого-то богача квартире. Богач, бросив все имущество, бежал следом за эмиром.

— Мать моя выздоровела, ее лечили в больнице, — сказал Шарифджан. — Я учусь в советской школе, сестра Лютфи — в женском клубе. Мы живем хорошо. Хочешь, идем к нам в гости?

Я не отказался, вошел, с любопытством оглядываясь. Квартира небольшая, но и не маленькая: из трех комнат, с подвалом и болохоной. Двор вымощен кирпичом, во дворе цветник и абрикосовое дерево. Матери дома не было, а Лютфи сидела в комнате и что-то шила при свете лампы.

— Салом, Лютфиджан! — сказал я, не сводя изумленного взгляда с ее прекрасного лица. — Узнаете, не забыли?

— Ассалом! — подбежала она к нам. — Это вы? Правда, вы? Откуда? Как вы нашли нас?.. Шарифджан?

Шариф засмеялся.

— Я поймал этого беглеца на улице и притащил к нам.

— Правильно сделали, — сказала Лютфи, улыбаясь. В то мгновение я забыл все беды, — такой чудесной была ее улыбка.

— Не называйте меня беглецом, меня увезли силой, только сегодня мы вернулись из кишлака. Бог, видно, не хотел нашей разлуки, поэтому мы снова стали соседями. Через три дома по той стороне — наш дом, мы жили здесь с отцом… Сейчас у нас Ахрорходжа: их дом разбило…

— Нет, — перебил меня Шариф, — с их домом ничего не случилось, это в наш дом попали снаряды.

Но я не слушал его, не в силах оторвать взгляд от Лютфи.

— Хорошо, что наш дом уцелел, — говорил я, — бог меня пожалел…

Шариф и Лютфи засмеялись.

— Не смейтесь, вы теперь мне самые близкие люди…

— Почему мы стоим? — сказала Лютфи. — Я сейчас…

Она быстро расстелила дастархан, заварила чай.

Втроем мы весело провели время.

— В клубе нам рассказывают о новой жизни, учат грамоте, помогают женщинам, которым тяжело, — рассказывала Лютфи.

— Значит, вы умеете читать и писать? — спросил я.

— Да, понемногу упражняюсь…

— Умеет, умеет! — вставил Шариф. — Даже меня учит.

— Тогда и меня научите, пожалуйста. Я тоже хочу уметь писать и читать.

Улыбка Лютфи показалась мне ярче солнца:

— Хорошо, приходите, я буду с вами заниматься.

Возвратилась с работы ее мать, тоже обрадовалась мне, сказала, чтоб заходил почаще.

Так восстановилась наша дружба.

На другой день я не находил себе места, и, едва наступил полдень, сел у ворот караулить Лютфи. Она должна была возвращаться из клуба. Я не сводил глаз с дороги. Каждая паранджа привлекала мое внимание, потому что Лютфи в то время тоже ходила на улицах в парандже, только вместо черного чимбета — сетки из конского волоса — закрывала лицо белой кисеей.

Тогда был такой обычай: девушка до замужества не носила чимбета, — и поэтому, стоило увидеть на ком-нибудь кисею, как я уже мчался навстречу, думая, что это Лютфи.

Она появилась, однако, далеко за полдень, часа через три. Я не знаю, как о ней думали другие, наверно, никто не называл ее прекрасной пэри, луноликой и другими поэтическими словами, но, по-моему, не существовало на свете такой красавицы, как Лютфи, только у ней одной была такая чудесная походка и ослепительная улыбка. Стоило ей улыбнуться, и, будь в то время холодная зима или слякотная осень, — в моем сердце расцветала весна…

— Салом, Лютфиджан! Наконец-то ты пришла.

— Я опоздала?

— Не знаю, но время тянулось страшно медленно.

— Я всегда прихожу в это время.

Лютфи откинула с лица кисею и, взявшись за руки, мы пошли к ней домой. Шарифа дома не оказалось. Как и вчера, Лютфи расстелила передо мной дастархан, приготовила чай, и лишь потом взяла букварь.

— Это «алиф»[47], — показала она.

Я машинально повторил за нею — машинально потому, что глядел не в книгу, а на нежный профиль Лютфи, и в моей душе сами собой складывались пылкие и бессвязные фразы любви.

В тот день она обучила меня трем буквам — моя «учительница» оказалась терпеливой и настойчивой. Три буквы… Я не только отличал их от других, но умел написать, — и Лютфи засияла радостью. А я… я тогда, не в силах сдержаться, сказал ей все. Помните поэта?

Молчание отвергнув, на миг я дерзким стал:

Любимой — будь что будет — я о любви сказал.

Наверно, в то мгновение я был косноязычен, путался в словах, сбивался, повторялся, краснел и бледнел. Пот катил с меня градом и, только умолкнув, решился я взглянуть на Лютфи. Она не убежала, стояла, смутившись, опустив глаза, и длинные ресницы тенью лежали на лице… Я и сейчас не знаю, какая сила подняла меня, как я осмелился привлечь Лютфи к себе и поцеловать в щеку — туда, где чернела родинка.

Она вспыхнула, вырвалась и побежала, я — за ней. Она заперлась в кухне и бранилась оттуда, называя меня бесстыдником, сконфузившим ее, а я стоял под дверью и ликовал.

С улицы донесся голос ее матери; я сказал об этом Лютфи; она, отворив кухню, в смятении схватилась за нож, начала кромсать лук и морковь. Это получилось кстати — мать принесла с собою рис и мясо; смеясь, она сказала, что сегодня придет некая гостья сватать Лютфи. На меня словно ведро холодной воды вылили.

