Гастон Леру

Призрак Оперы

© Оформление: ООО «Феникс», 2023

© Перевод: Михайлова Л.

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

ПРЕДИСЛОВИЕ,

в котором автор этой необычной книги рассказывает, что его привело к уверенности в том, что Призрак Оперы действительно существовал

Призрак Оперы существовал на самом деле. Он не был, как считалось долгое время, выдумкой художников, суеверием директоров, плодом пылкого воображения девушек из кордебалета или рабочих сцены, уборщиц, билетеров и консьержей.

Да, он существовал во плоти, несмотря на то, что всеми силами стремился проявляться как настоящий призрак, тень.

Когда я только начал изучать архивы Национальной академии музыки[1], поразило меня удивительное совпадение явлений, приписываемых Призраку, и событий самой загадочной, самой фантастической из трагедий. И вскоре я пришел к мысли, которая могла бы рационально объяснить мистические факты. Не более тридцати лет прошло с той поры, но даже сегодня не составляет труда найти в Опере весьма почтенных пожилых людей, в честности которых невозможно усомниться, живо помнящих таинственные и печальные обстоятельства похищения Кристины Даэ, исчезновения виконта де Шаньи и гибели его старшего брата графа Филиппа, чье тело было найдено на берегу подземного озера в подвалах Оперы. Но ни один из этих свидетелей до сих пор не верил, что эти ужасные события связаны с легендарным Призраком Оперы.

Правда медленно проникала в мой разум, ибо расследование мое на каждом шагу наталкивалось на события, которые на первый взгляд казались сверхъестественными. Не раз я был близок к тому, чтобы бросить это занятие, преследуя ускользающий образ. Но наступил момент, когда я был вознагражден, получив наконец доказательства того, что Призрак Оперы являлся чем-то более значительным, чем просто привидением.

В тот день я провел много часов за чтением «Мемуаров директора Оперы» – легкомысленной книги Моншармина, который всегда был чрезвычайно скептически настроен. За все время своего пребывания в Опере он так ничего и не понял в загадочном поведении Призрака, бесконечно высмеивая его. Однако именно этот писатель стал первой жертвой любопытной финансовой операции – так называемого волшебного конверта.

Отчаявшись что-либо раскопать, я покидал библиотеку, когда на лестничной площадке встретил достопочтенного администратора нашей Национальной академии. Он вел непринужденную беседу с маленьким, энергичным, франтовато одетым пожилым человеком, которого охотно представил мне. Господин администратор был в курсе моих исследований и того, с каким нетерпением и безнадежностью я пытался выяснить местонахождение следователя по знаменитому делу Шаньи, мсье Фора. Никто не знал, где он обосновался, жив или мертв. Оказывается, вернувшись из Канады, где провел пятнадцать лет, Фор первым делом приехал в Париж, намереваясь получить удобное кресло в секретариате Оперы. Этим маленьким старичком и был сам мсье Фор.

Мы провели вместе большую часть вечера, и он рассказал мне о деле Шаньи все, что знал. Из-за отсутствия доказательств ему пришлось сделать вывод о безумии виконта и случайной смерти старшего брата, но он по-прежнему сохранял уверенность, что между двумя братьями произошла ужасная драма из-за Кристины Даэ. Судьба девушки и виконта так и осталась для него загадкой. Когда я рассказал ему о Призраке, он, конечно, только рассмеялся. Мсье Фор был осведомлен о странных событиях, свидетельствующих о присутствии сверхъестественного существа в Опере. Он также знал историю «волшебного конверта», но не счел ее достойной внимания судьи, расследующего дело Шаньи. Тем не менее он все же выслушал показания свидетеля, который явился добровольно, утверждая, что встречался с Призраком. Этот свидетель был ни кем иным, как личностью по прозвищу «Перс», известной всем завсегдатаям Оперы. Судья принял его за блаженного.

Естественно, я чрезвычайно заинтересовался Персом. Мне не терпелось найти, пока еще не поздно, этого ценного и удивительного свидетеля. Удача снова оказалась на моей стороне, и мне удалось обнаружить Перса на улице Риволи в маленькой квартирке, которую он почти не покидал и где впоследствии ему суждено было умереть через пять месяцев после моего визита.

Поначалу я был осторожен. Но когда Перс с детской откровенностью рассказал мне все, что он лично знал о Призраке, и предоставил мне доказательства его существования: занятную переписку Кристины Даэ – переписку, которая пролила свет на эти странные события, – я больше не мог сомневаться! Нет! Нет! Призрак не был мифом!

Разумеется, мне возражали, что эта переписка, скорее всего, не является подлинной и что ее мог сфабриковать человек, чье воображение, бесспорно, питалось фантастическими выдумками. Но, к счастью, мне удалось найти оригинал, написанный рукой Кристины, не входящий в пресловутую пачку писем, и благодаря сравнительному анализу обоих образцов почерка последние мои сомнения отпали.

Я также разузнал все, что сумел, о Персе и в результате признал в нем честного человека, не замешанного в каких-либо преступных махинациях.

Таково же мнение друзей семьи Шаньи, весьма порядочных людей, которые тоже оказались вовлечены в дело. Когда я выложил перед ними все документы и выводы, к которым пришел, то получил самую горячую поддержку, и позволю себе воспроизвести по этому поводу несколько строк, адресованных мне генералом Д.:

Уважаемый мсье!

Не считаю себя вправе обязывать Вас публиковать результаты Вашего расследования. Я прекрасно помню, что за несколько недель до исчезновения великой певицы Кристины Даэ и драмы, повергнувшей в печаль все предместье Сен-Жермен, танцовщицы в театре – да и все мы – постоянно говорили о Призраке. И я убежден, что загадка этого дела до сих пор будоражит многие умы. Но если возможно – а после беседы с Вами я поверил в это – объяснить роль Призрака в событиях этой драмы, я буду очень признателен Вам, мсье, услышав Вашу собственную версию.

Какой бы странной ни казалась на первый взгляд Ваша теория, все равно она представляется более логичной, нежели мрачные выдумки злобных людей о том, как два брата, которые обожали друг друга всю жизнь, разорвали один другого на куски…

Наконец, со всеми доказательствами на руках, я снова путешествовал по обширному владению Призрака, по зданию Оперы, из которого он сделал свою империю, и все, что видели мои глаза, все, что обнаруживал мой разум, прекрасно подтверждало свидетельства Перса. И удивительная находка окончательно вознаградила мой труд.

Напомню, что недавно, открыв подвал оперного театра, чтобы захоронить там голоса певцов в «капсулах времени»[2], рабочие обнаружили труп. Едва увидев его, я сразу же понял, что передо мной труп Призрака Оперы! Доказательство этому я собственноручно передал администратору, и теперь мне абсолютно безразлична трескотня газет о том, будто мы нашли там одну из жертв Коммуны.

Несчастных, которых убили во время Коммуны в подвалах Оперы, не хоронили на этой стороне. Я скажу вам, где можно найти их скелеты: далеко от этого огромного склепа, где во время осады хранились всевозможные запасы провианта. К захоронениям этих бедолаг меня привели именно поиски останков Призрака Оперы, которых я бы не нашел, если бы не удивительная случайность во время погребения «живых голосов»!

Но мы еще вернемся к этому трупу в нашем рассказе. Сейчас мне важно закончить это весьма необходимое предисловие, поблагодарив участников и очевидцев тех событий за неоценимую помощь: комиссара полиции мсье Мифруа (именно он вел предварительное расследование после исчезновения Кристины Даэ), бывшего секретаря мсье Реми, бывшего администратора мсье Мерсье, бывшего хормейстера мсье Габриэля. Особую признательность хочу выразить мадам баронессе де Кастело-Барбезак, которая когда-то была «маленькой Мэг» (и не краснеет от этого), – самой очаровательной звездочке нашего замечательного кордебалета, старшей дочери достопочтенной мадам Жири, ныне покойной билетерши, обслуживавшей ложу Призрака. Свидетельства этих людей оказались для меня полезным подспорьем, давшим возможность теперь мне – вместе с читателем – в мельчайших подробностях пережить те часы чистой любви и страха[3].

ГЛАВА I.

Был ли это призрак?

В тот вечер, когда господа Дебьен и Полиньи – директора Оперы, уходившие в отставку, – устраивали по этому случаю торжественное представление, гримерная Ла Сорелли, одной из прима-балерин театра, внезапно оказалась заполненной полудюжиной девиц из кордебалета. Они только что покинули сцену, исполнив танец в «Полиевкте»[4]. Девушки ворвались в комнату в сильном замешательстве, перемежая чрезмерный неестественный смех с криками ужаса.

Ла Сорелли, желавшая уединиться на некоторое время, чтобы подготовить речь, которую она должна была произнести перед Дебьеном и Полиньи, с недовольным видом встретила их вторжение. В недоумении она повернулась к девицам, желая узнать причину такого возбуждения. Тогда маленькая Жамме – носик из тех, что так нравятся Гревену[5], незабудковые глаза, розовые щечки, точеная шейка – изложила эту причину в двух словах дрожащим, срывающимся голосом:

– Там Призрак!

И заперла дверь на ключ.

Уборная Ла Сорелли была обставлена с комфортом и безликой элегантностью. Здесь имелись большое зеркало, диван, туалетный столик и гардероб. Несколько гравюр украшали стены – в память о матери, которая знавала прекрасные дни старой Оперы на улице Ле Пелетье. Портреты Вестриса, де Гарделя, Дюпона, Биготтини. Эта гримерная казалась дворцом девочкам из кордебалета, которые размещались в общих комнатах, где они проводили все свое время, напевая, ссорясь, поколачивая парикмахеров и костюмеров и угощая друг друга маленькими стаканчиками черносмородинного ликера, пива или даже рома, пока не зазвонит колокольчик, вызывающий их на сцену.

Суеверная Ла Сорелли, услышав, как юная Жамме говорит о Призраке, вздрогнула и пробормотала:

– Маленькая глупышка!

И поскольку она была в числе первых людей, которые верили в призраков вообще и в Призрака Оперы в частности, она сразу же захотела все выяснить.

– Ты его видела? – спросила она.

– Так же ясно, как тебя! – простонала маленькая Жамме и, не удержавшись на ногах, рухнула в кресло.

И миниатюрная Жири – глаза цвета чернослива, черные волосы, смуглая кожа, тонкая кость – добавила:

– Если это он, то какой же он уродливый!

– О да! – хором подхватили танцовщицы и защебетали все разом.

Призрак предстал перед ними как джентльмен в черной одежде, неожиданно возникнув посреди коридора. Его появление оказалось настолько внезапным, будто он вышел из стены.

– О! – заметила одна из девиц, которая сохраняла наибольшее самообладание. – Вы теперь повсюду видите призраков.

И это правда: в течение последних нескольких месяцев в Опере только и пересудов было, что о призраке в черном одеянии, который бродит, словно тень, по всему зданию, никому не говоря ни слова – да и с ним никто не осмеливался заговорить, – и исчезает, лишь только его заметят, неведомо куда и как. При этом он остается абсолютно бесшумным, как и подобает настоящему призраку. Несмотря на насмешки и шутки и в адрес привидения, и в адрес видевших его, легенда о Призраке становилась все более популярной, доходя до абсурда в кордебалете. Все девушки утверждали, что так или иначе встречались с этим сверхъестественным существом либо стали жертвами его злобных выходок. И даже те, кто смеялся над слухами громче всех, не испытывали на самом деле такой уж уверенности в своей безопасности. А когда призрака не видели, общее суеверие делало его ответственным за любые смешные или зловещие события. Несчастный ли случай, розыгрыш ли одной из девиц кордебалета, устроенный своей подруге, пропажа ли пуховки от пудры – во всем виноват призрак, Призрак Оперы!

Но положа руку на сердце – кто его видел? В Опере можно встретить множество мужчин в черных фраках, которые не являются привидениями. Однако у этого фрака имелась особенность, которой обладают не все черные одежды. Под ним находился скелет.

Так, по крайней мере, утверждали девицы.

И у него, разумеется, была мертвая голова.

Можно ли относиться к этому серьезно? В действительности идея скелета возникла из описания Призрака, сделанного Жозефом Бюке, главным рабочим сцены, который и вправду видел его. Он столкнулся – ну не то чтобы «нос к носу», потому что у привидения носа не было – с таинственной фигурой на маленькой лестнице, которая вела от рампы в подвал. И все, что он успел заметить за эту секунду – потому что Призрак тут же скрылся, – накрепко впечаталось рабочему в память.

И вот что рассказывал Жозеф Бюке о Призраке всем, кто соглашался его слушать:

– Он невероятно худ, и его черная одежда болтается на костях. Глаза настолько запали, что их невозможно различить. Видны только две большие черные дыры, словно на черепах мертвых. Его кожа натянута, как на барабане, и она не белая, а отвратительно желтая. А нос настолько мал, что он незаметен в профиль, и отсутствие этого носа – самая ужасная вещь, которую я видел. Из волос у него – только три или четыре длинных коричневых пряди на лбу и за ушами.

Жозеф Бюке попытался преследовать этого странного типа. Но тот исчез как по волшебству, совершенно бесследно.

Главный рабочий имел репутацию серьезного, рассудительного человека, лишенного воображения, и он был трезв. Его слова выслушали с изумлением и интересом, и тотчас же нашлись очевидцы, которые рассказали, что они тоже встречали черного человека с мертвой головой.

Здравый смысл подсказывал людям, прознавшим об этой истории, что Жозеф Бюке просто стал жертвой шутки одного из своих подчиненных. Однако затем начали происходить настолько любопытные и необъяснимые инциденты, что даже самые злые языки приумолкли.

Вот, к примеру, лейтенант пожарной охраны – смелый человек, как и все пожарные! Не боится ничего, в том числе огня!

И что ж? Лейтенант пожарной охраны, о котором идет речь[6], отправился осмотреть подвал и, по-видимому, углубился немного дальше, чем обычно. Внезапно он появился возле сцены, бледный, испуганный, дрожащий, с глазами, вылезшими из орбит, и почти потерял сознание на руках достопочтенной матери маленькой Жамме. И почему? Потому что он увидел, как к нему двигалась на уровне глаз огненная голова без тела! И я повторяю – это лейтенант пожарной охраны, он не боится огня.

Этого лейтенанта звали Папен.

Весь кордебалет был потрясен. Прежде всего, эта огненная голова никоим образом не соответствовала описанию Призрака, которое дал Жозеф Бюке. Тщательно допросив пожарного, а потом еще раз главного рабочего сцены, девушки в результате пришли к убеждению, что у Призрака имеется несколько голов, которые он меняет по своему усмотрению. Естественно, они сразу же вообразили, что им грозит смертельная опасность. Если даже лейтенант пожарной охраны не удержался и упал в обморок, балерины и ученицы имели полное основание чувствовать ужас, заставлявший их бежать со всех ног, когда они проходили мимо темного угла в плохо освещенном коридоре.

Испытывая неодолимую потребность как-то защитить здание, где обитала потусторонняя сила, сама Сорелли в сопровождении танцовщиц и юных учениц в трико на следующий же день после рассказа лейтенанта пожарной охраны подошла к столу консьержа в вестибюле со стороны служебного входа и водрузила на него подкову. Теперь любой, кто входил в Оперу (это, конечно, не касалось зрителей), должен был дотронуться до этой подковы, прежде чем ступить на первую ступеньку лестницы. Иначе он рисковал стать жертвой темной силы, захватившей здание от подвалов до чердаков!

Указанную подкову – честное слово, я не выдумал ее, как и эту историю – вы и сейчас можете видеть на столе консьержа в вестибюле, если войдете в Оперу через служебный вход.

Итак, вы получили лучшее представление о душевном состоянии девиц из кордебалета в тот вечер, когда они ввалились в гримерную Ла Сорелли.

– Там Призрак! – повторила маленькая Жамме.

Беспокойство танцовщиц при этих словах возросло. Гомон прекратился, и теперь в уборной царила тревожная тишина. Слышался только звук прерывистого дыхания. И наконец Жамме в неподдельном испуге отбежала в самый дальний угол комнаты, пробормотав единственное слово:

– Послушайте!

И действительно – всем показалось, что за дверью послышался шорох. Не шаги, а будто скольжение легкого шелка по стене. И больше ничего. Ла Сорелли постаралась вести себя не столь малодушно, как ее спутницы. Она подошла к двери и спросила как можно спокойнее:

– Кто здесь?

Но ей никто не ответил.

Поэтому, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, ловящие малейший ее жест, она собралась с духом и сказала очень громко:

– За дверью кто-нибудь есть?

– О! Да! Да! Определенно, за дверью кто-то есть! – воскликнула Мэг Жири, изо всех сил удерживая Сорелли за ее газовую юбку… – Главное, не открывай! Боже мой, не открывай!

Но Сорелли, вооруженная стилетом, с которым никогда не расставалась, набралась смелости повернуть ключ в замке и открыть дверь, в то время как танцовщицы отступили к туалетному столику, а Мэг Жири выдохнула:

– Мама! Мама!

Ла Сорелли отважно выглянула в коридор. Он был пустынен; лишь газовый фонарь, словно огненная бабочка в стеклянной темнице, отбрасывал тусклое красное свечение в окружающий мрак, не в силах рассеять его. И танцовщица решительно закрыла дверь с тяжелым вздохом.

– Нет, – сказала она, – никого нет!

– И все же мы хорошо его видели, – настаивала Жамме, мелкими боязливыми шажками возвращаясь к Ла Сорелли. – Должно быть, он бродит где-то там. Я не рискну возвращаться, чтобы переодеться. Нам следует сейчас спуститься всем вместе, ты произнесешь свою речь, а потом мы также все вместе поднимемся наверх.

При этом малышка благоговейно прикоснулась к миниатюрному коралловому оберегу в виде пальчика, который должен был защищать ее от злых чар. А Ла Сорелли обвела кончиком розового ногтя крест Святого Андрея на деревянном кольце, надетом на безымянный палец левой руки.

Ла Сорелли, – писал один известный обозреватель, – высокая, красивая танцовщица с серьезным и чувственным лицом, с гибким, как ветка ивы, станом; о ней обычно говорят, что она «прекрасное создание». Ее светлые, чистые, как золото, волосы венчают матовый лоб, под которым сияют изумрудные глаза. Ее голова поворачивается на длинной, как у цапли, шее, изящная и гордая. Когда она танцует, неуловимое движение бедер ее вызывает у зрителя невыразимое томление. Когда она поднимает руки, собираясь сделать пируэт, контуры бюста, изгиб талии и все линии тела этой восхитительной женщины, кажется, разжигают в вас такое пламя, которое способно испепелить ваш разум.

Что же касается разума, то его, если честно, у нее было мало. Правда, этого от дивы и не требовалось.

Она снова обратилась к танцовщицам:

– Девочки, вам надо взять себя в руки!.. Призрак? Может, его никто никогда и не видел!..

– Неправда! Мы видели его!.. Видели только что! – перебили ее девицы. – У него была мертвая голова и тот же фрак, как в тот вечер, когда он появился перед Жозефом Бюке!

– И Габриэль тоже его видел! – вставила Жамме. – …Буквально вчера! Средь бела дня…

– Габриэль, хормейстер?

– Да! Разве ты об этом не слышала?

– И он был во фраке средь бела дня?

– Кто? Габриэль?

– Да нет же, Призрак.

– Конечно, он был во фраке! – подтвердила Жамме. – Об этом мне рассказал сам Габриэль… поэтому он его и узнал. Вот как это произошло. Габриэль находился в кабинете режиссера. Внезапно дверь распахнулась, и вошел Перс. Все знают, что у Перса дурной глаз.

– О да! – тут же хором подтвердили остальные танцовщицы, которые при одном только упоминании Перса делали «рожки» судьбе, выставляя мизинец и указательный палец и прижимая остальные пальцы к ладони.

– …А Габриэль суеверен! – продолжала Жамме. – Однако он всегда вежлив и, увидев Перса, обычно довольствуется лишь тем, что просто кладет руку в карман и трогает ключи… Но не в этот раз! Вчера, едва Перс открыл дверь, Габриэль прыжком поднялся с кресла, в котором сидел, и подбежал к шкафу, чтобы прикоснуться к железному замку на нем! Там он зацепился за гвоздь и порвал пальто. Торопясь выйти, он стукнулся лбом о вешалку и посадил себе огромную шишку; затем, резко отступив назад, он схватился рукой за ширму возле пианино и поцарапался; после он хотел опереться на пианино, но сделал это так неудачно, что крышка упала ему на руки, ударив прямо по пальцам. Наконец он выскочил из кабинета как сумасшедший, но так торопился, спускаясь по лестнице, что споткнулся и проехался по всем ступеням до первого этажа. Мы с мамой как раз проходили мимо и поспешили поднять его. Он был весь в синяках и в крови – мы так испугались! Но он тут же заулыбался и начал восклицать: «Слава тебе господи! Спасибо, что я отделался так легко!» Когда мы спросили его, что случилось, он объяснил нам причину своего ужаса. Оказывается, за спиной Перса он увидел Призрака! Призрака с черепом – как описывал Жозеф Бюке.

Испуганный шепот сопровождал конец этой истории, которую Жамме рассказывала так быстро, будто ее саму преследовал Призрак. Затем снова воцарилась тишина, которую прервала маленькая Мэг Жири, в то время как взволнованная Сорелли лихорадочно полировала ногти.

– Жозефу Бюке лучше было бы помолчать, – заметила смуглая Жири.

– С чего бы ему молчать? – спросила другая танцовщица.

– Так считает моя мама… – объяснила Мэг, на этот раз совсем тихо и оглядываясь по сторонам, словно боялась, что ее услышит кто-то еще, кроме присутствующих.

– Почему она так считает?

– Тихо! Мама говорит, что Призраку не нравится, когда его беспокоят!

– И почему она так говорит, твоя мать?

– Потому что… Потому что… Просто так…

Это явное умалчивание только подхлестнуло любопытство девиц, которые толпились вокруг маленькой Жири и теперь умоляли ее объясниться. Они жались друг к дружке, локоть к локтю, заражая одна другую суеверным страхом и получая от этого странное, леденящее кровь острое удовольствие.

– Я поклялась ничего не говорить! – снова выдохнула Мэг.

Но они не оставляли ее в покое и так убедительно обещали сохранить тайну, что Мэг, которая на самом деле сгорала от желания рассказать все, что ей известно, начала, уставившись на дверь:

– Все… это из-за ложи…

– Какой ложи?

– Ложи Призрака!

– У Призрака есть ложа?

При мысли о том, что у Призрака в Опере была своя ложа, у изумленных танцовщиц захватило дух. Они стали нетерпеливо подгонять Жири:

– О! Боже мой! Рассказывай… Рассказывай!..

– Потише! – скомандовала Мэг. – Это ложа номер пять, вы хорошо ее знаете, первая ложа слева после директорской.

– Не может быть!

– Все так, как я вам говорю… Моя мама работает билетершей и обслуживает эту ложу… Но вы должны поклясться, что ничего никому не скажете!

– О да, конечно!..

– Ну что ж… Это ложа Призрака! Никто не появлялся там больше месяца, кроме Призрака, и администрации было приказано никогда не сдавать ее…

– И это правда, что Призрак приходит туда?

– Да…

– Значит, там кто-то есть?

– Нет!.. Призрак приходит туда, но никто его там не видит.

Молоденькие танцовщицы посмотрели друг на друга. Если бы Призрак входил в ложу, его бы узнавали по черному фраку и мертвой голове.

Так они и сказали Мэг. Но, несмотря на их возражения, Мэг продолжала твердить то же самое:

– Нет! Призрака никто не может видеть! У него нет ни фрака, ни головы!.. Все, что говорят о его мертвой или огненной голове, – все это чушь! У него вообще ничего нет… Его можно только слышать, когда он находится в гримерке. Мама никогда его не видела, но слышала. Она не ошибается, ведь именно она дает ему программку!

Ла Сорелли сочла необходимым вмешаться:

– Маленькая Жири, ты смеешься над нами?

Но Мэг Жири заплакала.

– Лучше бы я промолчала… Если мама когда-нибудь узнает об этом!.. Но Жозеф Бюке наверняка пожалеет, что болтает о вещах, которые его не касаются… Это принесет ему несчастье… Мама еще вчера вечером говорила об этом…

В этот момент в коридоре послышались тяжелые торопливые шаги, и запыхавшийся голос прокричал:

– Сесиль! Сесиль! Ты здесь?

– Это голос моей мамы! – прошептала Жамме. – Что случилось?

И она открыла дверь. Почтенная мадам, всем своим обликом напоминающая померанского гренадера, ввалилась в комнату и со стоном упала в кресло. Ее выпученные глаза закатились, лицо приобрело цвет обожженного кирпича.

– Какое несчастье! О, какое несчастье!

– Что за несчастье?

– Жозеф Бюке…

– Что – Жозеф Бюке?..

– Жозеф Бюке мертв!

Тотчас же гримерная наполнилась испуганными восклицаниями, недоверчивыми протестами и просьбами объяснить…

– Да… его только что нашли повешенным в третьем подвале!.. Но самое ужасное, – продолжала, задыхаясь, бедная достопочтенная мадам, – самое ужасное! Рабочие сцены, которые нашли тело, утверждают, что возле трупа слышали нечто похожее на пение мертвых!

– Это Призрак! – вскричала маленькая Жири, но тут же спохватилась, зажав ладошками рот: – Нет!.. Нет!.. Я ничего не говорила!.. Я ничего не говорила!..

Все вокруг в ужасе повторяли, приглушив голоса:

– Да! Точно! Это Призрак!..

Ла Сорелли побледнела…

– Уже никогда я не смогу произнести свою речь, – прошептала она.

Мама Жамме опустошила забытый на столе маленький бокал с ликером и заключила:

– Да, без Призрака здесь не обошлось…

Правда в том, что мы так и не узнали, как умер Жозеф Бюке. Краткое расследование не дало никаких результатов, кроме версии об «обычном самоубийстве». В «Мемуарах директора» Моншармина, который был одним из двух директоров, сменивших Дебьена и Полиньи, сообщается об инциденте с повешенным:

Произошла досадная случайность, нарушившая небольшую вечеринку, которую мсье Дебьен и Полиньи устроили по случаю своего ухода. Я был в кабинете директора, когда туда внезапно вбежал Мерсье, администратор. Он был в ужасе: только что обнаружили тело рабочего сцены, повешенного на третьем этаже, между декорациями к «Королю Лахорскому»[7]. Я предложил: давайте снимем его! Однако к тому времени, когда мы спустились по лестнице и подошли к повешенному, веревки на трупе уже не было!

Итак, это событие мсье Моншармин счел вполне обычным. Человека повесили на веревке, и пока туда шли, чтобы его снять, веревка пропала. О, мсье Моншармин нашел очень простое объяснение. Послушайте его:

…Приближалось время представления. Балерины и ученицы быстро приняли меры предосторожности против дурного глаза[8].

Вот и все.

Вы можете себе представить, как девушки из кордебалета мчатся по лестнице, снимают веревку с повешенного и рвут ее на части, разделив между собой, – быстрее, чем можно об этом написать? Это же несерьезно. Напротив, когда я думаю о месте, где нашли тело – в третьем подвале под сценой, – я полагаю, что кому-то было очень нужно, чтобы веревка исчезла сразу после того, как труп обнаружили. Далее мы посмотрим, прав ли я.

Зловещая новость быстро распространилась по всей Опере, где Жозефа Бюке очень любили. Гримерные опустели, и юные танцовщицы, сгрудившись вокруг Ла Сорелли, как испуганные овечки на пастбище, направились в танцевальное фойе по плохо освещенным коридорам и лестницам, торопливо семеня миниатюрными ножками в розовых трико.

ГЛАВА II.

Новая Маргарита

На первой ступеньке Ла Сорелли столкнулась с поднимавшимся графом де Шаньи. Граф, обычно такой спокойный, на этот раз выглядел взволнованным.

– Я как раз шел к вам, – сказал граф, со всей галантностью приветствуя молодую женщину. – Ах, Сорелли, сегодня чудесный вечер! А Кристина Даэ – какой триумф!

– Не может быть! – запротестовала Мэг Жири. – Полгода назад ее голос звучал как ржавая дверная петля! Но позвольте нам пройти, дорогой граф, – дерзко обратилась к нему девушка, сделав вызывающий реверанс. – Мы спешим разузнать побольше о бедном человеке, которого нашли повешенным.

В этот момент мимо проходил встревоженный администратор, который, услышав это, сразу остановился.

– Как?! И вы уже знаете об этом? – произнес он довольно грубо. – Тогда уж помалкивайте. Главное, чтобы мсье Дебьен и Полиньи не были в курсе! Это стало бы слишком тяжелой новостью для них в последний день.

Все направились в уже переполненное танцевальное фойе.

Граф де Шаньи оказался прав: никогда еще гала-концерт не был таким чудесным! Те, кому посчастливилось присутствовать на нем, до сих пор рассказывают об этом своим детям и внукам с трогательным чувством. Сами подумайте: Гуно, Рейер, Сен-Санс, Массне, Гиро, Делиб по очереди поднимались к пюпитру дирижера и лично дирижировали своими произведениями. Среди исполнителей же были Форе и Краусс. И именно в тот вечер Париж был ошеломлен и опьянен той самой Кристиной Даэ, о загадочной судьбе которой я и хочу рассказать в этой книге.

Гуно исполнил «Траурный марш марионеток»; Рейер – свою прекрасную увертюру к «Сигурду»; Сен-Санс – «Пляску смерти» и «Вечернюю грезу» из «Алжирской сюиты»; Массне – неизданный еще «Венгерский марш»; Гиро – свой «Карнавал»; Делиб – «Медленный вальс» и «Вальс часов» из балета «Коппелия». Пели неподражаемые Мари-Габриэль Ла Краусс и Дениз Блох, первая пела болеро из «Сицилийской вечерни», а вторая – бриндизи из «Лукреции Борджиа».

Но главный триумф выпал на долю Кристины Даэ, которая исполнила несколько отрывков из «Ромео и Джульетты». На сцене Оперы они звучали впервые. До этого оперу долгое время ставили в Комическом театре, а премьера произведения состоялась в Лирическом театре с мадемуазель Карвальо в главной роли. Ах! Мы можем только посочувствовать тем, кто не слышал Кристины Даэ в роли Джульетты, кто не лицезрел ее наивной грации, кто не трепетал от переливов ее ангельского голоса, кто не почувствовал, как душа взлетает вслед за ее душой над могилами влюбленных из Вероны:

– Господь, прости меня!

Но даже это не шло ни в какое сравнение с ее изумительным, почти сверхчеловеческим исполнением сцены в тюрьме и финального трио «Фауста», которое она спела вместо заболевшей Карлотты. Никто никогда не слышал ничего подобного!

Даэ явила миру новую Маргариту[9] – великолепную, полную дотоле невиданного блеска и сияния.

Весь зал приветствовал ее несмолкающими криками восторга, когда Кристина, заливаясь слезами от переполнявших ее чувств, рухнула без сил на руки своих товарищей, которые отнесли ее в гримерную. Казалось, она вывернула душу наизнанку. Великий критик П. де Сен-В. запечатлел незабываемые воспоминания об этих чудесных мгновениях в статье, которую он так и назвал: «Новая Маргарита». Будучи отменным знатоком в музыке, он сразу распознал, что это прекрасное и нежное дитя принесло в тот вечер на подмостки Оперы намного больше, чем просто искусство – свое сердце. Все друзья Кристины знали, что сердце ее оставалось чистым, как и в пятнадцать лет. И П. де Сент-В. заявил:

Объяснить, что же произошло с Даэ, можно только одним: она только что впервые полюбила!…Может быть, я и слишком дерзок в своих догадках, – добавил он, – но уверен: только любовь способна совершить такое чудо, такое удивительное преображение. Два года назад мы услышали о Кристине Даэ на конкурсе в консерватории, и тогда она всего лишь подавала большие надежды. Но сегодняшний успех – это что-то невероятное! Если он – не плод любви, мне придется думать, что он явился из ада и что Кристина, подобно Офтердингену[10], тоже заключила договор с дьяволом! Кто не слышал, как Кристина пела финальное трио «Фауста», не знает «Фауста»: игра голоса и священный экстаз чистой души не могут выйти за эти пределы!

Однако некоторые завсегдатаи Оперы были возмущены. Почему театр так долго скрывал от них такое сокровище? Ведь только благодаря внезапному и необъяснимому отсутствию Ла Карлотты на этом торжественном вечере маленькая Даэ смогла взять на себя часть программы, предназначенной для испанской дивы! И почему оставшиеся без Карлотты Дебьен и Полиньи обратились именно к Даэ? Получается, они знали о ее неявленном миру гении? И если они знали о нем, почему скрывали? И почему она сама это скрывала? Странное дело, никто не слышал, чтобы у нее имелся наставник. Кристина неоднократно заявляла, что намерена заниматься самостоятельно. Все это было совершенно необъяснимо.

Стоя в своей ложе, аплодировал певице и граф де Шаньи.

Графу Филиппу-Жоржу-Мари де Шаньи тогда исполнился сорок один год. Он был красивым мужчиной – ростом выше среднего, с приятным лицом, несмотря на крупный лоб и немного холодные глаза. Держался он с изысканной вежливостью по отношению к женщинам и с некоторой надменностью к мужчинам, которые не всегда прощали ему успехи в свете. У него было благородное сердце и чистая совесть. После смерти старого графа Филибера Филипп сделался главой одной из самых прославленных и древних семей Франции, чьи дворянские владения восходили к Людовику X[11]. Состояние Шаньи было огромным, и необходимость управлять таким громоздким наследством стала для Филиппа несчастьем едва ли не большим, чем смерть овдовевшего старого графа. Две его сестры и брат Рауль не хотели даже слышать о разделении, оставаясь в неразлучности и предоставив бразды правления Филиппу, как будто право первородства никогда не прекращало своего существования. Когда обе сестры вышли замуж – в один и тот же день, – они забрали свои доли из рук брата не как вещь, принадлежащую им, а как приданое, за которое они выразили ему признательность.

Графиня де Шаньи, урожденная Мурож де Ла Мартиньер, умерла, подарив жизнь Раулю, родившемуся на двадцать лет позже своего старшего брата. Когда почил старый граф, Раулю было двенадцать лет. Филипп активно занимался воспитанием мальчишки. В этом ему прекрасно помогали сначала сестры, а затем пожилая тетушка, вдова моряка, жившая в Бресте и привившая молодому Раулю вкус к мореплаванию. Юноша прошел полное обучение на борту учебного судна «Борда», а по его окончании с легкостью совершил кругосветное путешествие. Благодаря хорошим рекомендациям Рауля сразу назначили в состав официальной команды судна «Акула», получившей задание искать в полярных льдах выживших участников экспедиции «Д’Артуа», от которой в течение трех лет не было никаких известий. Тем временем ему предстоял длительный отпуск, который должен был закончиться только через шесть месяцев, и все обитательницы благородного предместья Сен-Жермен, видя такого милого юношу, казавшегося чрезмерно хрупким, уже сетовали о том, какая тяжелая работа его ждет.

Застенчивость этого молодого человека, я бы даже сказал невинность, была удивительной. Казалось, он только что покинул кормилицу. Избалованный двумя сестрами и старой теткой, Рауль сохранил очаровательную простодушность, которую ничто не могло испортить.

В ту пору ему исполнился двадцать один год, но выглядел он лишь на восемнадцать. У юноши были маленькие светлые усы, красивые голубые глаза и девичий цвет лица.

Филипп тоже очень баловал Рауля. К тому же он очень гордился им и с радостью предвкушал для младшего брата славную карьеру офицера в военно-морском флоте, где один из их предков, знаменитый Шаньи де Ла Рош, служил в звании адмирала. Филипп воспользовался отведенным молодому человеку отпуском, чтобы познакомить его с Парижем, о роскошных удовольствиях и изысканных радостях которого тот почти ничего не знал.

Граф считал, что в возрасте Рауля не стоит слишком усердствовать в добродетели. Сам он обладал весьма уравновешенным характером, отдавая должное и работе, и удовольствиям, всегда имел безупречный вид и просто неспособен был подать брату дурной пример. Филипп везде брал его с собой. Он даже представил юноше балерин. Поговаривали, что граф состоял в «тесных дружеских отношениях» с Ла Сорелли. Но что с того? Разве это преступление для джентльмена, который оставался холостяком и, следовательно, имел много свободного времени – особенно с тех пор, как вышли замуж его сестры, – чтобы провести час или два после ужина в компании хорошенькой танцовщицы? Пусть она не очень умна. Но зато не у нее ли были самые красивые глаза в мире? К тому же истинный парижанин, каковым и являлся граф де Шаньи, должен показывать себя, и гримерные танцовщиц оперного театра в то время как нельзя лучше подходили для этого.

Впрочем, возможно, Филипп и не повел бы брата за кулисы Национальной академии музыки, если бы тот сам не стал просить его об этом с застенчивым упрямством, о котором граф не раз вспоминал позже.

В тот вечер Филипп, аплодируя Даэ, повернулся в сторону Рауля и обнаружил его таким бледным, что испугался за него.

– Ты разве не видишь? – прошептал Рауль. – Эта девушка на грани обморока!

И действительно – Кристину Даэ на сцене поддерживали ее партнеры.

– Да ты сам сейчас упадешь в обморок… – произнес граф, наклоняясь к Раулю. – Что с тобой?

Но Рауль уже вскочил на ноги.

– Пойдем, – сказал он дрожащим голосом.

– Куда ты хочешь пойти, Рауль? – спросил граф, пораженный тем, в каком волнении находится младший брат.

– Пойдем посмотрим! Ведь она еще никогда так не пела!

Граф с любопытством посмотрел на брата, и легкая улыбка тронула уголки его губ.

– Ба… – и тут же добавил: – Ну хорошо. Пойдем!

Он выглядел заинтригованным.

Вскоре они оказались у сцены, где уже толпились люди. Ожидая возможности подняться, Рауль бессознательным жестом сорвал с себя перчатки. Филипп из любви к брату не стал насмехаться над его нетерпением. Но с его глаз словно спала пелена. Теперь он знал, почему Рауль становился временами таким рассеянным и почему ему доставляло такое удовольствие возвращать все темы разговора к происходящему в Опере.

Они поднялись на сцену.

Мужчины в черных фраках спешили в гримерные и в комнаты отдыха танцовщиц. К крикам рабочих сцены примешивались громкие возгласы администраторов. Удаляющиеся статисты последнего акта, рабочие, уносящие декорации, задник[12], спускаемый с чердака, окно, которое крепят громкими ударами молотка, постоянные окрики «дорогу!», заставляющие вас оглядываться, чтобы не оказаться сбитым с ног и не остаться без шляпы… Вся эта обычная суматоха антрактов обычно так будоражила новичков вроде нашего молодого человека с маленькими белокурыми усиками, голубыми глазами и девичьим цветом лица, пересекавшего сцену так быстро, как только позволял беспорядок. Ту самую сцену, на которой Кристина Даэ только что испытала триумф и под которой Жозеф Бюке только что нашел свою смерть.

Никогда еще неразбериха здесь не достигала таких пределов. Но и Рауль никогда еще не был настолько решителен. Он расталкивал крепкими плечами всех, кто ему мешал, не обращая внимания на происходящее вокруг, не слыша испуганных криков рабочих сцены. Его поглотило лишь одно желание – увидеть ту, чей волшебный голос завладел его сердцем. Да, он прекрасно осознавал, что его бедное юное сердце больше не принадлежит ему. Рауль очень старался не поддаваться очарованию Кристины с того самого дня, когда она, которую он знал еще в детстве, снова появилась в его жизни. Он пытался прогнать нежные чувства к ней, потому что поклялся – в соответствии со своими убеждениями и верой – любить только будущую жену. Ведь не мог же он жениться на певице! Но сегодня он испытал настоящее потрясение. Восторг? Ошеломление? Это чувство переживалось Раулем почти физически. Грудь болела, как будто ее вскрыли, чтобы вынуть сердце. Он ощущал там ужасающую, настоящую пустоту – пустоту, которую никогда не сможет заполнить ничто другое, кроме сердца Кристины! Таковы события особого мира – мира души, которые, вероятно, могут быть поняты только теми, кто сам пережил тот странный удар, который в просторечии называется «любовь с первого взгляда».

Граф Филипп едва поспевал за братом, продолжая улыбаться.

В глубине сцены, миновав двойную дверь, выходящую, с одной стороны, на ступени, ведущие в фойе, а с другой – в левые ложи на первом этаже, Рауль был вынужден остановиться перед небольшой группой учениц балетной школы, загородивших проход в гримерную. Несколько насмешливых слов сорвалось с их алых губ в его адрес, однако он не ответил, молча обойдя их и скрывшись в тени коридора, наполненного шумными обсуждениями восторженных свидетелей этого вечера. Одно имя звучало чаще прочих: «Даэ! Даэ!» Граф, поспешавший за Раулем, подумал: «А ведь мой шельмец знает дорогу». И это его заинтриговало. Сам он ни разу не водил Рауля к Кристине. Надо полагать, брат ходил туда один, пока граф болтал с Ла Сорелли, которая часто просила его оставаться с ней до выхода на сцену. Помимо этого, Филиппу было вменено в приятную обязанность подержать ее маленькие гетры, в которых она спускалась из гримерной, чтобы поберечь блеск атласных туфелек и чистоту чулок телесного цвета. Ла Сорелли объясняла свой каприз просто: она рано потеряла мать.

Граф, отложив пока визит к Ла Сорелли, проследовал за братом по коридору, ведущему к гримерной Кристины Даэ, и обнаружил, что никогда еще этот коридор не выглядел таким людным, как сегодня вечером. Весь театр, казалось, был потрясен успехом певицы не меньше, чем ее обмороком. Прелестное дитя до сих пор не пришло в себя, и поэтому послали за доктором. Доктор пробирался сквозь толпу, расталкивая людей и искоса поглядывая на Рауля, шедшего за ним по пятам.

Таким образом врач и юноша оказались в одно и то же время рядом с Кристиной. Доктор оказал ей первую помощь, и девушка наконец открыла глаза. Граф, как и большинство наблюдателей, остался на пороге в дверях.

– Доктор, не находите ли вы, что этим господам следует покинуть комнату? – спросил Рауль с невероятной дерзостью. – Здесь буквально нечем дышать.

– Конечно, вы совершенно правы, – кивнул доктор и выставил за дверь всех, кроме Рауля и горничной.

Служанка смотрела на Рауля расширенными от искреннего изумления глазами. Она никогда его раньше не видела.

Однако она не осмелилась возражать.

Доктор же подумал, что если молодой человек так себя ведет, то, очевидно, потому, что у него есть на это право. Так что Рауль остался в гримерной, не сводя глаз с возрождающейся к жизни Кристины, в то время как два директора, Дебьен и Полиньи, сами были выдворены вместе с остальными в коридор. Граф де Шаньи, изгнанный со всеми прочь, громко рассмеялся.

– Ах! Негодяй! – и добавил тихонько: – Вот и полагайтесь на этих скромных молодых людей, которые ведут себя как маленькие девочки! – Филипп так и сиял: – Да он настоящий Шаньи!

И граф направился к гримерной Ла Сорелли; но та уже спускалась ему навстречу по лестнице со своей маленькой паствой, дрожащей от страха.

В гримерной Кристина Даэ глубоко вздохнула и услышала в ответ что-то похожее на стон. Она повернула голову, увидела Рауля и вздрогнула. Перевела взгляд на доктора, улыбнулась, посмотрела на горничную, потом снова на Рауля.

– Мсье! – обратилась она к нему слабым голосом. – Кто вы?

– Мадемуазель, – ответил молодой человек, опустившись на одно колено и пылко поцеловав руку дивы. – Мадемуазель, я тот маленький мальчик, который когда-то кинулся в море, чтобы достать ваш шарф.

Кристина снова посмотрела на доктора и горничную, и все трое рассмеялись. Рауль встал, покраснев.

– Мадемуазель, поскольку вы, вероятно, меня не узнаете – или не желаете узнать, – я хотел бы сказать вам кое-что наедине. Нечто очень важное.

– Нельзя ли позже, мсье, когда мне станет лучше?.. – ее голос дрожал. – Будьте так добры…

– И сейчас вы должны уйти… – добавил доктор с самой любезной улыбкой. – Позвольте мне позаботиться о мадемуазель.

– Я не больна, – вдруг произнесла Кристина с неожиданной и странной силой.

И она встала, быстрым жестом проведя рукой по векам.

– Благодарю вас, доктор… Мне нужно побыть одной… Уходите оба! Прошу вас… позвольте мне… Я очень нервничаю сегодня вечером…

Доктор начал было протестовать, но, видя волнение молодой женщины, решил, что лучшее средство от такого перевозбуждения – не расстраивать ее. И он вышел в коридор вместе с растерянным Раулем. Доктор сказал ему задумчиво:

– Я что-то не узнаю ее сегодня вечером… Обычно она такая милая…

И ушел.

Рауль остался один. Коридор опустел. Церемония прощания должна была теперь проходить в танцевальном зале. Рауль подумал, что, возможно, Кристина отправится туда, и стал ждать в одиночестве и тишине. Он притаился в благословенной тени ниши в стене. Та пустота в груди, где когда-то находилось его сердце, все еще болела. И именно об этом он хотел поговорить с Кристиной без промедления.

Внезапно дверь открылась, и он увидел, как из комнаты вышла служанка с пакетами в руках. Рауль тут же остановил ее и спросил, как чувствует себя ее хозяйка. Девушка рассмеялась и ответила ему, что все в порядке, но не стоит ее беспокоить, потому что та хочет побыть одна.

После этого служанка спешно удалилась. Раулю вдруг пришли в голову мысли: Кристина захотела остаться одна… Не для того ли, чтобы встретиться с ним?.. Разве он не сказал ей, что хочет сообщить ей нечто важное? И не в этом ли причина, по которой она удалила всех от себя? Едва дыша, он подошел ближе к двери и, прижав ухо, дабы услышать ответ, приготовился постучать. Но его рука сразу опустилась. Он услышал в гримерной мужской голос, который говорил с особенной, властной интонацией:

– Кристина, вы должны любить меня!

И голос Кристины, дрожащий, со слезами, ответил:

– Как вы можете мне это говорить? Я ведь пою только для вас!

Рауль прислонился к стене, боль в груди стала нестерпимой. Сердце, которое, как он считал, ушло навсегда, вернулось в его грудь и с громким стуком забилось. Казалось, весь коридор наполнился этим оглушительным стуком. Еще немного, и биение сердца станет слышно за дверью. И тогда его с позором выгонят отсюда! Его, Шаньи, подслушивающего под дверью!

Он прижал обе руки к груди, пытаясь унять волнение. Но сердце – это не собачья пасть, а ведь даже если пасть рассерженной собаки держать двумя руками, все равно будет слышен если не лай, то рычание.

Снова раздался мужской голос:

– Вы, должно быть, очень устали?

– О! Сегодня вечером я отдала вам свою душу – и теперь словно умерла.

– Ваша душа прекрасна, дитя мое, – серьезно отозвался мужской голос. – Я так благодарен вам. Ни один император не получал подобного подарка! Ангелы плакали сегодня вечером.

Это было последнее, что услышал Рауль.

Он продолжал ждать, лишь отступил обратно в тень коридорной ниши, чтобы не оказаться застигнутым врасплох, когда мужчина покинет комнату Кристины. Только что он испытал и любовь, и ненависть. Кого любит, Рауль знал. Теперь он хотел увидеть того, кого ненавидит. К его изумлению, дверь отворилась, и Кристина Даэ, закутанная в меха и укрытая кружевной вуалью, вышла – одна. Рауль наблюдал, как она закрыла дверь, но не заперла ее. Девушка прошла мимо, однако он даже не взглянул ей вслед, потому что его глаза были прикованы к двери, которая так и не открылась больше. Когда шаги Кристины стихли в пустом коридоре, Рауль скользнул внутрь комнаты и тут же закрыл дверь за собой. Он оказался в кромешной темноте. Газовый светильник был потушен.

– Здесь кто-то есть? – нарочито громким голосом спросил Рауль. – Почему он прячется?

Говоря это, виконт все еще прислонялся спиной к закрытой двери.

Тьма и тишина были ему единственным ответом. Рауль слышал только собственное дыхание. Он даже не отдавал себе отчет, насколько неосмотрительно и дерзко себя ведет.

– Вы выйдете отсюда только с моего позволения! – крикнул молодой человек. – А если не ответите мне, значит, вы трус! Но я сумею вас разоблачить!

И чиркнул спичкой. Пламя осветило комнату. В гримерке никого не было! Рауль предусмотрительно запер дверь на ключ и зажег все лампы. Он обыскал гримерную, открыл шкафы, ощупал дрожащими руками стены. Ничего!

– Что это? – произнес он вслух. – Я схожу с ума?

Он простоял минут десять, слушая шипение газа в тишине пустой комнаты. Влюбленный, он даже не помыслил украсть ленточку, хранившую аромат той, которую он любил. Он вышел, уже не зная, что делает и куда идет. В какой-то момент его бессвязного блуждания ледяной воздух ударил ему в лицо. Рауль обнаружил себя стоящим внизу возле узкой лестницы, по которой спускалась процессия рабочих с неким подобием носилок, покрытых белой простыней.

– Где здесь выход, скажите, пожалуйста? – обратился он к этим людям.

– Да вот же, прямо перед вами, – ответил один из рабочих. – Дверь открыта. Но сначала дайте нам пройти.

Почти машинально Рауль поинтересовался, показывая на носилки:

– Что это такое?

Рабочий ответил:

– Это Жозеф Бюке, которого мы нашли повешенным в третьем подвале, между задником и декорациями к «Королю Лахорскому».

Рауль сделал поклон и посторонился, пропуская процессию, затем тоже вышел.

ГЛАВА III,

в которой Дебьен и Полиньи открывают новым директорам Оперы Арману Моншармину и Фирмину Ришару подлинную и загадочную причину своего ухода из театра

Тем временем началась церемония прощания.

Я уже говорил, что этот великолепный праздник был дан по случаю отставки директоров Оперы мсье Дебьена и мсье Полиньи, которые хотели, что называется, уйти красиво.

В осуществлении этой практически идеальной программы им помогли все, кто играл тогда хоть какую-то роль как в парижском обществе, так и в искусстве.

Гости собрались в танцевальном фойе, где ждала Ла Сорелли с бокалом шампанского в руке и небольшой речью, приготовленной для уходящих директоров. Позади нее толпились юные танцовщицы кордебалета. Одни вполголоса обсуждали события дня. Другие переключили внимание на своих друзей, многословная толпа которых окружила столики с едой, поставленные между картинами мсье Буланже[13] «Танец воина» и «Деревенский танец».

Несколько балерин уже переоделись, но большинство из них все еще оставались в легких газовых юбках. Все старались держаться серьезно и торжественно, сообразно обстоятельствам. Одна лишь маленькая Жамме в свои пятнадцать лет – о счастливый и беззаботный возраст! – похоже, успела забыть о Призраке и смерти Жозефа Бюке. Она не переставала хихикать, болтать, пританцовывать, и сердитая Сорелли резко призвала ее к порядку, едва только в фойе появились Дебьен и Полиньи.

Все заметили, что уходящие директора выглядят веселыми. В провинции это никому не показалось бы естественным, но в Париже считалось признаком хорошего тона. Тот никогда не станет парижанином, кто не научится надевать маску радости на свою боль, а под вуалью печали, скуки или безразличия не скроет свои личные радости. Если вы знаете, что один из ваших друзей в беде, не пытайтесь утешить его: он скажет вам, что у него все в порядке. Но если у него случилось счастливое событие, не вздумайте поздравлять его: он находит свое счастье настолько естественным, что удивится, если ему напомнят об этом. Париж – это всегда бал-маскарад, и уж конечно, здесь не то место, где такие утонченные господа, как Дебьен и Полиньи, могли бы позволить себе показать истинное отношение к происходящему. Они широко улыбались Ла Сорелли, которая начала произносить заготовленную речь, когда возглас маленькой легкомысленной Жамме стер их улыбки, безжалостно обнажив отчаяние и страх на лицах:

– Призрак Оперы!

Жамме произнесла эту фразу тоном невыразимого ужаса, указывая пальцем на лицо в толпе – бледное, мрачное и уродливое, с глубокими черными провалами на месте глаз. Все взгляды сразу обратились туда.

– Призрак Оперы! Призрак Оперы!

Гости засмеялись и, толкаясь и теснясь, устремились в указанное место, желая предложить Призраку Оперы выпить, но он исчез! Он словно растворился в толпе, и его тщетно искали, пока два почтенных мсье пытались успокоить громко всхлипывающих Жамме и Жири.

Ла Сорелли была в ярости – она не смогла закончить свою речь; мсье Дебьен и мсье Полиньи поцеловали ее, поблагодарили и ретировались почти так же быстро, как сам Призрак. Никто не удивился этому, ведь все знали, что уходящие директора должны пройти ту же церемонию еще и на верхнем этаже, в певческом фойе, а затем, наконец, состоится прощальный прием в кругу близких друзей в большом вестибюле возле директорского кабинета, где их ждет настоящий ужин.

Именно там они и встретились с новыми директорами, мсье Арманом Моншармином и мсье Фирмином Ришаром. Они едва знали друг друга, но тут же обменялись восторженными комплиментами и заверениями в дружбе; так что те из гостей, кто боялся, что вечер будет испорчен, сразу же расплылись в улыбках. Ужин оказался почти веселым. А когда представилась возможность произнести несколько тостов, правительственный комиссар проявил особую сноровку, ловко соединив славу прошлого с успехами правительства в будущем. Вскоре среди собравшихся воцарилось величайшее радушие.

Передача административных полномочий состоялась накануне, в менее официальной обстановке. Последние оставшиеся вопросы были улажены при посредничестве правительственного комиссара. С обеих сторон было проявлено большое желание достичь взаимопонимания. Поэтому неудивительно, что в этот памятный вечер присутствующих радовали улыбающиеся лица всех четырех директоров.

Дебьен и Полиньи уже передали Арману Моншармину и Фирмину Ришару два крошечных универсальных ключа, которые открывали все двери – а это несколько тысяч дверей! – Национальной академии музыки. Наступил момент, когда эти маленькие ключи, предмет всеобщего любопытства, перешли из рук прежних владельцев в руки новых. Но тут внимание некоторых гостей привлекла странная, бледная фантастическая фигура с глубоко запавшими глазами, сидевшая в конце стола. Тот самый незнакомец, который уже появлялся ранее в танцевальном фойе и на которого маленькая Жамме указала, воскликнув: «Призрак Оперы!»

Он был здесь и вел себя как любой из посетителей – разве что не ел и не пил.

Те, кто начинал смотреть на него с улыбкой, в конце концов отводили взгляды, настолько мрачные мысли навевал его вид. Никто не стал снова отпускать шутки в его адрес, никто не воскликнул: «Вот Призрак Оперы!»

Он сам не произнес ни слова, и сидевшие рядом не могли бы сказать, в какое именно время он появился здесь, но каждый подумал, что, если бы мертвые иногда и возвращались, чтобы сесть за стол живых, они не могли бы иметь более жуткого лица. При этом друзья Фирмина Ришара и Армана Моншармина полагали, что странный гость был близким приятелем Дебьена и Полиньи, в то время как друзья Дебьена и Полиньи считали, что он хороший знакомый Ришара и Моншармина. Таким образом, никто не требовал объяснений, не отпускал дурных шуток и никак не комментировал происходящее, дабы ненароком не обидеть этого ужасного человека.

Несколько посетителей, которые слышали легенду о Призраке и описание, данное главным рабочим сцены, – о смерти Жозефа Бюке они еще не знали – решили, что человек в конце стола вполне мог оказаться живым воплощением персонажа, созданного, по их мнению, навязчивым суеверием сотрудников Оперы. Правда, согласно легенде, у Призрака отсутствовал нос, а у этого персонажа он имелся. Однако Арман Моншармин утверждал в своих мемуарах, что нос посетителя был прозрачен. «Этот нос, – по его словам, – был длинным, тонким и прозрачным». Я бы добавил, что это мог быть и фальшивый нос. Моншармин мог принять за прозрачность то, что в действительности просто блестело. Всем известно, что наука делает замечательные фальшивые носы для тех, кто был лишен их от природы или в результате, например, операции.

В самом ли деле Призрак без приглашения пришел той ночью на банкет директоров? И можем ли мы быть уверены, что эта фигура и вправду являлась Призраком Оперы? Кто знает?.. Если я упомянул об этом инциденте здесь, то вовсе не для того, чтобы заставить читателя поверить в призраков или попытаться убедить его в том, что призраки способны на такую невероятную дерзость. Я просто хотел сказать, что это весьма возможно. И у меня есть к тому достаточно веская причина.

Вот что Арман Моншармин говорит в своих мемуарах:

Когда я думаю об этом первом вечере, я не могу отделить друг от друга два события: первое – то, что рассказали нам по секрету в кабинете мсье Дебьен и мсье Полиньи, и второе – присутствие на ужине странного, никому не знакомого персонажа.

А произошло следующее:

Дебьен и Полиньи, сидевшие во главе стола, еще не успели разглядеть человека с мертвой головой, как тот внезапно заговорил.

– Танцовщицы правы, – сказал он. – Смерть бедного Бюке, возможно, не настолько естественна, чтобы о ней просто забыть.

Дебьен и Полиньи вздрогнули.

– Бюке мертв? – воскликнули они.

– Да, – спокойно ответил мужчина или тень мужчины. – Сегодня вечером его нашли повешенным в третьем подвале, между задником и декорациями к «Королю Лахорскому».

Оба директора, вернее бывших директора, тотчас встали, подозрительно уставившись на своего собеседника. Они оказались взволнованы больше, чем можно было бы ожидать от людей, узнавших о смерти главного рабочего сцены. Оба посмотрели друг на друга. И стали бледнее скатерти. Наконец Дебьен сделал знак Ришару и Моншармину. Полиньи произнес несколько извинительных слов в адрес гостей, и все четверо прошли в директорский кабинет.

Далее я вновь предоставляю слово мсье Моншармину:

Дебьен и Полиньи выглядели очень взволнованными, – рассказывает он в своих мемуарах, – казалось, им есть что сказать нам, но они сильно смущены. Сначала они спросили нас, знаем ли мы человека, сидящего в конце стола, который сообщил им о смерти Жозефа Бюке, и, когда мы ответили отрицательно, они встревожились еще больше. Они забрали у нас из рук ключи, какое-то время задумчиво рассматривали их, а затем, кивнув друг другу, дали нам совет поменять все замки, держа это в строжайшем секрете, во всех помещениях, шкафах и местах, которые мы пожелали бы надежно запереть. Дебьен и Полиньи были так забавны, говоря это, что мы рассмеялись, спросив их, есть ли в Опере воры. Они ответили нам, что есть нечто похуже – призрак. Мы снова начали смеяться, убежденные, что они подшучивают над нами и что это входит в программу нашего маленького праздника.

И затем, вняв их просьбе, мы напустили на себя серьезный вид, решив доставить им удовольствие и подыграть. Они сказали, что никогда бы не рассказали нам о призраке, если бы им не было дано строгое указание от самого призрака обязать нас быть любезными с ним и предоставлять ему все, о чем он нас попросит. Однако, будучи исполнены нетерпения покинуть театр и избавиться от тирании призрака, они до последнего момента не решались сообщать нам об этой странной ситуации, поверить в которую, безусловно, наши скептические умы были не готовы. Однако известие о смерти Жозефа Бюке жестоко напомнило им, что всякий раз, когда они не подчинялись желаниям призрака, какое-нибудь сверхъестественное и ужасное событие быстро возвращало им чувство зависимости от него.

Во время этих удивительных речей, произносимых в тоне важной и даже торжественной доверительности, я смотрел на Ришара. Еще со времен студенчества Ришар имел репутацию шутника, он знал тысячи розыгрышей, и консьержи на бульваре Сен-Мишель могли бы это подтвердить. Поэтому он, казалось, оценил по достоинству блюдо, которое ему подавали. Он не упустил ни кусочка, хотя приправа в виде смерти Бюке была немного жуткой. Ришар печально кивал, и по мере того, как говорили остальные, его мина становилась все более трагичной, как у человека, который горько сожалеет о своем назначении быть директором Оперы, где бесчинствует призрак. Я не смог придумать ничего лучше, чем просто скопировать его поведение. Однако, несмотря на все наши усилия, в конце концов мы не смогли удержаться от смеха. Дебьен и Полиньи, увидев, как резко мы перешли от мрачности в дерзкое веселье, решили, что мы спятили.

Поскольку розыгрыш слишком затянулся, Ришар спросил полушутя: «Но что, в конце концов, ему нужно, этому призраку?»

Полиньи направился в свой кабинет и вернулся оттуда с копией книги для администрации.

Книга начиналась следующими словами: «Руководство Оперы обязано придавать представлениям Национальной академии музыки все великолепие, которое должно быть присуще лучшему французскому оперному театру», и заканчивалась статьей 98, гласившей:

Администратор может быть отстранен от занимаемой должности:

1. Если директор нарушает положения, изложенные в этой инструкции…

Эта копия была сделана черными чернилами и полностью соответствовала той, что имелась у нас.

Однако мы обнаружили, что в документе, представленном мсье Полиньи, был добавлен абзац, написанный красными чернилами. Почерк выглядел странным и неловким, как если бы фразы выводил ребенок, еще не вполне освоивший письмо и не научившийся соединять между собой буквы. И этот пункт, так странно удлинивший статью 98, гласил дословно:

5. Если директор задерживает ежемесячную плату, которая полагается Призраку Оперы, более чем на две недели, и которая составляет, пока не последует дальнейших уведомлений, 20 000 франков в месяц, или 240 000 франков в год.

Мсье де Полиньи нерешительно показал нам этот последний пункт. Такого мы, конечно, не ожидали.

– Это все? Больше он ничего не хочет? – спросил Ришар с величайшим хладнокровием.

– Есть еще пожелания, – ответил Полиньи.

Он снова пролистал инструкцию и прочитал:

Статья 63.

Ложа № 1 первого правого яруса на все выступления должна быть зарезервирована для главы государства.

Ложа № 20 по понедельникам и ложа № 30 первого яруса по средам и пятницам предоставляется министрам.

Ложа № 27 второго яруса должна быть забронирована на каждый день для префектов Сены и комиссариата полиции.

И снова – в конце этой статьи оказалась добавлена строка, написанная красными чернилами:

Ложа № 5 первого яруса на всех представлениях предоставляется в полное распоряжение Призраку Оперы.

После этого нам оставалось только встать и тепло пожать руки нашим двум предшественникам, поздравив их с тем, насколько очаровательную шутку они придумали, доказав, что старое французское чувство юмора никогда не устареет. Ришар даже добавил, что теперь понимает, почему господа Дебьен и Полиньи так охотно покинули управление Национальной академии музыки. С таким требовательным призраком иметь дело крайне сложно.

– Это очевидно… – со всей серьезностью ответил Полиньи, – 240 000 франков на деревьях не растут. А во что обходится невозможность сдавать ложу № 5, зарезервированную для призрака? Не говоря уже о том, что мы вынуждены были возместить неустойку зрителю, который за нее заплатил… Это ужасно! И мы решили, что не собираемся работать на призрака!.. Мы предпочитаем уйти!

– Да, – подтвердил Дебьен. – Мы предпочитаем уйти! И как можно скорее!

Он встал.

Ришар сказал:

– Но мне кажется, что вы слишком снисходительны к этому призраку. Если бы у меня был такой назойливый призрак, я без колебаний отправил бы его под арест.

– Но каким образом? – воскликнули они оба хором. – Мы никогда его не видели!

– Например, когда он приходит в свою ложу.

– В ложе его тоже никто не видел.

– Тогда нужно сдать ее.

– Сдать в аренду ложу Призрака Оперы? Ну что ж, господа, попробуйте!

После чего мы все четверо вышли из директорского кабинета.

Мы с Ришаром никогда еще так не смеялись.

ГЛАВА IV.

Ложа № 5

Арман Моншармин написал такие объемные мемуары, что мы вправе задаться вопросом, находил ли он когда-нибудь время заняться Оперой, пока описывал, что там происходило. Он не знал ни одной ноты, но был на дружеской ноге с министром общественного образования и изящных искусств, пробовал себя в бульварной журналистике и имел довольно большое состояние. Ко всему прочему, он был весьма обаятелен и не имел недостатка в интеллекте, поскольку, решив стать директором Оперы, сумел выбрать того, кто окажется наиболее полезным для него партнером, и отправился прямиком к Фирмину Ришару.

Фирмин Ришар был незаурядным музыкантом и галантным мужчиной. Вот характеристика, которая на момент его вступления в должность стала достоянием театральной публики благодаря публикации в «Театральном ревю»:

Мсье Фирмину Ришару около пятидесяти лет, он высок ростом, широкоплеч, но совсем не имеет лишнего веса. У него яркая внешность и приятные черты лица, волосы заходят низко на лоб и коротко подстрижены. Его борода очень гармонично сочетается с прической. В выражении его лица есть что-то немного грустное, однако это впечатление сразу смягчается честным и прямым взглядом и обаятельной улыбкой.

Мсье Фирмин Ришар – выдающийся музыкант. Он весьма искусен в гармонии и контрапункте. Отличительная черта его композиций – монументальность. Им опубликованы несколько произведений камерной музыки (которую высоко оценили критики), фортепианные пьесы, сонаты и небольшие, но обладающие оригинальностью сочинения, а также сборник мелодий. Его «Смерть Геркулеса», исполняемая на концертах в консерватории, наполнена эпическим влиянием Глюка[14], одного из почитаемых мсье Фирмином Ришаром мастеров. Однако, отдавая должное Глюку, не меньше его он любит и Пиччинни[15] – мсье Ришар наслаждается им везде, где только его услышит. Полный восхищения к Пиччинни, он преклоняется перед Мейербером[16], упивается Чимарозой[17], и никто не оценит неподражаемого гения Вебера[18] лучше, чем он. Наконец, что касается Вагнера[19], то можно смело утверждать, что мсье Ришар – первый и, возможно, единственный во Франции, кто понимает его музыку.

На этом я завершу цитату, из которой, как мне кажется, довольно ясно следует, что, хотя Фирмин Ришар любил почти всю музыку и всех музыкантов, долг каждого музыканта – любить Фирмина Ришара. Заканчивая этот беглый портрет, добавлю лишь, что мсье Ришар был достаточно авторитарным и отличался скверным характером.

Первые несколько дней, которые оба партнера провели в Опере, были очень радостными, когда они почувствовали себя хозяевами такого огромного и прекрасного учреждения. И они, конечно же, забыли странную и забавную историю с Призраком, когда произошел инцидент, который доказал им, что в этом фарсе – если он был фарсом – точка еще не поставлена.

Фирмин Ришар тем утром прибыл в офис в одиннадцать часов. Его секретарь, Реми, показал ему полдюжины писем, которые он не распечатал, потому что на них стояла пометка «личное». Одно из этих писем сразу же привлекло внимание Ришара не только потому, что надпись на конверте была сделана красными чернилами, но еще и потому, что ему показалось, будто он уже где-то видел этот почерк. Директор сразу вспомнил: это был тот по-детски трогательный почерк, которым кто-то так странно дополнил инструкцию. Ришар вскрыл конверт и прочитал:

Мои глубокоуважаемые директора!

Прошу прощения за то, что беспокою вас в эти столь драгоценные моменты, когда вы решаете судьбу лучших оперных артистов, когда вы возобновляете важные договоры и заключаете новые. И все это с деликатностью, со знанием своего дела, с прекрасным пониманием театра, публики и ее вкусов. Ваш авторитет близок к тому, чтобы потрясти меня, учитывая мой прошлый опыт. Я знаю, как много вы сделали для Ла Карлотты, Ла Сорелли и для маленькой Жамме, а также для других, в которых распознали талант и оценили их замечательные качества. (Вы прекрасно знаете, кого я имею в виду, говоря про талант, – очевидно, это не относится ни к Ла Карлотте, которая поет как мартовская кошка и которой никогда не следовало покидать кафе «Жакин»; ни к Ла Сорелли, которая особенно успешна в демонстрации своих прелестей; ни для маленькой Жамме, которая танцует, как теленок на лугу. Это также не относится и к Кристине Даэ, которая, несомненно, гениальна, но которую вы с ревнивой осторожностью держите подальше от любого важного выступления.) Конечно, вы свободны вести дело в своем учреждении так, как вам заблагорассудится, не правда ли? Несмотря на это, я хотел бы воспользоваться тем, что вы еще не выставили Кристину Даэ за дверь, и услышать ее сегодня вечером в роли Зибеля[20], поскольку роль Маргариты после ее недавнего триумфа ей запрещена. И я попрошу вас не занимать мою ложу ни сегодня, ни в последующие дни. Заканчивая это письмо, не могу не признаться вам, как неприятно я был удивлен в последнее время, придя в Оперу, узнав, что абонемент на мою ложу был продан по вашему приказу.

Я не стал протестовать, во-первых, потому что не люблю скандалы, а во-вторых, потому что подумал: может, ваши предшественники, господа Дебьен и Полиньи, которые всегда были ко мне добры, забыли перед уходом рассказать вам о моих маленьких причудах. Однако я только что получил ответ от господ Дебьена и Полиньи на мою просьбу объясниться – ответ, который доказывает мне, что вы ознакомлены с пунктами инструкции и, следовательно, посмеялись надо мной самым оскорбительным образом. Если вы хотите, чтобы мы жили в мире, вам не следует начинать с того, чтобы отнимать у меня мою ложу!

После этих небольших наставлений, мои дорогие директора, остаюсь вашим скромным и покорным слугой.

Призрак Оперы.

К этому письму прилагалась вырезка из колонки личных объявлений в «Театральном ревю», где значилось следующее:

П. О.: Р. и М. непростительны. Мы предупредили их и оставили им Вашу инструкцию. С уважением!

Едва Фирмин Ришар закончил чтение, как дверь его кабинета открылась и перед ним появился Арман Моншармин с точно таким же письмом. Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

– Итак, шутка продолжается, – заключил Ришар, – но она перестает быть забавной!

– Что они хотели этим сказать? – спросил Моншармин. – Неужели Дебьен и Полиньи думают, что раз они были директорами Оперы, то могут требовать предоставлять им ложу до конца жизни?

Ибо как для первого, так и для второго не было никаких сомнений в том, что двойное послание было результатом шутливого сотворчества их предшественников.

– У меня нет ни малейшего желания позволять и дальше себя разыгрывать! – объявил Ришар.

– Это довольно безобидно! – возразил Моншармин. – Собственно, чего они хотят? Ложу на сегодня?

Фирмин Ришар приказал секретарю прислать билеты в ложу № 5 первого яруса господам Дебьену и Полиньи, если она еще не зарезервирована.

Она оказалась свободной. Дебьен жил на углу улицы Скриба и бульвара Капуцинов, а Полиньи на улице Обера. Оба письма Призрака Оперы были отправлены из почтового отделения на бульваре Капуцинов. Это заметил Моншармин, осматривая конверты.

– Хорошее наблюдение! – оценил Ришар.

Они пожали плечами и выразили сожаление, что люди такого почтенного возраста все еще развлекаются детскими забавами.

– Все-таки они могли быть повежливее! – заметил Моншармин. – Ты видел, как они отозвались о Ла Карлотте, Ла Сорелли и маленькой Жамме?

– Ну что ж! Дорогой мой, эти люди во власти болезненной ревности! Удивительно – они зашли так далеко, что заплатили за небольшую переписку в «Театральном ревю»!.. Неужели им больше нечего делать?

– Кстати! – снова заговорил Моншармин. – Похоже, они очень заинтересованы в маленькой Кристине Даэ…

– Ты не хуже меня знаешь, что у нее репутация целомудренной девушки! – ответил Ришар.

– Мы очень часто имеем фальшивую репутацию, – возразил Моншармин. – Вот у меня – разве нет репутации знатока музыки? А ведь я не отличу скрипичный ключ от басового.

– Успокойся, у тебя никогда не было такой репутации, – заверил его Ришар.

После этого Фирмин Ришар приказал швейцару пригласить артистов, которые уже в течение двух часов бродили по большому коридору в ожидании открытия директорской двери – той двери, за которой их ждали слава и деньги… Или увольнение.

Весь оставшийся день прошел в обсуждениях, переговорах, подписаниях или расторжениях контрактов. Поэтому можете мне поверить: в тот вечер – 25 января – оба наши директора, уставшие от тяжелого дня, полного гнева, интриг, рекомендаций, угроз, протестов, заверений в любви, ненависти… оба они легли спать пораньше, даже не испытывая любопытства, чтобы заглянуть в ложу № 5 и узнать, пришлось ли Дебьену и Полиньи по вкусу представление. После ухода прежнего руководства в театре велись ремонтные работы, и Ришар приложил немало труда, чтобы спектакли в это время не прекращались.

На следующее утро Ришар и Моншармин нашли в своей почте, во-первых, благодарственную открытку от Призрака, составленную таким образом:

Мои глубокоуважаемые директора!

Благодарю вас. Это был прекрасный вечер. Даэ великолепна. Хоры требуют доработки. Ла Карлотта отличный инструмент – но и только. Ожидайте скорого сообщения по поводу 240 000 франков – точнее, 233 424 франков 70 сантимов. Господа Дебьен и Полиньи прислали мне 6 575 франков 30 сантимов, что составляет оплату первых десяти дней в этом году – так как их полномочия закончились 10-го числа вечером.

Ваш покорный слуга

П. О.

Во-вторых, там было письмо от Дебьена и Полиньи:

Мсье!

Мы благодарим вас за оказанную любезность, но вы легко поймете, что перспектива вновь послушать «Фауста», как бы ни мила она была для бывших директоров Оперы, не может заставить нас забыть, что мы не имеем права занимать ложу № 5 первого яруса. Ведь она принадлежит исключительно тому, о ком мы говорили вам, перечитывая вместе с вами инструкцию. Взгляните еще раз на последний пункт статьи 63.

Примите наши уверения и пр.

– Они начинают меня раздражать! – заявил Фирмин Ришар, яростно вырвав письмо у Моншармина из рук.

В тот вечер ложа № 5 первого яруса была сдана в аренду.

На следующий день, придя в свой кабинет, Ришар и Моншармин нашли отчет капельдинера[21] о событиях, произошедших накануне вечером в ложе № 5 первого яруса. Вот главный отрывок этого краткого отчета:

Этим вечером у меня возникла необходимость, – написал капельдинер, – дважды вызывать полицейского (в начале и в середине второго акта). Лица, занявшие ложу № 5 первого яруса, прибыли туда лишь в начале второго акта. Вскоре они вызвали возмущение публики оглушительным смехом и громкими неуместными шутками. Я вошел туда и сделал им замечание, призвав к порядку и потребовав вести себя подобающе. Эти люди, казалось, были не в себе, они хихикали и говорили глупости. Я предупредил их, что, если они продолжат в том же духе, мне придется их выдворить. Не успел я выйти, как снова услышал их смех и протесты зрителей из зала. Я вернулся с полицейским, который вывел их. Продолжая смеяться, они заявили, что не уйдут, пока им не вернут деньги. В конце концов они, казалось, успокоились, и я позволил им вернуться в ложу; однако смех тотчас же возобновился, и на этот раз я удалил их окончательно.

– Пусть позовут капельдинера, – крикнул Ришар секретарю, который первым прочитал этот отчет и уже сделал на нем пометки синим карандашом.

Секретаря звали Реми – это был умный и застенчивый молодой человек, двадцати четырех лет, с тонкими усами, элегантный, высокий, всегда безупречно одетый (в любую погоду он носил фрак). Жалование его составляло 2 400 франков в год. Он просматривал газеты, отвечал на письма, распределял ложи и пригласительные билеты, назначал встречи, общался с посетителями, навещал больных артистов, подыскивал замену, вел переписку с главами департаментов. Но самой главной его обязанностью было служить своеобразным замком директорского кабинета, непреодолимой преградой для тех, кого директора не желают видеть.

Секретарь уже вызвал капельдинера и теперь пригласил его в кабинет.

Тот вошел, немного обеспокоенный.

– Расскажите нам, что произошло, – резко приказал Ришар.

Капельдинер нахмурился и указал на отчет.

– Но эти люди – почему они смеялись? – спросил Моншармин.

– Господин директор, они, должно быть, хорошо поужинали и выглядели более готовыми к шалостям, чем к прослушиванию музыки. Едва появившись в ложе, они сразу вышли обратно и позвали билетершу. На ее вопрос, что им угодно, они сказали: «Осмотрите ложу – там действительно никого нет?..» – «Никого», – подтвердила билетерша. «А мы, – заявили они, – когда вошли, услышали голос, который говорил, что ложа занята».

Моншармин не мог сдержать улыбки, но Ришар выглядел мрачным. Будучи опытным мистификатором, он слишком хорошо разбирался в вещах такого рода, чтобы не распознать в рассказе следы одной из тех отвратительных шуток, которые сначала забавляют своих жертв, а в конечном итоге приводят их в ярость.

Капельдинер, глядя на улыбающегося Моншармина, счел нужным тоже ухмыльнуться в ответ. Это было ошибкой. Ришар одарил служащего таким испепеляющим взглядом, что тот сразу же стер улыбку с лица и постарался изобразить встревоженную озабоченность.

– Когда эти люди прибыли, – грозно продолжил допрос Ришар, – в ложе кто-нибудь был?

– Никого, господин директор! Никого! И в соседних ложах тоже никого не было, ручаюсь! Я могу поклясться в этом на Библии! Уверен, что все это просто шутка.

– А билетерша – что она сказала?

– О! Для билетерши все объясняется довольно просто. Она сказала, что это Призрак Оперы. Вот и все!

Капельдинер снова усмехнулся. Но тут же пожалел об этом. Потому что как только он произнес слова «Призрак Оперы», Ришар окончательно пришел в ярость.

– Пусть вызовут билетершу! – приказал он. – Немедленно! Сейчас же пришлите ее ко мне! И отошлите прочь всех остальных!

Капельдинер хотел было возразить, но Ришар рявкнул ему: «Молчать!» Затем, когда губы несчастного подчиненного, казалось, сомкнулись навсегда, господин директор потребовал, чтобы они снова открылись.

– Что еще за «Призрак Оперы» такой?.. – свирепо спросил он.

Но теперь капельдинер был не в силах вымолвить ни слова. Отчаянной мимикой он пытался дать понять, что ничего об этом не знает и даже не хочет знать.

– Вы видели этого Призрака Оперы?

Капельдинер энергично замотал головой в знак отрицания.

– Очень плохо! – зловеще заявил Ришар.

Капельдинер в ужасе расширил глаза, которые и так уже вылезали из орбит, и пролепетал:

– Почему?

– Потому что я уволю каждого, кто его не видел! – объяснил директор. – Это просто недопустимо: не видеть столь вездесущего призрака! Мои служащие должны делать свое дело – и делать его хорошо!

ГЛАВА V.

Ложа № 5 (продолжение)

После этих слов Ришар повернулся к только что вошедшему администратору и занялся обсуждением с ним текущих дел. Капельдинер решил, что может теперь незаметно ускользнуть, и тихо-тихо стал пятиться к двери, когда Ришар, заметив этот маневр, пригвоздил служащего к месту громовым окриком:

– Стоять!