Мать догадалась обо всем с первого взгляда.

— Пусть приходит, — ответила она. — Встретим, как полагается, в гостеприимстве не откажем, а насчет самого главного — ответим, что у девушки уже есть хозяин, — и ласково улыбнулась мне.

Я смущенно опустил голову.

Лютфи на другой день рассказала, что сваха ушла, ничего не добившись. Мать сдержала свое слово. Сколько сваха ни старалась выпытать, что это за «хозяин» объявился у Лютфи, мать не открыла тайны.

Быстро прошел месяц. Лютфи меня любила, а ее мать и брат уважали — я был счастлив. Никогда я не ждал так нетерпеливо отца, как в те дни, но он все не шел и не шел… Наконец Ахрорходжа сказал, что отец погиб, его похоронили и один из товарищей, участвовавших в похоронах, принес мне на память отцовский кошелек. Ахрорходжа достал из кармана кошелек, протянул его…

Я остолбенел, в глазах потемнело. Отец!.. Это был его кошелек, пробитый пулей, пустой… Отец всегда держал его при себе, там он бережно хранил к моей свадьбе золотую десятирублевку…

Теперь у меня осталась одна радость в мире — любовь к Лютфи… Она не была тайной для Ахрорходжи и принесла мне беду.

Как-то мы стояли у дома Лютфи: я — на улице, она — за воротами. Ахрорходжа бесстыдно подкрался сзади и глянул через мое плечо — Лютфи вскрикнула, закрыла лицо руками, убежала.

— А, с девочками забавляешься? Тоже новость, поздравляю!

Потом, уже дома, Ахрорходжа сказал, что он пошутил и обижаться не надо. Это, мол, было проверкой. Он давно догадывался и даже посылал узнавать сваху… Препятствовать он не будет, а что касается Лютфи, то пусть она заходит к нам, как в свой дом, скрывать тут нечего, ведь все равно придет день, когда нас соединит он сам, Ахрорходжа!.. Да, да, он, Ахрорходжа, сыграет мне, даст бог, свадьбу, однако сейчас, в это тяжкое время, я должен беспрекословно повиноваться ему и ничего от него не утаивать.

И опять я поверил ему — поверил и обрадовался, как радуется странник, встретивший в пустыне неожиданного друга!.. Лютфи призывала быть благоразумным, убеждала меня, что у Ахрорходжи грязные цели, он посылал сваху сватать не мне, а себе, — но я не слушал Лютфи. Ахрорходжа усыпил меня, коварно оплел паутиной, точь-в-точь как паук, который готовится высосать из своей жертвы кровь. Всякий раз, когда я заговаривал о Лютфи, он убеждал дождаться осени, потерпеть, «пусть пройдет хотя бы годовщина смерти отца, устроим ритуальное поминание, тогда и сыграем свадьбу»…

Я соглашался с ним. За это время Лютфи успела освоить грамоту, она читала толстые книги и умела считать. Занятий мы не бросали, занимались вместе, так что я тоже научился отличать буквы и складывать их в слова.

Никогда не забуду того дня, когда Лютфи сказала, что она стала комсомолкой. Что-то новое, еще неуловимое появилось в ее взгляде и в звучании голоса.

— Если хотите, комсомольцы помогут нам, мы сможем пожениться, — смело сказала она.

Но я, потерявший дорогу, опутанный ложью Ахрорходжи, не верил комсомольцам и заявил в ответ, что свадьба будет по нашим обычаям.

— Нам сыграет свадьбу Ахрорходжа, — сказал я.

Это была наша последняя встреча: через два дня Ахрорходжа привел меня в зиндан шейха Ходжаубани.

…Что мне было делать теперь? К кому взывать? Где искать выход? Если бы Лютфи узнала о моем несчастье!.. Неужели Ахрорходжа поймает в свои сети и ее?..

Я не находил себе места от горя, мысли давили, одна горше другой, и от них, казалось, лопнет моя голова.

«Ахрорходжа, думал я, теперь подстерегает Лютфи. А вдруг она попадется ему в лапы?! Нет, нет, она комсомолка, она свободная девушка, гордая, независимая, ей помогут!.. И все-таки… Да, надо бежать отсюда, сегодня же бежать, во что бы то ни стало!.. Но как?»

— Не ломай себе голову, сынок, — сказал ака Мирзо. — Спи, придет день — поговорим… Утро, говорят, мудренее вечера.

— Где выход? Выход где? — в отчаянии воскликнул я.

— Бог — наш падишах, все в руках властелина! — ответил ака Мирзо.

Снова тишина, на этот раз — ни звука.

* * *

Занималась заря.

Легкий, утренний свет медленно разгонял тьму нашего зиндана. Я так и не сомкнул век; лишь на мгновенье забылся, но, услышав густой и мягкий, трогающий сердце бас ака Мирзо, тут же пришел в себя. Он, по обыкновению, встречал рассвет стихами:

Вчера меня с зарей оставили все муки,

И влагой животворной поили чьи-то руки.

Терпение и твердость я сохранил вполне,

И память прошлых дней вернула счастье мне.

— …Если бы и нам это утро принесло избавленье от мук, если бы и нам, как Хафизу, счастье увидеть, ведь и мы стойко держим себя в беде! Разве не так, Гиясэддин?

— Так! — ответил Гиясэддин.

— Я хочу вам сказать кое-что, — сказал ака Мирзо и понизил голос. — Идите сюда.

Мы подползли к нему.

— Сегодня ночью я заново продумал всю свою жизнь. Нельзя опускать руки, нельзя! — возбужденно зашептал он. — Не на время у нас установилась Советская власть — навсегда утвердилась! Крепнет она, ей уже никто и ничто не помешает, основа у нее прочна — народная основа… Я подумал об этом и решил, что нам надо действовать. Ты говорил, что Лютфи ходит в женский клуб?

Я кивнул.

— Если не возражаешь, я пошлю ей записочку.

— О, если бы… Если вы сделаете это благое дело, я буду благодарен вам до конца жизни.

— Но с кем вы отправите записку? — спросил Гиясэддин.

Ака Мирзо улыбнулся:

— Записку пошлю любимой… И тут нас поддержит любовь!

Мы ничего не поняли.

— Все просто, — объяснил ака Мирзо. — Гулямали, которого ты назвал «медведем», влюблен, он любит одну из работниц женского клуба. Понимаете теперь? Как-то он просил меня написать ей письмо, все рассказал… У меня сохранился клочок бумаги, мы сейчас напишем записку Лютфи, — и ака Мирзо торжествующе глянул на нас.

— Пусть Лютфи идет в партийную организацию, к дяде Халимджану, он, наверное, вернулся из Восточной Бухары, — откликнулся Гиясэддин. — Он меня хорошо знает и любит!

— Можно! — сказал ака Мирзо, вытаскивая из какой-то щели клочок бумаги. — Где наш калам, Гиясэддин?

Тот достал откуда-то кусочек угля. Ака Мирзо призадумался, потом быстро написал на листке несколько строк и, сложив бумагу, вновь сунул в щель:

— Пусть подождет здесь «медведя».

«Медведь» не заставил себя долго ждать. Он поздоровался с ака Мирзо, потом улыбнулся мне.

— Как, братишка, прошла ночь? — спросил он. — Хорошие сны снились тебе?

Я промолчал. «Медведь» обошел всех узников, справляясь о самочувствии, проверил все цепи, кандалы и наручники, затем громовым голосом объявил:

— Сейчас господин Ходжа вернутся из мечети и станут заклинать вас. Приготовьтесь! Будьте почтительны, не показывайте его светлости свою строптивость, потому что, сами знаете, вам же будет хуже.

— Ладно, знаем, — ответил за всех ака Мирзо. — Подойди-ка лучше сюда, у меня к тебе дело одно.

«Медведь» настолько приблизился к ака Мирзо, что совсем закрыл его; они пошептались, потом «медведь» раскатисто расхохотался (я испуганно вздрогнул) и, поднявшись во весь рост, сказал:

— Если проголодались, будьте довольны и радуйтесь — это добрый знак. Бог захочет — будет и завтрак, и все, что душе вашей угодно.

Когда он ушел, ака Мирзо на мой смятенный взгляд улыбнулся и кивнул головой — все благополучно. Я успокоился.

Примерно через час появился шейх — началось «заклинание», сопровождаемое, как всегда, избиением. Шейх бормотал под нос молитвы, опуская на головы и спины несчастных толстый камчин. Извиваясь под ударами, одни сумасшедшие отвратительно бранились, других била лихорадка, они кричали и это доставляло Ходжи — по лицу видно — наслаждение… Очередь дошла до ака Мирзо. Он даже не взглянул на шейха, словно били не его. Шейх торопливо пробормотал над ним «заклинания» и направился ко мне, хмурый и злой; я услышал одно только слово — «бисмиллах» — и чуть не вскрикнул от дикой боли. Не знаю, откуда только во мне взялись силы: смерил своего мучителя презрительным взглядом и не закричал… Стиснув зубы, я смотрел ему прямо в глаза, не мигая. Шейх, наконец, отвернулся, что-то пробормотал и ушел.

— Молодец! — сказал мне ака Мирзо. — В наших условиях мы не можем мстить ему лучше. Если будешь плакать, унижаться, молить о пощаде, то только доставишь этому палачу наслаждение, он сдерет с тебя кожу. Его надо лишать этого удовольствия.

Несколько позже нам принесли по куску сухой лепешки (видимо, давние остатки со стола Ходжи — измызганные, замасленные, плесневелые), и каждому сам «медведь» разлил ржавым железным черпаком по пиале горячей воды.

— Теперь можно отдохнуть. Будет у Ходжи настроение, придет «заклинать» вечером, нет — нас оставят в покое, — сказал ака Мирзо.

До полудня действительно ничего не произошло. Но только солнце пошло на убыль, ворота вдруг с треском распахнулись — Лютфи!!!

Она с плачем кинулась ко мне.

— Что с вами, почему вы попали сюда? — закричала она. — Это сделал Ахрорходжа, вы не сумасшедший, я знаю, вы не сумасшедший!..

У меня нет слов, чтобы описать вам мое состояние в тот момент. Я и обрадовался, и смутился, и испугался. Разве бывает любовь сильнее, чем эта, когда цветущая, точно роза, девушка, презрев страх и пересуды, вбегает к закованному в цепи несчастному узнику и, обнимая, уверяет, что он совсем не безумец!.. Паранджа у нее спала с головы, волосы растрепались, а в черных глазах ее я увидел слезы.

Да, я не сумасшедший, я пленник и раб твой, я узник твоей любви! Мне страшно, я боюсь за тебя, почему ты пришла, о цветок?

— Почему ты пришла одна? — спросил ака Мирзо.

— Нужно было идти в партийный комитет, — сказал Гиясэддин.

— Ходила, там собрание, — ответила Лютфи. — Заведующий нашим женским клубом побежал в милицию, оттуда сейчас должны прийти.

— Э, милиция!.. — махнул рукой ака Мирзо.