Благодаря расторопности Реми быстро нашлась билетерша, которая работала еще и консьержкой на улице Прованс, в двух шагах от оперного театра. Вскоре она вошла.

– Как вас зовут?

– Мадам Жири. Вы меня хорошо знаете, господин директор: я мать Мэг Жири, маленькой Жири, как ее еще называют!

Это было сказано настолько серьезным и торжественным тоном, что на мгновение даже произвело впечатление на Ришара. Он посмотрел на мадам Жири (выцветшая шаль, стоптанные туфли, старенькое платье из тафты, шляпка цвета копоти). По его взгляду стало очевидно, что он никоим образом не знал и не помнил ни саму мадам Жири, ни даже маленькую Мэг Жири.

Но гордость мадам Жири не позволяла и допустить такое. Билетерши всегда воображают, будто их знают все.

– Нет, я вас не помню, – покачал головой директор. – Но дело не в этом… Мне бы, мадам Жири, хотелось знать, что случилось здесь прошлым вечером, из-за чего вам и мсье капельдинеру пришлось вызвать полицейского…

– Я как раз хотела встретиться с вами, чтобы поговорить об этом, мсье, и предупредить, чтобы с вами не случилось тех же неприятностей, что и с господами Дебьеном и Полиньи… Они ведь тоже сначала не хотели меня слушать…

– Я не просил вас предупреждать меня. Я спросил вас, что случилось здесь прошлым вечером!

Мадам Жири покраснела от возмущения. С ней еще никогда не разговаривали в подобном тоне. Она встала, словно намереваясь уходить, и уже подобрала складки юбки, с достоинством встряхивая перьями на потемневшей шляпке; однако затем передумала, села и сказала с достоинством:

– Случилось то, что кто-то снова обидел Призрака!

Ришар уже собирался разразиться новым гневом, когда Моншармин вмешался и взял допрос в свои руки. В результате выяснилось, что мадам Жири считает совершенно естественным, что в пустой ложе раздается голос. Это явление было для нее не в новинку, и она могла объяснить его только вмешательством Призрака. Его никто никогда в ложе не видел, но слышали многие. Она и сама его слышала, и ей нужно верить, потому что она никогда не лгала. Можно спросить об этом у Дебьена и у Полиньи, и у всех, кто ее знал, а еще у бедного Исидора Саака, которому Призрак сломал ногу!..

– Что-что? – прервал ее Моншармин. – Призрак сломал ногу бедному Исидору Сааку?

Мадам Жири распахнула большие глаза в изумлении перед таким дремучим невежеством. Но все-таки она согласилась просветить двух несчастных наивных простачков.

Этот инцидент произошел во времена господ Дебьена и Полиньи, в той же ложе № 5, во время представления все того же «Фауста».

Мадам Жири откашлялась, прочистила горло – словно готовилась пропеть всю оперу Гуно.

– Так вот, мсье. В тот вечер в первом ряду ложи сидели мсье Маньера и его жена, торговцы-ювелиры с улицы Могадор, а позади мадам Маньера – их близкий друг, мсье Исидор Саак. На сцене пел Мефистофель. – И мадам Жири запела: – «Вы так крепко спите…» И тогда мсье Маньера услышал в правом ухе (а его жена была слева от него) голос, который сказал ему: «Ха-ха! Жюли как раз не спит!» (Жюли – это его жена). Мсье Маньера повернул направо голову, чтобы посмотреть, кто это с ним разговаривает. Никого! Он подергал себя за ухо и решил, что ему почудилось. Тем временем Мефистофель продолжал свою арию… Но, может быть, вам неинтересно?

– Нет, нет! Продолжайте…

– Господа директора слишком добры ко мне! – отозвалась мадам Жири с жеманной миной. – Итак, Мефистофель продолжил арию. – Мадам Жири опять запела: – «Катрин, я обожаю вас, молю, не откажите в сладком поцелуе». И в этот момент мсье Маньера снова слышит в правом ухе голос: «Ха-ха! Вот Жюли не отказала Исидору в сладком поцелуе». Он вновь поворачивается, но на этот раз в сторону жены и Исидора, и что он видит? Исидора, который взял сзади руку мадам Жюли и осыпает ее поцелуями в маленькое отверстие в перчатке… Да-да, вот так, мои добрые господа! – и мадам Жири поцеловала свою руку в том месте, где ее ажурная перчатка обнажала кожу. – Итак, поцелуй оказался не таким уж сладким! Бах! Бах! Звонкий звук пощечин! Мсье Маньера, высокий и сильный, как вы, мсье Ришар, отвесил пару оплеух мсье Исидору Сааку, худому и слабому, как мсье Моншармин, при всем моем уважении. Вот это был скандал! В зале раздались крики: «Хватит! Хватит! Он убьет его!..» И наконец мсье Исидор Саак смог сбежать…

– Значит, Призрак не сломал ему ногу? – спросил Моншармин, немного раздосадованный замечанием мадам Жири по поводу его телосложения.

– Он сломал ее, мсье, – обиженно возразила мадам Жири. – Но не там. Он сломал ее прямо на большой лестнице, по которой Исидор Саак спускался слишком быстро, мсье! И так хорошо сломал, что, боюсь, бедняга не скоро сможет по этой лестнице подняться!..

– А Призрак вам сам рассказал, что это он шептал в правое ухо мсье Маньера? – спросил Моншармин самым серьезным тоном, подчеркивая комичность ситуации.

– Нет! Мне это сказал мсье Маньера. Так…

– Но вы тоже разговаривали с Призраком, о храбрая мадам Жири?

– Точно так же, как разговариваю сейчас с вами, о не менее храбрый мсье…

– И что же этот Призрак обычно говорил?

– Он просил меня принести скамеечку для ног!

При этих торжественно произнесенных словах мадам Жири величаво застыла, словно колонна из желтоватого с красными прожилками мрамора, поддерживающая парадную лестницу Оперы.

На этот раз даже Ришар расхохотался вместе с Моншармином и секретарем Реми. Однако капельдинер, наученный горьким опытом, больше не смеялся. Прислонившись к стене, он размышлял, лихорадочно теребя ключи в кармане, чем закончится эта история. И чем более высокомерным становился тон мадам Жири, тем больше он боялся следующей вспышки гнева господина директора! Но мадам Жири, как назло, видя всплеск веселья директоров, заговорила с ними самым угрожающим тоном!

– Вместо того, чтобы смеяться над Призраком, – возмущенно воскликнула она, – вам лучше поступить так, как мсье Полиньи, который наконец признал…

– Признал что? – спросил Моншармин, которому еще никогда не было так весело.

– Признал существование Призрака!.. Я все время пытаюсь вам объяснить… Послушайте!.. – Мадам Жири внезапно успокоилась, видимо, решив, что настал ее звездный час. – Я помню это как вчера. В тот раз играли «Жидовку»[22]. Мсье Полиньи захотел сам присутствовать на представлении в ложе Призрака. Мадемуазель Краусс добилась безумного успеха. Она только что спела, вы знаете, это место во втором акте… – мадам Жири торжественно запела: – «Рядом с тем, кого люблю, я хочу жить и умереть, и сама смерть не может разлучить нас…»

– Хорошо! Хорошо! Я знаю… – с кислой улыбкой заметил Моншармин.

Но мадам Жири продолжала петь, покачивая перьями старой шляпки:

– «Уходим! Уходим! И здесь, внизу, и на небесах нас обоих теперь ждет одна и та же участь…»

– Да! Да! Мы знаем это место! – повторил Ришар, теряя терпение. – Что дальше? Ну?

– И тогда именно в этот момент Леопольд воскликнул: «Бежим!» Но Елеазар остановил их: «Куда бежите вы?» Так вот, как раз в этот момент мсье Полиньи, за которым я тихонько наблюдала из соседней ложи, потому что она оставалась пустой… Мсье Полиньи встал и пошел из ложи, прямой и негнущийся, как статуя. Я только успела спросить его, подобно Елеазару: «Куда бежите вы?» Но он мне не ответил и был бледнее мертвеца! Я наблюдала, как он спускался по лестнице, но ногу не сломал… И все же он шел как во сне – в дурном сне! И словно не мог найти дорогу… а ведь ему платили за то, что он хорошо знал театр!

Мадам Жири выпалила свою речь на одном дыхании и сделала паузу, чтобы оценить, какой эффект произвели ее слова. Моншармин сдержанно кивнул.

– Ваш рассказ не объясняет мне, при каких обстоятельствах и зачем Призрак Оперы просил скамейку для ног? – настойчиво проговорил он, пристально глядя прямо в глаза мадам Жири.

– Ну, это было после того вечера… Потому что с того вечера его оставили в покое и больше не пытались занимать его ложу. Мсье Дебьен и мсье Полиньи приказом закрепили ложу за Призраком на все представления. И когда он приходил, он просил меня приносить скамейку…

– Что же это? Призрак, просящий скамейку для ног? Может, ваш Призрак – женщина? – спросил Моншармин.

– Нет, Призрак – мужчина.

– Откуда вы знаете?

– У него мужской голос! Приятный мужской голос! Вот как это происходит: когда он приходит в Оперу – а приходит он обычно примерно в середине первого акта, – он делает три коротких удара в дверь ложи № 5. Когда я впервые услышала эти три удара, то была в полном недоумении, ведь я прекрасно знала, что ложа пуста. Туда еще никто не заходил, и это меня заинтриговало! Я открыла дверь, прислушалась, осмотрелась: никого! И вдруг я услышала голос, говорящий: «Мадам Жюль» (так зовут моего покойного мужа), «не могли бы вы принести мне небольшую скамеечку для ног?» При всем уважении к вам, господин директор, от ужаса я покраснела как помидор… но голос продолжал: «Не пугайтесь, мадам Жюль, это я, Призрак Оперы!» Я посмотрела в ту сторону, откуда доносился голос, который, впрочем, был таким ласковым и приветливым, что почти перестал пугать меня… Голос, господин директор, доносился из первого кресла первого ряда справа. Хоть я никого и не видела в кресле, могла бы поклясться, что там кто-то сидел, кто-то разговаривал оттуда, и он был очень вежливым.

– Ложа справа от пятой была занята? – спросил Моншармин.

– Нет; ни ложа № 7, ни ложа № 3 слева не были заняты. Представление еще только начиналось.

– И что же вы сделали?

– Ну, я принесла маленькую скамеечку. Очевидно, он просил ее не для себя, а для своей дамы! Но ее я никогда не слышала и не видела…

Что? У Призрака, оказывается, еще и дама была?! Моншармин и Ришар переглянулись, посмотрели на мадам Жири, затем на капельдинера, который, стоя за спиной билетерши, отчаянно размахивал руками, пытаясь привлечь внимание директоров. Он с выражением сожаления постучал себя по лбу указательным пальцем, давая понять директорам, что мадам Жири, безусловно, сумасшедшая. Эта пантомима окончательно убедила Ришара расстаться с капельдинером, который держал на службе помешанную. Добрая женщина тем временем продолжала, вся погруженная в мысли о привидении, теперь восхваляя его щедрость.

– В конце спектакля он всегда давал мне монету в сорок су, иногда в сто су, а иногда даже в десять франков – если он несколько дней не приходил. Только с тех пор, как вы начали его снова раздражать, он больше чаевых мне не оставляет…

– Прошу прощения, моя храбрая женщина… – от такой грубой фамильярности перья на старой шляпке мадам Жири возмущенно заколыхались. – Прошу прощения!.. Но каким образом Призрак вручает вам ваши сорок су? – спросил любознательный Моншармин.

– Очень просто! Он оставляет деньги на перилах ложи. Я нахожу их там с программкой, которую всегда приношу ему; по вечерам я, бывает, нахожу цветы на полу – например, розу, которая наверняка выпала из корсажа его дамы… Потому что он, несомненно, иногда приходит с дамой. Однажды они даже забыли веер.

– Что? Ха! Призрак забыл веер? И что вы с ним сделали?

– Ну что… я принесла ему веер на следующий вечер.

Тут раздался голос капельдинера:

– Вы нарушили правила, мадам Жири! Я оштрафую вас!

– Замолчите, идиот! – рявкнул басом Фирмин Ришар и снова обратился к мадам Жири. – Вы принесли веер! И что?

– Они забрали его, господин директор. После спектакля вместо веера они оставили коробку английских конфет, которые мне так нравятся, господин директор. Это еще одно доказательство доброты Призрака…

– Спасибо, мадам Жири… Вы можете идти.

Едва мадам Жири почтительно, но с достоинством, которое никогда не покидало ее, поклонилась двум директорам и покинула кабинет, те заявили капельдинеру, что они твердо намерены избавить себя от услуг этой сумасшедшей старухи. И затем уведомили капельдинера, что он тоже уволен.

Никакие протесты и уверения в преданности театру не помогли, и, когда служащий наконец ушел, секретарь получил указание рассчитать и уволить капельдинера в кратчайшие сроки.

Оставшись одни, оба директора сошлись на одной и той же мысли, которая пришла им в головы одновременно: надо бы прогуляться в ложу № 5 и посмотреть, что там происходит.

Последуем за ними и мы, но чуть позже.

ГЛАВА VI.

Зачарованная скрипка

Став жертвой интриг, к которым мы еще вернемся, Кристина Даэ не смогла повторить в Опере триумф знаменитого гала-концерта. Однако она получила возможность быть услышанной в доме герцогини Цюрихской, где спела самые красивые арии из своего репертуара. Вот что написал о ней известный критик X. Y. Z., который был среди почетных гостей:

Когда мы слышали ее в «Гамлете» Амбруаза Тома, то задавались вопросом, не явился ли Шекспир с Елисейских полей, чтобы поделиться с ней тайной очарования Офелии… И я не сомневаюсь, что, когда она надевает звездную диадему Царицы ночи, Моцарт готов покинуть на время вечную обитель, чтобы прийти послушать ее. Но ему не нужно об этом беспокоиться, потому что сильный и трепетный голос удивительной исполнительницы его «Волшебной флейты» достигает небес и с легкостью поднимается к райским кущам гения – точно так же, как без особых усилий она перебралась из хижины в деревушке Скотелоф в золотой и мраморный дворец, построенный мсье Гарнье.

Однако после вечера у герцогини Цюрихской Кристина больше не пела на публике. Она стала отклонять любые приглашения, в том числе и на платные выступления. Без какого-либо правдоподобного предлога она даже отказалась прийти на благотворительный вечер, в котором ранее обещала участвовать. Девушка вела себя так, будто больше не являлась хозяйкой своей судьбы, словно боялась нового триумфа.

Она знала, что граф де Шаньи, желая доставить удовольствие брату, предпринял очень активные шаги в ее пользу, побеседовав с Ришаром. Она написала ему письмо с благодарностью, но просила его больше не говорить о ней директорам. Каковы же причины такого странного поведения? Одни утверждали, что ею движет непомерная гордость, другие – наоборот, считали это проявлением божественной скромности. Но слишком скромные не оказываются на сцене в театре! По правде говоря, я знаю только одно объяснение: страх. Да, я действительно уверен, что Кристина Даэ тогда боялась всего, что с ней случилось. У меня в руках оказалось письмо Кристины, относящееся к событиям того времени. Перечитав его, я пришел к выводу, что Кристина была не просто ошеломлена или даже напугана своим триумфом, – она была в ужасе!

«Я больше не узнаю себя, когда пою!» – пишет она.

Бедная, чистая, милая девочка!

Она нигде не показывалась, и виконт де Шаньи тщетно пытался искать с ней встречи. Он написал ей, прося аудиенции, и уже отчаялся получить ответ, когда однажды утром она прислала ему следующее письмо:

Мсье, я не забыла маленького мальчика, который кинулся в море за моим шарфом. Я не могла не написать Вам об этом сегодня, когда уезжаю в Перрос, ведомая священным долгом. Завтра годовщина смерти моего бедного отца, которого Вы знали и который Вас очень любил. Он похоронен вместе со своей скрипкой там, на кладбище, окружающем маленькую церковь, у подножия холма, где мы детьми так часто играли – у обочины той дороги, где, немного повзрослев, мы с Вами прощались в последний раз.

Прочитав письмо, Рауль тотчас же уточнил железнодорожное расписание, поспешно оделся, написал несколько строк брату и вручил записку камердинеру. Затем вскочил в экипаж, который все же слишком поздно высадил его у вокзала Монпарнаса: виконт не успел на утренний поезд, как рассчитывал.

Рауль провел тоскливый день и вернулся к жизни только ближе к вечеру, когда наконец-то сел в свой вагон. Всю дорогу он перечитывал письмо Кристины, вдыхал его аромат, воскрешал в памяти сладкий образ ее юных лет. Нескончаемую ночь он провел в лихорадочном сне, от начала и до конца заполненном Кристиной Даэ. Уже начинался рассвет, когда поезд прибыл в Ланьон. Рауль подбежал к дилижансу до Перрос-Гирека – он оказался единственным пассажиром.

Расспросив кучера, виконт узнал, что накануне вечером молодая женщина, по виду парижанка, приехала в Перрос и остановилась в гостинице «Заходящее солнце». Это могла быть только Кристина. Рауль глубоко вздохнул. Теперь он сможет поговорить с Кристиной спокойно наедине. От нахлынувших чувств у него перехватывало дыхание. Этот большой ребенок, объехавший весь мир, оставался чистым душой, как девственница, которая никогда не покидала дом матери.

По дороге он с нежностью вспоминал историю жизни маленькой шведской певицы. Многие детали ее биографии до сих пор неизвестны публике.

В небольшом шведском поселке неподалеку от Упсалы жил один крестьянин вместе с семьей. Он возделывал землю, работая всю неделю, а по воскресеньям пел в церковном хоре. У этого крестьянина росла маленькая девочка, которую он обучил нотной грамоте раньше, чем чтению. Отец Даэ был великим музыкантом, возможно, не подозревая об этом. Он играл на скрипке и считался лучшим скрипачом во всей Скандинавии. Слава о нем широко распространилась, и отовсюду его звали играть на свадьбах и праздниках.

Мать девочки умерла, когда Кристине пошел шестой год. Вскоре отец, любивший только свою дочь и музыку, продал участок земли и отправился на поиски счастья в Упсалу. Но нашел там лишь страдания и бедность.

Поэтому он вернулся в родные места, где, переходя от ярмарки к ярмарке, играл свои скандинавские мелодии, а его дочь, которая никогда не расставалась с ним, пела под аккомпанемент отцовской скрипки. Однажды на ярмарке в Лимби их услышал профессор Валериус и пригласил обоих в Гетеборг. Он утверждал, что отец – лучший скрипач в мире, а его дочь имеет все шансы стать великой певицей. Профессор обеспечил образование и воспитание ребенка. И всюду девочка очаровывала окружающих красотой, грацией и жаждой к самосовершенствованию. Ее успехи были поразительными.

Профессору Валериусу и его жене потребовалось переехать во Францию, и они увезли Даэ и Кристину с собой. Супруга Валериуса полюбила девочку, как свою дочь. Что касается отца Кристины, то во Франции он начал постепенно чахнуть от тоски по дому. В Париже он никогда ни с кем не встречался. Жил словно во сне, наполняя его музыкой своей скрипки. Целыми днями он сидел, запершись в комнате вместе с дочерью, и было слышно, как он играет что-то протяжно и нежно, а Кристина тихонько напевает. Жена Валериуса иногда приходила послушать их за дверью, тяжело вздыхала, вытирала слезу и на цыпочках уходила. Она тоже тосковала по светлому скандинавскому небу.

Отец Даэ, казалось, оживал только летом, когда они все вместе выезжали на отдых в Перрос-Гирек, в уголок Бретани, который тогда был почти неизвестен парижанам. Даэ любил там подолгу смотреть на море, напоминавшее ему родину. Часто, сидя на берегу, он играл свои самые грустные мелодии – и утверждал, что море смолкает, чтобы их послушать. Он настойчиво умолял жену профессора позволить ему играть, как когда-то раньше, во время проведения религиозных шествий и деревенских праздников, и та наконец согласилась.

Теперь он брал с собой дочь и уезжал со своей скрипкой, проводя по нескольку дней среди простых людей. Крестьяне не уставали их слушать. Музыкант и маленькая певица бесплатно выступали в маленьких деревушках и ночевали в сараях, отказываясь от кровати в гостинице и тесно прижимаясь друг к другу на соломе, как в те времена, когда они были так бедны в Швеции.

Крестьяне не понимали, почему так странно вел себя этот прилично одетый скрипач, бродивший по дорогам в сопровождении прекрасного ребенка, голос которого напоминал пение небесного ангела. И люди тоже следовали за музыкантами из деревни в деревню.

Однажды мальчик, приехавший из Парижа с чопорной гувернанткой, заставил ее проделать долгий путь, потому что был восхищен маленькой девочкой, чей нежный и чистый голос, казалось, наложил на него чары. Мальчик с гувернанткой добрались до края бухты, которую до сих пор называют Трестрау. В те времена в этом месте было только небо, море и золотой песчаный берег. Внезапно порыв сильного ветра унес шарф гуляющей по пляжу Кристины. Кристина вскрикнула и протянула руки, но шарф уже качался далеко на волнах. И тут девочка услышала голос, который говорил ей:

– Не беспокойся, я достану твой шарф.

И она увидела мальчика, который бежал в море, несмотря на возмущенные крики и протесты строгой дамы в черном. Мальчик бросился в воду прямо в одежде, поймал и принес Кристине ее шарф. И мальчик, и шарф, конечно, промокли насквозь! Дама в черном никак не могла успокоиться, но Кристина рассмеялась от всей души и поцеловала отважного юного кавалера. Этим мальчиком и был виконт Рауль де Шаньи. В то время он жил со своей тетушкой в Ланьоне.

Тем летом Кристина и Рауль виделись почти каждый день и играли вместе. По просьбе тети Рауля, переданной через профессора Валериуса, добрый Даэ согласился давать уроки игры на скрипке юному виконту. Так Рауль научился любить те же мелодии, которые все детство окружали Кристину.

Их души оказались похожими – мечтательными и романтичными. Оба любили волшебные истории, старые бретонские сказки. Главным их развлечением стало ходить, словно нищие, от дома к дому и просить жителей:

– Мадам (или добрый мой господин), не могли бы вы рассказать нам какую-нибудь небольшую историю?

Редко кто им отказывал. Разве есть в Бретони хоть один старик или старуха, которые ни разу в жизни не видели танцующих фей и гномов на вересковых пустошах при лунном свете?

Но самым чудесным временем для детей были вечера, когда в сумерках, в великом покое приближающейся ночи, солнце опускалось в море. Отец Даэ садился рядом с ними у обочины дороги и рассказывал вполголоса, словно боясь спугнуть прилетевших духов, прекрасные, веселые или страшные легенды своей северной страны. Иногда они были красивы, как сказки Андерсена, иногда печальны, как стихи великого поэта Рунеберга. Когда Даэ замолкал, дети тотчас просили:

– Еще!

Одна из историй начиналась так:

Однажды король сидел в маленькой лодке у берега одного из тех тихих и глубоких озер, которые открываются, как сияющие глаза, среди гор Норвегии…

А вот другая:

Маленькая Лотта думала обо всем – и ни о чем. Словно летняя птица, она парила в золотых лучах солнца, украсив светлые локоны венком из весенних цветов. Ее душа была такой же ясной и небесной, как и взгляд. Она нежно любила мать и была преданна своей кукле. Лотта тщательно следила за чистотой платьица, красных туфелек и скрипки. Но больше всего ей нравилось, засыпая, слушать Ангела музыки.

Пока Даэ говорил, Рауль как зачарованный смотрел на голубые глаза и золотистые волосы Кристины. А Кристина думала, как приятно, должно быть, малышке Лотте было засыпать под пение Ангела музыки. Почти ни одна история Даэ не обходилась без участия Ангела музыки, и дети все время расспрашивали про этого Ангела. Отец Кристины утверждал, что всех великих музыкантов и композиторов хотя бы раз в жизни посещает Ангел музыки. Иногда этот Ангел склоняется над их колыбелью, как это случилось с маленькой Лоттой, – именно так появляются маленькие вундеркинды, которые в шесть лет играют на скрипке лучше, чем иные в пятьдесят, что, согласитесь, совершенно необычно. Иногда Ангел приходит намного позже – если дети неразумны, не хотят учиться и пренебрегают своими способностями. К некоторым Ангел не приходит никогда – к тем, у кого злое сердце и совесть нечиста.

Ангела нельзя увидеть, но его слышат те, кому это предначертано. Такое обычно случается в те моменты, когда меньше всего этого ожидаешь, когда грустно и одиноко. Тогда ухо острее воспринимает небесную гармонию и божественный голос, и человек запоминает их на всю жизнь. В сердцах людей, которых посетил Ангел, остается внутренний огонь. Они испытывают трепет, недоступный простым смертным. И у них появляется дар: как только они прикасаются к инструменту или запевают мелодию, начинает звучать музыка такой красоты, что перед ней меркнут все остальные звуки. Другие называют таких людей гениями.

Маленькая Кристина спросила отца, слышал ли он Ангела. Но отец Даэ печально покачал головой, затем его взгляд просиял – он посмотрел на дочь и сказал:

– Но ты, дитя мое, когда-нибудь услышишь его! Когда я окажусь на небесах, я пришлю его тебе, обещаю!

В то время отца Кристины уже начинали мучить приступы сильного кашля.

Наступила осень, которая разлучила Рауля и Кристину.

Три года спустя, уже будучи молодыми людьми, они встретились снова. Это опять случилось в Перросе, и у Рауля от встречи осталось глубокое впечатление. Профессор Валериус к тому времени умер, но его жена осталась во Франции, занимаясь финансовыми делами. Она жила вместе с милыми ее сердцу Даэ и его дочерью, которые продолжали петь и играть на скрипке, увлекая романтическими мечтами свою дорогую благодетельницу. Казалось, всех троих не интересовало ничего, кроме музыки.

Молодой человек случайно приехал в Перрос и тотчас же поспешил в дом, в котором когда-то жила его подруга. Старик Даэ встал со своего места со слезами на глазах и поцеловал его, сказав, что они сохранили о нем верную память. Действительно, почти не проходило дня, чтобы Кристина не заговорила о Рауле.

Дверь отворилась, и вошла очаровательная девушка, неся на подносе дымящийся чай для отца. Она узнала Рауля и поставила сервиз на столик. Легкий румянец окрасил ее милое лицо. В нерешительности она стояла, ничего не говоря. Отец смотрел на них обоих. Рауль подошел к девушке и приветствовал ее поцелуем, которого она не смогла избежать. Она задала ему несколько общих вежливых вопросов и, решив, что исполнила свой долг радушной хозяйки, забрала поднос и вышла из комнаты.

После этого она укрылась на скамейке в уединении сада. В ее девичьем сердце вспыхнули чувства, которых она раньше не испытывала. Вскоре ее нашел Рауль, и они проговорили до вечера. Оба пребывали в сильном смущении. Они совершенно изменились и словно узнавали друг друга заново. Осторожничая, будто дипломаты, молодые люди рассказывали друг другу вещи, которые не имели никакого отношения к их зарождающимся чувствам. Когда они расстались на обочине дороги, Рауль сказал Кристине, крепко поцеловав ее дрожащую руку:

– Мадемуазель, я никогда вас не забуду!

И он ушел, сожалея об этих дерзких словах, потому что хорошо знал, что Кристина Даэ не может быть женой виконта де Шаньи.

Что касается Кристины, она пошла к отцу и сказала ему:

– Тебе не кажется, что Рауль уже не такой славный, как раньше? Мне он больше не нравится!

И она постаралась больше не думать о нем. Девушка изо всех сил погрузилась в свои занятия, которые занимали все ее время. Успехи Кристины были поистине замечательными. Те, кто слушал ее, предсказывали, что она станет одной из лучших певиц в мире.

Но потом умер ее отец. И она, казалось, потеряла вместе с ним свой голос, свою душу и свой гений. Оставшегося ей хватило, чтобы поступить в консерваторию, но и только. Она ничем не отличалась от других, без энтузиазма посещала занятия и получила награду лишь для того, чтобы порадовать старую жену профессора Валериуса, с которой продолжала жить. Когда Рауль снова увидел Кристину в Опере, он был очарован красотой молодой девушки, в нем вновь ожили нежные образы былых времен, но его поразила перемена в ней. Она выглядела отрешенной. Он приходил, чтобы послушать ее, следил за ней за кулисами, ждал ее у гардеробной, пытался привлечь ее внимание. Не раз он провожал девушку до порога гримерной, но она его не видела. Кристина будто ничего не замечала вокруг. Она была олицетворением безразличия. Рауль страдал, его тянуло к ней; робкий, он не смел признаться себе в том, что любит ее. А потом наступил торжественный вечер – и ее триумф оглушил Рауля подобно удару грома: разверзлись небеса, и голос ангела зазвучал на земле, чтобы порадовать людей и покорить их сердца…

А после этого… После этого за дверью раздался этот мужской голос:

– Вы должны любить меня!

Но в гримерке никого не оказалось…

Почему, открыв глаза, она рассмеялась, когда он сказал «я тот маленький мальчик, который когда-то отправился в море искать ваш шарф»?

Почему она не узнала его? И почему написала теперь?

Какой долгий путь… Вот этот берег – длинный и пологий… Вот распятие возле дороги… Вот торфяное болото, вересковая пустошь – неподвижный пейзаж под белым небом. Стекла в карете дребезжали, грозя растрескаться. Экипаж издавал много шума, но так медленно продвигался вперед! Рауль узнавал соломенные крыши хижин… Изгороди, насыпи, деревья вдоль дороги… Приближался последний поворот, за ним оставалось немного спуститься вниз – и будет море… Широкий залив Перрос…

Итак, Кристина остановилась в гостинице «Заходящее солнце» – единственное здесь место для ночлега, другого нет. И к тому же оно вполне приличное. Рауль помнил, как в свое время там рассказывали прекрасные истории! Его сердце забилось сильнее! Что она скажет, увидев его?

Первый человек, которого он встретил, войдя в фойе старой гостиницы, – матушка Трикард. Она сразу узнала виконта, тепло поприветствовала и спросила, что его привело сюда. Рауль покраснел и ответил, что приехал по делу в Ланьон и зашел повидаться. Матушка Трикард предложила ему позавтракать, но он пока отказался.

Казалось, он ждет чего-то или кого-то. В это время дверь отворилась, и он вскочил на ноги. Рауль не ошибся: это она! Кристина стояла перед ним, улыбаясь, нисколько не удивленная. Ее лицо было свежим, а щеки – розовыми, как клубника в тенистых зарослях. Частое дыхание говорило от том, что она быстро шла. Ее грудь, заключавшая в себе искреннее сердце, мягко вздымалась. Ясные глаза, словно прозрачные бледно-лазурные зеркала мечтательных озер далекого Севера, отражали ее светлую и чистую душу. Меховая шубка облегала гибкую талию, подчеркивая стройные линии молодого, полного грации тела.

Рауль и Кристина долго смотрели друг на друга. Матушка Трикард улыбнулась и тактично удалилась. Кристина наконец заговорила:

– Вы пришли, и меня это не удивляет. У меня было предчувствие, что я встречу вас здесь, в этой гостинице, когда вернусь со службы… Мне даже сообщили в церкви о вашем приезде.

– Кто сообщил? – удивился Рауль, беря в свои руки маленькую ладонь Кристины, которую та не отнимала у него.

– Мой бедный отец, мой бедный умерший отец.

Они немного помолчали. Затем Рауль спросил:

– А ваш отец не сказал вам, что я люблю вас, Кристина, и не могу без вас жить?

Кристина покраснела до самых корней волос и отвела взгляд, а потом проговорила дрожащим голосом:

– Меня? Вы сошли с ума, мой друг.

И она засмеялась, чтобы дать понять, насколько все это забавно.

– Не смейтесь, Кристина, я говорю серьезно.

Она заметила, помрачнев:

– Я не приглашала вас приезжать сюда, тем более, чтобы выслушивать от вас подобные вещи.

– Нет, Кристина, вы именно пригласили меня. Вы ведь знали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным и что я помчусь в Перрос. Но как бы вы могли знать об этом, если бы не догадывались, что я вас люблю?

– Я просто подумала, что вы вспомните игры нашего детства, в которых так часто участвовал и мой отец. Хотя, если честно, я и сама не совсем понимаю, о чем я думала… Наверное, не стоило писать вам… Но ваше внезапное появление тем вечером в моей гримерной перенесло меня далеко-далеко в прошлое, и я написала вам, вновь почувствовав себя маленькой девочкой, которой была когда-то… которая в минуту печали и одиночества надеялась опять увидеть рядом близкого друга…

И снова несколько мгновений они молчали.

Что-то в поведении Кристины казалось Раулю неестественным, хотя он не мог понять, что именно. Однако он не чувствовал в ней враждебности – совсем нет… Печальная нежность в ее глазах достаточно ясно говорила ему об обратном. Но почему в ней столько печали?..

Неопределенность ставила молодого человека в тупик и уже начала вызывать раздражение.

– Кристина, скажите, до того, как вы увидели меня в гримерной, вы ведь замечали меня в театре?

Не умея по-настоящему лгать, девушка призналась:

– Замечала. Я видела вас несколько раз в ложе вашего брата. И за кулисами тоже…

– Я так и думал! – воскликнул Рауль, нахмурившись. – Но почему же тогда, в гримерной, когда я, стоя на коленях, целовал вам руку… Почему вы не признали меня? И почему вы рассмеялись?

Тон этих вопросов оказался настолько суров, что Кристина удивленно посмотрела на Рауля и не ответила ему. Молодой человек и сам был ошеломлен этой внезапной ссорой, развязать которую он осмелился в тот самый момент, когда пообещал себе, что будет говорить Кристине лишь слова нежности и любви. Так мог бы разговаривать муж или любовник, предъявляющий претензии жене или подруге, которая обидела его. Рауль уже сердился за свое глупое поведение, но не нашел другого выхода из этой нелепой ситуации, кроме как упорствовать дальше, показывая себя еще более отвратительным.

– Вы мне не отвечаете! – жалким и злым голосом продолжил он. – Что ж, я отвечу за вас! Дело в том, что некто в вашей гримерной смущал вас, Кристина! Кто-то, кому вы не хотели показывать, что можете проявлять интерес к другому человеку, кроме него!..

– Если меня кто-то и смущал в тот вечер, мой друг, – прервала его Кристина ледяным тоном, – так это были вы, потому что именно вас я попросила удалиться!..

– Да!.. Чтобы остаться с другим!..

– Что вы имеете в виду? – в сильном волнении спросила Кристина… – О ком вы говорите?

– О том, кому вы сказали: «Я пою только для вас! Сегодня вечером я отдала вам свою душу – и теперь словно умерла».

Кристина схватила руку Рауля с такой силой, которую нельзя было бы заподозрить в этом хрупком существе.

– Значит, вы подслушивали за дверью?

– Да! Потому что я люблю вас… И я все слышал.

– И что же вы слышали? – и девушка, опять став странно спокойной, отпустила руку Рауля.

– Я слышал слова: «Вы должны любить меня!»

При этих словах мертвенная бледность разлилась по лицу Кристины, ее глаза расширились… Она пошатнулась и, казалось, вот-вот упадет. Рауль подался вперед, подставляя руки, но Кристина уже преодолела мимолетную слабость и проговорила еле слышным голосом:

– Продолжайте! Пожалуйста, продолжайте, расскажите мне все, что слышали!

Рауль медлил, озадаченный реакцией девушки.

– Продолжайте же! – повторила Кристина. – Вы же прекрасно видите: мне жизненно необходимо это узнать!..

– Когда вы сказали, что отдали ему свою душу, он ответил: «Ваша душа прекрасна, дитя мое. Я так благодарен вам. Ни один император не получил такого подарка! Ангелы плакали сегодня вечером…»

Кристина прижала руку к груди и уставилась на Рауля в неописуемом ужасе. Ее неподвижный взгляд казался почти безумным и привел молодого человека в полное замешательство. Потом глаза Кристины увлажнились, и по ее щекам цвета слоновой кости покатились, словно жемчужины, две тяжелые слезы…

– Кристина!..

– Рауль!..

Молодой человек вновь протянул к ней руки, но она выскользнула из его объятий и убежала в необъяснимом смятении.

Кристина заперлась в своей комнате. Тем временем Рауль подвергал себя тысяче упреков за произнесенные грубые, жестокие слова. Но и ревность не оставляла его, продолжая бурлить в пылающих венах.

Если девушка так реагирует на то, что ее секрет раскрыт, значит, это очень важный секрет! Однако Рауль, несмотря на услышанное, не сомневался в чистоте Кристины. Он знал, какая безупречная у нее репутация, и был не настолько наивен, чтобы не понимать, что красивой молодой певице не так уж редко приходится выслушивать слова любви. Правда, она ответила незнакомцу в тот вечер, что отдала ему свою душу, но, возможно, она имела в виду пение и музыку? Но так ли это? Тогда почему же она была так взволнована сейчас?

Рауль чувствовал себя таким несчастным! Если бы он только встретил того человека, то потребовал бы объяснений!

Почему Кристина убежала? Почему заперлась и не спускается вниз?

Обедать он не стал. Чрезвычайно расстроенный тем, что не оправдались его надежды провести время с Кристиной, он задавался вопросами. Почему она не хочет побродить вместе с ним по местам, с которыми у них связано так много общих воспоминаний? И почему она, закончив дела в Перросе, не возвращается обратно в Париж? Ведь, насколько Рауль знал, она заказала службу за упокой своего отца и провела долгие часы в молитве в маленькой церкви и на его могиле. Больше у нее здесь не было никаких дел.

Печальный, обескураженный, Рауль направился к кладбищу, окружавшему церковь. Он бродил в одиночестве среди могил, разглядывая надписи, пока не добрался до участка позади апсиды[23]. Его внимание привлекла могила, украшенная яркими цветами, рассыпанными по граниту надгробия и земле, припорошенной снегом. Их аромат наполнял зимний бретонский воздух. Это были чудесные красные розы, которые выглядели так, словно этим утром выросли на снегу – островки жизни в царстве мертвых. Ибо смерть царила здесь повсюду. Ею была переполнена земля, которая укрывала усопших. Груды скелетов и черепов громоздились у церковной стены, удерживаемые лишь тонкой проволочной сеткой, которая оставляла открытым взору эту жуткую картину. Головы мертвецов, сложенные, выстроенные в ряд, как кирпичи, скрепленные в промежутках чисто выбеленными крепкими костями, казалось, составляли основание, на котором были возведены стены ризницы. Подобные нагромождения костей сохранились во многих старых бретонских церквях.

Рауль помолился за старика Даэ, а затем, окончательно упав духом от оскалов смерти, присущих мертвым, покинул кладбище, поднялся по склону холма и сел на краю пустоши, возвышающейся над морем. Ветер злобно носился над волнами, разгоняя скудные и робкие остатки дневного света, которые сдавались и отступали, оставляя лишь багровый след на горизонте. Потом ветер затих. Наступал вечер.

Рауля окутали ледяные тени, но он не чувствовал холода. Его мысли блуждали по вересковым пустошам и торфяным болотам, бередившим воспоминания. Именно сюда, на этот берег, с наступлением темноты он часто приходил вместе с маленькой Кристиной, чтобы посмотреть, танцуют ли домовые при свете восходящей луны. Что касается его, он никогда не видел их, хотя имел хорошее зрение. Кристина, которая, напротив, была немного близорукой, утверждала, что видела домовых много раз. Он улыбнулся при этой мысли, а потом вздрогнул, заметив вдруг фигуру, беззвучно появившуюся рядом с ним. Нежный голос произнес:

– Вы верите, что домовые придут сегодня вечером?