— Сделайте все, чтобы найти Халимджана и сообщить ему! — сказал Гиясэддин.

Лишь я не мог ничего говорить, спазмы давили горло. Я только гладил голову Лютфи и боялся, как бы шейх не обидел ее. А он уже спешил в сопровождении слуги, хищно осклабившись. Чем ближе подходил, тем мягче ступал… Слуга вырвался вперед, стал оттаскивать Лютфи.

— Не трогай ее! — гневно сверкнул глазами ака Мирзо. — Я расшибу тебе голову вашими же цепями.

Слуга отскочил.

— Он не сумасшедший, — метнулась Лютфи к шейху, — пощадите его!..

Она осеклась под взглядом его колючих глаз-буравчиков, торопливо подобрала паранджу, натянула на голову.

— Не надо! — крикнул я. — Не проси у них пощады, пусть они ее ищут у нас!

Шейх улыбнулся.

— Вот видите, дочь моя, этот юноша чуть-чуть тронулся. Вы хорошо сделали, что пришли, только больше одна к ним не приближайтесь, сперва ко мне заходите…

— Сейчас же отпустите его, или я заявлю властям! — требовательно сказала Лютфи.

Шейх прищурился.

— Дело ваше, заявляйте! — нагло ответил он. — Только не забудьте, что власти способны выслушивать не только вас, но и нас.

— С ним бесполезно разговаривать! — сказал я. — Уходи, Лютфи!

Лютфи выбежала, шейх, продолжая улыбаться, повернулся и скрылся во внутреннем дворе.

Не успели мы прийти в себя, как нагрянула милиция. Впереди не то чтобы шел — бежал плотный, приземистый, короткошеий, в кавказской, из золотистого каракуля, папахе и с лихо закрученными кверху пиками усов, мужчина. Он был явно чем-то взволнован, револьвер, болтавшийся у него на поясе, съехал куда-то назад, и, казалось, короткими шлепками подгонял его вперед. Милиционеры пронеслись, не глядя на нас.

— Хамдамча! — сказал ака Мирзо. — Пронеси, о боже, гнев свой, как бы чего опять со мной не случилось… Эта встреча может стать последней.

— Для кого? — спросил я.

Мирзо ака промолчал.

Хамдамча просидел у шейха с полчаса и также поспешно удалился со всей своей свитой.

— Кажется, моя записка встревожила их, — сказал ака Мирзо. — Иначе Хамдамча не появился бы так открыто. Что-то будет… Гиясэддин и ты, Мурадджан, берегите себя. Если со мною что случится, если меня сейчас заберут, не падайте духом, помните: не долго им еще лютовать осталось. Дни их сочтены. Видите, как они забегали, будто пауки в разоренном гнезде. Хороших людей на свете много, помните об этом!

Слова ака Мирзо меня испугали. За одну ночь я привязался к нему всей душой, как к старшему брату или родному отцу. Я беззвучно молил бога избавить этого чудесного человека от всех бед и несчастий.

— Смерть мне не страшна, — продолжал ака Мирзо. — Сердце болит за вас! Вы ведь еще молоды, у вас впереди вся жизнь, только теперь перед вами должны отвориться ворота счастья… Я в эту ночь много передумал и решил, что вам надо спасаться. Больше молчать нельзя! Нужно использовать любую возможность… Вы молоды, будьте в другой раз осмотрительнее, умейте разбираться в людях и событиях, все случившееся должно послужить вам хорошим уроком…

Он вздохнул.

— А мне, видно, не дожить и до полуночи…

Мы молчали, подавленные.

В тот день больше ничего не случилось. О нас словно забыли. Ака Мирзо сказал, что шейх испугался, но под покровом ночи обязательно займется нами… Ночью все решится.

Удивительнее всего было исчезновение «медведя». Сумасшедшие, проголодавшись, заволновались, захныкали, запричитали. Крики и вопли огласили двор.

Вечер мы встретили в мучительном ожидании расправы. Никто не сомкнул глаз. Гиясэддин молчал, не отвечал на вопросы ака Мирзо. Мы подползли к нему — лоб у него горел, дыхание стало прерывистым… Скинув халат, я накрыл Гиясэддина, а ака Мирзо принялся растирать ему ноги и руки.

Перевалило уже за полночь, когда со стороны внутреннего двора вдруг послышался топот, замигали, забегали огоньки фонарей и к нам в сопровождении нескольких людей вошел Ходжа. Люди были в сапогах, в милицейской форме, поверх которой они надели халаты. Ходжа, ни на кого не глядя, прошел прямо к ака Мирзо, прошипел сквозь зубы:

— Проклятый богом, да падет на тебя гнев пророка! И здесь ты, падарсаг[48], не усидел спокойно!

Он ударил ака Мирзо камчином.

Забыв о кандалах, я вскочил, но тут же растянулся на земле, успев только крикнуть:

— Перестаньте!

Ходжа бешено сверкнул белками глаз.

— Взять! — приказал он.

На ака Мирзо накинулись, возникла свалка. Он вырвался и, поднявшись во весь рост, ударил цепью, которой были скованы руки, одного, сбил с ног второго… Ходжа подскочил к нему, замахнулся: удар пришелся по голове — ака Мирзо рухнул.

Мы с Гиясэддином закричали. Но кто слышал наш крик?.. Люди Ходжи поволокли ака Мирзо. Тогда я и еще кто-то из сумасшедших — тот, конечно, бессознательно — накинулись на них. Нас били по головам, по лицу, по рукам, я падал и снова поднимался, снова падал…. Это была какая-то слепая ярость. Потом я потерял сознание.