Это была Кристина. Он хотел что-то ответить, но она прикрыла ему рот рукой в перчатке.

– Послушайте меня, Рауль. Я решилась сказать вам кое-что серьезное, очень серьезное!

Ее голос дрожал. Рауль молча ждал.

Она, видимо, собиралась с мыслями.

– Рауль, вы помните легенду об Ангеле музыки?

– Конечно помню! – отозвался он. – Думаю, что именно здесь ваш отец впервые рассказал нам об этом.

– Здесь он также сказал мне: «Когда я окажусь на небесах, я пришлю его тебе, обещаю!» Ну что ж! Рауль, мой отец на небесах, а меня посетил Ангел музыки.

– Я в этом не сомневаюсь, – серьезно ответил молодой человек, поскольку решил, что его благочестивая подруга соотнесла воспоминание об отце с блеском своего последнего триумфа.

Кристина, казалось, была слегка обескуражена тем хладнокровием, с которым виконт де Шаньи воспринял сказанное.

– Как вы об этом догадались, Рауль? – спросила она, наклоняя бледное лицо так близко к лицу молодого человека, что тот мог бы подумать, будто Кристина собирается поцеловать его. Но она хотела только заглянуть ему в глаза в темноте.

– Я полагаю, ни одно человеческое существо не может петь так, как вы пели тем вечером, без невероятного чуда, без небесного вмешательства, – сказал он. – Ни один учитель на земле не мог бы научить вас подобным звукам. Вас посетил Ангел музыки, Кристина, без сомнения.

– Да, в моей гримерной, – торжественно произнесла она. – Именно туда он приходит ко мне ежедневно, чтобы давать уроки.

Тон, которым она это произнесла, был настолько проникновенным и необычным, что Рауль посмотрел на нее с беспокойством, как смотрят на человека, который говорит глупости или описывает безумное видение и верит в него всеми силами своего бедного больного разума. Но она сделала шаг назад, в темноту, и теперь стояла неподвижной тенью в ночи.

– В вашей гримерной? – бессмысленным эхом повторил он.

– Да, именно там я его слышала. И я не одна, кто его слышал…

– Кто же еще его слышал, Кристина?

– Вы, мой друг.

– Я? Я слышал Ангела музыки?

– Да, он разговаривал со мной тем вечером, когда вы подслушивали за дверью. Именно он сказал мне: «Вы должны любить меня!» Но мне казалось, я единственная, кто может слышать его голос. Теперь вы можете представить мое изумление, когда сегодня утром я узнала, что вы тоже способны его слышать…

Рауль расхохотался. И в этот момент ночь рассеялась над пустошью и луна осветила молодых людей. Кристина резко повернулась к Раулю. Ее глаза, обычно такие нежные, метали молнии.

– Почему вы смеетесь? Может быть, вы считаете, что слышали голос обычного мужчины?

– Конечно! – ответил молодой человек, мысли которого начали путаться под натиском Кристины.

– И это вы, Рауль, вы говорите мне такое? Вы, друг моего детства! Друг моего отца! Я вас больше не узнаю! Но во что же вы тогда верите? Я честная девушка, мсье виконт де Шаньи, и не запираюсь в гримерной наедине с мужчиной. И если бы вы открыли дверь, то обнаружили бы, что там никого нет!

– Это правда! Когда вы ушли, я действительно открыл дверь и никого не нашел в гримерной…

– Вот видите!..

Рауль призвал на помощь все свое мужество.

– Кристина, мне кажется, вас кто-то разыграл…

Тут девушка вскрикнула, отшатнулась и побежала прочь. Он кинулся за ней, но она бросила ему яростные слова:

– Пустите меня! Оставьте меня в покое!

И исчезла в темноте.

Рауль вернулся в гостиницу усталый, обескураженный и грустный.

Он узнал, что Кристина только что поднялась к себе в комнату, заявив, что к ужину не спустится. Молодой человек спросил, не больна ли она. Добрая хозяйка гостиницы ответила ему с улыбкой, что если девушка и больна, то ее легко вылечить. Она сразу поняла, что двое влюбленных поссорились, и ушла, пожимая плечами и тихонько ворча себе под нос, выражая сожаление по поводу легкомыслия молодых людей, которые тратят впустую драгоценное время, отпущенное им милосердным Богом на земле.

Рауль поужинал в одиночестве, сидя у камина, как вы можете догадаться, в очень мрачном настроении. Поднявшись в свою комнату, он попытался читать, затем лег в постель, но так и не смог заснуть. В соседней комнате не было слышно ни звука. Что делала Кристина? Спала ли она? А если не спала, о чем думала? А о чем думал он? Рауль и сам не мог бы сказать… Странный разговор с Кристиной совершенно его смутил!.. Он думал сейчас не столько о Кристине, сколько о том, что происходило вокруг нее. И оно казалось таким расплывчатым, таким туманным и неуловимым, что Рауль испытывал тревогу и подспудное беспокойство.

Время тянулось невыносимо медленно; было уже одиннадцать с половиной вечера, когда он отчетливо услышал шаги в соседней комнате – легкие, тихие шаги. Значит, Кристина еще не спит? Почти не сознавая, что делает, молодой человек поспешно оделся, стараясь не шуметь. И, готовый ко всему, стал ждать. Готовый к чему? Рауль не знал, что и предположить.

Его сердце екнуло, когда он услышал, как дверь комнаты Кристины тихонько скрипнула. Куда она направлялась в этот час, здесь, в Перросе? Рауль осторожно открыл дверь и в лунном свете увидел белую фигуру Кристины, украдкой скользнувшую по коридору. Она добралась до лестницы, спустилась вниз, и он, последовав за ней, перегнулся через перила. Внезапно Рауль услышал два голоса и разобрал фразу: «Не потеряйте ключ», – это говорила хозяйка. Внизу открылась дверь, выходящая к морю, и снова закрылась. Наступила тишина. Рауль тотчас вернулся к себе, подбежал к окну и открыл его. Белая фигура Кристины стояла на пустынном берегу.

Второй этаж гостиницы «Заходящее солнце» был не особенно высоким. Дерево возле стены, приветливо протянувшее ветви к нетерпеливым рукам Рауля, позволило молодому человеку выбраться на улицу незаметно для хозяйки.

Каково же было изумление доброй матушки Трикард, когда на следующее утро ей в гостиницу принесли почти обледеневшего молодого человека, скорее мертвого, чем живого, и она узнала, что его нашли распростертым на ступеньках главного алтаря маленькой церкви Перроса. Женщина побежала сообщить эту новость Кристине, которая поспешно спустилась вниз и с помощью хозяйки принялась приводить Рауля в чувство. Наконец он открыл глаза и стал возвращаться к жизни, увидев над собой очаровательное лицо своей возлюбленной.

Так что же произошло? Несколько недель спустя, когда трагические события в Опере потребовали вмешательства прокурора, комиссар полиции Мифруа имел возможность допросить виконта де Шаньи о событиях той ночи в Перросе. Вот его свидетельские показания, дословно записанные стенографистом и приложенные к материалам расследования.

Вопрос. Мадемуазель Даэ видела, как вы выбирались из своей комнаты тем необычным способом, который вы выбрали?

Ответ. Нет, мсье, нет, нет. Однако я подошел к ней, не скрываясь, не пытаясь приглушить звук шагов. Тогда я молил Бога только об одном: чтобы она повернулась, увидела меня и узнала. Потому что прекрасно понимал, что веду себя неподобающим образом, недостойным дворянина. Но она словно не слышала меня… Она тихо покинула берег и быстро пошла вверх по дороге. Церковные часы пробили без четверти полночь, и мне показалось, что этот звук подстегнул ее, потому что она почти побежала. Так она дошла до ворот кладбища.

В. Были ли ворота кладбища открыты?

О. Да, мсье, и это меня озадачило, но, похоже, нисколько не удивило мадемуазель Даэ.

В. На кладбище был кто-нибудь?

О. Я никого не увидел. Если бы там кто-то находился, я бы его заметил. Луна была очень яркой, а снег, покрывавший землю, отражал ее свет, делая ночь еще светлее.

В. Разве он не мог спрятаться за надгробными камнями?

О. Нет, мсье. Там очень маленькие надгробия, они просто утопали в снегу, и кресты поднимались практически прямо из земли. Единственные тени отбрасывали только эти кресты и мы. Церковь выглядела ослепительной. Я никогда не видел такой ясной ночи. Было очень красиво, очень светло и очень холодно. Я раньше не бывал ночью на кладбищах и не знал, что там можно увидеть подобный удивительный свет.

В. Вы суеверны?

О. Нет, мсье, я христианин.

В. В каком вы были состоянии?

О. Я был совершенно здоров и довольно спокоен. Конечно, необычная ночная прогулка мадемуазель Даэ сначала меня встревожила; но когда я увидел, что девушка отправилась на кладбище, то подумал, что она пошла туда, намереваясь исполнить какой-то обет на отцовской могиле, – учитывая ее любовь к отцу. Я нашел это настолько естественным, что перестал волноваться. Меня удивляло только то, что она так и не услышала, как я иду за ней, хотя снег громко хрустел под ногами. Наверное, она была целиком поглощена благочестивыми мыслями. Я решил больше не беспокоить ее, и, когда она добралась до могилы отца, остался в нескольких шагах позади. Она опустилась на колени в снегу, осенила себя крестным знамением и начала молиться. В это время пробило полночь. Двенадцатый удар все еще звучал у меня в ушах, когда неожиданно я увидел, как девушка подняла голову; ее взгляд устремился на небесный свод, руки потянулись к ночному сиянию. Она словно впала в транс. Я все еще задавался вопросом, что послужило причиной подобного внезапного экстаза, озираясь вокруг, когда все мое существо замерло, и я вдруг услышал музыку. Кто-то невидимый, незримый играл на скрипке. И какая это была музыка! Мы ее знали! Мы с Кристиной слышали ее в детстве. Но никогда еще скрипка отца Даэ не воспроизводила мелодию с таким божественным искусством! Я вспомнил все, что Кристина рассказала мне об Ангеле музыки. Я не видел ни инструмента, ни смычка, ни скрипача и мог воспринимать только те незабываемые звуки, которые, казалось, лились с неба. О, я знал эту восхитительную мелодию. Это «Воскрешение Лазаря», которое отец Даэ играл нам, когда бывал опечален. Ангел Кристины, если бы он существовал, не смог бы сыграть лучше. Призыв Иисуса словно поднял нас над землей, и я почти ожидал увидеть, как воспарит камень с могилы отца Кристины. Еще мне пришла в голову мысль, что Даэ был похоронен вместе со своей скрипкой… Хотя, по правде говоря, я не знаю, как далеко меня могло бы завести воображение в эти удивительные и странные мгновения на том маленьком провинциальном кладбище, рядом с мертвыми черепами, которые смеялись над нами во всю ширь своих обнаженных челюстей… Но музыка прекратилась, и я пришел в себя. Мне показалось, что музыка звучала со стороны груды костей и черепов.

В. Значит, вам показалось, что звуки музыки шли от груды костей и черепов?

О. Да, и теперь мне чудилось, что мертвые головы хохочут надо мной, и я не мог не содрогнуться.

В. А вам не пришло в голову, что за кучей костей может скрываться тот небесный музыкант, который только что очаровал вас?

О. Мне это не просто пришло в голову – эта настойчивая мысль настолько завладела мной, что я уже больше не думал ни о чем, кроме этого, мсье комиссар. Я даже забыл о мадемуазель Даэ, которая поднялась с колен и тихо вышла через ворота кладбища. Она была так погружена в себя – неудивительно, что она не заметила меня. Я не двигался с места, устремив взгляд на склеп, решив довести свою невероятную авантюру до конца и узнать, что происходит на самом деле.

В. И как же случилось, что утром вас нашли полумертвым на ступенях главного алтаря?

О. Все произошло очень быстро… Одна мертвая голова скатилась к моим ногам… Затем еще одна… Потом еще одна… Я словно стал мишенью для зловещей игры в шары. Мне подумалось, что наш неведомый музыкант неловким движением разрушил сооружение из костей, за которым скрывался. Это предположение показалось мне еще более разумным, когда вдоль ярко освещенной стены ризницы скользнула тень… Я бросился вперед. Тень уже открыла дверь и вошла в церковь. Я успел схватить незнакомца за край плаща. В этот момент мы оба стояли перед главным алтарем, и лунный свет сквозь большое витражное стекло апсиды падал прямо на нас. Поскольку я не выпускал плащ, тень обернулась, и я увидел так же ясно, как вижу вас, мсье, ужасную мертвую голову, в глазницах которой горел адский огонь. Я думал, что передо мной сам Сатана. И мое сердце, похоже, не выдержало, ибо я больше ничего не помню до того момента, когда очнулся в гостинице «Заходящее солнце».

ГЛАВА VII.

Визит в ложу № 5

Мы оставили господ Фирмина Ришара и Армана Моншармина в тот момент, когда они решили лично посетить ложу № 5 первого яруса.

Они спустились по широкой лестнице, ведущей из вестибюля администрации к сцене и служебным помещениям, прошли через сцену, затем через вход для посетителей лож, миновали первый коридор слева и вошли в зрительный зал. Между первыми рядами партера они остановились и оттуда посмотрели на ложу № 5. Им не удалось ее разглядеть, потому что в зале царил полумрак, а на красный бархат перил были наброшены защитные чехлы.

Директора сейчас находились совершенно одни в тишине огромного, погруженного в сумрак зала. Рабочие сцены уже ушли, чтобы перекусить и пропустить по рюмочке, и оставили задник закрепленным лишь наполовину. Несколько лучиков света (тусклого, зловещего света, казавшегося последним отблеском умирающей звезды) проникали через неразличимые щели в старую башню, возвышающуюся над картонной зубчатой стеной. В эту фальшивую ночь, точнее, в этот иллюзорный день, все принимало странные очертания. Полотно, покрывавшее кресла партера, напоминало бушующее море, чьи мутные волны мгновенно застыли, повинуясь властному приказу штормового гиганта, которого, как всем известно, зовут Адамастор[24]. Моншармин и Ришар выглядели матросами, потерпевшими кораблекрушение в этом неподвижном волнении моря из ткани. Они пробирались к ложам слева, словно моряки, покинувшие судно и плывущие к берегу. Восемь больших колонн из полированного камня возвышались в тени, как огромные сваи, предназначенные поддерживать угрожающе нависшие, готовые рухнуть выпуклые утесы, на которые была похожа сейчас стена с изогнутыми параллельными линиями перил лож первого, второго и третьего ярусов. На самом верху утеса, теряясь в медном небе мсье Леневё[25], гримасничали, хихикали, насмехались над тревогами Моншармина и Ришара фигуры, которые обычно бывали весьма серьезными: Изида, Амфитрита, Геба, Флора, Психея, Фетида, Помона, Дафна, Клития, Галатея, Арефуза, Пандора… Да, сама Пандора, хранительница ящика с несчастьями, наблюдала за двумя новыми директорами Оперы, которые молча смотрели снизу на ложу № 5 первого яруса.

Я сказал, что они испытывали тревогу. Так, по крайней мере, я полагаю. Моншармин, во всяком случае, признается, что был впечатлен жутковатой атмосферой зала. Вот что он пишет в мемуарах:

Этот истерический вздор о Призраке Оперы, которым нас так любезно потчевали в театре (какой стиль!) с тех пор, как мы заменили Полиньи и Дебьена, несомненно, нарушил равновесие моих способностей к здравому рассуждению и позволил разыграться моему воображению, по крайней мере, визуальному. Может, этому поспособствовала тишина и необычная атмосфера, в которой мы оказались и которая произвела на нас такое гнетущее впечатление?.. Наверное, мы стали жертвами галлюцинации, которая стала возможной благодаря полумраку зала и теням, скрывавшим ложу № 5… Потому что я увидел – и Ришар тоже увидел одновременно со мной! – фигуру в ложе. Мы оба ничего не сказали, но разом схватили друг друга за руки. Несколько минут мы прождали так, не двигаясь, глядя в одну и ту же точку. Но фигура исчезла.

После этого мы вышли в коридор и обменялись впечатлениями. Однако загвоздка в том, что зрелище, которое видел я, совсем не походило на видение Ришара. Мне примерещилось, будто на перилах ложи лежит мертвая голова, в то время как Ришар разглядел фигуру старухи, похожей на мадам Жири. Тогда мы поняли, что на самом деле просто поддались иллюзии. Мы громко рассмеялись над своими страхами и тут же отправились в ложу № 5, в которой, естественно, никого не нашли.

Что же из себя представляет ложа № 5?

Такая же ложа, как и любая другая в первом ярусе. Ничем не отличается от соседних.

Откровенно веселясь и смеясь друг над другом, Моншармин и Ришар потрогали мебель в ложе, подняли чехлы и осмотрели кресла, особенно то, на котором предпочитал сидеть «голос». Но они убедились, что это обыкновенное кресло и ничего магического в нем нет. В общем, ложа была самой обычной, как и все остальные – красные портьеры, кресла, ковровое покрытие и перила, обитые красным бархатом. После того, как они самым серьезным образом прощупали портьеры и не обнаружили никого ни с одной, ни с другой стороны, они спустились в бенуар[26] под ложей № 5, который находился на углу первого выхода из партера. Однако там они также не нашли ничего странного.

– Да они просто смеются над нами! – воскликнул Фирмин Ришар. – В субботу играют «Фауста» – и мы оба будем смотреть его из ложи № 5 первого яруса!

ГЛАВА VIII,

в которой Фирмин Ришар и Арман Моншармин осмелились дать представление «Фауста» в «проклятом» театре и в которой рассказывается, что из этого вышло

Но в субботу утром оба директора обнаружили в своих кабинетах по письму от Призрака Оперы, написанному таким образом:

Дорогие мои директора!

Значит, это война?

Если вы все еще хотите мира, вот мой ультиматум.

Он состоит из четырех условий:

1. Вы возвращаете мне мою ложу – и я хочу, чтобы она была предоставлена в мое свободное распоряжение немедленно.

2. Партию Маргариты сегодня вечером будет исполнять Кристина Даэ. Не беспокойтесь о Карлотте – она будет больна.

3. Вы немедленно восстанавливаете в должности мою добрую и верную билетершу мадам Жири.

4. Вы сообщаете мне в письме, которое передадите мадам Жири – а она направит его мне, – что вы, как и ваши предшественники, полностью соглашаетесь с условиями моих требований в отношении моего ежемесячного содержания. Позже я извещу вас, в какой форме вы должны будете мне его выплачивать.

Или вы выполняете условия моего ультиматума, или представление «Фауста» сегодня вечером в этом проклятом театре не состоится.

Всего хорошего, ваш

П. О.

– Ну что ж! С меня хватит! С меня хватит! – взревел Ришар, яростно замолотив кулаками по столу.

В это время вошел администратор Мерсье.

– Кого-то из вас срочно хочет видеть Лашеналь, – сказал он. – Он говорит, что дело не терпит отлагательств, и, похоже, он очень расстроен.

– Кто такой Лашеналь? – спросил Ришар.

– Он ваш главный конюх.

– Кто? Мой главный конюх?

– Да, мсье, – подтвердил Мерсье. – В Опере есть несколько конюхов, и Лашеналь является их начальником.

– И что он делает, этот конюх?

– Он заведует конюшней.

– Какой еще конюшней?

– Вашей, мсье. Конюшней оперного театра.

– В Опере есть конюшня? Подумать только! И где она находится?

– Внизу, в подвалах. У нас двенадцать лошадей.

– Двенадцать лошадей! И зачем они нам, великий боже?

– Для уличных процессий в спектаклях – в «Жидовке», «Пророке» и других. Нам нужны особые лошади, которые «знают сцену». В обязанности конюхов входит обучать их, и Лашеналь – самый опытный в этом занятии. Он ранее заведовал конюшнями Франкони[27].

– Хорошо… но что ему от меня нужно?

– Не знаю… Я никогда не видел его в таком состоянии.

– Пригласите его!..

Вошел Лашеналь и нетерпеливо ударил по своему сапогу хлыстом, который держал в руке.

– Доброе утро, мсье Лашеналь, – произнес слегка напуганный Ришар. – Чем мы обязаны вашему визиту?

– Господин директор, я пришел вас просить ликвидировать всю конюшню.

– Не понял… Вы хотите выставить всех наших лошадей за ворота?

– Не лошадей, а конюхов!

– Сколько у вас конюхов, мсье Лашеналь?

– Шесть!

– Шесть конюхов? Это как минимум на два больше, чем нужно!

– Эти должности были навязаны заместителем главы администрации изящных искусств, – вмешался Мерсье. – Их занимают люди, которые являются протеже правительства, и если я осмелюсь…

– Правительство меня не волнует, – отрезал Ришар. – Нам не нужно больше четырех конюхов на двенадцать лошадей.

– Одиннадцать! – поправил директора главный конюх.

– Двенадцать! – удивленно возразил Ришар.

– Одиннадцать! – повторил Лашеналь.

– Но администратор сказал, что у нас двенадцать лошадей!

– У нас было двенадцать, но осталось только одиннадцать – с тех пор, как у нас украли Цезаря!

И Лашеналь снова хлестнул по своему сапогу хлыстом.

– У нас украли Цезаря? – воскликнул Мерсье. – Цезаря, белого коня из «Пророка»?

– У нас нет двух Цезарей! – с горечью заявил главный конюх. – Я десять лет проработал в конюшнях Франкони и повидал множество лошадей! И поверьте мне – второго такого Цезаря нет и не будет. И его украли!

– Как это случилось?

– Не знаю. Никто не знает! Вот почему я пришел просить вас выставить всех конюхов вон.

– Но что они говорят, ваши конюхи?

– Глупости разные… одни обвиняют рабочих… другие утверждают, что это бухгалтер.

– Бухгалтер? Но я уверен в нем, как в самом себе! – запротестовал Мерсье.

– Но у вас, мсье Лашеналь, – возразил Ришар, – у вас же должна быть идея!..

– У меня? Ну что ж! У меня есть идея! – резко ответил Лашеналь. – И я вам сейчас скажу, что я думаю. Более того – даже не сомневаюсь!

Главный конюх приблизился к директору и, понизив голос, проговорил:

– Это Призрак, Призрак Оперы!

Ришар вздрогнул.

– Что?! И вы туда же!

– Что значит «туда же? Это самый естественный вывод…

– Мсье Лашеналь! Естественный вывод – из чего?

– Из того, что я видел…

– И что же вы видели, мсье Лашеналь?

– Я видел так же ясно, как вижу вас, черную тень, скакавшую верхом на белом коне, как две капли воды похожем на Цезаря!

– И вы не побежали за этим белым конем и черной тенью?

– Я побежал и закричал, господин директор, но они промчались с ошеломляющей скоростью и исчезли в темноте галереи…

Ришар встал.

– Достаточно, мсье Лашеналь. Вы можете идти… Мы подадим в суд на Призрака…

– И уволите всех моих конюхов?

– Несомненно! До свидания, мсье!

Лашеналь поклонился и вышел.

Ришар поморщился.

– Немедленно рассчитайте этого идиота! – распорядился он.

– Но он друг правительственного комиссара! – возразил Мерсье.

– И он обедает в «Тортони» вместе с Лагрене, Шоллем и Пертюизе[28], охотником на львов, – добавил Моншармин. – Мы сейчас всю прессу на себя натравим! Он будет направо и налево рассказывать историю о Призраке, и все будут веселиться за наш счет! Они нас просто уничтожат!

– Хорошо, давайте больше не будем об этом… – сдался Ришар.

В этот момент дверь отворилась и в кабинет буквально ворвалась мадам Жири с письмом в руке:

– Извините, простите, господа, но сегодня утром я получила письмо от Призрака Оперы. Он велел мне зайти к вам, потому что у вас есть для меня что-то…

Она остановилась на полуслове, увидев лицо Фирмина Ришара, и оно было ужасно. Казалось, достопочтенный директор Оперы сейчас взорвется. Ярость, которая его переполняла, проявлялась только внешне – в багровом цвете лица и в глазах, из которых, казалось, сейчас извергнутся молнии. Он ничего не говорил. Он не мог говорить. Но внезапно начал действовать. Сначала его левая рука взялась сзади за грязный ворот платья мадам Жири и резким движением придала женщине такой неожиданный разворот, что та отчаянно вскрикнула, а затем его правая нога поднялась и приложилась подошвой, оставив четкий отпечаток, к черной тафте юбки, которая, конечно, никогда еще не подвергалась подобному надругательству в подобном месте.

Все случилось настолько быстро, что ошеломленная мадам Жири, оказавшись в коридоре, даже не поняла сначала, что стряслось. Потом смысл произошедшего дошел до ее сознания, и Опера огласилась возмущенными криками, яростными протестами и проклятиями. Потребовались усилия троих молодых рабочих, чтобы спустить ее по лестнице, и двоих полицейских, чтобы вывести на улицу.

Примерно в то же время Ла Карлотта, жившая в небольшом отеле на улице Фобур-Сен-Оноре, позвонила своей горничной и попросила принести почту в постель. Там она нашла анонимное письмо, в котором значилось:

Если Вы будете выступать сегодня вечером, учтите, что в тот самый момент, когда Вы начнете петь, с Вами случится очень большое несчастье… несчастье, намного худшее, чем смерть.

Эта угроза была начертана красными чернилами неуверенным, отрывистым почерком.

После прочтения письма у Карлотты сразу пропал аппетит. Она отодвинула поднос, на котором стоял поданный для нее горничной дымящийся шоколад. Затем села на кровати и глубоко задумалась. Это было не первое подобное послание, которое она получала, но никогда еще ни одно письмо не содержало столь явной угрозы.

Прима Оперы считала себя жертвой интриг и всем рассказывала, что у нее есть тайный враг, который поклялся ее погубить. Она утверждала, что он замышляет против нее гнусный заговор, который однажды раскроется. Но – добавляла Карлотта – она не из тех женщин, которых можно так легко запугать.

Правда же заключалась в том, что если и был некий заговор, так это тот, что устроила сама Карлотта против бедной Кристины, которая вряд ли подозревала об этом. Карлотта не простила Кристине великого триумфа, когда та заменила ее на сцене.

Узнав о необыкновенных почестях, оказанных ее заместительнице, Ла Карлотта почувствовала себя мгновенно излеченной от приступа бронхита и повела борьбу с администрацией. Она больше не проявляла ни малейшего желания делиться своим положением в Опере. С тех пор она изо всех сил старалась «задушить» соперницу, заставляя влиятельных друзей обращаться к директорам, чтобы они больше не давали Кристине возможностей для нового триумфа. Некоторые газеты, которые начали было воспевать талант Кристины, теперь заботились исключительно только о славе Карлотты. Наконец, в театре знаменитая дива позволяла себе самые оскорбительные высказывания в адрес Кристины и пыталась причинить ей тысячу мелких неудобств.

Карлотта не имела ни сердца, ни души. Это был всего лишь инструмент! Безусловно, замечательный инструмент. Ее репертуар включал в себя все, что могло удовлетворить амбиции любой певицы: лучшие произведения немецких, итальянских и французских композиторов. Никто никогда не слышал, чтобы Карлотта сфальшивила или ей не хватило силы голоса для сложных партий. В общем, инструмент ее был мощным, безупречным и большого диапазона. Но никогда Карлотта не удостоилась бы тех слов, что Россини сказал Мари-Габриэль Ла Краусс[29] после того, как она спела для него на немецком языке «Темные леса»: «Вы поете душой, дитя мое, и ваша душа прекрасна!»

Где была ваша душа, о Карлотта, когда вы танцевали в пользующейся дурной репутацией таверне Барселоны? Где она была, когда позже, в Париже, вы пели в дешевых мюзик-холлах циничные, непристойные куплетики? Где была ваша душа, когда перед мастерами, собравшимися в доме у одного из ваших любовников, вы воспроизводили своим послушным, совершенным инструментом с одинаковым безразличием и мелодии возвышенной любви, и песенки про самые низкие оргии? О Карлотта, если бы у вас когда-нибудь была душа, даже потерянная, вы бы нашли ее, становясь Джульеттой, Эльвирой, Офелией или Маргаритой! Ведь другие опускались и ниже вас, но искусство – при наличии души – очищало их!

По правде говоря, когда я думаю обо всех пакостях и подлостях, которым в то время подверглась Кристина Даэ со стороны Карлотты, я не могу сдержать гнева. И меня не удивляет, что мое негодование заставляет задуматься об искусстве в целом и, в частности, о пении. Так что поклонники Карлотты, безусловно, не найдут во мне отклика.

Ла Карлотта закончила размышлять над угрозой в странном письме, которое только что получила, и встала.

– Посмотрим, – прошептала она… И произнесла несколько клятв по-испански с решительным видом.

Первое, что она увидела, выглянув в окно, оказался катафалк. Это вкупе с письмом убедило ее, что вечером она действительно подвергнется серьезной опасности. Она собрала у себя своих сторонников и друзей, рассказала им, что на вечернем представлении ей угрожает заговор, организованный Кристиной Даэ, и заявила, что нужно разрушить эти планы, заполнив зал поклонниками ее, Карлотты. А поклонников у нее много. Она рассчитывала на то, что они будут готовы к любым непредвиденным обстоятельствам и заставят замолчать ее противников, если те попытаются сорвать спектакль.

Секретарь Ришара, явившийся узнать о здоровье дивы, вернулся от нее с уверенностью, что с ней все в порядке и что она готова петь партию Маргариты, «даже будучи при смерти». Поскольку секретарь по поручению своего шефа настоятельно рекомендовал примадонне не совершать никаких неосторожных действий, не выходить из дома и беречься от сквозняков, Карлотта не смогла удержаться от того, чтобы после его ухода не сопоставить эти странные и неожиданные рекомендации с угрозой, изложенной в письме.

В пять часов вечера она получила еще одно анонимное письмо, написанное тем же почерком, что и первое. Оно было кратким. Там просто говорилось:

Вы простудились. Если Вы обладаете хоть каплей благоразумия, Вы поймете, что глупо хотеть петь сегодня вечером.

Карлотта хихикнула, пожала великолепными плечами и спела два или три музыкальных пассажа, чтобы успокоиться.

Ее друзья были верны своему обещанию. Все они явились в тот вечер в Оперу, но тщетно искали вокруг себя тех свирепых заговорщиков, с которыми им было поручено бороться. Если не считать нескольких светских людей и честных буржуа, чьи безмятежные лица не отражали ничего иного, кроме намерения послушать хорошую музыку, там оказались только постоянные посетители, элегантный вид и безупречные манеры которых не давали никакого повода подозревать их в желании устроить скандал. Единственное, что казалось необычным, – это присутствие господ Ришара и Моншармина в ложе № 5. Друзья Карлотты подумали, что, возможно, директора прослышали о планируемых беспорядках и пожелали лично быть в зале, чтобы воспрепятствовать этому. Но, как вы знаете, это было необоснованное предположение: Ришар и Моншармин думали только о своем Призраке.

Напрасно ум

Ответа жадно просит

У Творца и у природы всей,

Никто открыть не в силах

Все таинства непонятых путей…[30]

Знаменитый баритон Каролус Фонта пропел первый призыв доктора Фауста к силам ада, а Фирмин Ришар, сидевший в кресле Призрака – в первом кресле справа в первом ряду, – в прекрасном настроении склонился к своему компаньону и сказал:

– Ну как, ты что-нибудь слышал? Призрак еще не заговорил с тобой?

– Давай подождем! Не торопись! – тем же шутливым тоном ответил Арман Моншармин. – Представление только начинается. Ты же прекрасно знаешь: Призрак появляется только в середине первого акта.

Первый акт прошел без происшествий, что не удивило друзей Карлотты, поскольку Маргарита в этом акте не поет. Что касается двух директоров, то, как только опустился занавес, они с улыбкой посмотрели друг на друга:

– Первый акт закончился, – произнес Моншармин.

– Да, Призрак опаздывает, – отозвался Фирмин Ришар.

Моншармин продолжил тем же шутливым тоном:

– Надо заметить, сегодня вечером зал не так уж и плох для «проклятого» театра.

Ришар натянуто улыбнулся. Он указал компаньону на безвкусно одетую полную даму в черном, сидевшую в кресле в центре партера. По бокам от нее расположились двое мужчин деревенской наружности в простых суконных сюртуках.

– Кто это? – спросил Моншармин.

– Это моя консьержка, ее брат и муж.

– Билеты им ты дал?

– Да… Моя консьержка никогда не была в Опере. Она здесь впервые. И поскольку теперь она должна будет приходить сюда каждый вечер, я хотел, чтобы она получила удовольствие от театра, прежде чем станет показывать зрителям их места.

Моншармин потребовал объяснений, и Ришар сообщил ему, что решил на первое время пригласить свою консьержку, которой он полностью доверяет, вместо мадам Жири.

– Что касается мадам Жири – ты ведь знаешь, что она собирается подать на тебя жалобу? – заметил Моншармин.

– Кому? Призраку?

Призрак! Моншармин уже и забыл о нем.

А таинственный персонаж до сих пор так ничего и не сделал, чтобы напомнить о себе.

Внезапно дверь ложи резко распахнулась, и перед ними возник встревоженный режиссер.

– Что случилось? – спросили директора в один голос, удивленные его приходом в такое время.

– У меня есть информация, что друзья Кристины Даэ устроили заговор против Ла Карлотты! – возбужденно проговорил режиссер. – Карлотта в ярости.

– Вы о чем? – нахмурился Ришар.

Но занавес снова стал подниматься, и директор жестом велел режиссеру удалиться.

Когда они остались одни, Моншармин наклонился к уху Ришара:

– Значит, у Даэ есть друзья? – спросил он.

– Да, – подтвердил Ришар, – они у нее есть.

– Кто же это?

Ришар кивком указал на бенуар, в котором было всего двое мужчин.

– Граф де Шаньи?

– Да, он отзывался о ней очень тепло… Настолько тепло, что если бы я не знал, что он друг Ла Сорелли…

– Понятно, понятно… – прошептал Моншармин. – А кто тогда этот бледный молодой человек, сидящий рядом с ним?

– Это его брат, виконт.

– Ему бы лучше пойти в постель. Он выглядит совершенно больным.

Со сцены полились радостные песнопения. Музыка пьяного веселья. Триумф кубков.

Наливайте нам вина! Еще стакан вина!

И в веселье выпить мы сей напиток должны!

Студенты, бюргеры, солдаты, молодые девушки и матроны беспечно кружились перед таверной под вывеской бога Бахуса, когда туда вошел Зибель.

Кристина Даэ была очаровательна в мужском платье. Ее свежая молодость, меланхоличная грация завораживали с первого взгляда. Поклонники Ла Карлотты ожидали, что Кристину встретят овацией, которая выдала бы им намерения ее друзей. К тому же эта неуместная овация стала бы грубой ошибкой с их стороны. Но аплодисментов не последовало.

Напротив, когда Ла Карлотта в роли Маргариты пересекла сцену и спела только три строчки из своей роли во втором акте, ее бурно приветствовали рукоплесканиями.

Не блещу я красою,

И, право же, не стою

Я рыцарской руки.

Эти овации оказались настолько неожиданными и настолько бессмысленными, что те, кто не был посвящен в тайну, в недоумении переглядывались, задаваясь вопросом, что происходит.

Второй акт закончился также без каких-либо инцидентов. Тогда поклонники Ла Карлотты подумали: «Очевидно, беспорядки припасены для следующего акта». Те из них, кто был лучше осведомлен, заявили, что все начнется с «Золотого кубка короля Туле», и поспешили предупредить Ла Карлотту.

Во время антракта директора покинули ложу, чтобы разузнать об этой истории с заговором, о которой им рассказал режиссер, но вскоре вернулись на свои места, сочтя это все несерьезным вздором. Первое, что они увидели, войдя в ложу, была коробка английских конфет на перилах. Кто ее туда принес? Они расспросили билетеров, но никто не смог ничего сказать. Однако, снова возвратившись в ложу, они увидели рядом с коробкой конфет еще и театральный бинокль. Директора посмотрели друг на друга. Им уже не хотелось смеяться. Все, что говорила мадам Жири, всплыло у них в памяти… Внезапно они ощутили странный холодный сквознячок… Теперь Моншармин и Ришар сидели молча, чувствуя себя крайне неприятно.

На сцене тем временем благоухал сад Маргариты.

Расскажите вы ей, цветы мои,

Как страдаю, тоскую,

Что ее лишь люблю я,

Что мечтаю всегда о ней одной.

Когда Кристина пела эти первые строчки с букетом роз и сирени в руке, она подняла голову и увидела в бенуаре виконта де Шаньи. И с этого момента всем показалось, что голос ее вдруг стал менее уверенным, менее чистым, менее ясным, чем обычно. Что-то, о чем никто не знал, как будто приглушило его, заставив дрожать, словно от страха.

– Забавная девочка, – вслух заметил один из друзей Карлотты в партере. – Вчера вечером она была и правда божественна, а сегодня блеет овцой. Ни опыта, ни мастерства!

Вы шепните тайком, шепните ей…

Виконт обхватил голову руками. Он плакал. Граф, сидевший позади него, яростно покусывал кончики усов и хмурился. Если уж Филипп, обычно такой холодный и бесстрастный, позволил себе проявление чувств на публике, можно представить, какая его переполняла ярость. Он видел, как его брат вернулся из недолгой загадочной поездки в состоянии тревоги и совершенно больным. Последовавшие за этим объяснения никак не успокоили графа, который, желая понять, что происходит, попросил Кристину Даэ о встрече. Та имела наглость ответить ему, что не может принять ни его, ни брата. Граф заподозрил ее в отвратительной манипуляции. Он считал непростительным для Кристины то, что она заставила Рауля страдать, но особенно непростительным было для самого Рауля так убиваться из-за Кристины. Ах, как он ошибся, когда на мгновение заинтересовался этой девицей, чей непостижимый для всех триумф оказался лишь случайным успехом.

Пусть все знает она, любовь моя…

– Маленькая хитрая ведьма… – проворчал граф.

Он задавался вопросом, чего она хочет, на что может надеяться… Говорили, что она чиста и невинна, что у нее нет ни друзей, ни покровителей… Но за ликом этого северного ангела, должно быть, скрывалась коварная лиса!

Рауль прикрыл лицо руками, словно занавеской, за которой пытался спрятать свои детские слезы. Он думал только о письме, которое получил, вернувшись в Париж, когда Кристина сбежала от него в Перросе, точно воровка:

Мой дорогой бывший друг детства! Вам нужно набраться мужества никогда больше не пытаться увидеть меня, не заговаривать со мной… Если Вы хоть немного меня любите, сделайте это ради меня. Я никогда Вас не забуду… мой дорогой Рауль. Главное, никогда больше не приходите в мою гримерную. От этого зависит моя жизнь. И Ваша тоже.

Ваша маленькая Кристина.

Под гром аплодисментов вышла Ла Карлотта.

Действие в саду шло своим обычным чередом.

Когда Ла Карлотта закончила петь арию о короле Туле, ее вновь приветствовали бурными овациями. После коронной арии Маргариты с жемчугом рукоплескания стали еще громче.

Ах! Я смеюсь, чтобы увидеть себя,

Какая красота в этом зеркале!

Теперь, уверенная в себе, в своих друзьях в зале, в своем голосе и успехе, ничего больше не опасаясь, опьяненная успехом, Карлотта отдалась пению целиком, с жаром, с исступлением. В ее игре больше не осталось ни сдержанности, ни скромности… Это была уже не целомудренная Маргарита, а настоящая Кармен. Ей все громче аплодировали, и дуэт с Фаустом, казалось, готовил ей новый успех, когда внезапно произошло нечто ужасное.

Фауст опустился на колени:

О, позволь, ангел мой, на тебя наглядеться!

О, позволь, ангел милый, наглядеться!

При блеске звезд ночных глазам не хочется,

О, поверь мне, оторваться от чудных, чудных глаз твоих…

И Маргарита отвечала:

Здесь так тихо, тихо так, все кругом тайной дышит.

Чудных грез ночь полна и полна любви.

Отрадных новых чувств полна душа моя…

И в этот самый момент, как я уже сказал, произошло нечто совершенно невообразимое.

Зал встал. Оба директора в своей ложе не смогли сдержать восклицания ужаса… Зрители в недоумении обменивались взглядами, словно надеясь получить друг у друга объяснение столь неожиданному явлению… Лицо Карлотты выражало самую ужасную боль, ее глаза казались безумными. Бедная женщина выпрямилась, ее рот все еще был открыт, когда она закончила петь фразу:

И сердцу голос тайный о чем-то, о чем-то говорит…

Но этот рот больше не пел… Она больше не смела произнести ни слова, ни звука…

Потому что этот рот, созданный для гармонии, этот безупречный инструмент, который никогда не подводил, этот великолепный орган, генерировавший самые прекрасные звуки, самые сложные аккорды, самые мягкие модуляции, самые пылкие ритмы… Эта совершенная человеческая механика, которой не хватало, чтобы стать божественной, лишь небесного огня, вызывающего подлинные чувства и возвышающего душу… Этот рот выпустил жабу.

Ужасную, отвратительную, чешуйчатую, ядовитую, скользкую жабу!..

Откуда она взялась? Как ей удалось оказаться на языке? Сложив задние лапы, чтобы прыгнуть выше и дальше, она коварно вылезла из гортани и… квакнула!

Квааааа!.. Ква!

Ах, это ужасное кваканье!

Вы, конечно, поняли, что о жабе я говорю образно. Никто ее не видел, но – черт возьми! – все слышали ее!

Публика в зале чувствовала себя словно забрызганной грязью. Ни одна настоящая жаба, жившая на краю самых вонючих болот, не издавала более отвратительных звуков!

Такого не ожидал никто. Ла Карлотта не могла поверить ни своему горлу, ни своим ушам. Молния, упавшая к ее ногам, удивила бы ее меньше, чем та квакающая жаба, которая только что вырвалась у нее изо рта…

И молния бы ее не опозорила. А этот позор действительно был страшнее смерти.

Боже мой! Кто бы мог предположить такое! Только что она прекрасно пела: «И сердцу голос тайный о чем-то, о чем-то говорит…» – пела легко, свободно, так же, как легко вы сказали бы: «Здравствуйте, мадам, как поживаете?»

Нельзя отрицать, существуют, конечно, самонадеянные певицы, желающие в гордыне достичь с помощью слабого от природы голоса исключительных результатов и брать ноты, в которых им отказано в этой жизни. Вот тогда-то небо, чтобы образумить их, посылает им в самый неожиданный момент в рот жабу – квакающую жабу! Все об этом знают. Но чтобы Карлотта, диапазон которой без труда охватывал две верхние октавы, выпустила жабу… Такого никто себе и представить не мог!

Зрители помнили ее мощные высокие ноты, ее виртуозные стаккато в «Волшебной флейте». Помнили ее самый громкий триумф, когда она пела партию Эльвиры в «Дон Жуане» и взяла верхний си-бемоль, чего не могла сделать ее партнерша, исполнявшая Донну Анну. Что же случилось теперь, когда она пела спокойную, тихую мелодию «И сердцу голос тайный о чем-то, о чем-то говорит…»?

Это не укладывалось в голове, и сама собой напрашивалась мысль о колдовстве. Эта жаба не могла появиться естественным образом. Бедная, несчастная, уничтоженная Карлотта!..

Шум в зале нарастал. Если бы подобное несчастье случилось не с Карлоттой, а с кем-то другим, ее бы освистали! Но по отношению к той, которую знали как идеальный музыкальный инструмент, публика ощущала не столько гнев, сколько тревогу и ужас. Да, люди испытывали ужас, став свидетелями катастрофы сродни той, что сломала руки Венеры Милосской!.. Но тогда они хотя бы могли видеть, как нанесен удар!..

А сейчас? Эта жаба была непостижима!..

Карлотта словно оцепенела на несколько секунд, пытаясь понять, действительно ли она сама слышала эту ноту, вылетевшую из ее собственного рта. И можно ли назвать нотой этот звук? Можно ли назвать это даже звуком? Звук все-таки имеет отношение к музыке – а этот адский скрежет… Она пыталась убедить себя, что это не так, что случившееся – какая-то иллюзия, а не преступное предательство ее безупречного голосового органа…

Она ошеломленно огляделась вокруг, словно ища убежища, защиты или, скорее, подтверждения, что все ей почудилось. Ее дрожащие пальцы коснулись горла в жесте защиты и протеста. Нет! Нет! Это кваканье произвела не она! И, казалось, этого мнения придерживался и сам Каролус Фонта, который смотрел на нее с выражением детского, наивного изумления. Потому что он все еще был рядом. Он не покинул ее. Может быть, он объяснит ей, как подобное случилось? Но нет, он не мог этого сделать! В таком же, как и все, недоумении он смотрел на рот Карлотты, словно маленький ребенок, недоверчиво рассматривающий неисчерпаемую шляпу фокусника, гадая, как такой маленький ротик мог вместить такую большую жабу?

Все это – жаба, кваканье, шок, ужас, шум в зале, смущенное оцепенение на сцене и за кулисами, – все, что я так долго и подробно описываю вам, продолжалось лишь несколько секунд.

Несколько ужасных секунд, которые показались особенно бесконечными двум директорам там, наверху, в ложе № 5. Моншармин и Ришар были очень бледны. Этот неслыханный и необъяснимый инцидент наполнил их тревогой гораздо большей еще и потому, что уже некоторое время они находились под непосредственным влиянием Призрака.

Они чувствовали его дыхание. Редкие волосы на голове Моншармина встали дыбом. Ришар провел платком по вспотевшему лбу… Да, Призрак был здесь. Он был везде – позади них, рядом с ними, вокруг них. Они чувствовали его присутствие, не видя его самого! Слышали его дыхание – так близко от них!..

Теперь они знали, каково это. Знали, что в ложе их трое. И дрожали от страха. Им хотелось убежать – но они не решались. Не осмеливались сделать ни одного движения, сказать хоть слово, которое выдало бы Призраку, что они знают о нем… Что тогда произойдет? Что тогда будет?

И вот случилось ужасное! Кваканье! Потрясенные возгласы обоих директоров слились с шумом смятения в зале. Они чувствовали себя во власти Призрака. Склонившись над перилами, они смотрели на Карлотту так, словно больше не узнавали ее. Эта посланница ада, должно быть, своим кваканьем предвещала катастрофу. Ах, катастрофа – они чувствовали ее приближение! Призрак обещал им это! Зал действительно был проклят!

Послышался сдавленный голос Ришара, кричавшего Карлотте:

– Ну что ж! Продолжайте!

Нет! Карлотта не стала продолжать с того места, где остановилась… Она храбро, героически повторила роковой стих, в конце которого появилась жаба.

Отрадных новых чувств полна душа моя…

Зал зачарованно молчал.

И сердцу голос тайный о чем-то, о чем-то говорит…

Квааааа!

Жуткая тишина сменилась невообразимым гвалтом. Зал просто взорвался. Опустившись на свои места, оба директора не осмелились даже обернуться. Призрак смеялся прямо над ними! И они наконец отчетливо услышали в правом ухе его голос – невозможный бестелесный голос:

– Ее пения сегодня не выдерживает даже люстра!

Одним движением они подняли головы к потолку и испустили ужасный крик. Люстра, огромная массивная люстра начала падать, повинуясь приказу этого сатанинского голоса. С огромной высоты зала она рухнула в самый центр партера под дикие вопли всех присутствующих. Люди внизу метались в панике.

Я не ставил себе цели соблюсти историческую точность этого события. Всем любопытным предлагаю найти газеты того времени. Было много раненых и одна погибшая.

Люстра обрушилась на голову несчастной, впервые в жизни пришедшей в тот вечер в Оперу, – на ту, которую Ришар пригласил временно заменить мадам Жири, билетершу ложи Призрака. Она умерла мгновенно, и на следующий день в одной из газет появилась заметка:

Двести тысяч фунтов на голову консьержки!

Это был единственный некролог, которого она удостоилась.

ГЛАВА IX.

Загадочная карета

Тот трагический вечер закончился плохо для всех. Карлотта заболела. Что касается Кристины Даэ, то она исчезла после представления. Прошло пятнадцать дней, и ее никто не видел ни в театре, ни где-то еще.

Не следует путать это первое ее исчезновение, не вызвавшее скандала, со знаменитым похищением, которое в свое время должно будет произойти при не менее необъяснимых и трагических обстоятельствах.

Рауль был первым, естественно, кого беспокоило отсутствие Кристины. Он написал ей на адрес мадам Валериус и не получил ответа. Сначала он не был удивлен этим, зная ее душевное состояние и решимость разорвать с ним отношения, хотя все еще не мог догадаться о причине.

Его тревога росла, и в конце концов он обнаружил, что не видит упоминания имени певицы ни в одной программе. Без нее ставили даже «Фауста». И вот около пяти часов вечера Рауль отправился в театр спросить у руководства о причинах исчезновения Кристины Даэ. Он нашел директоров в сильном беспокойстве. Даже друзья больше не узнавали их: они утратили всякий задор и жизнерадостность. Ришар и Моншармин приходили в театр с опущенными головами и бледными нахмуренными лицами, как будто их преследовали отвратительные навязчивые мысли или над ними висел злой рок, который ловит человека в свои сети и больше не отпускает его.

Падение люстры повлекло за собой много вопросов, но директоров трудно было заставить говорить об этом.

Расследование пришло к заключению, что это несчастный случай, причиной которого стал износ подвесных устройств. Но все же как на бывших директорах, так и на новых лежала обязанность вовремя обнаружить этот износ и устранить его до того, как он приведет к катастрофе.

И я должен сказать, что Ришар и Моншармин выглядели в то время такими изменившимися, такими непонятными, отрешенными и загадочными, что у многих появилось подозрение, будто нечто более ужасное, чем падение люстры, изменило их душевное состояние.

В отношениях с подчиненными они проявляли сильную нетерпимость, за исключением, однако, мадам Жири, которая была восстановлена в должности. Поэтому можно себе представить, как они встретили виконта де Шаньи, когда тот пришел к ним с просьбой сообщить новости о Кристине. Директора просто ответили ему, что она в отпуске. Рауль спросил, как долго продлится этот отпуск; ему сухо сообщили, что он не ограничен, поскольку Кристина Даэ сама просила об этом по состоянию здоровья.

– Значит, она больна! – воскликнул Рауль. – Что с ней?

– Об этом нам ничего не известно!

– Значит, вы не посылали к ней доктора?

– Нет! Она не требовала доктора, и, поскольку мы ей доверяем, мы поверили ей на слово.

Это не убедило Рауля, который покинул Оперу, охваченный самыми мрачными мыслями. Он решил на свой страх и риск пойти к мадам Валериус. Несомненно, он помнил настойчивые слова из письма Кристины, в котором она умоляла его удержаться от любых попыток увидеть ее. Но события в Перросе, а также то, что он услышал за дверью гримерной, и, наконец, последний разговор с Кристиной на краю пустоши – все это наводило на мысль о какой-то мистификации, дьявольски жестокой, но все же устроенной человеком. Богатое воображение девушки, ее нежная и доверчивая душа, романтическое воспитание, которое наполнило ее юные годы ореолом легенд, постоянные мысли об умершем отце и особенно состояние возвышенного экстаза, в которое ее погружала музыка, – все это представлялось ему благодатной почвой для действий нечистых на руку и неразборчивых в средствах авантюристов. Он мог судить об этом по сцене на кладбище. Чьей жертвой стала Кристина Даэ? Этот вопрос не давал Раулю покоя, пока он спешил, направляясь к мадам Валериус.

Виконт обладал весьма здравым умом. Да, он был пылким романтиком, любил музыку и обожал старые бретонские сказки, в которых танцуют домовые, и, конечно же, он был беззаветно влюблен в маленькую северную фею Кристину Даэ. Тем не менее он знал, что сказка – это сказка, и ни вера в сверхъестественное в рамках религии, ни самые фантастические истории не могли заставить его забыть, что два и два – четыре.

Что скажет ему мадам Валериус? Руки Рауля дрожали, когда он звонил в дверь маленькой квартирки на улице Нотр-Дам-де-Виктуар.

Дверь открыла служанка, которую он уже однажды видел в гримерной Кристины. Рауль спросил, можно ли видеть мадам Валериус. Девушка ответила, что мадам больна и лежит в постели, поэтому никого не принимает.

– Передайте ей мою карточку, – попросил Рауль.

Ему не пришлось долго ждать. Служанка вернулась и ввела его в небольшую, слабо освещенную и скудно обставленную гостиную, на стене которой висели два портрета – профессора Валериуса и отца Даэ.

– Мадам извиняется перед мсье виконтом, – сказала горничная. – Она сможет принять вас только в своей комнате, потому что она больна и не встает теперь.

Пять минут спустя Рауля ввели в полутемную спальню, где он сразу же различил в полумраке алькова доброе лицо благодетельницы Кристины. Волосы мадам Валериус стали полностью седыми, но глаза совсем не постарели: даже наоборот – никогда прежде ее взгляд не был таким ясным и по-детски чистым.

– Мсье де Шаньи! – радостно воскликнула она, протягивая обе руки виконту. – Ах, вас послало ко мне само небо! Мы сможем поговорить о Кристине…

Последняя фраза насторожила молодого человека. Он сразу спросил:

– Мадам… где же Кристина?

Старая женщина тихо ответила ему:

– Она со своим добрым гением!

– С каким гением? – воскликнул побледневший Рауль.

– С Ангелом музыки!

Ошеломленный виконт де Шаньи опустился в кресло. Значит, Кристина была с Ангелом музыки! А мадам Валериус в своей постели улыбалась ему, приложив палец к губам, призывая к молчанию. Она продолжила:

– Только никому об этом не рассказывайте!

– Можете на меня положиться, – отозвался Рауль, не совсем понимая, что говорит. Его мысли о Кристине, и без того достаточно неопределенные, путались все больше и больше, и ему показалось, что мир начинает вращаться вокруг него – и эта комната, и эта необыкновенная седовласая женщина с небесно-голубыми глазами, пустыми глазами… – Вы можете на меня положиться.

– Я знаю! Я знаю это! – сказала она со счастливым смехом. – Но подойдите же ко мне ближе, как в детстве. Дайте мне свои руки, как тогда, когда вы рассказывали мне историю о маленькой Лотте, которую услышали от отца Даэ. Вы мне нравитесь, знаете ли, господин Рауль. И Кристине вы тоже нравитесь!

– …Я ей нравлюсь… – эхом повторил молодой человек. Он с трудом собирал свои мысли вокруг «доброго гения» мадам Валериус, Ангела музыки, о котором так странно говорила ему Кристина, мертвой головы, которую он видел в каком-то кошмаре на ступенях главного алтаря в Перросе, и Призрака Оперы, о котором он услышал однажды вечером, задержавшись в театре, от группы рабочих, обсуждавших его описание, данное Жозефом Бюке незадолго до таинственной смерти этого несчастного…

Он спросил шепотом:

– Мадам, с чего вы взяли, что я нравлюсь Кристине?

– Она каждый день рассказывала мне о вас!

– Правда?.. И что она вам говорила?

– Она сказала мне, что вы признались ей в любви!

И добродушная старая женщина громко рассмеялась, обнажив хорошо сохранившиеся зубы. Покрасневший Рауль встал, испытывая мучительные страдания.

– Ну что вы! Не уходите! Присядьте, пожалуйста! Не оставляйте меня, прошу вас. Вы рассердились из-за того, что я смеялась? Простите меня… В конце концов, это не ваша вина… Вы не знали о том, что случилось. Вы молоды… И думали, что Кристина свободна…

– Кристина помолвлена? – сдавленным голосом спросил несчастный Рауль.

– Нет! Нет! Вы ведь прекрасно знаете, что Кристина, даже если бы и хотела этого, не смогла бы выйти замуж!

– Почему? Я ничего не знаю! Почему Кристина не может выйти замуж?

– Из-за Ангела музыки.

– Что?

– Да, он запрещает это.

– Он запрещает – что? Ангел музыки запрещает ей выходить замуж?

Рауль наклонился к мадам Валериус, выдвинув челюсть, словно собираясь укусить ее. Но даже если бы ему захотелось сожрать ее, он не мог бы смотреть на нее более свирепыми глазами. Бывают моменты, когда слишком большая наивность кажется настолько чудовищной, что вызывает ненависть. Раулю наивность мадам Валериус казалась уже патологической.

Мадам и не подозревала о том ужасном взгляде, которым сверлил ее Рауль. Она продолжала с самым беззаботным видом:

– Ну, он не запрещает ей в полном смысле этого слова… Он просто сказал ей, что если она выйдет замуж, то больше не услышит его! Вот и все!.. И что он уйдет навсегда!.. Вы же понимаете, она не хочет отпускать Ангела музыки. Это же очевидно.

– Да, конечно, – вздохнул Рауль. – Это совершенно очевидно.

– Я думала, что Кристина рассказала вам все в Перросе, куда она отправилась за своим «добрым гением».

– Что?! Она ездила в Перрос за своим «добрым гением»?

– Ну, то есть он назначил ей встречу там, на кладбище в Перросе, на могиле Даэ! Он обещал ей сыграть «Воскрешение Лазаря» на скрипке ее отца!

Рауль де Шаньи встал и решительно произнес:

– Мадам, вы должны мне сказать, где он живет, этот гений!

Пожилая дама, похоже, не особенно удивилась этому странному требованию. Она подняла глаза к потолку и ответила:

– На небесах!

Такое откровенное простодушие сбило его с толку. Ее наивная и безграничная вера в гения, который каждый вечер спускается с небес, чтобы посещать гримерные артистов в Опере, привела его в полное изумление.

Теперь он понимал, в каком душевном состоянии могла находиться молодая девушка, воспитанная суеверным скрипачом и экзальтированной романтической дамой, и содрогнулся, думая о последствиях ее многолетнего пребывания в подобной обстановке.

– Скажите, Кристина все еще невинная девушка? – не мог не спросить он.

– Конечно! Клянусь моим местом в раю! – воскликнула пожилая мадам и продолжила возмущенно: – Если вы в этом сомневаетесь, мсье, я не понимаю, что вы вообще здесь делаете!

Рауль надел перчатки.

– Как давно она познакомилась с этим «гением»?

– Около трех месяцев назад!.. Да, прошло целых три месяца с тех пор, как он начал давать ей уроки!

Виконт воздел руки в полном отчаяния жесте, потом сокрушенно уронил их.

– Гений дает ей уроки!.. И где же?

– Теперь, когда она ушла с ним, я не могу вам этого сказать. Но пятнадцать дней назад это происходило в гримерной Кристины. Здесь, в нашей маленькой квартирке, это было бы невозможно. Вся округа услышала бы их. А в Опере в восемь утра никого нет. Никто им не мешает. Вы же понимаете?

– Конечно, я понимаю! Понимаю! – воскликнул виконт и так поспешно покинул старую даму, что она задалась вопросом, вполне ли он нормален.

Проходя через гостиную, Рауль столкнулся лицом к лицу со служанкой. Сначала он хотел расспросить и ее, но заметил, как на ее губах мелькнула мимолетная улыбка. Он понял, что она смеется над ним, и ушел. Разве он не получил достаточно информации?.. Все, что ему нужно, он узнал. О чем еще ему спрашивать?

Он возвращался в дом брата пешком – в таком состоянии, что его можно было только пожалеть…

Ему хотелось кричать, биться головой о стену! Он так верил в невинность Кристины, в ее чистоту! Пытался объяснить ее поведение наивностью, простодушием, безупречной искренностью! Ангел музыки! Добрый гений! Теперь понял, в чем дело! Он видел его! Можно было не сомневаться, что это какой-нибудь ужасный тенор, медоточивый молодой человек, который слащаво пел рядом с ней! Каким несчастным и жалким чувствовал себя сейчас Рауль! «Вы смешны, нелепы, ничтожны и глупы, мсье виконт де Шаньи!» – в бешенстве говорил себе Рауль. – «А она – какое лживое и безнравственное создание!»

И все же эта гонка по улицам пошла ему на пользу, немного освежив и охладив его ярость. Когда он вошел в свою комнату, он думал только о том, чтобы броситься на кровать и дать волю рыданиям. Но его встретил брат, и Рауль упал в его объятия, как ребенок. Граф по-отечески утешал его, не потребовав никаких объяснений; кроме того, Рауль не решился бы рассказать ему историю об Ангеле музыки. Есть вещи, которыми никто не хвастается, и есть другие, сожалеть о которых слишком унизительно.

Граф пригласил брата поужинать в кабаре. Рауль в тот вечер, вероятно, отказался бы от любой затеи, однако граф сообщил ему, что дама его сердца накануне вечером была замечена в Булонском лесу в сопровождении мужчины. Сначала виконт не хотел в это верить, но Филипп рассказал ему такие подробности, что тот больше не протестовал. Разве не к этому он уже был готов? Ее видели в двухместном экипаже с открытым окошком – вероятно, ей требовалось подышать свежим воздухом. Луна светила довольно ярко, и девушку без труда узнали. Что касается ее спутника, то его смутный силуэт в глубине кареты был едва различим. Экипаж проехал по пустынной улице за трибунами ипподрома Лоншан[31].

Рауль лихорадочно одевался, готовый забыть о своей беде, окунуться, как говорится, в «водоворот наслаждений». Увы! Он оказался печальным компаньоном и, покинув графа рано утром, около десяти часов вечера уже находился в наемном экипаже позади трибун Лоншана.

Было чертовски холодно. Пустынную дорогу освещала яркая луна. Рауль приказал кучеру дожидаться его на углу и, стараясь спрятаться, насколько это возможно, стал ждать, притоптывая ногами, чтобы согреться.

Около получаса он занимался этим полезным упражнением, когда увидел экипаж, двигавшийся со стороны Парижа. Карета выехала из-за угла и медленно направилась в его сторону.

«Это она!» – сразу подумал Рауль, и сердце его гулко забилось в груди – совсем как тогда, когда он слышал мужской голос за дверью гримерной… Боже мой! Как он все-таки любил ее!

Экипаж все еще двигался вперед, а Рауль застыл на месте. Он ждал! Если это окажется Кристина – он был полон решимости остановить карету!.. Во что бы то ни стало он намерен был объясниться с Ангелом музыки!..

Еще несколько шагов, и карета поравнялась с ним. Там несомненно была женщина, и она действительно склонила голову к окошку.

И вдруг луна бледным сиянием осветила ее.

– Кристина!

Священное имя возлюбленной слетело с его губ. Он пытался остановить карету, бросившись вперед. Но его крик в ночи словно послужил сигналом для лошадей, и они перешли на галоп. Экипаж пронесся мимо виконта, которому так и не удалось привести свой план в исполнение. Окошко закрылось. Лицо молодой женщины исчезло. Карета, за которой бежал Рауль, скоро превратилась в черную точку на белой дороге.

– Кристина!..

Ему ничего не ответили. Он остановился в тишине. Бросил отчаянный взгляд на звездное небо и ударил себя кулаком в грудь. Он любил, но его не любили!

Тоскливым взглядом он смотрел на опустевшую холодную дорогу в мертвенно-бледной ночи. Но ничто не было холоднее и мертвее его сердца: когда-то он любил ангела – теперь презирал женщину!

Какую злую шутку сыграла с ним эта маленькая северная фея! Разве можно иметь такие свежие щеки, такой застенчивый взгляд и всегда уметь прикрыться розовой вуалью стыдливости – и спокойно ехать безлюдной ночью в глубине роскошного экипажа в сопровождении таинственного любовника? Неужели нет никаких границ для лицемерия и лжи?..

Хотя – кто запретит иметь ясные глаза той, у кого душа куртизанки?..

…Она проехала мимо, так и не ответив ему…

Но почему он встал у нее на дороге?

По какому праву он упрекал ее в забывчивости? Ведь она просила оставить ее.

«Отойди!.. Исчезни!.. Ты не нужен!..» – твердил себе виконт.

Он думал о смерти – а ведь ему было только двадцать лет!..

Слуга застал его утром, сидящим на кровати в верхней одежде. Увидев, настолько ужасно выглядит Рауль, слуга испугался, не приключилось ли с хозяином какого-то несчастья. Он принес виконту почту, и Рауль, узнав почерк Кристины, буквально выхватил письмо у него из рук. Кристина писала ему:

Мой друг! Приходите послезавтра на бал-маскарад в Опере. В полночь будьте в маленькой гостиной, которая находится за камином в главном фойе. Там встаньте у двери, ведущей в ротонду. Никому на свете не рассказывайте об этой встрече. Наденьте белое домино[32] и надежную маску. Ради безопасности моей жизни сделайте все, чтобы Вас не узнали.

Кристина.

ГЛАВА X.

На балу-маскараде

На измазанном грязью конверте без марки было написано:

Передать господину виконту Раулю де Шаньи.

Адрес указан карандашом. Письмо, безусловно, было где-то выброшено в надежде, что какой-нибудь прохожий заберет его и доставит по назначению. Так и произошло. Письмо нашли на мостовой у оперного театра. Взволнованный Рауль снова перечитал его.

Ему не требовалось большего, чтобы возродить надежду. Темный образ куртизанки, забывшей о своем долге, в который облекло Кристину воображение Рауля, развеялся, снова уступив место прежнему представлению о невинном ребенке, ставшем жертвой собственной неосторожности и чрезмерной чувствительности. Насколько сильно она увязла в этой паутине? В чью сеть она попала? Во что ее втянули? Виконта терзали тревожные вопросы. Но боль, которую сейчас он испытывал, казалась все же терпимой после того безумия, в которое погрузили его мысли о лицемерии и лживости Кристины!

Так что же случилось? Какой монстр завладел девушкой и с помощью какого средства?..

…Какое это могло быть средство, если не музыка? Да, да, чем больше Рауль думал об этом, тем больше убеждался, что именно с этой стороны откроет правду. Как мог он забыть, с каким благоговением она сообщила ему в Перросе, что ее посетил небесный посланник? Разве сама история Кристины в последнее время не должна была помочь ему осветить тьму, с которой он боролся? Почему он игнорировал отчаяние, охватившее ее после смерти отца, и отвращение, которое она испытывала тогда ко всем вещам в жизни, даже к искусству? Консерваторию она посещала словно равнодушная поющая машина, лишенная души. И вдруг она проснулась, будто под воздействием божественного вмешательства. Ей явился Ангел музыки! И она спела Маргариту в «Фаусте», испытав головокружительный успех! Ангел музыки!.. Кто же, кто выдал себя в ее глазах за этого волшебного гения?.. Кто, узнав о легенде, рассказанной старым Даэ, воспользовался ею, чтобы превратить девушку в безвольный инструмент, послушно исполняющий его волю?

И Рауль подумал, что нечто подобное уже случалось раньше. Он вспомнил о принцессе Бельмонте, которая потеряла мужа, – ее отчаяние перешло в глухое оцепенение. Принцесса на протяжении месяца не могла ни говорить, ни плакать. Ее физическое и моральное состояние с каждым днем ухудшалось, и ослабление разума постепенно становилось критическим. Каждый вечер ее выносили в сад, но она, казалось, даже не понимала, где находится. В то время в Неаполь приехал Рафф, величайший певец из Германии, и ему захотелось посетить эти сады, известные своей красотой. Одна из приближенных принцессы попросила великого артиста спеть в тени деревьев, не показываясь принцессе. Рафф согласился и спел простую, но выразительную и трогательную мелодию, которую принцесса слышала из уст своего мужа в первые дни их совместной жизни. Музыка, слова, восхитительный голос Раффа – все это смогло глубоко взволновать душу принцессы. Слезы хлынули у нее из глаз… Она плакала, плакала – и это ее спасло. Принцесса так и осталась в уверенности, что ее супруг спустился в тот вечер с небес, чтобы спеть ей мелодию прошлого!

«Да… В тот вечер… Один вечер, – думал теперь Рауль. – Один-единственный вечер… Но повторных испытаний ее прекрасное воображение не выдержало бы»

Принцесса в конце концов обязательно обнаружила бы Раффа в своем саду, если бы он возвращался туда каждый вечер.

Ангел музыки в течение трех месяцев давал Кристине уроки… Да, он был пунктуальным учителем! А теперь он возил ее на прогулки в Булонский лес…

Неискушенный, Рауль с ужасом спрашивал себя, в какую игру втягивала его Кристина, приглашая на этот маскарад. И как далеко может зайти девушка из Оперы, насмехаясь над влюбленным в нее неопытным молодым человеком?

Рауль в своих раздумьях впадал то в одну крайность, то в другую. Он уже не знал, жалеть ему Кристину или проклинать ее, и по очереди и жалел, и проклинал. Но на всякий случай он приобрел белое домино.

Наконец пришло время встречи. Лицо виконта скрыла маска, щедро украшенная тесьмой. В белом маскарадном костюме Рауль казался себе совершенно нелепым и считал, что выглядит настоящим посмешищем. Светские люди обычно не маскируются, чтобы пойти на бал в Опере, это ниже их достоинства. Одна мысль утешала виконта: его никто не узнает! К тому же у костюма и маски было еще одно преимущество: Рауль мог спокойно бродить среди веселых гостей, не пряча душевное смятение и сердечную печаль. Ему не нужно было притворяться и придавать лицу выражение беспечности – маска надежно укрывала его чувства!

Этот бал устраивался ежегодно в честь годовщины со дня рождения выдающегося карикатуриста прошлых лет, Поля Гаварни[33], чей карандаш увековечил фантастически одетых франтов и традиционные шествия ряженых на карнавалах в общественном саду. Поэтому этот бал должен был проводиться намного веселее, шумнее, богемнее, чем обычные балы-маскарады. Туда приходили многие художники, за которыми следовала огромная свита натурщиц и студентов, которые по мере приближения полуночи становились все шумнее.

За пять минут до полуночи Рауль поднялся по парадной лестнице, ни на секунду не задерживаясь, чтобы взглянуть на развернувшееся вокруг зрелище – калейдоскоп разноцветных костюмов, в которых люди сновали по мраморным ступеням вверх и вниз среди роскошных декораций. Виконт не позволил вовлечь себя в разговор ни одному человеку в маске, не ответил ни на одну шутку, а если чья-то навязчивая и чересчур веселая фамильярность переходила границы, давал резкий отпор.

Пройдя через главное фойе и с трудом выпутавшись из круговорота танцующих фарандолу[34], он наконец вошел в комнату, о которой писала Кристина. Здесь, в этом небольшом пространстве, царила суматоха, потому что тут образовался своеобразный перекресток: те, кто собирался поужинать в ротонде, сталкивались с теми, кто возвращался оттуда с бокалом шампанского. Атмосфера стояла шумная и радостная. Рауль подумал, что Кристина не зря предпочла для таинственного свидания эту суету укромному уголку: здесь, находясь в маске среди разноцветной толпы, легче оставаться незаметными.

Рауль прислонился к двери и стал ждать. Но ожидание не было долгим. Некто в черном домино, проходя мимо, быстро сжал кончики его пальцев. Он понял, что это Кристина.

Виконт последовал за ней.

– Кристина, это вы? – прошептал он.

Дама в домино резко обернулась и прижала палец к губам, призывая больше не произносить ее имя.

Рауль продолжил молча следовать за ней.

Он боялся потерять ее после того, как обрел столь необычным образом. Молодой человек больше не чувствовал ненависти к ней и уже не сомневался в том, что она ни в чем перед ним не виновата, каким бы странным и необъяснимым ни казалось ее поведение. Он был готов все простить и все вытерпеть. Ведь он ее любил. И, конечно же, она собиралась объяснить ему причину своего долгого отсутствия…

Дама в черном время от времени оборачивалась, чтобы убедиться, следует ли за ней фигура в белом.

Пересекая вновь главное фойе следом за своей спутницей, Рауль не мог не заметить среди царящей суеты группу, которая столпилась вокруг персонажа, чей костюм и экстравагантный внешний вид вызывал ажиотаж.

Эта фигура была одета во все алое, с огромной шляпой, украшенной перьями, надетой на голый череп. Имитация мертвой головы была выполнена великолепно! Этот человек пользовался большим успехом. Вокруг него теснились люди, поздравляли его, спрашивали, у какого мастера и в какой мастерской ему сделали такую замечательную голову! Сама смерть, несомненно, позировала ему.

Человек в удивительном костюме тащил за собой огромный красный бархатный плащ, который волочился за ним по паркету, словно полоса пламени. И на этом плаще золотыми буквами была вышита фраза: «Не прикасайтесь ко мне. Я Красная Смерть, проходящая мимо!»

Кто-то рискнул прикоснуться к нему… Но из пурпурного рукава показалась рука скелета и жестко схватила неосторожного за запястье. Тот, почувствовав хватку костлявых пальцев, ощутил рукопожатие самой смерти, которая, казалось, никогда больше не отпустит его, и вскрикнул от боли и ужаса. Когда Красная Смерть наконец вернула ему свободу, он убежал как сумасшедший, преследуемый насмешливыми окриками толпы. Именно в этот момент Рауль поравнялся со странной фигурой, которая повернулась в его сторону.

Виконт чуть было не воскликнул: «Мертвая голова из Перрос-Гирека!»

Он узнал ее! И хотел даже броситься к незнакомцу, забыв о Кристине; но дама в черном домино в странном волнении схватила его за руку и увлекла за собой – прочь от этой демонической толпы, где шествовала Красная Смерть…

Каждое мгновение дама в черном домино оборачивалась и как минимум дважды, вероятно, замечала нечто ее пугающее, потому что сразу ускоряла шаг, и Рауль вынужден был делать то же самое, как будто их преследовали.

Они поднялись на два этажа выше, где лестницы и коридоры были почти пустынны. Дама в черном толкнула дверь ложи и сделала знак фигуре в белом войти за ней. Кристина тут же закрыла за собой дверь, вполголоса велев виконту оставаться в глубине ложи. Рауль окончательно убедился, что перед ним его возлюбленная, узнав ее по голосу. Он снял маску, но Кристина не последовала его примеру. Молодой человек собрался просить ее тоже расстаться с маской, но с удивлением увидел, что она прислонилась к стене и внимательно прислушивается к тому, что происходит рядом. Потом она открыла дверь и выглянула в коридор, обронив:

– Он, вероятно, пошел в ложу для слепых!.. – затем внезапно воскликнула. – Он спускается сюда!

Кристина хотела снова закрыть дверь, но Рауль помешал ей, потому что увидел, как на самой верхней ступеньке лестницы, ведущей на этаж выше, появилась одна красная нога, а затем другая… и медленно, величественно спустилась вниз в алых одеждах Красная Смерть. И он снова увидел мертвую голову из Перрос-Гирека.

– Это он! – воскликнул Рауль. – На этот раз он от меня не уйдет!..

Но Кристина успела захлопнуть дверь как раз в тот момент, когда Рауль намеревался выскочить наружу.

– О ком вы говорите? – спросила она изменившимся голосом. – Кто от вас не уйдет?..

Рауль попытался преодолеть сопротивление девушки, но она оттолкнула его с неожиданной силой… Он все понял – или подумал, что понял – и сразу же пришел в ярость.

– Кто же это? – гневно спросил он. – Кто он? Человек, скрывающийся под этой отвратительной маской мертвеца! Злой гений с кладбища Перроса! Красная Смерть! Это ваш друг, мадам, ваш Ангел музыки! Но я сорву с него маску, как снял свою собственную, и мы посмотрим друг на друга, на этот раз лицом к лицу, без завесы лжи, и я узнаю, кого вы любите и кто любит вас!

Он разразился безумным смехом, в то время как Кристина под своей маской издала болезненный стон. Потом трагическим жестом простерла обе руки.

– Во имя нашей любви, Рауль, не выходите отсюда!

Он замер. Что она сказала? Во имя их любви?.. Никогда, никогда еще она не говорила ему, что любит его. Хотя у нее было множество возможностей! Она видела его несчастным, в слезах перед ней, умоляющим о добром слове надежды, которого не последовало!.. Видела она его больным, почти мертвым от ужаса и холода после ночи на кладбище в Перросе. Осталась ли она рядом с ним в момент, когда он больше всего нуждался в ее заботе и любви? Нет! Она сбежала!.. И теперь она говорила, что любит его? Она сказала «во имя нашей любви»? Какое лицемерие! Единственное, чего она хочет, – задержать его на несколько секунд… дать время Красной Смерти сбежать… Их любовь? Какая ложь!..

И он заговорил с обиженной детской ненавистью:

– Вы лжете, мадам! Потому что вы меня не любите и никогда не любили! Лишь такой несчастный наивный молодой человек, как я, мог позволить вам мучить и обманывать себя! Ведь именно вашим поведением, вашей радостью во взгляде, самим вашим молчанием во время нашей встречи в Перросе вы дали мне повод к надежде! Благородную надежду, мадемуазель, потому что я честный человек и считал вас честной девушкой, – тогда как вы намеревались только посмеяться надо мной! Увы! Вы издевались над всеми! Вы обманули даже простодушное, доброе сердце вашей благодетельницы, которая, однако, продолжает верить в вашу искренность, пока вы гуляете на балу в Опере с Красной Смертью!.. Я презираю вас!..

И он заплакал. Кристина же безропотно выслушивала оскорбления. Она думала только об одном: удержать его здесь.

– Однажды вы попросите у меня прощения за все эти мерзкие слова, Рауль. И я вас прощу!..

Он покачал головой.

– Нет, нет, нет! Вы свели меня с ума!.. А ведь у меня была только одна цель в жизни: дать свое имя простой оперной девушке!..

– Рауль!.. Остановитесь!..

– Я умираю от стыда!

– Живите, друг мой, – печально промолвила вдруг изменившимся голосом Кристина. – И прощайте. Прощайте, Рауль, навсегда…

Молодой человек шагнул вперед, шатаясь. Он снова осмелился на сарказм:

– О, что ж так? Может, вы все же позволите мне время от времени приходить сюда и аплодировать вам?

– Я больше не буду петь, Рауль…

– Действительно? – добавил он с еще большей иронией. – Так он позволит вам теперь проводить время в праздности? Мои поздравления!.. Но мы еще можем встретиться в лесу однажды вечером, не так ли?

– Ни в лесу, ни где-либо еще, Рауль, вы меня больше не увидите.

– Могу ли я хотя бы узнать, в какую тьму вы погружаетесь? В какой ад вы уходите, таинственная мадемуазель? Или, может, в небеса?

– Я позвала вас, чтобы рассказать вам это… Мой друг. Но теперь мне нечего вам сказать… Вы мне не поверите! Вы потеряли веру в меня, Рауль! Все кончено!..

Она произнесла это «все кончено!» с таким отчаянием, что молодой человек вздрогнул, и раскаяние за свою жестокость наполнило его душу…

– Но почему? – воскликнул он. – Почему вы не можете объяснить, что все это значит! Вы же свободны, вы не взаперти! Вы гуляете по городу… Надеваете маскарадный костюм, участвуете в празднестве… Почему тогда не идете домой? Что вы делали последние пятнадцать дней?.. Что это за история с Ангелом музыки, которую вы рассказали мадам Валериус? Кто-то ведь мог обмануть вас, злоупотребить вашей доверчивостью. Я сам видел в Перросе… Но теперь и вы знаете правду? Вы кажетесь мне здравомыслящей, Кристина… Вы знаете, что делаете! И тем не менее мадам Валериус продолжает ждать вас, верит в вашего «доброго гения»!.. Объяснитесь, Кристина, пожалуйста! Кто угодно может быть обманут! Что это за комедия?..