Ака Мирзо утащили, Гиясэддин метался в бреду, стонал, выкрикивал: «хозяин, хозяин» — тогда непонятное мне русское слово.

Я не знал, у кого спросить совета, и не было никакой возможности что-то предпринять. Теперь одна надежда на Лютфиджан: успеет она или нет?

Я понимал, что у Ходжи сильные покровители, он действует заодно с Хамдамчей, судя по всему, — не малым чином в милиции. Иначе откуда пришли ему на помощь люди в сапогах? Под халатами я ясно различил милицейскую форму… Они убьют ака Мирзо и избавятся от его обвинений. Если вдруг кто и спросит, скажут, что умер от «безумия»… Они теперь вынуждены будут уничтожить всех живых свидетелей своего преступления! Говорят, что когда бандиты грабят дом, они не трогают хозяев только в двух случаях: если те не сопротивляются и если ни при каких обстоятельствах не смогут узнать их… А я знаю грабителей и убийц!.. Я запомнил их лица на всю жизнь. Они должны замести следы до рассвета, сегодня же ночью… Успеет Лютфи или нет?

Порой мои опасения проходили, я успокаивал сам себя, — ведь за темной ночью всегда приходит светлое утро!.. Не может быть, чтобы Лютфи не успела!

Я стоял между жизнью и смертью; сумасшедшие галдели, позванивая кандалами, смеялись и плакали; Гиясэддин продолжал метаться в бреду; в спертом воздухе стояла пыль, а время текло медленно, очень медленно: казалось, оно нарочно застыло в своем извечном течении и долго-долго еще не взойдет яркое солнце, которое должно явиться вслед за этой мрачной, ужасно темной ночью…

Я снова и снова мысленно обращался к Ахрорходже. Что делает в эту ночь он? Что думает обо всем случившемся моя янга? Она всегда относилась ко мне хорошо, выгораживала и защищала перед мужем… Мне вспомнилась поездка в Лаклак, тесть Ахрорходжи Абдулхафиз, его старший сын, мой друг… Я вздохнул…

РАССКАЗ ЖЕНЫ АХРОРХОДЖИ

Вот что рассказала янга, когда я вернулся домой.

— Ты был беззаботным, племянник, — сказала она, — и очень доверчивым, ты не умел разобраться в людях и не знал Ахрорходжу, будь проклято имя его!.. Даже отец мой не догадывался о вероломстве, подлости и преступлениях зятя. Одна я знала все, знала — и молчала. Я вынуждена была молчать, потому что, пока не окрепла Советская власть, глаза мои не видели защитника, который избавил бы меня от сетей этого паука. Ахрорходжа и моего бедного отца сделал должником, грозил разорить, если отец не отдаст меня за него. Силой женился Ахрорходжа на мне…

Ей было тяжело рассказывать, слезы душили ее, а я подумал о том, как жестоки старые обычаи и законы, делавшие жену рабой своего мужа. Беззащитная, бессловесная, втоптанная в грязь и пыль бытия… Шариат не считал ее человеком, она — всего лишь вещь, раба в доме мужа. Муж властен над ее жизнью и смертью. Убьет — и никто не спросит с него.

— Когда мы вернулись в город и остановились в вашем доме, — продолжала янга, — я спросила у него, почему он так поступил. Тебя тогда не было, Ахрорходжа пришел в тот день откуда-то пьяный и весело ответил, что ваш дом правительство отдало ему в счет долга Останкула. Останкул контрреволюционер, эмирский сарбоз, он уничтожен и никогда больше ни поднимется из праха!..

Я не знала, что сказать. Одумавшись, Ахрорходжа строго-настрого приказал мне не говорить тебе ни о чем.

— Прикуси язык, — сказал он, — если этот паршивец о чем-нибудь пронюхает, голова твоя отлетит от тела!

Сердце мое обливалось кровью при взгляде на тебя. Бывало, лью слезы, а сама отворачиваюсь, чтобы ты не видел. Я не знала, для чего ему нужно было скрывать смерть Останкула, отчего он хитрил с тобой.

Наконец, в один из горьких дней я узнала, что бессовестный Ахрорходжа стал заглядываться на твою любовь, на Лютфиджан. Он сам сказал мне об этом… Я постаралась превратить все это в шутку, а сама надеялась только на одно: Лютфи, думала я, умная девушка, она ходит в женский клуб и любит тебя, она ни за что не согласится выйти за Ахрорходжу. Хоть и взял он меня силой, купил за долги отца, хоть и не любила я его, но он был моим мужем и, если бы привел вторую жену, то оскорбил бы меня, опозорил перед людьми.

За день до того, как увести тебя в дом Ходжаубани, он пришел откуда-то поздно ночью и опять пьяный. Проклятия так и сыпались на твою голову, на голову Лютфи и ее матери.

— Я покажу этим безродным нищим, кто я! — кричал он. — Я жалел это бесприютное ничтожество, а он в самом деле вообразил себя человеком, он думает, что возьмет в жены мою девушку!?.. Беду наживешь, скоропостижную смерть возьмешь, а не жену! Я покажу тебе, собачий сын!

— Кто ничтожество? — спросила я, притворившись, будто не понимаю, о чем речь.

— Ничтожество? Ты спрашиваешь, — кто ничтожество? Мурад, вот кто! Он осмелился думать о ней! О той, которую я выбрал себе. Нет, будьте покойны, никто другой не получит Лютфи! Она будет, будет моей!