Кристина сняла маску и просто сказала:

– Это трагедия, друг мой…

Увидев ее лицо, Рауль не мог сдержать испуганного восклицания. Лицо Кристины, когда-то свежее и цветущее, потеряло все свои краски. Смертельная бледность разлилась по этим чертам, которые он знал такими очаровательными и нежными. Какими измученными они стали сейчас! Душевная боль безжалостно изменила их, и прекрасные ясные глаза Кристины, еще недавно прозрачные, как озера, – глаза маленькой Лотты – смотрели сейчас из темной глубины, таинственной и непостижимой, окруженные пугающе печальной тенью.

– Дорогая… Моя дорогая! – простонал он, протягивая к ней руки. – Вы обещали простить меня…

– Может быть… Может быть, когда-нибудь…

Кристина снова надела маску и вышла из ложи, жестом запретив ему следовать за ней.

Он хотел было все же пойти за девушкой, но она обернулась и с такой обжигающей властностью повторила свой прощальный жест, что он не осмелился больше сделать ни шагу.

Он смотрел, как она уходит… А потом, сам не свой, он спустился вниз, в толпу, не зная точно, куда идет. В висках у него стучало, сердце разрывалось от боли. В каждом помещении, через которое проходил, он спрашивал, не видели ли они Красную Смерть. Его просили объяснить, кого он имеет в виду, и он говорил: «Это человек в красном костюме, в шляпе на голове мертвеца и с длинным красным плащом». Ему повсюду отвечали, что этот человек только что прошел мимо, волоча свою королевскую мантию, но Рауль нигде его не встретил. Около двух часов ночи он вернулся в коридор за сценой, который вел к гримерной Кристины Даэ.

Ноги сами принесли Рауля в то место, где начались его страдания. Виконт постучал в дверь. Ему никто не ответил. Он вошел – так же, как тогда, когда искал обладателя мужского голоса, услышанного им. Гримерная была пуста. В полумраке горел газовый светильник. На маленьком письменном столе лежали какие-то бумаги. Рауль подумал было написать записку Кристине, но в коридоре послышались шаги, и он едва успел спрятаться в будуаре за тонкой занавеской. Чья-то рука открыла дверь комнаты. Кристина!

Рауль задержал дыхание. Он хотел видеть! Он хотел знать!.. Что-то подсказывало ему: вот-вот он станет свидетелем некой тайны и, возможно, начнет понимать…

Кристина вошла, усталым жестом сняла маску и бросила ее на стол. Она вздохнула, села за столик и уронила свою прекрасную голову на руки… О чем она думала? О Рауле? Нет! Потому что Рауль услышал, как она прошептала: «Бедный Эрик!»

Сначала ему показалось, что он ослышался. Ведь он считал, что если кого-то и следует пожалеть, так это его, Рауля. После всего, что только что произошло между ними, было бы естественнее, с точки зрения молодого человека, восклицать: «Бедный Рауль!»

Но она повторила, качая головой: «Бедный Эрик!»

Что это за Эрик, который вызывал такие вздохи у Кристины? И почему маленькая фея Севера жалела какого-то Эрика, когда так несчастен Рауль?

Кристина тем временем принялась что-то писать – неторопливо, вдумчиво и так спокойно, что Рауль, которого все еще трясло от разыгравшейся между ними драмы, испытал неприятное чувство. «Какое хладнокровие!» – подумал он. А Кристина все писала и писала – две, три, четыре страницы.

Внезапно она подняла голову и спрятала листки за корсаж. Казалось, она прислушивается. Рауль тоже напряг слух. Откуда доносился этот странный звук, эта далекая мелодия? Глухое пение, казалось, исходило из стен. Создавалось впечатление, что сами стены поют! Пение становилось все отчетливее, становились понятны слова. Рауль слышал голос – очень красивый, мягкий, пленительный голос. Но несмотря на мягкость, этот голос не принадлежал женщине, он был мужским.

Голос приближался. Он проник сквозь стену… И теперь голос находится прямо здесь, в комнате, перед Кристиной. Она встала и заговорила так, словно разговаривала с кем-то рядом.

– Вот я и здесь, Эрик, – сказала она. – Я готова. А вот вы опоздали, мой друг.

Рауль, осторожно выглядывавший из-за занавески, не мог поверить своим глазам.

Лицо Кристины просветлело. Счастливая улыбка появилась на ее бледных губах – улыбка, какая бывает у выздоравливающих, когда они начинают надеяться, что постигшая их болезнь отступает.

Бестелесный голос снова начал петь. Рауль еще никогда не слышал ничего подобного. Этот голос одним дыханием объединял в себе все оттенки чувств. В нем было все – широта и рыцарская учтивость, победоносное коварство и непреодолимая сила, мягкая деликатность и неотразимое торжество.

Обладатель голоса был совершенным мастером, воспроизводившим с безупречностью самые сложные пассажи, доступные смертным. Он словно являл собой чистый источник безмятежной гармонии, из которого поверившие ему могли спокойно и безопасно пить, зная, что пьют благодать самой музыки. И тогда их собственное искусство, внезапно коснувшись божественного, преображалось тоже.

Рауль, с волнением слушая этот голос, начинал понимать, как Кристина Даэ смогла однажды вечером предстать перед ошеломленной публикой, поразив зрителей пением, полным новой, неизвестной красоты и сверхчеловеческой экзальтации, возможно, находясь под влиянием этого таинственного и невидимого мастера!

И еще Рауль понимал, слушая восхитительный голос, что он не пел ничего особенного: он превращал болотный ил в драгоценность. Банальные слова, легкая, популярная и почти пошлая мелодия в этих устах преобразилась, обрела красоту благодаря дыханию, которое поднимало ее и уносило в открытое небо на крыльях страсти. Ибо этот ангельский голос пел «Ночь Гименея» из «Ромео и Джульетты».

Рауль увидел, как Кристина протянула руки навстречу голосу, – так же, как она простирала их на кладбище в Перросе к невидимой скрипке, игравшей «Воскрешение Лазаря»…

Никакими словами не описать страсть, с которой пел голос:

Судьба навек связала нас с тобою!

Сердце Рауля пронзила острая боль. Борясь с чарами голоса, которые, казалось, лишали его собственной воли, энергии и остатков здравого смысла в тот момент, когда он нуждался в них больше всего, он отдернул занавеску, которая скрывала его, и шагнул к Кристине. Она шла к задней стене комнаты, полностью уставленной зеркалами, и видела только свое отражение, но не Рауля – он оставался скрытым, находясь позади.

Судьба навек связала нас с тобою!

Кристина и ее отражение продолжали двигаться навстречу друг другу. Обе Кристины – и телесная, и образ – соприкоснулись и слились воедино, и Рауль протянул руки, чтобы схватить их обоих.

Но неведомая сила, которая ослепила и ошеломила его, Рауля внезапно отбросила назад, и ледяной ветер ударил ему в лицо. Перед ним промелькнули уже не две, а четыре, восемь, двадцать Кристин, которые легко скользили мимо него, смеясь, и так быстро удалялись, что он не смог коснуться ни одной из них. Наконец все снова замерло в неподвижности, и Рауль увидел в зеркале себя. Кристина исчезла.

Он бросился вперед и ударился о зеркало. Никого! Но стены еще звучали далеким странным голосом:

Судьба навек связала нас с тобою!

Руки Рауля сжали виски, почувствовали плотность его тела, нащупали в полумраке вентиль газового светильника и повернули его, разжигая свет пламени на полную силу. Виконт был уверен, что происходящее ему не снится. Он оказался в центре дьявольской игры, к пониманию которой у него не было ключа и которая, возможно, могла его уничтожить. Отчасти Рауль чувствовал себя в роли отважного принца из сказки, который пересек запретную границу и поэтому не должен удивляться тому, что стал жертвой волшебных сил, с которыми безрассудно столкнулся в погоне за принцессой…

Как и куда исчезла Кристина? Когда она вернется? И вернется ли?

Увы! Разве она не сказала ему, что все кончено? И разве стены не повторяли:

Судьба навек связала нас с тобою!

«Со мною…» С кем?

Измученный, побежденный, с затуманенным разумом, он сел на то самое место, которое недавно занимала Кристина. Как и она, Рауль уронил голову на руки. Когда он поднял ее, по его юному лицу обильно текли слезы, настоящие и тяжелые слезы, как у ревнивых детей, слезы, оплакивающие несчастье, отнюдь не фантастическое, но общее для всех влюбленных на земле, которое он выразил в трех словах:

– Кто этот Эрик?

ГЛАВА ХI.

Забыть «мужской голос» вместе с его именем

На следующий день после того, как Кристина исчезла у него на глазах, буквально ослепленный произошедшим настолько, что он все еще сомневался в увиденном, виконт де Шаньи отправился с новостями к мадам Валериус. И застал очаровательную картину.

Пожилая дама, сидя в постели, вязала, а рядом плела кружева Кристина. Никогда еще не склонялось более милого лица, чистого лба и нежного взгляда над девичьим шитьем. Свежие краски вернулись к щечкам девушки. Синеватые круги вокруг ее светлых глаз исчезли. Рауль не видел на этом лице никаких следов трагедии вчерашнего дня. Если бы легкая пелена меланхолии, оттенявшая эти прекрасные черты, не показалась бы молодому человеку последним пережитком неслыханной драмы, в которой сражалась эта удивительная девушка, он мог бы подумать, что Кристина в ней вообще не участвовала.

При его приближении она встала и без видимых эмоций протянула ему руку. Но Рауль был настолько изумлен, что остался стоять без единого жеста или слова.

– Ну что же вы, мсье де Шаньи? – воскликнула мадам Валериус. – Или вы не узнаете нашу Кристину? Добрый гений вернул ее нам!

– Мама! Мама, я думала, вы больше не станете упоминать об этом! Вы прекрасно знаете, что нет никакого гения! – прервала ее девушка, покраснев.

– Дитя мое, он же давал тебе уроки целых три месяца!

– Мама, я обещала вам все объяснить позже! Надеюсь, что объясню… Но вы тоже обещали мне молчать до того дня и больше не задавать мне вопросов!

– Если бы ты дала мне слово больше не покидать меня… Ты ведь пообещаешь мне это, Кристина?

– Мама, все это не должно интересовать мсье де Шаньи…

– Это не так, мадемуазель, – прервал молодой человек голосом, которому хотел придать твердость и который все равно предательски дрожал. – Все, что касается вас, чрезвычайно интересует меня, и вы, возможно, в конце концов это поймете. Не скрою: я изумился не меньше, чем обрадовался, когда увидел вас рядом с вашей приемной матерью. Ничто из того, что произошло между нами вчера, и того, что вы сказали мне и о чем я мог только догадываться, не предвещало столь скорого вашего возвращения. Я был бы чрезвычайно счастлив, если бы вы перестали так упорно хранить вашу тайну, которая могла бы оказаться для вас роковой. И я слишком долго был вашим другом, чтобы не беспокоиться вместе с мадам Валериус о несомненно ужасной истории, которая таит опасность до тех пор, пока мы не распутаем ее. Ведь в конечном итоге вы можете стать ее жертвой, Кристина.

При этих словах мадам Валериус заворочалась на постели.

– Что это значит? – вскричала она. – Кристине грозит опасность?

– Да, мадам, – храбро заявил Рауль, игнорируя отчаянные знаки, которые делала ему Кристина.

– Боже мой! – воскликнула, задыхаясь, добрая и наивная старая дама. – Ты должна мне все рассказать, Кристина! Почему ты пытаешься меня успокоить? И в чем заключается опасность, мсье де Шаньи?

– Самозванец воспользовался ее доверием!

– Ангел музыки – самозванец?

– Она же сама сказала вам, что нет никакого Ангела музыки!

– Но что же тогда происходит, во имя неба? Умоляю, скажите! А то я умру от неизвестности!

– Существует, мадам, вокруг нас, вокруг вас, вокруг Кристины, некая вполне земная тайна, которой стоит опасаться гораздо больше, чем всех призраков и всех гениев вместе взятых!

Мадам Валериус повернула к Кристине испуганное лицо, но та уже бросилась к своей приемной матери и обняла ее:

– Не верьте ему, мама… Не верьте всему этому, – повторяла она, пытаясь своими ласками утешить ее, потому что пожилая женщина от волнения стала тяжело дышать.

– Тогда скажи мне, что ты меня больше не бросишь! – взмолилась вдова профессора.

Кристина молчала, и Рауль снова заговорил:

– Вам нужно это пообещать, Кристина… Это единственное, что успокоит вашу приемную мать и меня! Мы обязуемся больше не задавать вам ни одного вопроса о прошлом, если вы пообещаете нам оставаться под нашей защитой в будущем…

– Это обязательство, о котором я вас не прошу, и обещание, которого я вам не дам! – с достоинством произнесла девушка. – Я свободна в своих действиях, мсье де Шаньи; вы не имеете права меня контролировать, и я прошу вас прекратить это. Что касается того, что я делала последние пятнадцать дней, то на свете есть только один человек, который имел бы право требовать отчета: мой муж! Но у меня нет мужа, и я никогда не выйду замуж!

Говоря это, она сделала решительный жест в сторону Рауля, словно желая придать сказанному большую весомость, и Рауль побледнел не столько из-за слов, которые только что услышал, сколько потому, что увидел на пальце Кристины золотое кольцо.

– У вас нет мужа, и тем не менее вы носите обручальное кольцо!

И он хотел схватить ее за руку, но Кристина сразу отдернула ее.

– Это подарок! – возразила она, снова краснея и тщетно пытаясь скрыть смущение.

– Кристина! Поскольку у вас нет мужа, это кольцо мог дать вам только тот, кто надеется им стать! Зачем обманывать нас дальше? Зачем мучить меня еще больше? Это кольцо – обещание! И это обещание было принято!

– Я тоже ей это говорила! – вмешалась пожилая дама.

– И что она вам ответила, мадам?

– Я ответила то, что считала нужным, – раздраженно отрезала Кристина. – Не находите ли вы, мсье, что этот допрос слишком затянулся? Что касается меня…

Рауль, напуганный ее тоном, боясь вновь услышать слова об окончательном разрыве, прервал ее:

– Простите, что так с вами разговариваю, мадемуазель… Вы хорошо знаете, какое благородное чувство заставляет меня сейчас вмешиваться в вещи, которые, несомненно, меня не касаются! Но позвольте мне рассказать вам, что я видел… А я видел больше, чем вы думаете, Кристина… Или мне казалось, что видел… Потому что, по правде говоря, любой переживший такое не поверил бы своим глазам.

– И что же вы видели, мсье, или вам казалось, будто видели?

– Я видел ваш восторг, Кристина, перед голосом, доносившимся из стены, а может, из соседней гримерной… Да, ваш восторг! И именно он меня пугает! Вы находитесь под воздействием опасных чар! Хотя, похоже, вы сами поняли, что это обман, поскольку сегодня говорите, что Ангела музыки нет. Но тогда, Кристина, почему вы снова последовали за ним? Почему вы встали, вся сияющая, как будто действительно слышали ангелов? Ах, Кристина, этот голос очень опасен – я сам, услышав его, испытал такое восхищение, что когда вы исчезли на моих глазах, я не мог сказать, куда вы делись!.. Кристина! Кристина! Во имя неба, во имя вашего отца, который сейчас на небесах и который так любил вас и меня, расскажите нам, своей благодетельнице и мне, кому принадлежит этот голос! И мы спасем вас – возможно, даже от самой себя! Ну же, назовите имя этого человека, Кристина? Того, кто имел наглость надеть вам на палец золотое кольцо!

– Мсье де Шаньи, его имени вы никогда не узнаете! – холодно заявила девушка.

Мадам Валериус, увидев, с какой враждебностью ее подопечная обратилась к виконту, вдруг приняла сторону Кристины.

– Если она любит этого человека, мсье виконт, то вас это не касается! – резко обратилась она к Раулю.

– Увы! Мадам, – смиренно повторил Рауль, который не мог сдержать слез… – Увы! Я действительно думаю, что Кристина любит его… Все подтверждает это. Но не только сей факт приводит меня в отчаяние, потому что в чем я не уверен, мадам, так в том, что тот, кого любит Кристина, достоин ее любви!

– Об этом могу судить только я, мсье! – возразила Кристина, пристально глядя Раулю прямо в глаза.

– Когда мужчина, – продолжал Рауль, чувствуя, как силы покидают его, – соблазняет молодую девушку, используя подобные романтические средства…

– То либо он негодяй, либо девушка глупа – вы это хотели сказать?

– Кристина!

– Рауль, какое вы имеете право так осуждать человека, которого вы никогда не видели, которого никто не знает и о котором вам самому ничего не известно?..

– Тут вы, Кристина, не совсем правы. Хоть что-то я о вашем Ангеле музыки знаю – по крайней мере, имя, которое вы мне не хотите называть… Я знаю, что вашего «гения» зовут Эрик!

– Кто… – запинаясь, пролепетала Кристина, тут же выдав себя и став белой, как алтарное полотно. – Кто вам это сказал?

– Вы сами!

– Каким образом?

– Вы жалели его. Вы, когда пришли в гримерную, вы сказали: «Бедный Эрик!» Разве не так? Ну что ж, Кристина, рядом был бедный Рауль, который услышал вас.

– Уже второй раз вы подслушиваете за дверью, мсье де Шаньи!

– Нет, не за дверью! Я был в гримерной. В вашем будуаре.

– Несчастный! – застонала девушка от невыразимого ужаса. – Несчастный! Вы что, хотите, чтобы вас убили?

– Может, и так…

Рауль произнес последние слова с такой любовью и отчаянием, что Кристина не смогла сдержать рыданий.

Затем она взяла его за руки и посмотрела на него со всей нежностью, на которую была способна, и молодой человек под этим взглядом почувствовал, что его горе затихает.

– Рауль, – сказала она. – Вы должны забыть «мужской голос» вместе с его именем! И больше никогда не пытаться проникнуть в тайну этого голоса!

– Значит, эта тайна действительно так ужасна?

– Вы даже представить не можете, насколько она ужасна!

Между молодыми людьми на некоторое время повисло молчание. Рауль был ошеломлен.

– Поклянитесь мне, что больше не будете пытаться что-то узнать, – настойчиво попросила она. – И поклянитесь, что больше не войдете в мою гримерную, если только я не позову вас туда.

– А вы обещаете позвать меня туда, Кристина?

– Я обещаю.

– Когда же?

– Завтра.

– Тогда я клянусь выполнить вашу просьбу!

Это было последнее, что они сказали друг другу в тот день.

Рауль поцеловал Кристине руки и ушел, проклиная Эрика и обещая себе быть терпеливым.

ГЛАВА XII.

Над люками

На следующий день Рауль снова увидел Кристину в Опере. Золотое кольцо по-прежнему оставалось на ее пальце. Девушка была нежна и добра. Она расспрашивала виконта о его планах, о его надеждах на будущее, о его карьере.

Он сообщил ей, что отправление полярной экспедиции состоится раньше намеченного срока и что недели через три, но не позднее чем через месяц, он покинет Францию.

Почти весело она убеждала его, что он должен с радостью воспринимать это путешествие как шаг к будущей славе. И когда он ответил ей, что слава без любви не имеет никакой ценности, она назвала его большим ребенком, чьи печали мимолетны.

Он возразил ей:

– Как вы можете, Кристина, так легкомысленно говорить о столь серьезных вещах? А если мы больше никогда не увидимся? Я ведь могу умереть во время экспедиции!

– И я тоже, – прошептала она.

Кристина больше не улыбалась, не шутила. Казалось, она задумалась о чем-то, что впервые пришло ей в голову. Затем ее взгляд просветлел.

– О чем вы думаете, Кристина?

– О том, что мы больше не увидимся.

– И это делает вас такой сияющей?

– И о том, что через месяц нам придется попрощаться… навсегда!

– Если только, Кристина, мы не будем помолвлены и не станем ждать друг друга.

Она зажала ему рот рукой:

– Замолчите, Рауль! Об этом не может быть и речи, вы это прекрасно знаете! Мы никогда не поженимся! Эта тема закрыта!

Внезапно ее лицо озарилось новой радостью, которую она с трудом сдерживала. Она весело хлопнула в ладоши. Обеспокоенный Рауль смотрел на нее, пытаясь понять, в чем дело.

– Однако… – снова заговорила Кристина, протягивая юноше обе руки так, словно решилась сделать ему неожиданный подарок. – Однако если мы не можем пожениться, мы можем… мы можем обручиться! И никто никогда не узнает об этом. Бывают тайные свадьбы! Почему бы не быть тайной помолвке? Мы будем помолвлены, мой друг, на месяц! А потом вы уедете, и я буду вспоминать этот месяц всю жизнь!

Она была в восторге от своей идеи. И снова стала серьезной.

– Это счастье, которое никому не принесет вреда, – сказала она.

Рауль все понял. Он тут же увлекся этой идеей и сразу же захотел воплотить ее в реальность. Он поклонился Кристине и с непревзойденной торжественностью произнес:

– Мадемуазель, я имею честь просить вашей руки!

– Но у вас уже есть обе мои руки, мой дорогой жених! Рауль, мы будем счастливы!.. Мы будем играть в будущего мужа и будущую жену!

Рауль же про себя подумал: «Пусть так! А через месяц я сумею заставить ее забыть про “мужской голос”! И разгадаю его тайну, чтобы покончить с ней. Через месяц Кристина согласится стать моей женой. А пока мы поиграем!»

Это была самая очаровательная игра в мире, и они с упоением отдавались ей, как дети, которыми они в сущности и остались. Ах, какие чудесные вещи они говорили друг другу! Обменивались вечными клятвами – мысль о том, что через месяц некому будет выполнять эти клятвы, придавала их чувствам остроту, они испытывали наслаждение, граничащее с болью, как смех и слезы. Они играли своими сердцами так же, как другие играют в мяч. Только, возвращая сердца друг другу, им приходилось быть очень и очень осторожными, чтобы не поранить их.

Однажды – это было на восьмой день их забавы – сердце Рауля слишком сильно забилось, и молодой человек остановил игру безрассудными словами:

– Я не поеду на Северный полюс.

Кристина, которая по своей простоте не задумывалась о возможности такого поворота, внезапно поняла, какую опасную игру она затеяла, и горько упрекнула себя в этом. Она ничего не ответила Раулю, и тот отправился домой.

Это случилось после полудня в гримерной певицы, где проходили все их свидания и где они развлекались, устраивая себе настоящие обеды из пары-тройки пирожных и двух бокалов портвейна на столе, украшенном букетом фиалок.

В тот вечер Кристина не пела. И Рауль от нее не получил обычного письма, хотя они решили писать друг другу каждый день в течение месяца. На следующее утро он помчался к мадам Валериус, которая поведала ему, что Кристины нет дома. Она ушла накануне вечером, в пять часов, сказав, что вернется через два дня. Рауль был рассержен. В этот миг он просто ненавидел мадам Валериус, которая сообщала ему подобные новости с поразительным хладнокровием. Он попытался хоть что-то из нее вытянуть, но, очевидно, добрая дама и сама ничего не знала. На взволнованные расспросы молодого человека она отвечала только одним:

– Это секрет Кристины!

И она поднимала палец, призывая его успокоиться и быть благоразумным. Рауль в сердцах развернулся и выбежал из комнаты.

«Да… – в ярости думал Рауль, спускаясь по лестнице. – Эта старая мадам хорошо оберегает тайны своей подопечной!..»

Где могла быть Кристина? Два дня… Целых два дня и без того в коротком их счастье! И это его вина! Разве они не договорились, что он уедет? А если он передумал и решился остаться, почему он заговорил об этом так рано? Рауль жалел о своей несдержанности и чувствовал себя самым несчастным из людей в течение сорока восьми часов, пока Кристина не появилась снова.

И она вернулась с новым триумфом. Певица наконец опять повторила тот неслыханный успех гала-концерта. Ла Карлотта после казуса с опозорившей ее «жабой» не смогла больше выступать на сцене. Ужас от мысли, что кваканье в любой момент может вернуться, прочно поселился в ее душе. И место, и свидетели ее непостижимой катастрофы стали вызывать у нее отвращение. Она нашла способ расторгнуть свой договор. Ее место на время попросили занять Кристину Даэ. И теперь «Жидовка» в ее исполнении имела потрясающий успех.

Виконт, присутствовавший на этом вечере, естественно, был единственным, кто страдал, слушая эхо нескончаемых оваций. А все потому, что он видел на пальце у Кристины золотое кольцо. Словно какой-то дьявольский голос нашептывал на ухо молодому человеку: «Она все еще продолжает носить на пальце золотое кольцо. И это не твое кольцо! Сегодня вечером она снова отдала свою душу, и отдала ее вовсе не тебе! И если она не расскажет, где пропадала и что делала эти два дня, ты должен пойти и спросить Эрика!»

Виконт побежал за кулисы, чтобы там встретить свою возлюбленную. Кристина увидела Рауля сразу, потому что искала его, и поманила за собой:

– Скорее! Пойдемте!

И она повела его в гримерную, не обращая никакого внимания на всех шептавшихся у нее за спиной: «Как неприлично!»

Оказавшись в гримерной, Рауль тут же упал перед ней на колени. Он клялся, что уедет, и умолял ее больше не отнимать у него ни одного часа идеального счастья, которое она ему обещала. Кристина не могла сдержать слез. Они обнялись, как скорбные брат и сестра, которых только что постигла общая утрата и которые собрались вместе, чтобы оплакать ее.

Внезапно она высвободилась из нежных и робких объятий молодого человека и, казалось, прислушалась к чему-то ему неведомому. Затем коротким жестом указала Раулю на дверь. Когда он был уже на пороге, она сказала ему так тихо, что виконт скорее угадал ее слова, чем услышал:

– До завтра, мой дорогой жених! И будьте счастливы, Рауль… Ведь сегодня вечером я пела для вас!

Он вернулся на следующий день.

Но, увы, два дня отсутствия девушки разрушили волшебство их игры. Они смотрели печально друг на друга в гримерной, не говоря ни слова. Рауль едва сдерживался, чтобы не закричать: «Я ревную! Ревную! Ревную!!!» Но она прекрасно его поняла.

Наконец Кристина предложила:

– Пойдемте прогуляемся, мой друг, свежий воздух нам пойдет на пользу.

Рауль подумал, что они отправятся вместе за город, подальше от этого здания, которое он ненавидел, словно тюрьму, и в стенах которого бродит тюремщик. Тюремщик по имени Эрик…

Но Кристина увела его на сцену и усадила на деревянный бортик искусственного фонтана, в тишине и сомнительной свежести новых декораций, установленных для следующего представления.

На другой день они бродили, держась за руки, по дорожкам заброшенного сада, чьи вьющиеся растения были вырезаны умелыми руками декоратора – как будто настоящие небеса, живые цветы и влажная земля навеки были запрещены Кристине, и она обречена не дышать больше никаким воздухом, кроме театрального! Молодой человек не решался задать ей ни одного вопроса – ему было ясно, что она не может на них ответить, и он боялся причинить ей ненужные страдания. Время от времени мимо проходил пожарный, который издалека наблюдал за их меланхолической идиллией.

Иногда Кристина мужественно пыталась обмануть себя и его, воспевая иллюзорную красоту этой мишуры, заменившей им реальность. Она сказала, что ее живое воображение всегда позволяло наполнять эти декорации такими красками и тайнами, с которыми природа не шла ни в какое сравнение. Благодарная Раулю, нежно сжимавшему ее лихорадочно горячую руку, она говорила все более оживленно:

– Посмотрите, Рауль, эти стены, эти леса, все эти нарисованные картины на холсте – все это является свидетельством самой возвышенной любви, созданной поэтами, которые парили своей душой намного выше простых смертных. Так согласитесь же, Рауль, – и наша любовь тоже живет здесь, поскольку она тоже придуманная и нереальная! Она – лишь иллюзия!

Виконт был слишком безутешен, чтобы отвечать, и тогда Кристина продолжила:

– Наша любовь слишком печальна для земли, давайте перенесем ее на небо! Посмотрите, как легко здесь это сделать!

И она повела его выше облаков, в великолепный беспорядок колосников[35], и ей нравилось заставлять его испытывать головокружение, когда она бежала впереди него по хрупким мосткам настила между тысяч канатов, прикрепленных к блокам и лебедкам посреди настоящего леса из рей и мачт. Если он колебался, она говорила ему с очаровательной гримаской:

– Вы же моряк!

А потом они снова спустились на землю – то есть в широкий коридор, ведущий в атмосферу смеха, танцев, юности, в которую время от времени врывался суровый голос:

– Приподнимайте юбки, девочки! Тяните носок!

Это был класс для девочек от семи до десяти лет – и они уже имели лифы с вырезом, белые легкие пачки и розовые чулочки. Здесь девочки до изнеможения работали маленькими натруженными ножками в надежде стать балеринами, возможно, даже прима-балеринами, чья жизнь будет усыпана бриллиантами славы… А пока они с удовольствием принимали от Кристины конфеты, которые она им принесла.

На другой день девушка привела Рауля в огромный зал своего дворца, полный ярких костюмов и сияющих доспехов рыцарей с их копьями, щитами и плюмажами из ярких перьев. Она с нежностью окидывала взором этих неподвижных, покрытых пылью призрачных воинов. С добрыми словами она обращалась к ним, обещая, что они еще увидят опять празднично украшенную сцену и парады под громкую музыку в огнях рампы.

Таким образом Кристина водила виконта по всей своей искусственной, но огромной империи, простиравшейся на семнадцать этажей от цокольного этажа до чердака и населенной армией подданных. Она проходила среди них, как всенародно любимая королева, поощряя работу, устраиваясь посидеть в кладовых, давая добрые советы швеям, чьи руки с трепетом резали богатые ткани, превращая их в роскошные костюмы героев. Жители этой страны занимались всеми ремеслами. Там были даже лавочники и ювелиры. Все они полюбили свою королеву, потому что она интересовалась их горестями и уважала причуды каждого.

Кристина знала самые удаленные уголки, где тайно жили постаревшие супружеские пары.

Она стучала в их двери и представляла им Рауля как очаровательного принца, просившего ее руки. И оба они сидели на ветхом реквизите, слушая оперные легенды, как слушали когда-то в детстве древние бретонские сказки. Эти старики не помнили ничего, кроме Оперы. Они жили там бесчисленное количество лет. Исчезнувшие одна за другой администрации театра забыли о них; театральные новшества не затронули их. Где-то там, снаружи, текла жизнь, складывалась история Франции, но все это оставалось незаметным здесь, и никто о них не помнил.

Так проходили драгоценные дни. Рауль и Кристина, проявляя нарочитый интерес к бутафорскому театральному миру, безуспешно пытались скрыть друг от друга единственное, что тревожило их сердца. Кристина, которая до этого момента, несомненно, оказывалась более сильной из них двоих, внезапно стала нервничать без всякой видимой причины. Во время их странствий по королевству Оперы она либо вдруг резко ускоряла шаг, либо неожиданно останавливалась, и ее рука, удерживавшая молодого человека, мгновенно леденела в его ладони. Иногда казалось, что ее глаза следят за невидимыми тенями. Она могла крикнуть «сюда!», затем снова «туда!», а потом опять «сюда!», заливаясь нервным смехом, который часто заканчивался слезами. Рауль пытался выяснить, что случилось, поговорить, расспросить, несмотря на свои обещания. Но еще до того, как он задавал вопрос, она лихорадочно отвечала:

– Ничего!.. Клянусь вам, что ничего нет.

Однажды они проходили по сцене мимо открытого люка, и Рауль наклонился над темной пропастью и произнес:

– Вы показали мне самые вершины вашей империи, Кристина… Но о ее дне рассказывают странные истории… Не хотите ли показать мне и нижнюю часть?

Услышав это, она обхватила его, как будто боялась, что он исчезнет в этой черной дыре, и тихо ответила дрожащим голосом:

– Никогда!.. Я заклинаю вас никогда не ходить туда!.. Там уже не мои владения. Все, что находится под землей, принадлежит ему!

Рауль посмотрел ей в глаза и грубо спросил:

– Значит, он живет там, внизу?

– Я вам этого не говорила!.. Кто вам такое сказал? Пойдемте отсюда! Бывают моменты, Рауль, когда я начинаю бояться, не сходите ли вы с ума? Вы всегда слышите какие-то невероятные вещи!.. Пойдемте! Пойдемте отсюда!

И она буквально потащила его за собой, потому что он упорно хотел заглянуть в люк, словно эта дыра притягивала его.

Внезапно люк захлопнулся – так неожиданно, что они даже не заметили руку, закрывшую его. Им стало не по себе.

– Может быть, это он? – наконец сказал Рауль.

Она пожала плечами, но отнюдь не выглядела успокоенной.

– Нет, нет! Это рабочий. Эти рабочие должны чем-то заниматься. Они открывают и закрывают люки без всякой причины. Нужно же им как-то скоротать время. Вот они и находят себе дело от скуки.

– А если это все-таки был он, Кристина?

– Нет, нет! Он заперся! Он работает.

– Он работает? Он правда работает?

– Да, и он не может работать и в то же время открывать и закрывать люки. Нам не о чем беспокоиться.

Сказав это, она вздрогнула.

– Но над чем же он работает?

– О! Над чем-то ужасным! Так что у нас нет причин для беспокойства! Когда он работает, он ничего не видит, не ест, не пьет, он даже едва ли дышит… Целыми днями и ночами… Он живой мертвец, и у него нет времени развлекаться с люками!

Все еще дрожа, она наклонилась к люку и прислушалась. Рауль теперь никак не вмешивался в ее действия и стоял молча. Он опасался, что внезапный звук его голоса нарушит, спугнет ее робкий порыв довериться ему.

Она не покинула его, все еще держа его руку в своей. И в свою очередь вздохнула:

– А что, если это действительно он?

Рауль осмелился спросить:

– Вы боитесь его?

Но Кристина возразила:

– Нет, нет конечно!

Молодой человек испытал невольную жалость к девушке, какую испытываешь к слишком впечатлительному существу, которое не может отойти от недавно приснившегося кошмара. Всем своим видом он словно говорил: «Не бойтесь, я рядом!» Почти непроизвольно он сделал угрожающий жест невидимому врагу. Кристина с изумлением посмотрела на это наивное проявление мужества и добродетели, и ему показалось, что в мыслях она оценила по достоинству его бесполезное и смелое рыцарство. Она обняла бедного Рауля как сестра, которая вознаграждает младшего брата приливом нежности за то, что он сжал свой маленький братский кулачок, защищая ее от возможных опасностей жизни.

Рауль все понял и покраснел от стыда. Он так же слаб, как и она. «Она притворяется, что не боится, но вся дрожит и хочет оказаться как можно дальше от люка», – подумал виконт, и это была правда.

Все последующие дни они бродили по помещениям верхней части здания Оперы, расположенным почти на чердаках, далеко от люков. Волнение Кристины только усиливалось по мере того, как шло время. Однажды днем она появилась с очень большим опозданием, с таким бледным лицом и с такими покрасневшими от безысходного отчаяния глазами, что Рауль решился на крайние меры и заявил:

– Я не поеду на Северный полюс, пока вы не откроете мне тайну этого «мужского голоса»!

– Замолчите! Во имя неба, замолчите, мой бедный Рауль! А если он вас услышал?

Говоря это, девушка испуганно озиралась вокруг.

– Я не отдам вас в его власть, Кристина, клянусь! И вы больше не будете думать о нем.

– Разве это возможно?

В ее голосе прозвучало сомнение и попытка ободрить Рауля. Она увлекла молодого человека на верхние этажи театра, подальше от люков. Виконт продолжал:

– Я спрячу вас в самом дальнем уголке мира, где он не найдет вас. Вы будете в безопасности, и тогда я уеду, поскольку вы поклялись никогда не выходить замуж.

Кристина взяла за руки Рауля и сжала их в волнении, но тревога гнала ее дальше, и девушка снова повела его вперед.

– Выше! – твердила она. – Еще выше!

Он едва поспевал за ней. Вскоре они оказались под самою крышей, в лабиринте деревянных каркасов. Они пролезали между стойками, арками, стропилами, опорами и распорками; они перебегали от балки к балке, словно от дерева к дереву в лесу…

И, несмотря на то, что она с осторожностью оглядывалась каждое мгновение, она не увидела позади себя тени, которая следовала за ней, словно ее собственная, останавливаясь вместе с ней, двигаясь дальше и снова замирая, абсолютно бесшумно, как и полагается тени. Рауль тоже ничего не замечал, потому что рядом с Кристиной его вообще больше ничего не интересовало.

ГЛАВА XIII.

Лира Аполлона

Так они добрались до крыш. Кристина скользила по ним, легкая и быстрая, как ласточка. Их взгляд блуждал по пустынному пространству между тремя куполами и треугольным фронтоном. Девушка вдыхала полной грудью свежий воздух, глядя на открывшуюся перед ними панораму Парижа. Она увлекла за собой Рауля, и они брели бок о бок по крышам, по цинковым улицам, по железным проспектам. Их образы близнецами отражались в огромных резервуарах, наполненных неподвижной водой, где в летние месяцы мальчишки из балетных классов учились нырять и плавать.

Тень позади них следовала неслышными шагами, распластываясь на крышах, удлиняясь взмахами черных крыльев на перекрестках металлических улиц, пригибаясь возле бассейнов, бесшумно обходя купола. Несчастные молодые люди даже не подозревали о ее присутствии. Наконец они присели, беззаботные, под высоким покровительством Аполлона, который жестом бронзовой руки простирал свою великолепную лиру в самое сердце пылающего неба.

Их озарял огненный весенний закат. Облака, волоча за собой свои легкие золотисто-фиолетовые шлейфы, медленно проплывали мимо, прощаясь с заходящим солнцем. Кристина сказала Раулю:

– Скоро мы отправимся дальше и быстрее облаков на край света, и там вы меня покинете, Рауль. Но если вы захотите увезти меня с собой, а я не соглашусь следовать за вами, прошу вас, увезите меня силой!

То, с какой отчаянной мольбой в голосе произнесла эти слова Кристина, прижимаясь к Раулю, потрясло его.

– Неужели вы боитесь, что можете передумать, Кристина?

– Я не знаю, – выдавила она, покачав головой. – Он демон!

И она вздрогнула в объятиях Рауля.

– Я боюсь возвращаться, чтобы жить с ним под землей!

– Что заставляет вас вернуться туда, Кристина?

– Если я не вернусь к нему, может произойти большое несчастье! Но я больше не могу! Не могу! Я хорошо знаю, что нужно жалеть людей, которые живут «под землей»… Но это слишком ужасно! И, однако, время приближается. У меня остался всего один день. Если я не приду, он сам придет за мной со своим голосом. Он уведет меня с собой, домой, под землю, и там встанет передо мной на колени со своей мертвой головой! И скажет мне, что любит меня! И будет плакать! Ах! Эти слезы! Рауль! Эти слезы, струящиеся из двух черных дыр головы мертвеца! Я больше не могу видеть, как текут эти слезы!

Она заламывала руки, в то время как Рауль, охваченный ее отчаянием, прижимал ее к своему сердцу:

– Довольно! Вы больше не услышите его слов любви! Не увидите его слез! Мы убежим! Немедленно, Кристина, сейчас!

И Рауль встал, потянув за собой Кристину. Но она остановила его.