Ахрорходжа замолчал, глядя на меня и, словно обращаясь к кому-то из друзей, а не ко мне, к жене, деловито сказал:

— Что ты посоветуешь? Как бы мальчишка на наши головы беды не навлек! Отец, дом, теперь эта… Лютфи? Что ты думаешь?

Екнуло и оборвалось сердце. Я поняла, что Ахрорходжа способен на все, на любую подлость, он хитер и жесток!

— Нет, — сказала я, как можно мягче, — Мурадджан не такой, он послушный, тихий, трудолюбивый юноша, дядей родным называет вас, в жертву себя принесет, если потребуете… Вы не думайте о нем плохо.

— Щенки вырастают в собак. Зазеваешься с ними — в беду попадешь. Такие сопляки действуют исподтишка, знаю я их. К тому же между нами стоит девушка, а в таких случаях мужчины способны на все.

— Разве Мурадджан уже мужчина? — спросила я, все еще не теряя надежды образумить Ахрорходжу. — С каких это пор вы стали его бояться?

Но случилось самое страшное: Ахрорходжа промолчал и больше не раскрыл рта. Если он неожиданно умолкал, то я знала, что он решился на что-то нехорошее.

Так и вышло: вечером другого дня он увел тебя. В гости, сказал он, пойдем, а мне хотелось заголосить, вцепиться и не отпускать тебя, стать стеною у вас на пути. Но тогда было бы плохо мне и еще хуже — тебе. И решила я так: пусть только он попробует сотворить что-нибудь черное — не смолчу, пойду куда надо, найду нужных людей и раскрою все его преступления.

Ахрорходжа вернулся один. Я встретила его на пороге, спросила, где ты, — он ничего не ответил, завалился спать. Что предпринять? К кому обратиться?.. Я не сомкнула глаз, понимая, что бесполезно искать тебя. Сперва нужно выяснить, потом действовать…

Наконец пришло долгожданное утро. Быстро поднявшись, я развела огонь, приготовила кабоб[49] и, когда Ахрорходжа, наскоро умывшись, уселся за дастархан, поставила перед ним. У него заблестели глаза.

— Ох, — сказал он, — сюда бы еще бутылку вина!

Я заставила себя улыбнуться.

— А если найду, чем отблагодарите? — спросила я.

— Душу свою отдам!

— Ваша душа пусть останется при вас, пользы мне от нее никакой. Вот если бы что-нибудь другое…

— Ладно, ладно, отдам все, что захочешь!

Я спустилась в подвал и принесла припрятанную там четверть вина.

— Отец прислал, из прошлогоднего винограда…

— Ай да молодец! — захохотал Ахрорходжа. — Отец твой провидцем стал, провидцем!

На радостях он даже сунул мне полпиалы, сам же выпил почти всю четверть, съел весь кабоб и, облизав жирные пальцы, взял танбур. Ты знаешь, играть на музыкальных инструментах он не умеет, так, побренчит только на струнах — динг-динг… Но я похвалила его и вспомнила тебя.

— Мурадджан спел бы нам хорошую песню, — сказала я. — Отдайте его учиться к хафизу, люди хвалят его голос.

— Да будет так! — пьяно усмехнулся Ахрорходжа. — Как только поправится, сделаем из него хафиза или музыканта, путь услаждает нас.

— Поправится? — Я недоуменно развела руками. — Разве он болен? Что с ним случилось?

— Ничего не случилось, отстань. Что ты носишься со своим Мурадджаном?

— Нет, вы сказали — заболел, а ведь еще вечером он был здоров!

— Его болезни ты не знаешь, — улыбнулся Ахрорходжа и ввинтил палец себе в лоб. — Тронул его злой дух, помешался он, понятно? Ишан Ходжаубани обещал вылечить твоего Мурадджана в течение года…

— Ходжаубани?!..

Больше у меня не хватило сил держать себя в руках. Так вот что он решил сделать с тобой!

— Негодяй, трус, кровопийца! — закричала я ему в лицо. — Решил уложить его живым в могилу?!.

Ахрорходжа схватил меня за руку, больно дернул.

— И на тебя, видать, подействовал злой дух? — злобно прошипел он.

— Сам ты злой дух, сам ты сумасшедший! Ты хочешь живым похоронить Мурадджана и стать хозяином над Лютфи?!. Нет, те времена прошли…

Ахрорходжа рассмеялся.

— Дура, наше время только наступило! Заткнись, или сама отправишься к своему щенку.

— Нет, я больше не буду молчать, не буду, ты ответишь за все!

Ахрорходжа вскочил. Я рванулась, хотела было убежать, но споткнулась о порог, и тут Ахрорходжа ударом кулака повалил меня на землю.

Меня, однако, уже ничто не пугало, я не чувствовала боли, вырвалась и сама набросилась на палача: вцепившись ему в бороду, расцарапала лицо, искусала руки, все хотела дотянуться до глаз и выковырить их!.. Он, как клещами, сдавил мне горло… Я захрипела.

Но бог смилостивился — в дверях появился мой отец.

— Эй, эй! — закричал он и, сбросив хуржин, подбежал к нам. — Что случилось? А ну, поднимитесь!.. Дочь, выйди во двор! Как не стыдно вам? Взрослые люди, а дерутся, точно малые дети.

Ахрорходжа отпустил меня. Я быстро встала на ноги и по знаку отца вышла из комнаты. Когда выходила, услышала, как Ахрорходжа сказал:

— Дочь ваша сошла с ума, ее нужно отвести к достопочтенному Ходжаубани…

Я умылась на кухне, причесалась, заплела косы, и снова пошла в дом. Отец говорил:

— …Вы правы, жена обязана помогать советом и делом мужу, муж и жена должны смотреть на свет из одного воротника, но ваша жена чем-то опечалена, на сердце у нее тяжело. Лучше будет, если я сам отведу ее к одному знакомому ишану, он заговорит ее печали, потом увезу с собой в кишлак, может быть, чистый воздух излечит ее…

Я хотела вставить слово, но отец сделал знак молчать.

— Убирайся отсюда вместе со своим папашей! — гневно сказал мне Ахрорходжа, потом обратился к старику: — забирайте ее в кишлак, и пока я сам не проверю ее здоровье, назад не возвращайтесь! Мне не нужна сумасшедшая жена.

Я не заставила себя долго ждать, быстро оделась, накинула на голову паранджу и вышла с отцом. У ворот была привязана лошадь. Отец усадил меня на нее, а сам взял в руки поводья и направился к большой дороге, ведя коня в поводу. Ахрорходжа запер за нами ворота; поверив, что отец увозит меня в кишлак, он, видимо, успокоился.

Но мы не покинули Бухару, а пришли прямо к одному другу отца, в квартал Говкушон. Здесь я рассказала о тебе, о Лютфи и о том, как Ахрорходжа объявил себя хозяином вашего дома, как он долго скрывал от тебя гибель ака Останкула. Друг моего отца работает в каком-то советском учреждении, он посоветовал нам заявить в Чека.

— Здесь, — сказал он, — таится какое-то преступление. Поэтому будьте осторожны, лучше идите вечером…

До вечера следующего дня мы никуда из дому не выходили. Все было решено: больше к Ахрорходже я не вернусь, он должен понести наказание за все наши муки… Муэдзин позвал на хуфтан[50]; отец совершил намаз, и мы пошли в Чека.

Идти темными и кривыми улочками города было жутко. За каждым столбом мне мерещился Ахрорходжа: казалось, вот-вот он шагнет навстречу из-за угла… И все же страшнее того, что испытала я за годы жизни с этим извергом и кровопийцей, ничего не могло случиться.

В Чека нас сперва задержали в одной комнате — комендатурой называется, расспросили, зачем мы пришли, потом куда-то позвонили. Через несколько минут появился мужчина средних лет, высокий, с широкими плечами, они назвали себя Халимджаном и повели нас по лестнице наверх, в другую комнату, где рядом с каким-то военным сидела твоя Лютфиджан…

…Остонзода тепло улыбнулся.

— Любовь меня чуть не свела с ума, но любовь и спасла! — повторил он одну из первых фраз своего долгого и печального рассказа. — Я буду краток — вы уже, очевидно, догадываетесь, что произошло дальше.

Гиясэддин был совсем плох. Бессильный чем-либо помочь, я сидел рядом с ним и ждал, когда придут за нами. Смерть стояла у нашего изголовья, а время, говорят, остановилось. Томительны минуты ожидания.

Вдруг с улицы сильно забарабанили в дверь. Я вздрогнул. Стук повторился, однако из дома никто не подавал голоса.

Сумасшедшие встрепенулись, молчаливо уставились в кромешную тьму. Потом стало тихо, и я услышал, как по нашему навесу заходили люди; навес дрожал, сверху посыпалась земля… Где-то в глубине двора раздался сдавленный крик, кто-то гулко спрыгнул, к воротам метнулась тень, загремела засовами и — я зажмурился от яркого света, хлынувшего в наш зиндан.

— Сын мой, Гиясэддин! — услышал я взволнованный голос, приходя в себя.

Двор был заполнен людьми, у многих в руках — электрические фонари. Высокий, плечистый мужчина приподнял Гиясэддина.

— Что с тобою? — говорил он. — Ты не узнаешь меня? Я, Халимджан-амак, да, да, Халимджан-амак! Ничего, все пройдет, не волнуйся, ты поправишься…

Двое военных сбили с нас цепи, кандалы и наручники. Сумасшедшие заплясали, загалдели, один из них истерично взвизгнул, дико захохотал…

— Их нужно немедленно отправить в больницу! — распорядился Халимджан-ака. Он встал во весь рост, держа на руках Гиясэддина, который тянулся ко мне и все время звал ака Мирзо.

Волнуясь и сбиваясь, я начал было объяснять Халимджану, о ком говорит Гиясэддин, но в это время один из военных провел мимо нас шейха Ходжаубани, а следом двое других вынесли на носилках ака Мирзо; его нашли в глубоком подвале, сильно избитым, почти бездыханным.

У ворот стоял автомобиль, который увез Гиясэддина и ака Мирзо. Я выбежал на улицу — и увидел свое солнце, свою Лютфиджан. Рядом с нею были моя янга и ее отец Абдулхафиз.

…Остонзода прикрыл ладонью свои незрячие глаза и мне показалось, что он закрылся от нестерпимого солнечного сияния.

— Так разорвали паутину и раздавили паучье гнездо, — сказал Остонзода.

Старый учитель был утомлен своим рассказом.

Но я не мог уйти отсюда, не задав еще одного, последнего вопроса.

— Вы спрашиваете, как сложились дальнейшие судьбы? — переспросил Остонзода. — Хорошо, я отвечу, только коротко.

Я вступил в комсомол, учился, работал… И, конечно, женился на Лютфиджан.

Ахрорходжу судил военный трибунал и именем революции приговорил к расстрелу.

Хамдамча бежал в басмаческую шайку, где вскоре встретился с разоблаченным Мухитдином-махдумом.

Но ака Мирзо, поступивший работать в Чека, гонялся за ними с отрядами красных бойцов и в конце концов обоих поймал… Их тоже расстреляли.