– Нет, нет, – печально покачала она головой. – Не сейчас. Это было бы слишком жестоко. Пусть он услышит снова, как я пою завтра вечером – в последний раз. А потом мы уйдем. В полночь вы зайдете за мной в мою гримерную; ровно в полночь. В этот момент он будет ждать меня в доме у озера. Мы будем свободны, и вы меня заберете, даже если я откажусь! Вы должны поклясться мне в этом, Рауль… Потому что я чувствую, что на этот раз, если вернусь туда, я, возможно, никогда не смогу уйти от него. – И она добавила: – Вы не можете этого понять!..

Кристина вздохнула, и ей показалось, что позади нее раздался еще один вздох.

– Вы что-нибудь слышали?

Ее зубы стучали.

– Нет, – заверил ее Рауль. – Я ничего не слышал.

– Это слишком ужасно, – призналась она, – все время вот так дрожать! А ведь здесь нам ничто не угрожает; мы у меня дома, в небе, на открытом воздухе, при солнечном свете. Солнце пылает ярко – а ночные птицы не любят смотреть на солнце! Я никогда не видела его при свете дня. Это, должно быть, ужасно! – пробормотала она, глядя на Рауля растерянными глазами. – Ах, когда я впервые увидела его… я думала, что он сейчас умрет!

– Почему? – спросил Рауль, по-настоящему испуганный ее странной и зловещей уверенностью в этом. – Почему вы решили, что он умрет?

– Потому что я его видела!

На этот раз Рауль и Кристина одновременно обернулись.

– Здесь кто-то стонет! Возможно, кому-то плохо… Вы слышали? – воскликнул Рауль.

– Мне трудно сказать, – призналась Кристина. – Даже когда его нет рядом, в моих ушах всегда стоят его стоны. Впрочем, если вы тоже слышали…

Они встали, осмотрелись. Огромная свинцовая крыша была совершенно пуста. Они успокоились. Рауль спросил:

– Как вы его впервые увидели?

– Три месяца назад я слышала его, но не видела. В первый раз, когда этот восхитительный голос внезапно начал петь рядом со мной, то, как и вы, подумала, что его обладатель находится в соседней гримерной. Я вышла и осмотрела все вокруг. Но моя гримерная, как вам известно, Рауль, изолирована, и мне не удалось его найти. Голос пел словно в моей комнате. И он не только пел, но и разговаривал со мной, отвечал на мои вопросы. Да, это действительно был мужской голос, но прекрасный, словно голос ангела. Как еще я могла объяснить такое невероятное явление? Я никогда не переставала думать об Ангеле музыки, которого мой бедный отец обещал прислать мне, когда умрет. Я не боюсь признаться вам в своей детской наивности, Рауль, потому что вы знали моего отца, и он любил вас, а вы когда-то в детстве тоже верили в Ангела музыки. Уверена, вы не станете насмехаться надо мной… Я сохранила, мой друг, нежную и доверчивую душу маленькой Лотты, когда осталась только вдвоем с мадам Валериус. И эту маленькую невинную душу я наивно предложила человеческому голосу, полагая, что подношу ее ангелу. В этом, безусловно, была виновата и моя приемная мать, которой я, ничего не утаивая, все рассказала. Она сразу воскликнула: «Это, должно быть, ангел. Во всяком случае ты ведь можешь спросить его об этом». Так я и сделала, и мужской голос ответил мне, что он действительно ангел, которого я ждала, обещанный мне моим умирающим отцом. С этого момента между Голосом и мной установилась большая близость, я была абсолютно уверена в этом. Он сказал, что спустился на землю, чтобы подарить мне возможность постигать высшие радости вечного искусства, и попросил разрешения давать мне ежедневные уроки музыки. Я с радостью согласилась и не пропустила ни одного занятия в гримерной в утренние часы, когда оперный театр был совершенно безлюден. Ах, какие были эти уроки! Вы, хоть и слышали этот голос, даже представить их не можете себе.

– Конечно нет! Я и правда не могу их себе представить, – согласился молодой человек. – А музыка? Как он себе аккомпанировал?

– Музыка, совершенно мне не знакомая, звучала где-то за стеной и была поистине чудесной. Голос откуда-то хорошо знал, на каком этапе обучения оставил меня отец, когда умер, и каким методом он пользовался. Я помнила – или, скорее, это мой голос помнил – все прошлые уроки. Благодаря этому, а также новым урокам моего невидимого учителя я достигла огромного прогресса, такого прогресса, что при других условиях на это мне потребовались бы годы! Вы знаете, мой друг, что я довольно сдержанна, и моему голосу изначально недоставало некоторых качеств: низкий регистр был недостаточно развит; верхний – довольно резкий, а среднему не хватало ясности. Именно с этими недостатками работал – и довольно успешно – мой отец; и именно эти недостатки Голос позволил мне преодолеть окончательно. Постепенно я увеличила силу звучания до такой степени, на которую раньше не могла и надеяться: я научилась давать дыханию максимальную амплитуду. Но самое главное – Голос открыл мне секрет глубоких грудных звуков в сопрано. Он окутал наши занятия священным огнем вдохновения, пробудил во мне страстную, всепоглощающую, возвышенную жизнь. Голос обладал даром поднимать меня до своего уровня в унисон со своим великолепным пением. Его душа жила в моем голосе и создавала гармонию! Через несколько недель я перестала узнавать себя, когда пела! Я даже испугалась этого, испугалась, что нахожусь под воздействием какого-то заклинания. Но мадам Валериус успокоила меня, сказав, что я слишком чистая девочка, чтобы демон мог завладеть мною. Голос велел мне сохранять мои успехи в тайне, о которой знали только он и мадам Валериус. Сама не знаю, почему, но за пределами гримерной я пела своим обычным голосом, и никто ничего не замечал. Я делала все, что хотел Голос. Он говорил мне: «Вам надо подождать. Вот увидите – мы поразим Париж!» И я ждала, живя в восторженном сне, где командовал Голос. Однажды вечером я увидела в зале вас, Рауль, и так обрадовалась, что даже не подумала скрыть это, когда вернулась в гримерную. К нашему несчастью, Голос уже был там и сразу понял, что в моей жизни произошло нечто новое. Он спросил меня, что со мной случилось. И я, не видя никаких причин скрывать от него, чистосердечно рассказала ему нашу романтичную историю детства, не утаивая и того места, которое вы занимали в моем сердце. Тогда Голос умолк: я звала его, но он не отвечал мне; я умоляла его откликнуться, но все было напрасно. Я так боялась, что он исчез навсегда, и молила Бога о его возвращении!.. В тот вечер я вернулась домой в полном отчаянии и бросилась на шею мадам Валериус со словами: «Голос ушел! Возможно, он больше никогда не вернется!» Она испугалась не меньше меня и потребовала объяснений. Я рассказала ей обо всем. Она ответила мне: «Конечно! Ведь Голос ревнив!» Тогда я и поняла, что люблю вас…

Кристина остановилась, задумавшись. Она склонила голову на грудь Рауля, и некоторое время они молчали, обняв друг друга. Поглощенные переживаниями, они не заметили, не почувствовали, как всего в нескольких шагах от них двигалась вдоль крыш тень от больших черных крыльев, как она подошла к ним вплотную, так близко, что могла бы накрыть их собой…

– На следующий день, – продолжила Кристина с глубоким вздохом, – я вернулась в свою гримерную. Голос был там. О Рауль, он говорил со мной так печально! Он сказал мне, что, если я отдам свое сердце кому-то на земле, то он, Голос, покинет меня и вернется на небеса. И он говорил мне это с такой человеческой болью, что в мою душу закралось сомнение. Я начала подозревать, что стала жертвой странного самообмана. Но моя вера в Голос, который в моем сознании так тесно сплетался с образом моего отца, была все еще сильна. Больше всего я боялась, что не услышу его. С другой стороны, размышляя о своих чувствах к вам, я понимала, что они могут оказаться напрасными; я даже не знала, помните ли вы обо мне. А ваше социальное положение навсегда лишало меня возможности и мечтать о законном браке. Тогда я поклялась Голосу, что вы мне лишь брат и никогда не станете кем-то другим, а мое сердце закрыто для земной любви… Вот причина, мой друг, по которой я отводила глаза, когда на сцене или в коридорах вы пытались привлечь мое внимание, причина, по которой я вас не узнавала, делала вид, что не видела!.. Тем временем уроки с Голосом приводили меня в состояние божественного упоения. Никогда еще красота звуков не владела мной до такой степени. И однажды Голос сказал мне: «Идите, Кристина Даэ, теперь вы способны дать земным людям немного музыки с небес!» В тот вечер, когда состоялся гала-концерт, Ла Карлотта не пришла в театр. Почему? Я не знала. Однако меня попросили заменить ее. Я пела… Пела с незнакомым мне доселе вдохновением! Я была легка, как будто кто-то дал мне крылья. На мгновение мне показалось, что моя пылающая душа покинула тело!

– Кристина! – Глаза Рауля стали влажными при этом воспоминании. – В тот вечер мое сердце трепетало от каждой ноты вашего голоса. Я видел, как слезы текли по вашим бледным щекам, и плакал вместе с вами. Как вы могли петь, петь плача?

– Силы покинули меня, – отозвалась Кристина. – Я закрыла глаза… Когда я снова открыла их, вы были рядом со мной! Но и Голос тоже был там, Рауль! Я испугалась за вас, поэтому сделала вид, что не узнала вас и рассмеялась, когда вы напомнили мне, как отправились за моим шарфом в море!.. Увы – мне не удалось обмануть Голос! Он прекрасно понял, кто вы! И страшно ревновал. Следующие два дня он устраивал мне ужасные сцены. Он говорил мне: «Вы его любите! Если бы вы его не любили, вы бы его не избегали! Если он только ваш друг детства, вы бы просто подали ему свою руку, как и всем остальным. Если бы вы его не любили, вы бы не боялись оказаться в гримерной наедине с ним и со мной! Если бы вы его не любили, вы бы не прогнали его!..» «Довольно! – рассердилась я наконец. – Завтра же я отправляюсь в Перрос, на могилу моего отца; я попрошу мсье Рауля де Шаньи сопровождать меня туда». «Как вам будет угодно, – ответил он. – Но знайте, что я тоже буду в Перросе, потому что могу быть везде, где вы, Кристина. И если вы все еще достойны меня, если вы мне не солгали, я сыграю для вас “Воскрешение Лазаря” в полночь на могиле вашего отца на его скрипке». Вот так и случилось, мой друг, что я написала вам письмо, которое привело вас в Перрос. Как могла я настолько поддаться обману?.. Как, несмотря на столь личную заинтересованность Голоса, продолжала ему верить? Увы! Я больше не владела собой. Он полностью подчинил меня себе! У него были все средства и возможности, чтобы легко ввести в заблуждение такого наивного ребенка, как я!

По лицу Кристины текли слезы. Казалось, она оплакивала невинность своего неискушенного ума.

– Но, – воскликнул Рауль, – ведь вы скоро узнали правду! Почему же вы дали продолжаться этому отвратительному кошмару?

– Узнала правду… Рауль! Тогда я еще не узнала правду!.. В кошмар я попала только в тот день, когда узнала наконец эту правду!.. Тише, Рауль, тише! Я еще не сказала вам самого главного… И теперь, когда мы спустимся с небес на землю, пожалейте меня, Рауль!.. Пожалейте меня!.. Вы помните тот роковой вечер, когда случилось так много несчастий?.. Тот вечер, когда Карлотта почувствовала, как прямо на сцене ее превращают в отвратительную жабу, и она начала квакать, как будто всю жизнь прожила на краю болот… Тот вечер, когда внезапно упала и разбилась люстра, погрузив зал в темноту. В тот печальный вечер в театре пострадали люди. Когда произошла катастрофа, первыми, о ком я подумала, были вы и Голос, потому что в то время вы были двумя равными половинками моего сердца. О вас я не беспокоилась, так как видела вас в ложе вашего брата и знала, что вам ничто не угрожает. Что касается Голоса – он объявил мне, что будет присутствовать на представлении, и я испугалась за него. Да-да, я действительно испугалась, как если бы он был обычным живым человеком, который мог умереть. Я подумала: «Боже мой! Неужели от люстры мог погибнуть Голос?» Меня охватил такой ужас, что я готова была бегать по залу в поисках Голоса среди раненых. Но потом мне пришла в голову мысль, что если с ним не случилось ничего плохого, он должен находиться в моей гримерной. Я поспешила туда в надежде услышать его там. Но мне никто не ответил. Я заперлась в гримерной и со слезами на глазах умоляла дать мне знать, что он жив. Голос молчал, но внезапно я услышала долгий, протяжный стон, который я хорошо знала. Это был «Стон Лазаря», когда на голос Иисуса он начал открывать глаза и увидел дневной свет. Это были звуки скрипки моего отца. Я узнала его манеру игры, ту самую, которая так зачаровала вас на кладбище в Перросе, мой дорогой Рауль. А потом невидимый инструмент издал торжествующий крик жизни, и наконец сам Голос запел слова Иисуса: «Иди! И верь в меня! Тот, кто верит в меня, если и умрет – оживет, а кто живет и верит в меня, тот никогда не умрет». Не могу сказать вам, какое впечатление произвела на меня эта музыка, воспевающая вечную жизнь в тот момент, когда в зале страдали несчастные, раздавленные этой роковой люстрой… Мне показалось, что Голос велит мне встать и пойти за ним. Он уходил, я следовала за ним. «Иди! И верь в меня!» И я верила в него и шла. И что удивительно, моя гримерная, по мере того как я двигалась, казалось, становилась все длиннее и длиннее… Очевидно, это был какой-то эффект зеркала. Потому что передо мной находилось зеркало… И внезапно я оказалась вне своей гримерной, не зная, как это получилось.

Тут Рауль резко прервал девушку:

– Как же так? Кристина! Кристина! Что же вы не попытались прервать ваше наваждение?!

– Эх, бедный мой Рауль, это было вовсе не наваждение! Я оказалась вне своей гримерной, не зная, каким образом! Вы же видели, как я исчезла однажды вечером, мой друг, – может быть, вы могли бы объяснить мне это? Я сама не могу этого сделать! Знаю одно: только что я стояла перед своим отражением, а потом перестала его видеть. И зеркало, и комната исчезли. Я была в темном коридоре. От испуга я закричала.

Меня окружала тьма, лишь вдалеке слабое красное свечение освещало угол стены, где пересекались два коридора. Я опять закричала. Мой голос был здесь единственным звуком, потому что пение и скрипка смолкли. И вот вдруг в темноте чья-то рука легла на мою – или, скорее, что-то костлявое и холодное, оно обхватило мое запястье и больше не отпускало. Я закричала снова. Другая рука обхватила меня за талию и приподняла. В панике я пыталась сопротивляться. Мои пальцы скользили по влажным камням стен, но не могли за них зацепиться. После этого я замерла, думая, что умру от ужаса. Меня понесли к тусклому красному сиянию; когда оно стало ярче, я увидела, что нахожусь в руках человека, закутанного в большой черный плащ и в маске, скрывающей лицо. Я предприняла последнюю попытку дать отпор. Но руки и ноги меня не слушались, а когда я открыла рот, чтобы закричать, то рука мужчины закрыла его. Рука, которую я почувствовала на своих губах, на своем теле… она пахла смертью! Я упала в обморок.

Не могу сказать, как долго я оставалась без сознания. Когда снова открыла глаза, черный человек и я все еще были во тьме. Лишь тусклый фонарь на полу освещал струи журчащего фонтана. Вода, вытекавшая из стены, почти сразу же исчезала под полом, на котором я лежала; моя голова покоилась на коленях человека в черном плаще и маске, и он заботливо и нежно смачивал мои виски холодной водой. Это показалось мне еще более ужасным, чем жестокость, с которой меня только что похитили. Его руки, такие легкие, ласковые, все равно пахли смертью. Я сделала слабую попытку оттолкнуть их и спросила: «Кто вы? Где Голос?» – но единственным его ответом был вздох. Внезапно теплое дыхание коснулось моего лица, и в темноте, рядом с черной фигурой человека, я смутно различила белые очертания. Черный человек поднял меня и посадил в седло, я оказалась на спине животного, услышала радостное ржание и прошептала: «Цезарь!» Конь вздрогнул. Я узнала белого коня из «Пророка», которого часто баловала лакомствами. Однажды вечером в театре разнесся слух, что этот конь исчез и что его украл Призрак Оперы. Я верила в Голос, но никогда не верила в Призрака, и теперь с содроганием подумала, не оказалась ли я пленницей Призрака! Мысленно я позвала Голос на помощь, потому что никогда не могла себе представить, что Голос и Призрак – одно и то же! Вы ведь слышали о Призраке Оперы, Рауль?

– Да, – ответил молодой человек. – Но продолжайте, Кристина! Что с вами случилось, когда вы оказались на спине белого коня из «Пророка»?

– Я больше не сопротивлялась и позволила себя везти. Странное оцепенение пришло на смену тому состоянию тревоги и ужаса, в которое меня ввергло это адское приключение. Черный человек придерживал меня, и я больше не предпринимала попыток убежать от него, хотя полностью владела всеми своими чувствами. На меня снизошло необычайное умиротворение, и я подумала, что нахожусь под успокаивающим воздействием какого-то снадобья. Мои глаза уже привыкли к темноте, которую местами нарушали небольшие проблески света. Мне показалось, что мы находимся в узкой галерее, идущей по окружности, и я предположила, что эта галерея огибает весь оперный театр, подземная часть которого огромна. Когда-то один раз, мой друг, только один раз, я спустилась вниз, в эти гигантские подвалы, но остановилась на третьем уровне, не решившись идти дальше. Но оттуда были видны еще два этажа, где мог бы разместиться целый город. Появившиеся передо мной фигуры заставили меня бежать. Они выглядели как настоящие демоны, все черные, возле огромных котлов. Орудуя лопатами, они топили печи, разжигая пламя, и если приблизиться к ним, их жаркие печи хищно распахивали свои алые пасти. А теперь Цезарь тихо нес меня на своей спине, и я снова увидела далеко, очень далеко, совсем маленьких черных демонов перед красными топками их печей и котлов. Они появлялись, исчезали и снова появлялись в зависимости от поворотов нашего пути. Наконец они исчезли совсем. Мужчина продолжал поддерживать меня, а Цезарь шел сам, уверенно, не нуждаясь в указаниях. Не могу даже приблизительно сказать вам, как долго длилось это путешествие во тьме. У меня только промелькнула мысль, что мы спускаемся по неуклонной спирали в самую бездну в центре земли. Возможно, это потому, что голова у меня кружилась. Однако я так не думаю. Мой разум был абсолютно ясен. Потом Цезарь на мгновение раздул ноздри, фыркнул и ускорил шаг. Воздух стал влажным, и тут Цезарь остановился. Ночь прояснилась. Нас окружало голубоватое свечение. Я осмотрелась. Мы оказались на берегу озера, свинцовые воды которого терялись вдалеке, в темноте. Но берег освещало синее зарево, и я увидела на причале маленькую лодку, привязанную к железному кольцу!

Души умерших, приближаясь к Стиксу, не могли испытывать больше страха, чем я. И Харон наверняка был менее мрачным и молчаливым, чем мужчина, который посадил меня в лодку. Возможно, снадобье исчерпало свое действие или прохлада озера подействовала на меня, но оцепенение прошло, и я сделала движение, которое выдало мой возвращающийся ужас. Мой зловещий спутник, должно быть, заметил это, потому что быстрым движением сделал знак Цезарю, и тот скрылся во тьме галереи. Я услышала, как цокают его копыта по ступеням лестницы. А человек прыгнул в лодку, отвязал ее от кольца, схватился за весла и стал энергично грести. Его глаза под маской неотрывно следили за мной; я чувствовала на себе тяжесть его неподвижного взгляда. Мы плыли в полной тишине, скользя в голубоватом сиянии озера, а потом снова погрузились во тьму. Лодка стукнулась о берег. Меня подхватили на руки. Я нашла в себе силы закричать и вдруг замолчала, ослепленная светом. Да, меня посадили на пол среди яркого света. Я рывком поднялась на ноги. Силы вернулись ко мне. Я стояла в центре гостиной, сплошь заставленной цветами, красивыми, но нелепыми из-за обилия шелковых лент, привязанных к корзинам, которые продают в магазинах на бульварах. Это были цветы из оранжерей, подобные тем, которые я обычно находила в своей гримерной после спектакля. Среди этих истинно парижских букетов стояла черная фигура мужчины в маске, скрестившего руки на груди… и он заговорил: «Не бойтесь, Кристина, – сказал он. – Вам ничто не угрожает».

Это был Голос!

Ярость, смешаная с изумлением, охватила меня. Я протянула руки к маске и хотела сорвать ее, чтобы увидеть лицо Голоса. Но он, мягко обхватив меня за запястья, заставил сесть в кресло и добавил: «Вам ничто не угрожает, если вы не прикоснетесь к маске!» А потом он опустился передо мной на колени, больше ничего не говоря. Смирение этого жеста придало мне некоторое мужество, а яркий свет вернул чувство реальности. Каким бы необычным ни казалось произошедшее, меня все же окружали земные вещи, которые я могла видеть и которых могла касаться. Гобелены на стенах, мебель, подсвечники, вазы и даже цветы в позолоченных корзинах, о которых я могла сказать почти наверняка, откуда они взялись и сколько они стоили, властно обуздали мое воображение границами гостиной, такой же обыденной, как и многие другие, с той единственной разницей, что она располагалась в подвале оперного театра. Я решила, что имею дело с сумасбродным чудаком, который поселился в подвалах, так же как и другие, из-за нужды и с молчаливого согласия администрации, нашел надежное убежище на задворках этой современной Вавилонской башни, где люди плели интриги, пели на всех языках и влюблялись друг в друга. И теперь мой Ангел, голос которого я узнала под маской, неспособной его скрыть, оказался тем, кто стоял передо мной на коленях: мужчиной! Я больше не думала о том ужасном положении, в которое попала, не спрашивала, что со мной будет и какова темная цель похищения, в результате которого я очутилась в этой гостиной, как заключенный в тюрьме или рабыня в гареме. Нет! Нет! Нет! Я просто сидела и плакала. Человек, все еще стоявший на коленях, несомненно, понял смысл моих слез, потому что сказал: «Это правда, Кристина! Я не ангел, не гений, не призрак… я Эрик!»

Здесь рассказ Кристины был снова прерван. Молодым людям показалось, что эхо повторило позади них: «Эрик!..»

Эхо? Они обернулись и поняли, что наступила ночь. Рауль сделал движение, собираясь встать, но Кристина удержала его возле себя:

– Останьтесь! Вы должны дослушать до конца!

– Может быть, не здесь, Кристина? Я боюсь, тут ночью слишком прохладно.

– Нам нечего бояться, кроме люков, мой друг, а здесь мы далеко от них. Мне не разрешено видеться с вами вне театра. Сейчас не время сердить его. Давайте не будем возбуждать его подозрений.

– Кристина! Кристина! Что-то мне подсказывает, что мы не правы, дожидаясь завтрашнего вечера, и что нам следует бежать немедленно!

– Но если завтра вечером он не услышит, как я пою, ему будет бесконечно больно.

– Вы не сможете уйти от Эрика навсегда, не причинив ему боль.

– Да, Рауль, вы правы… Мое бегство, несомненно, его убьет… – сказала девушка и добавила глухим голосом: – Но, по крайней мере, это честная игра. Потому что у него есть шанс убить и нас.

– Он настолько вас любит?

– Настолько, что готов пойти на преступление!

– Но мы можем найти его жилище. Можем прийти туда. Раз Эрик не призрак, мы можем поговорить с ним и даже заставить его ответить!

Кристина покачала головой:

– Нет, нет, нет! Мы ничего не можем сделать против Эрика! Мы можем только убежать!

– Но почему, сумев уйти оттуда, вы вернулись обратно?

– Потому что я должна была это сделать. И вы поймете это, когда узнаете, как я покинула его дом.

– О! Я ненавижу его! – воскликнул Рауль. – А вы, Кристина, скажите мне… Мне важно, чтобы вы сказали мне это. Мне так легче выслушать продолжение этой невероятной истории. Вы ведь его ненавидите?

– Нет, – просто ответила Кристина.

– Но почему тогда вы так много говорите о нем? Вы, наверное, все-таки его любите! Ваш ужас, ваши страхи – все это любовь особого рода! Та, в которой мы никогда не признаемся сами себе, – с горечью произнес Рауль. – Любовь, которая вызывает боль и трепет при одной мысли о ней. Ведь только представить себе – человек, который живет в подземном дворце!

И он горько рассмеялся.

– Может, вы не хотите, чтобы я вернулась к вам? – резко перебила его девушка. – Будьте осторожны, Рауль, я же говорила: если снова окажусь там, назад я уже не вернусь!

Повисла напряженная тишина, в которой застыли трое: двое, которые разговаривали, и тень, которая слушала их.

– Прежде чем я отвечу вам, – наконец произнес Рауль медленно, – я хотел бы знать, какое чувство он у вас вызывает, если не ненависть.

– Ужас! – выдохнула она, и эти слова прозвучали с такой силой, что они разнеслись далеко в воздухе ночи. – И это еще хуже, – продолжала Кристина, – он страшит меня, но ненависти к нему у меня нет. Как я могу ненавидеть его, Рауль? Вы только представьте Эрика на коленях у моих ног, там, в доме на озере, под землей. Он обвинял себя, проклинал, умолял меня о прощении!.. Он признался в обмане. Он любит меня! Он положил к моим ногам всю свою огромную, трагическую любовь!.. Он похитил меня из-за любви! Увез с собой, под землю, – из-за любви. Но он ничем не оскорбил меня, лишь сам унижался и плакал! А когда я встала, Рауль, и сказала, что могу только презирать его, если он не вернет мне свободу, его ответ был невероятен. Он предложил мне просто уйти. Он готов был показать мне тайный путь. Но когда он тоже встал, я поняла, что хотя он не призрак, не ангел и не гений, он все еще Голос! Потому что он пел!..

И я слушала его… И осталась!

В тот вечер мы больше не обменялись ни словом… Он взял арфу и начал петь мне своим человеческим, и в то же время ангельским голосом любовную арию Дездемоны. И сравнение с тем, как я сама ее пела, заставило меня устыдиться. Мой друг, музыка обладает волшебной способностью сделать так, что во внешнем мире больше не остается ничего, кроме тех звуков, которые проникают прямо в сердце. Мое пугающее путешествие было забыто. Оставался только Голос, и я следовала за ним, опьяненная его прекрасным полетом; я была частью семьи Орфея! Музыка сопровождала меня в боли и радости, в мученичестве, в отчаянии, в любви, в смерти и в торжествующих гимнах. Я слушала. Он пел… Пел незнакомые мне песни, и эти новые мелодии вызывали у меня странное ощущение сладости, томления, покоя – музыка, которая, подняв мою душу, постепенно успокаивала ее и вела в безмятежный сон. Я заснула.

Я проснулась на ничем не примечательной кровати из красного дерева, в маленькой, очень простой спальне со стенами, обитыми полотном де Жуи[36]. Комнату освещала лампа, стоявшая на мраморе старого комода в стиле Луи-Филиппа. Где я оказалась? Я провела рукой по лбу, словно отгоняя дурной сон, и – увы! – поняла, что не сплю. Я была пленницей и могла выйти из своей комнаты только в очень удобную ванную с горячей и холодной водой. Вернувшись в спальню, я увидела на комоде записку, написанную красными чернилами, в которой подробно рассказывалось о моем печальном положении и которая, если в этом еще оставалась необходимость, развеяла все мои сомнения в реальности событий:

Моя дорогая Кристина, – говорилось в записке, – у Вас нет причин беспокоиться о Вашей судьбе!

На всем свете у Вас нет лучшего и более почтительного друга, чем я. Сейчас Вы одна в этом доме – в доме, который принадлежит Вам. Я ушел, чтобы сделать кое-какие покупки и принести Вам белье и все необходимое.

– О Боже! – воскликнула я. – Я попала в руки сумасшедшего! Что станет со мной? И как долго этот несчастный думает держать меня взаперти в своей подземной тюрьме?

Как безумная, металась я по маленькой комнатке в поисках выхода, но так и не нашла. И горько упрекала себя в своем глупом суеверии, едко высмеивая собственную наивность, с которой приняла Голос за Ангела музыки… Тем, кто проявляет подобную глупость, следует ожидать самых невероятных бедствий, которых они заслуживают! Мне захотелось ударить себя, и я начала смеяться и плакать одновременно. Именно в таком состоянии Эрик и застал меня.

Постучав тремя короткими ударами, он тихо вошел в дверь, которую я не смогла обнаружить, и оставил ее открытой. Он был нагружен картонными коробками и пакетами и не спеша выложил их на мою кровать, пока я осыпала его оскорблениями и требовала снять маску и показать мне лицо, если он претендует на право называться честным человеком.

Он ответил мне с большим самообладанием:

– Вы никогда не увидите лица Эрика.

И упрекнул меня в том, что я еще не умылась и не причесалась, и соизволил сообщить мне, что сейчас уже два часа дня. Мне дается полчаса на то, чтобы привести себя в порядок, сказал он, заводя часы, после чего мы пройдем в столовую, где нас будет ждать превосходный завтрак. Я была очень голодна и, захлопнув дверь перед его носом, пошла в туалетную комнату. Там я забралась в ванну, положив рядом с собой острые ножницы, потому что твердо решила умереть, если Эрик вдруг передумает вести себя как честный человек. Прохладная вода принесла мне облегчение, и когда я снова предстала перед Эриком, то приняла благоразумное решение: ни в коем случае не сердить и не дразнить его, а возможно, даже подольстить ему, если это будет необходимо, в надежде как можно скорее получить свободу. Он начал с того, что рассказал – очевидно, желая меня успокоить, – о своих планах в отношении меня. Эрик слишком дорожил моим обществом, чтобы лишиться его так быстро, как это чуть не случилось накануне, когда он уступил моему страху и ярости. Теперь я должна была понять, что мне нечего бояться рядом с ним. Он любит меня, но станет говорить мне об этом лишь тогда, когда я ему это позволю, а остальное время мы посвятим музыке. «Что значит остальное время?» – спросила я его, на что он мне ответил: «Пять дней». «И потом я буду свободна?» «Вы будете свободны, Кристина, потому что за эти пять дней вы научитесь не бояться меня и тогда сами захотите иногда возвращаться сюда, чтобы навещать бедного Эрика». Тон, которым он произнес эти последние слова, глубоко взволновал меня. Мне послышалось в нем такое предельное отчаяние, что я посмотрела с состраданием на прикрытое маской лицо. Я не могла видеть за ее шелком глаз Эрика, но заметила, как на его плащ стекли одна, две, три, четыре слезы, и это усилило странное смятение в моей душе.

Он молча указал мне место напротив себя у небольшого столика, занимавшего центр комнаты, где накануне вечером играл на арфе. Я села, очень обеспокоенная, однако с большим аппетитом съела несколько раков и куриное крылышко, запив токайским вином, которое, по словам Эрика, он лично привез из подвалов Кенигсберга, где когда-то бывал Фальстаф[37]. Между тем сам Эрик не ел и не пил. Я поинтересовалась, какова его национальность и не указывает ли имя Эрик на скандинавское происхождение. Он ответил мне, что у него нет ни имени, ни родины и что это имя он взял случайно. Тогда я спросила, почему, если он меня любит, он не нашел другого способа сообщить мне об этом, кроме как похитить меня и запереть под землей. «Очень трудно заставить себя полюбить, находясь в могиле, – отозвался он и добавил со странной интонацией в голосе: – За неимением лучшего приходится довольствоваться малым». Затем он встал и протянул мне руку, желая показать мне свое жилище. Но я, вскрикнув, отдернула свою ладонь. То, чего я коснулась, было одновременно влажным, холодным и костлявым и напомнило мне, что его пальцы пахнут смертью. «О! Простите меня…» – простонал он. Затем открыл передо мной дверь. «Вот моя спальня, – пригласил меня Эрик. – Она выглядит довольно любопытно… Не хотите взглянуть?» Я даже не колебалась. Его манеры, слова, весь его вид говорили мне, что ему можно доверять… И я чувствовала, что мне нечего бояться. И поэтому вошла.

Мне показалось, что я оказалась в комнате для покойников. Стены были обиты черным, но вместо белых прорезей, обычно дополняющих этот похоронный интерьер, я увидела на них нотный стан, а на нем нотная запись «Dies Irae[38]». Посреди этой комнаты на помосте под балдахином из красной парчи стоял открытый гроб. Я отпрянула. «Да, именно там я и сплю, – сказал Эрик. – Нужно уметь привыкать ко всему в жизни, даже к вечности». Я отвернулась от зрелища, которое произвело на меня зловещее впечатление, и увидела клавиатуру органа, занимавшего всю стену. На пюпитре стояли ноты, все исписанные красными пометками. Я попросила разрешения взглянуть на них и прочитала заголовок: «Торжествующий Дон Жуан». «Да, – сказал он мне, – иногда я сочиняю. Двадцать лет назад я начал эту работу, а когда закончу, возьму ее с собой в этот гроб, чтобы уснуть вечным сном». «Тогда вам нужно работать над этим как можно реже», – заметила я. «Иногда я работаю по две недели подряд, днем и ночью, в течение которых живу только музыкой, а потом могу отдыхать от этого несколько лет». «Не сыграете ли вы для меня что-нибудь из своего “Торжествующего Дона Жуана”?» – спросила я, полагая, что доставлю ему удовольствие и смогу преодолеть отвращение к этой комнате смерти. «Никогда не просите меня об этом, – мрачно ответил Эрик. – Этот “Дон Жуан” был написан отнюдь не по либретто Лоренцо Да Понте, по которому создал свою оперу Моцарт, вдохновленный вином, любовными излишествами и другими пороками и в конечном итоге наказанный Богом. Я лучше сыграю вам Моцарта, который вызовет у вас сладостные слезы и мудрые размышления. Мой “Дон Жуан” пылает, Кристина, но отнюдь не небесным огнем!»

Мы вернулись в гостиную, которую только что покинули. Заметив, что нигде в доме нет зеркал, я собиралась спросить об этом, но Эрик уже сел за пианино, говоря мне: «Видите ли, Кристина, иногда музыка бывает настолько страшна, что она поглощает всех, кто к ней приближается. К счастью, вам еще рано предаваться такой музыке, иначе вы потеряли бы все свои свежие краски и по возвращении в Париж стали бы неузнаваемы. Давайте ограничимся оперной музыкой, Кристина Даэ». Слова «оперная музыка» имели в его устах какой-то оскорбительный оттенок. Но у меня не было времени задуматься о том, что он имел в виду. Мы сразу же начали дуэт из «Отелло», и атмосфера приближающейся трагической развязки мгновенно сгустилась над нашими головами. На этот раз Эрик предоставил мне роль Дездемоны, и я исполняла ее партию с таким отчаянием и страхом, какого никогда не испытывала до этого дня. Близость столь опасного партнера внушала мне благоговейный ужас. Мои собственные переживания так приблизили меня к замыслу поэта, что пение мое, наверное, поразило бы самого композитора. Голос же Эрика был громоподобным, его мстительная душа делала весомым каждый звук и пугающе увеличивала его мощь. Любовь, ревность, ненависть приобрели для нас гигантские размеры. Черная маска Эрика заставляла меня представлять лицо мавра. Он стал самим Отелло. Я уже поверила в то, что он сейчас задушит меня и я упаду замертво от его рук, но не сделала ни одного движения, чтобы отойти от него, избежать его ярости, как кроткая Дездемона. Напротив, я приблизилась к нему, очарованная, завороженная, поддавшись соблазну умереть от такой страсти. Но перед смертью я хотела увидеть его лицо, запечатлеть те незнакомые черты, которые должен был преобразить огонь вечного искусства, придав им возвышенный образ. Я хотела увидеть лицо Голоса и, не владея больше собой, инстинктивно, быстрым движением сорвала с него маску…

О, ужас!.. ужас!.. ужас!..

Кристина остановилась, вспомнив это видение, которое, казалось, она все еще пыталась отвести от себя дрожащими руками. И эхо ночи, так же, как оно ранее подхватило имя Эрика, трижды повторило крик: «ужас! ужас! ужас!»

Рауль и Кристина, скованные еще большим страхом, подняли глаза на звезды, сиявшие в тихом, ясном небе.

– Странно, Кристина, – сказал Рауль, – что такая нежная и прозрачная ночь полна стонов. Словно она скорбит вместе с нами!

– Теперь, когда вы узнаете мой секрет, – отозвалась Кристина, – ваши уши будут полны плача так же, как и мои. – Она взяла руки Рауля в свои и ощутила, как они тоже дрожат. – Даже если проживу сто лет, я всегда буду слышать тот нечеловеческий вопль, который издал Эрик, вопль адской боли и ярости, когда я смотрела на его лицо. Мои глаза широко раскрылись от ужаса, так же как и рот, хотя я не могла кричать. Рауль, это было чудовищно, и я не смогу забыть этого никогда! В моих ушах всегда будет звучать его вопль, а перед моими глазами – стоять его лицо! Какими словами описать это? Рауль, вы видели черепа, высохшие от времени, видели, не будучи жертвой кошмара, его голову в ту ночь в Перросе, видели Красную Смерть на балу-маскараде. Но все эти мертвые головы были неподвижны, и ужас не оживал в них! Но представьте себе, если можете, что маска смерти внезапно наполняется жизнью, чтобы выразить четырьмя черными дырами – глаз, носа и рта – гнев, доведенный до последней степени, высочайшую ярость демона, в глазницах которого нет глаз, потому что, как я узнала позже, его горящие глаза видны только в полной темноте… Я застыла, прижавшись к стене, и сама стала воплощенным ужасом и отвращением.

Он приблизился ко мне со скрежетом зубов, вокруг которых не было губ. Я упала на колени, а он с лютой ненавистью выкрикивал мне какие-то бессмысленные вещи, бессвязные слова, проклятия, немыслимый бред. Потом он наклонился надо мной, крича: «Смотрите! Вы хотели увидеть! Смотрите! Откройте глаза, утолите жажду своей души моим проклятым уродством! Посмотрите на Эрика! Теперь вы знаете лицо Голоса! Вам было недостаточно слышать меня? Вы хотели узнать, как я выгляжу? Ах, вы, женщины, так любопытны! – и он залился безумным хриплым смехом, снова и снова повторяя: – Вы, женщины, так любопытны!» Он все говорил и говорил: «Вы довольны? Я красив, не правда ли? Любая женщина, увидев меня, становится моей! Она любит меня вечно! Я – красавец не хуже Дона Жуана». И, выпрямившись во весь рост, уперев кулак в бедро, высоко подняв то отвратительное, что было его головой, он громогласно возгласил: «Посмотрите на меня! Я и есть торжествующий Дон Жуан!» И когда я отвернулась, прося пощады, он грубо схватил меня за волосы своими мертвыми пальцами и притянул мою голову к себе…

– Довольно! Хватит! – прервал ее Рауль. – Я убью его! Я убью его! Во имя неба, Кристина, скажите мне, где находится этот дом на озере! Я должен убить его!

– Тише, Рауль, молчите, если хотите это узнать!

– О да, и я хочу знать, как и зачем вы туда возвращались! Хотя даже если вы не скажете, в любом случае, Кристина, я убью его!

– О! Мой Рауль… Так слушайте же! Раз уж вы хотите знать, слушайте! Он тащил меня за волосы, а потом… А потом… О, это еще ужаснее!

– Ну, говорите же, сейчас же… – воскликнул Рауль с яростью. – Говорите быстрее!