Не избежали народного суда и ярый пантюркист «господин Саиди», редактор газеты, и «эфенди Назир» — «господин народный комиссар», предатель и враг Аткия…

С ака Мирзо и Гиясэддином я стал очень близок, и дружба наша продолжалась долго.

Вот и все…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Арк — крепость, резиденция эмира и его правительства в центре Бухары. (Здесь и дальше, за исключением случаев, особо оговоренных, примечания переводчика).

2

Бесутун — легендарная гора, которую по преданию прорубил Фархад.

3

Машкоб — водонос.

4

«Туркиз-яшариз» — дословно «Турки, да живите (да здравствуйте!)»; фраза из турецкого национального гимна, Махдум намекает на пантюркистов Бухары. (Примечание автора).

5

Туман — волость, уезд.

6

Кушишхона — бойня.

7

Зиндан — тюрьма.

8

Аминь Велик аллах!

9

Джадиды — участники буржуазно-националистического реформистского движения в эмирской Бухаре; в дальнейшем часть из них стала ярыми врагами Советской власти.

10

Писатель говорит о романе «Дочь огня», над вторым томом которого он сейчас работает.

11

Ходжа — так назывались мусульмане, считавшие себя потомками первых трех преемников пророка Мухаммеда — халифов Абу-Бекра, Омара и Османа: обычно они принадлежали к высшему духовенству.

12

Кавш (тадж.) — своеобразные восточные туфли.

13

Янга — невестка, жена родственника.

14

Бисмиллах! — Во имя бога!

15

Ахмак — дурак.

16

Олган-олганники (узб.) — кто хочет, тот и берет (примечание автора).

17

Яшасун хуррият, адолату мусоват! — Да здравствует справедливость, свобода и равенство!

18

Болохона — верхняя комната, мансарда.

19

Колесов — председатель Туркестанского Совнаркома. В 1918 году он предпринял попытку заставить эмира Саид Алимхана прекратить свои провокационные действия против Советского Туркестана. С этой целью Колесов прибыл с небольшими силами и некоторым количеством безоружных бухарских эмигрантов в Каган. Эмир согласился принять делегацию из 21 человека (в нее входили русские, красные партизаны Самарканда и Кавказа, татары); но переговоры не состоялись — эмирские палачи зверски расправились с членами делегации. Колесов попал в засаду и вынужден был с боем прорываться из кольца. После этого эмир устроил массовый погром, уничтожая всех, на кого пало подозрение в большевизме и джадидизме. Людей убивали даже за то, что какие-то детали их одежды «не соответствовали мусульманскому духу». В военных и палаческих операциях ему помогали бежавшие из Советской России белые офицеры.

20

28 августа. Месяц зулхиджа — пятый по мусульманскому календарю. (Прим. автора).

21

Пойкор — квартальный; человек, выполняющий за соответствующее вознаграждение поручения жителей квартала.

22

Большая старинная пушка, стоявшая у ворот бухарского Арка — резиденции эмира; бухарцы называли ее «пушкой Джахангира». (Прим. автора).

23

Чакрим — мера длины, равная приблизительно одной версте.

24

Туй — (здесь) обряд обрезания.

25

Раис — должностное лицо в Бухарском ханстве, наблюдавший за нравственностью и исполнением обрядов; кази — судья, действовавший на основе шариата — мусульманского религиозного права.

26

Сарбозы — наемные солдаты эмира.

27

Ширчай — чай, заваренный в горячем молоке, куда кладется соль, коровье масло, а иногда и черный перец.

28

Кушбеги — премьер-министр Бухарского правительства.

29

Имам — настоятель мечети, муэдзин — служитель, призывающий мусульман к молитве.

30

Сад Ирам — рай.

31

«Джаме-уль-хикоёт» — сборник рассказов Мухаммеда Ауфи, таджикского писателя XII века.

32

Эмир Бухары обратился за помощью людьми и оружием к эмиру Афганистана, который прислал своих солдат. (Прим. автора).

33

«Шефиска» — так называли солдат регулярных войск эмира. (Прим. автора).

34

Дахбоши — десятник; в Бухарском эмирате командир воинского подразделения, состоявшего из 10 человек.

35

Адрас — полушелковая узорчатая ткань кустарного производства.

36

Непереводимая игра слов. «Бале» означает «да», «так», «хорошо», но «бало» — «горе», «беда», «несчастье».

37

Хайван — скот скотина.

38

Теньга — серебряная монета.

39

«Хафтияк» — название последней части Корана, которая печаталась отдельной книгой и читалась в мусульманских начальных школах.

40

Бобо — дедушка; вежливая форма обращения к старикам.

41

Так называли в те годы Коммунистическую партию Бухары. (Прим. автора).

42

Инглис — англичанин.

43

Махр — обеспечение невесты (в деньгах или имуществе, дававшееся женихом и впоследствии, в случае смерти мужа или развода по вине последнего, поступавшего в ее распоряжение).

44

Паландж — жены многоженца (по отношению друг к другу).

45

Хатиб — проповедник, читающий хутбу — проповедь перед молением в пятницу и в дни праздников.

46

Строка из газели Хафиза; Юсуф — легендарный Иосиф Прекрасный, проданный братьями в рабство в Египет и вернувшийся на родину в Ханаан.

47

«Алиф» — первая буква алфавита, основанного на арабской графике.

48

Падарсаг — (руг.) — отец собаки.

49

Кабоб — жаркое.

50

Хуфтан — последняя вечерняя молитва.

Content

ДЖАЛОЛ ИКРАМИ
ПАУТИНА
повесть

1

2

3

4

Примечания