– Тогда он прошипел мне: «Что? Я вас пугаю? Это возможно!.. Может быть, вы думаете, что это тоже маска, а? Что ж, если это маска, – заорал он, – сорвите ее! Сорвите ее, как и первую! Ну же! Давайте! Сделайте это своими руками! Не можете? Так я вам помогу! Мы вдвоем снимем эту маску!» Я упала к его ногам, но он схватил меня за руки, Рауль… И прижал их к своему лицу… Моими ногтями он расцарапал себе плоть, свою ужасную мертвую плоть! «Смотрите! – вопил он во всю глотку, которая гудела, как кузница. – Узнайте, что я полностью соткан из смерти! С головы до ног! И что это труп, который любит вас, обожает вас и никогда больше не покинет вас! Никогда!.. Я сделаю гроб больше, Кристина, позже, когда завершится наша жизнь и любовь!.. Я уже не смеюсь, видите? Я плачу… Плачу по вам, Кристина, – потому что вы сорвали с меня маску и теперь никогда не сможете меня покинуть!.. Пока вы считали меня красивым, Кристина, вы могли вернуться! Я знаю, что вы бы вернулись. Но теперь, когда вы увидели, как я ужасен, вы убежите навсегда. Но я не допущу этого! Зачем, зачем вы хотели меня увидеть? Безумная! Вы совершили немыслимую глупость. Даже мой отец никогда меня не видел, а моя плачущая мать, чтобы не видеть меня, подарила мне мою первую маску!»

Наконец он отпустил меня и повалился на пол, сотрясаясь от рыданий. А потом, словно рептилия, выполз из комнаты и скрылся в своей комнате, закрыв за собой дверь. Я осталась одна, предоставленная своему ужасу и размышлениям, но избавленная от этого невыносимого зрелища. Неистовую бурю сменила оглушительная тишина, гробовая тишина. И я смогла подумать о катастрофических последствиях своего поступка. Последние слова чудовища достаточно меня просветили. Я сама навсегда заточила себя в тюрьму, и мое собственное любопытство стало причиной всех моих несчастий. Он ведь предельно ясно дал мне понять, честно предупредил, что мне не грозит никакая опасность, пока я не прикоснусь к маске… А я сорвала ее. Я проклинала свое безрассудство, но не могла не признать, что рассуждения чудовища логичны. Да, я бы вернулась, если бы не увидела его лица. Он уже затронул во мне какую-то струну, заинтересовал, вызвал сострадание своими скрытыми слезами, и я не осталась бы глуха к его мольбам. Наконец, я была не настолько неблагодарной, чтобы забыть, что он – Голос, гений которого пробудил меня. Я бы вернулась! Но теперь, после всего случившегося, если выберусь когда-нибудь из этих катакомб, я, конечно, не вернусь! Никто бы не стал возвращаться, чтобы запереться в могиле с трупом, влюбленным в вас!

Во время этой кошмарной сцены я смогла оценить силу его всепоглощающей страсти по тому бешеному взгляду, которым он на меня смотрел, или, вернее, по бешеному движению двух черных дыр, из которых смотрели невидимые глаза. И то, что он не схватил меня в объятия, воспользовавшись тем, что я не могла оказать ему никакого сопротивления, свидетельствовало, что этот монстр, возможно, и вправду был почти ангелом. И он имел бы все шансы стать настоящим Ангелом музыки, если бы Бог одел его душу в красоту, а не в отвратительную гниль!

Придя в полный ужас при мысли о будущем, уготованном мне, в панике ожидая, что дверь спальни с гробом вот-вот снова откроется и я опять увижу монстра без маски, я метнулась в свою собственную спальню и схватила ножницы, которыми собиралась положить конец моим мучениям… когда раздались звуки органа.

Именно тогда, мой друг, я начала понимать, почему Эрик с таким презрением говорил об «оперной музыке». То, что я слышала, не имело ничего общего с тем, что очаровывало меня до этого дня. Его «Торжествующий Дон Жуан» (а у меня не было никаких сомнений в том, что он обратился к своему творению, чтобы забыть ужас произошедшего) показался мне мучительным, невыносимым и все же великолепным рыданием, в которое несчастный Эрик вложил все свои проклятые страдания.

Я вспомнила нотную тетрадь с красными заметками и легко представила себе, что эта музыка написана кровью. Постепенно она открыла мне всю степень его мученичества; она пронесла меня над бездной – бездной, в которой живет «уродливый человек». Я увидела Эрика, отчаянно бьющегося своей бедной, отвратительной головой о стены этого ада и убегающего отовсюду, скрывающегося от взглядов людей, чтобы не пугать их, и нашедшего единственное убежище для себя – ад. Я была свидетелем того, как уничтоженный, жалкий, побежденный, этот человек обрел смысл, как вспыхнули грандиозные аккорды, в которых появился божественный свет, и затем звуки, поднимавшиеся из бездны, внезапно устремились в чудовищный, несущий угрозу полет, взмывая в небо, как орел поднимается к солнцу, и этот триумф, казалось, охватил весь мир. Я поняла, что многолетний труд наконец-то завершен, и уродство, поднятое над собою на крыльях любви, осмелилось взглянуть в лицо красоте!

Я словно опьянела. И открыла дверь, отделявшую меня от Эрика. Он встал, услышав меня, но не осмелился обернуться.

«Эрик, – произнесла я, – покажите мне свое лицо без страха. Клянусь вам, что вы удивительный, величайший из людей, и если Кристина Даэ сейчас содрогнется, глядя на вас, то только потому, что она подумает о совершенстве вашего гения!»

Тогда Эрик обернулся, потому что он поверил мне, и я тоже, увы!.. Я верила в себя… Он протянул мне свои мертвые руки и упал передо мной на колени со словами любви…

Со словами любви на устах мертвеца… И волшебство прекратилось.

Он целовал подол моего платья и не увидел, как я закрываю глаза.

Что вам еще сказать, друг мой? Теперь вы знаете эту драму… В течение пятнадцати дней она продолжалась. В течение пятнадцати дней я лгала ему. Моя ложь была такой же ужасной, как и то чудовище, которое меня на нее вдохновило, – и только этой ценой я смогла обрести свободу. Я сожгла его маску и притворялась так хорошо, что даже когда он переставал петь, он осмеливался порой поймать мой взгляд, как покорный пес, жалобно заглядывающий в глаза своему хозяину. Он служил мне, как верный раб, и окружал меня неустанной заботой. Постепенно он стал доверять мне настолько, что осмелился прогуливаться со мной по берегам озера и катать меня на лодке по его свинцовым водам; в последние дни моего пленения он повел меня ночью через решетки, закрывающие подземный выход на улицу Скриба. Там нас ждал экипаж, который отвез нас в уединенный уголок Булонского леса.

Ночь, когда мы встретились с вами, едва не стала для меня трагической, потому что он ужасно ревновал к вам и успокоился только тогда, когда я сообщила ему о вашем скором отъезде. Во время моего мучительного двухнедельного плена меня по очереди захлестывала то жалость, то воодушевление, то отчаяние и ужас. И когда я сказала ему, что вернусь, он поверил.

– И вы вернулись, Кристина, – мрачно заключил Рауль.

– Я вернулась, мой друг. И должна сказать, что не ужасные угрозы заставили меня сдержать слово, а его душераздирающие рыдания у подножья своей могилы! Да, эти рыдания, – повторила Кристина, печально качая головой, – произвели на меня гораздо большее впечатление, чем я сама ожидала. Бедный Эрик! Бедный Эрик!

– Кристина, – сказал Рауль, вставая, – вы говорите, что любите меня, но всего через несколько часов после того, как вы обрели свободу, вы вновь возвращаетесь к Эрику! Вспомните бал-маскарад!

– Да, это так. Но вы вспомните еще и те несколько часов, которые я провела с вами, Рауль, когда я подвергала нас обоих большой опасности.

– Все это время я сомневался, что вы меня любите.

– Вы и сейчас в этом сомневаетесь, Рауль? Тогда знайте, что каждый мой визит к Эрику усиливал мой ужас перед ним, потому что каждый из этих визитов, вместо того чтобы утешить его, как я надеялась, еще больше сводил его с ума от любви!.. И я боюсь! Очень боюсь!

– Вы боитесь его… Но любите ли вы меня? Если бы Эрик был красив, любили бы вы меня, Кристина?

– Несчастный! Зачем вы искушаете судьбу? Зачем спрашивать меня о том, что я скрываю в глубине своей совести, как скрывают грех?

Она тоже встала, обвила дрожащими руками голову Рауля и сказала ему:

– О мой несостоявшийся жених, если бы я вас не любила, я бы не стала дарить вам свой поцелуй. Первый и последний в жизни.

Он прильнул к ее губам, но внезапно тишина ночи вокруг них была взорвана таким криком, что оба они бросились бежать, словно их накрывал шторм. И прежде чем они достигли бревенчатого леса из балок, их глаза увидели огромную ночную птицу, которая смотрела на них горящими глазами и, казалось, перебирала пальцами струны лиры Аполлона.

ГЛАВА XIV.

Мастерский выстрел в любителя люков

Рауль и Кристина бежали и бежали – прочь с крыши, где остались светящиеся глаза, которые можно увидеть лишь глубокой ночью. Они остановились только на восьмом этаже. Представления в тот вечер не давалось, и коридоры Оперы были пустынны.

Внезапно перед молодыми людьми возникла странная фигура, преградив им путь:

– Нет! Только не сюда!

И человек указал им другой коридор, который вел в боковое крыло здания.

Рауль хотел остановиться и потребовать объяснений.

– Ну же! Уходите быстрее!.. – скомандовала эта неясная фигура в остроконечной, похожей на турецкую, каракулевой шапке.

Кристина уже тянула за собой Рауля, заставляя его снова бежать:

– Но кто это? Кто этот человек? – удивился виконт.

– Перс, – ответила Кристина.

– Что он здесь делает?..

– Никто этого не знает! Он всегда в Опере!

– Вы заставляете меня быть трусом, Кристина, – сокрушенно произнес Рауль. – Первый раз в моей жизни я убегаю, как трус.

– Не переживайте! – ответила Кристина, немного успокаиваясь. – Думаю, нас напугало наше собственное воображение!

– Если это действительно был Эрик, мне следовало бы прибить его гвоздями к лире Аполлона, как прибивают сову к стенам на наших бретонских фермах. И тогда нам бы ничто больше не угрожало.

– Мой добрый Рауль, тогда вам бы следовало для начала взобраться на лиру Аполлона, а это нелегкое восхождение.

– Но я видел светящиеся глаза!

– Ах, вот теперь и вы, как я, готовы видеть его повсюду. Но позже вы остынете и поймете: то, что вы приняли за светящиеся глаза, было, без сомнения, всего лишь золотыми искрами двух звездочек, которые смотрели на город сквозь струны лиры.

И Кристина спустилась еще на один этаж. Рауль последовал за ней.

– Поскольку вы твердо решили уехать отсюда, – сказал он, – Кристина, я еще раз заклинаю вас: лучше было бы бежать прямо сейчас. Зачем ждать до завтра? Возможно, он слышал нас сегодня вечером!

– Нет, нет! Он работает, повторяю вам! Он работает над своим «Торжествующим Доном Жуаном». Ему не до нас.

– Если вы так в этом уверены, почему постоянно оглядываетесь?

– Пойдемте в мою гримерную.

– Давайте лучше отправимся куда-нибудь за пределы Оперы.

– Нет, пока мы не уехали, будем встречаться здесь. Для нас стало бы несчастьем нарушение моего слова. Я обещала ему, что буду видеться с вами только в театре.

– Спасибо, что он позволил вам хоть это. Теперь я понимаю, – горько проговорил Рауль, – насколько опрометчиво было с вашей стороны позволить нам играть в помолвку.

– Но, дорогой мой, он в курсе. Он сказал мне: «Я доверяю вам, Кристина. Рауль де Шаньи влюблен в вас, но должен уехать. Так пусть же перед отъездом он станет таким же несчастным, как и я!..»

– Что он имел в виду?

– Это я у вас должна спросить об этом, мой друг. Разве люди несчастны, когда любят друг друга?

– Да, Кристина, если любят, но не уверены, что любимы.

– Вы говорите про Эрика?

– Про Эрика и про себя, – произнес молодой человек, качая головой.

Они вошли в гримерную Кристины.

– Почему вы считаете, что в этой комнате безопаснее, чем в других помещениях театра? – спросил Рауль. – Вы слышали его здесь сквозь стены, точно так же и он может услышать нас.

– Нет! Эрик дал мне слово больше не появляться возле моей гримерной, и я верю ему. Гримерная и спальня в доме на озере принадлежат исключительно мне, и он никогда не нарушает мое уединение.

– Как вам удалось покинуть эту комнату и перенестись в темный коридор, Кристина? Вы можете повторить свои действия?

– Это опасно, мой друг, потому что зеркало может снова отрезать мне путь назад, и вместо того, чтобы бежать с вами, мне придется идти до конца тайного прохода, ведущего к озеру, и там звать Эрика.

– И он вас услышит?

– Откуда бы я ни позвала его, Эрик везде меня услышит. Он настоящий гений. Не думайте, Рауль, что он обычный человек, которому доставляет удовольствие жить под землей. Он умеет то, на что не способен никто другой, и знает то, чего не знают остальные в этом мире.

– Будьте осторожны, Кристина, вы вот-вот снова превратите его в призрака.

– Нет, он не призрак; он человек неба и земли, вот и все.

– Человек неба и земли… Ах, как вы говорите о нем! И вы все еще готовы сбежать от него?

– Готова, завтра.

– Хотите, я скажу вам, почему настаиваю, чтобы мы убежали сегодня вечером?

– Скажите, друг мой.

– Потому что завтра вы уже ни на что не решитесь!

– Тогда, Рауль, вы заставите меня поехать с вами вопреки моему желанию! Разве мы не договорились об этом?

– Хорошо, завтра в полночь я буду в вашей гримерной, – мрачно произнес молодой человек. – Что бы ни случилось, я сдержу свое обещание. Вы говорили, что после представления он обещал уйти и ждать вас в доме на озере?

– Да, именно там мы должны встретиться.

– И как же вы собираетесь добраться до его дома, Кристина, если не можете выйти из своей гримерной через зеркало?

– Я направлюсь прямо к берегу озера.

– Через все подвалы? По лестницам и коридорам, где полно рабочих? И как вы предполагаете сохранить тайну вашего ухода? За Кристиной Даэ последует кто угодно, и вы прибудете на берег озера в сопровождении толпы.

Кристина достала из шкатулки большой ключ и показала его Раулю.

– Что это?

– Это ключ от решетки подземного хода на улице Скриба.

– Я понимаю, Кристина. Ход ведет прямо к озеру. Дайте мне этот ключ, пожалуйста!

– Ни за что! – решительно отказалась она. – Это было бы предательством!

Внезапно Рауль увидел, как Кристина изменилась в лице. Смертельная бледность разлилась по ее чертам.

– Боже мой! – воскликнула она. – Эрик! Эрик! Пощадите меня!

– Тише! – потребовал молодой человек. – Разве вы не сказали мне, что он может вас услышать?

Но поведение певицы становилось все более необъяснимым. Она смотрела на свои пальцы, сбивчиво повторяя:

– Боже мой! Боже мой!

– В чем дело? Что случилось? – взмолился Рауль.

– Кольцо.

– Что – кольцо? Пожалуйста, Кристина, придите в себя!

– Золотое кольцо, которое он мне подарил…

– Так все-таки это Эрик подарил вам золотое кольцо!

– Вы это прекрасно знаете, Рауль! Но вы не знаете того, что он сказал мне, надевая его мне: «Я возвращаю вам вашу свободу, Кристина, но при условии, что это кольцо всегда будет на вашем пальце. Пока вы его носите, вы будете защищены от любой опасности, а Эрик останется вашим другом. Но если вы когда-нибудь расстанетесь с ним, горе вам, Кристина, потому что Эрик отомстит!» Мой друг, мой друг! Кольцо исчезло!.. Горе нам!

Напрасно они искали кольцо везде вокруг себя. Его нигде не было.

– Наверное, кольцо соскользнуло с пальца и упало с крыши на улицу, когда я поцеловала вас там, наверху, под лирой Аполлона, – безутешная Кристина вся дрожала. – Как его теперь найти? Нам грозит несчастье, Рауль!

– Надо бежать сейчас! Немедленно! – снова начал настаивать виконт.

Она колебалась. Он уже подумал, что девушка согласится. Но потом ее взгляд затуманился, и она сказала:

– Нет! Завтра!

И она поспешно покинула его, пребывая в полном смятении, продолжая потирать пальцы, словно надеясь, что кольцо чудесным образом появится там снова.

Рауль же отправился домой, очень обеспокоенный всем, что услышал.

– Если я не вытащу ее из рук этого мошенника, – громко заявил он в тишине своей комнаты, ложась спать, – она погибнет. Но я спасу ее!

Он выключил лампу, и тут ему захотелось в полный голос обругать Эрика. Трижды он прокричал в темноту:

– Мошенник! Мошенник! Мошенник!..

И вдруг приподнялся на локте; холодный пот потек по его вискам. Два глаза, горящие, как угли, появились в ногах у его кровати. Они угрожающе мерцали в темноте ночи.

Рауль не был трусом и все же задрожал. Он неуверенно провел рукой по столику, нащупывая коробок спичек, и зажег лампу. Глаза исчезли.

«Кристина говорила мне, что его глаза видны только в темноте, – подумал в тревоге виконт. – Они исчезли при свете, но, возможно, сам Эрик все еще здесь».

Он встал и тщательно осмотрел комнату. Чувствуя себя ребенком, заглянул даже под кровать, но так никого и не обнаружил. С нервным смехом он громко сказал в пустоту:

– Во что мне верить? В фантастическую сказку? Но где заканчивается реальность и начинается мистика? Что видела Кристина? Показалось ли ей это? И что видел я сам? Действительно ли это были глаза? Или они горели только в моем воображении? Я уже ни в чем не уверен…

Он снова лег в постель, выключив лампу.

Глаза появились вновь.

– О! – выдохнул Рауль. Приподнявшись на кровати, он некоторое время всматривался в них, затем, собрав все свое мужество, закричал:

– Эрик, это вы? Человек вы, ангел или призрак! Вы здесь?

Поразмыслив, Рауль решил: если это Эрик, то он на балконе.

В ночной рубашке виконт подбежал к небольшому комоду и нащупал револьвер. Вооружившись, он открыл балконную дверь. Ночь была довольно прохладной. Рауль быстро окинул взглядом пустой балкон и вернулся, закрыв за собой дверь. Дрожа, он снова лег в кровать, положив револьвер на столик рядом с собой.

В третий раз он погасил лампу.

Глаза вновь светились там, в конце кровати. Были ли они между кроватью и оконным стеклом? Или на балконе за окном?

Рауль хотел это узнать. Он также хотел знать, принадлежат ли эти глаза человеку. Он хотел знать все.

Терпеливо, хладнокровно, не нарушая ночной тишины, молодой человек взял револьвер и навел оружие на две золотые звезды, которые все еще смотрели на него со странным мерцающим блеском. Он прицелился немного выше. Если эти звезды были глазами, значит, над ними должен находиться лоб, и если Рауль не будет слишком неуклюжим…

Грохот выстрела нарушил покой дома. И пока по коридорам бежали люди, Рауль оставался на своем месте, готовый выстрелить еще раз.

Но две звезды исчезли.

Появился свет, в комнату ворвались люди, граф Филипп – ужасно встревоженные.

– В чем дело, Рауль?

– Возможно, мне это приснилось, – ответил молодой человек. – Я выстрелил в две звезды, которые мешали мне спать.

– Ты бредишь? Ты болен? Скажи, пожалуйста, Рауль, что произошло? – граф забрал у брата револьвер.

– Нет, я не болен. Впрочем, сейчас мы узнаем…

Он встал, накинул халат, надел тапочки, взял у прислуги свечу и, открыв дверь, вышел на балкон.

Граф обнаружил, что вылетела пуля в окно на высоте человеческого роста. Рауль осветил балкон свечой.

– О! Действительно, кровь! Там кровь! И здесь тоже кровь! Это хорошо! Призрак, способный истекать кровью, менее опасен! – усмехнулся он.

– Рауль! Рауль! Рауль!

Граф встряхнул его, словно хотел вывести лунатика из опасного сна.

– Нет, брат, я не сплю! – нетерпеливо возразил Рауль. – Ты же видишь эту кровь! И все остальные ее видят. Я думал, что мне приснились эти две звезды, и я по ним выстрелил. Но это были глаза Эрика. И вот его кровь! – А потом он добавил, внезапно встревожившись: – Но я, возможно, совершил ошибку, стреляя, и Кристина не простит мне этого! Всего этого не случилось бы, если бы я был осторожнее и закрыл шторы балкона перед тем, как лечь спать.

– Рауль! Ты несешь бред! Проснись!

– Ну вот опять! Ты бы лучше, брат мой, помог мне найти Эрика. Тем более что истекающего кровью Призрака найти легче.

Камердинер графа подтвердил:

– Это правда, мсье, на балконе есть кровь.

Слуга принес лампу, при свете которой они смогли рассмотреть балкон лучше. Кровавый след остался на перилах и далее тянулся к водосточной трубе.

– Друг мой, – сказал граф Филипп, – ты стрелял в кошку.

– Ну что ж, – усмехнулся Рауль, – это вполне возможно. С Эриком никогда ничего не ясно! Эрик это был или кошка? Призрак? Живая плоть или тень? Нет-нет, с Эриком всегда все непонятно!

Рауль продолжал сыпать несуразностями в подобном духе, которые логически полностью соответствовали тому, что он видел и знал, а также тому, что рассказывала Кристина Даэ. Однако в глазах других людей его слова выглядели странными, заставляя подумать, что молодой человек повредился разумом. Даже граф был встревожен не менее других. А позже и следователю не составило труда сделать такой же вывод на основе доклада комиссара полиции.

– Кто такой Эрик? – спросил граф, сжимая руку брата.

– Мой соперник! И если он не мертв, то я сожалею об этом.

Рауль жестом велел слугам удалиться.

Дверь спальни закрылась, оставив братьев Шаньи вдвоем. Но камердинер графа успел услышать, как Рауль отчетливо и решительно произнес:

– Завтра ночью я уезжаю вместе с Кристиной Даэ.

Эту фразу впоследствии он и повторил следователю Фору. Но о чем говорили братья дальше, так и осталось неизвестным.

Слуги рассказали, что это была не первая их ссора. Сквозь стены слышались крики, и речь явно шла об актрисе по имени Кристина Даэ.

Наутро перед завтраком, который граф обычно съедал у себя в кабинете, Филипп пригласил своего брата присоединиться к нему. Рауль пришел мрачный и молчаливый. Сцена была очень короткой.

Граф: Прочти это! (Он протянул брату газету «Эпок», указав на сообщение в колонке сплетен.)

Виконт (вслух с вызовом в голосе):

Большая новость в аристократических кругах: помолвка мадемуазель Кристины Даэ, оперной певицы, и мсье виконта Рауля де Шаньи. Если верить закулисным сплетням, граф Филипп поклялся, что впервые Шаньи не сдержит своего обещания. Поскольку любовь в Опере более, чем где бы то ни было, всемогуща, мы задаемся вопросом, какими средствами может воспользоваться граф Филипп, чтобы помешать виконту, своему брату, повести к алтарю «новую Маргариту». Говорят, что братья обожают друг друга, но граф сильно ошибется, если понадеется, что братская любовь победит любовь романтическую!

Граф: (грустно). Видишь, Рауль, ты выставил нас на посмешище. Эта певичка совсем вскружила тебе голову своими рассказами о привидениях.

(Из этого мы можем сделать вывод, что виконт рассказал историю Кристины своему брату.)

Виконт: Прощай, брат мой!

Граф: Я так понимаю, ты принял решение? И уедешь сегодня вечером? С ней? (Виконт не ответил.) Неужели ты совершишь такую глупость? Учти, мне ведь придется помешать тебе!

Виконт: Прощай, Филипп!

(И Рауль ушел.)

Эту сцену описал следователю сам граф, которому предстояло в последний раз в жизни увидеться со своим братом Раулем вечером того же дня в Опере, за несколько минут до исчезновения Кристины.

Рауль же действительно весь день посвятил приготовлениям к бегству.

Лошади, экипаж, кучер, провизия, багаж, необходимые деньги, маршрут – по железной дороге ехать нельзя, иначе Призрак легко проследит за ними, – все это занимало виконта до девяти вечера.

В девять часов со стороны ротонды появилась дорожная карета с задернутыми шторами на плотно закрытых дверцах. Она была запряжена двумя крепкими лошадьми и управлялась кучером, большую часть лица которого скрывали складки длинного шарфа. Перед этим экипажем стояли три других кареты. Как установили позже, это была двухместная карета Ла Карлотты, внезапно вернувшейся в Париж, за ней – карета Ла Сорелли, и замыкала ряд карета графа Филиппа де Шаньи.

Из таинственной кареты никто не выходил. Кучер оставался на своем месте, как, впрочем, и три остальных кучера.

Фигура, закутанная в черный плащ, в черной мягкой фетровой шляпе, проследовала по тротуару между ротондой и экипажами. Казалось, внимание загадочной личности было приковано к этой карете. Незнакомец подошел к лошадям, взглянул на кучера, затем удалился, не произнеся ни слова. Позже следствие решило, что это был виконт Рауль де Шаньи; что касается меня, то я в это не верю, поскольку и в тот, и в другие вечера виконт де Шаньи был в цилиндре, и цилиндр этот потом нашли. Скорее, думаю, к карете подходил Призрак Оперы, который, как мы увидим в дальнейшем, знал обо всем.

В Опере вечером играли «Фуста». Изысканная публика наполняла ярко освещенный зал. В те времена держатели абонементов не сдавали в аренду и не одалживали свои ложи ни финансистам, ни политикам, ни иностранцам. Это в наши дни в ложе маркиза такого-то, владеющего ложей по контракту, мы можем видеть с полным правом расположившегося вместе со всей своей семьей торговца соленой свининой, поскольку он заплатил за ложу этому маркизу.

В прошлом же подобное не могло случиться. Оперные ложи служили своего рода гостиными, где собирались члены высшего общества, любившие музыку.

Они не обязательно общались между собой, но прекрасно знали друг друга в лицо и по именам, и уж конечно всем им был знаком граф де Шаньи.

Сообщение, появившееся утром в колонке сплетен, похоже, уже сделало свое дело, потому что все взоры были обращены к ложе, где граф Филипп сидел в одиночестве с совершенно безразличным и беззаботным видом. Женская часть этого блистательного собрания казалась особенно заинтригованной, а отсутствие виконта вызвало перешептывания за веерами. Кристину Даэ встретили довольно холодно. Эта надменная публика не простила ей того, что она собралась замуж за человека, который имел неизмеримо более высокое положение.

Кристина почувствовала враждебный настрой зала, и это ее расстроило.

Завсегдатаи, которые утверждали, что знают о любовных похождениях виконта, не отказывали себе в удовольствии злорадно улыбнуться при некоторых пассажах из партии Маргариты. Они, не скрываясь, повернулись в сторону Филиппа де Шаньи, когда Кристина пропела фразу: «О, как бы я узнать желала, кто юноша был тот, что встретился со мной!»

Граф же, казалось, не обращал внимания на это подчеркнутое внимание зала. Подперев подбородок рукой, он смотрел только на сцену. Но видел ли он ее? Мысли его, скорее всего, блуждали где-то далеко…

Все больше и больше Кристина теряла уверенность. Она вся дрожала, чувствуя, как приближается к катастрофе… Каролус Фонта задавался вопросом, не заболела ли она и сможет ли продержаться на сцене до конца действия, разворачивающегося в саду. Зрители хорошо помнили несчастье, случившееся в конце этого акта с Ла Карлоттой – пресловутое кваканье, которое надолго приостановило ее карьеру в Париже.

И как раз в этот момент Ла Карлотта вошла в одну из лож. Ее появление грозило стать новой сенсацией. Бедная Кристина подняла глаза, привлеченная волной оживления в зале, и узнала свою соперницу. Ей показалось, что Ла Карлотта насмешливо улыбается. И это ее спасло. Кристина вдруг забыла обо всем, кроме желания одержать победу.

В этот миг она преобразилась. Кристина постаралась превзойти все, что делала до сих пор, и ей это удалось. В последнем акте, когда певица начала призывать Бога и подниматься над землей, она вновь заворожила весь трепетавший теперь зал, где каждый зритель верил, что у нее за спиной вырастают крылья.

Словно в ответ на этот сверхчеловеческий зов в центре амфитеатра встал человек и остался стоять, глядя на певицу так, будто он вместе с ней покидал землю… Это был Рауль.

Господь, господь, сердцу, полному горя, покой ниспошли

И лучом своим ты небесным мрак души освети!

И Кристина, раскинув руки, со вздымающейся грудью, окутанная покровом распущенных по обнаженным плечам волос, бросила в зал торжествующий возглас:

Ты душу мою прими в свои небесные селенья!

Зал внезапно погрузился в кромешную тьму. Это длилось всего мгновение, и зрители едва успели вскрикнуть от изумления, когда сцену снова залил свет.

Но Кристины Даэ там больше не было!

Что с ней случилось? Что за наваждение? Все смотрели друг на друга, ничего не понимая. Нарастающее волнение быстро захватило всех присутствующих как на сцене, так и в зале. Люди поспешили туда, где минуту назад пела Кристина. В театре воцарился настоящий хаос.

Куда? Куда могла исчезнуть Кристина? Какое колдовство выхватило певицу из рук Каролуса Фонты прямо на глазах у сотен восторженных зрителей? Уж не сам ли Господь ответил на ее пламенную молитву, унеся ее «в свои небесные селенья»?..

Рауль, все еще стоявший в центре амфитеатра, застонал. Граф Филипп поднялся в своей ложе. Люди смотрели на сцену, на графа, на Рауля, задаваясь вопросом, не связано ли это любопытное событие со сплетнями, появившимися утром в газете. Но Рауль поспешно покинул свое место, граф исчез из ложи, и, пока опускали занавес, некоторые зрители поспешили ко входу за кулисы. Публика ждала объяснения. Стоял неописуемый гвалт. Говорили все сразу. У каждого имелась своя версия произошедшего. «Она упала в люк». «Ее подняли на канатах прямо на чердак! Несчастная девушка, похоже, стала жертвой новаторского трюка, затеянного новым руководством». «Это похищение было спланировано заранее. Внезапная темнота во время ее исчезновения – лучшее тому доказательство».

Наконец занавес опять медленно поднялся, и Каролус Фонта, выйдя на помост дирижера, печальным голосом объявил:

– Дамы и господа, только что произошло неслыханное событие, которое вызывает у нас глубокое беспокойство. Наша несравненная Кристина Даэ исчезла у нас на глазах, и мы не знаем, как это произошло!

ГЛАВА XV.

Странное приключение английской булавки

На сцену хлынула толпа. Артисты, рабочие, танцовщицы, статисты, хористы, зрители – все что-то спрашивали, кричали, толкались.

– Что с ней сталось?

– Ее похитили!

– Это виконт де Шаньи забрал ее!

– Нет, это граф!

– Ах! Там Карлотта! Карлотта сделала это!

– Нет! Это Призрак!

И некоторые из них смеялись, особенно после того, как тщательный осмотр люков и полов исключил возможность несчастного случая.

От этой шумной толпы отделилась маленькая группа из трех персонажей, которые начали что-то обсуждать вполголоса, но отчаянно жестикулируя. Это были Габриэль, хормейстер, Мерсье, администратор, и секретарь Реми. Они уединились за нагромождением какой-то бутафории в углу прохода, соединявшего сцену с широким коридором, ведущим к танцевальному фойе.

– Я постучал, но они не ответили! Возможно, их нет в кабинете. Проверить это невозможно, потому что они забрали с собой ключи, – проговорил секретарь Реми. Речь, несомненно, шла о двух директорах Оперы. Последним их распоряжением было не беспокоить их ни под каким предлогом.

– Но ведь не каждый день певицы исчезают прямо со сцены! – горячо возразил Габриэль.

– Может, надо было сообщить им это через дверь? – спросил Мерсье.

– Я вернусь и сделаю это, – с готовностью согласился Реми и убежал.

К двоим оставшимся подошел режиссер.

– Мсье Мерсье, вот вы где! Что вы оба здесь делаете? Ваше присутствие нужно там, внизу, господа.

– Я не хочу ничего предпринимать и выяснять до приезда комиссара полиции, – заявил Мерсье. – За Мифруа я уже послал. Вот он появится, тогда и будем разбираться!

– А я говорю вам, что нужно немедленно спуститься вниз, к органу.

– Не раньше, чем приедет комиссар.

– Сам я уже побывал там.

– О! И что вы видели?

– Ничего и никого. Никого не видел! Вы понимаете, никого!

– А я, по-вашему, что могу с этим сделать?

– Очевидно, ничего, – согласился режиссер, лихорадочно почесывая собственную непослушную шевелюру. – Но, возможно, если бы внизу оказался кто-то, находившийся там во время спектакля, этот кто-то мог бы объяснить нам, каким образом на сцене внезапно наступила темнота. Однако Моклера нигде нет, представляете?

Моклер был главным осветителем, который создавал на оперной сцене день и ночь.

– Моклера нигде нет? – повторил потрясенный Мерсье. – Как же так? А его помощники?

– Ни Моклера, ни его помощников! Никого из группы осветителей, говорю вам! Вы ведь понимаете, – возмущался директор, – что девушка не сама себя похитила! Этот трюк был кем-то тщательно спланирован. И нам нужно знать кем. Администраторов на месте нет. Я распорядился, чтобы никто туда не спускался, и поставил пожарного у органа! Скажите, разве я не прав?

– Нет, нет, вы все правильно сделали… А теперь давайте подождем комиссара.

Режиссер удалился, сердито пожимая плечами и бормоча ругательства в адрес этих «недоумков», которые спокойно отсиживаются в уголке, пока в театре «все перевернулось вверх дном».

Габриэль и Мерсье вряд ли были такими уж спокойными. Однако они получили указание, которое связало им руки: они не должны были беспокоить директоров, что бы ни случилось. Реми попытался нарушить это предписание, но из этого ничего не вышло.

Теперь он вернулся, растерянно разводя руками с обескураженным видом.

– Ну что? Вы сказали им? – кинулся к нему с расспросами Мерсье.

– Мсье Моншармин все-таки открыл мне дверь, глядя на меня выпученными глазами. Мне казалось, он сейчас меня ударит. Я не мог произнести ни слова, и знаете, что он мне прокричал? «У вас есть английская булавка?» – «Нет…» – опешил я. «А если нет, так оставьте меня в покое!..» – проорал он. Я попробовал объяснить ему, что в театре происходит нечто неслыханное… Но он только кричал: «Английская булавка! Достаньте мне сейчас же английскую булавку!» Рассыльный, который услышал эти вопли, подбежал к нам и дал булавку, после чего мсье Моншармин захлопнул дверь перед моим носом! Вот и все.

– И вы не рассказали ему про Кристину Даэ?

– Ага, хотел бы я посмотреть, как это получится у вас! Я думал, он сейчас взорвется! Он только и говорил, что о своей английской булавке. Такое впечатление, если бы ее не принесли ему прямо сейчас, он умер бы от сердечного приступа! В общем, все это как-то ненормально. Наши директора сошли с ума! – Реми вздохнул и недовольно добавил: – Так продолжаться не может. Я не привык, чтобы со мной обращались подобным образом.

Габриэль внезапно прошептал:

– Наверняка это еще одна выходка Призрака Оперы.

Реми пренебрежительно хмыкнул. Мерсье, вздохнув, собрался что-то сказать, но, увидев, что Габриэль подает ему знаки замолчать, не произнес ни слова. Однако он чувствовал, что вся ответственность за происходящее лежит на нем, пока директора отсутствуют, и не выдержал.

– Что ж… Я сам пойду к ним, – решил он.

Помрачневший Габриэль попытался его остановить.

– Не делайте этого, Мерсье! Возможно, они остаются в своем кабинете, потому что это необходимо!

Но Мерсье покачал головой.

– И все-таки я пойду. Если бы меня послушали, полиции давным-давно стало бы все известно!

И он ушел.

– О чем это он? – тут же спросил Реми. – Что стало бы известно полиции? Почему вы молчите, Габриэль! Вы с ним заодно? Вам лучше рассказать мне, если вы не хотите, чтобы я объявил во всеуслышание, что вы все посходили с ума! Да вы и есть сумасшедшие, по правде говоря!

Габриэль сделал удивленные глаза, показывая, будто вообще не понимает, о чем речь, и даже возмущен претензиями секретаря.

– С кем я заодно? – пробормотал он. – Даже не знаю, что вы имеете в виду…

– Сегодня вечером здесь во время антракта Ришар и Моншармин вели себя очень странно! – настаивал Реми.

– Я не заметил, – раздраженно проворчал Габриэль.

– В таком случае вы единственный, кто этого не заметил! Неужели вы думаете, что я ничего не видел? И мсье Парабиз, директор «Кредит Сентраль», тоже ничего не заметил? И у посла, мсье де Ла Бордери, глаза были закрыты? Но, господин хормейстер, все наши завсегдатаи показывали на наших директоров пальцем!

– И что же они такого делали, наши директора? – спросил Габриэль самым невинным тоном.

– Что они делали? Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете, что они делали! Вы были там! И наблюдали за ними, вы и Мерсье, и были единственными, кто не смеялся.

– Не понимаю.

Последние слова Габриэль произнес холодно и бесстрастно, сопроводив их жестом, означающим, что он не намерен дальше обсуждать этот вопрос. Но Реми продолжил.

– Что это за новая мания? Они больше не позволяют никому из нас приближаться к ним.

– Как? Не позволяют приближаться?

– Да, и не допускают, чтобы к ним прикасались!

– Действительно не хотят, чтобы их трогали? Это, конечно, и правда странно!

– Хорошо, что вы признаете это странным. И они ходят задом наперед!

– Задом наперед? Вы видели, как наши директора ходят задом наперед? Я думал, что только раки пятятся назад!

– Перестаньте надо мной смеяться, Габриэль!

– Я не смеюсь, – запротестовал Габриэль с самым что ни на есть серьезным видом.

– Вот объясните мне, пожалуйста, Габриэль, как близкий друг руководства, почему в антракте после сцены в саду, когда я протянул руку мсье Ришару, мсье Моншармин поспешно прошептал мне: «Отойдите! Отойдите! Ни в коем случае не прикасайтесь к господину директору!..»

– Невероятно!

– А через несколько мгновений, когда господин посол де Ла Бордери, в свою очередь, направился к мсье Ришару – разве вы не видели? – мсье Моншармин встал между ними и воскликнул: «Господин посол, умоляю вас, не трогайте господина директора!»

– Поразительно!.. И что делал Ришар в это время?

– Что он делал? Вы хорошо это видели! Он развернулся, поклонился, хотя перед ним никого не было! И попятился назад.

– Назад?

– И Моншармин, стоявший позади Ришара, тоже развернулся и пошел задом наперед! И таким образом они дошли до лестницы. Задом наперед! Если они не сумасшедшие, то, может, вы сумеете объяснить мне, что все это значит?

– Может быть, они репетировали, – неуверенно сказал Габриэль, – балетное па?

Секретарь Реми почувствовал себя оскорбленным столь вульгарной шуткой в такой серьезный момент. Он нахмурился, поджал губы и наклонился к уху Габриэля.

– Не острите так глупо, Габриэль. Здесь происходят вещи, за которые и вы, и Мерсье несете долю ответственности.

– О чем вы? – спросил Габриэль.

– Кристина Даэ не единственная, кто внезапно исчез сегодня вечером.

– Правда?

– Не делайте изумленное лицо. Не могли бы вы рассказать мне, почему, когда недавно мадам Жири пришла в комнату отдыха, Мерсье тут же взял ее под руку и увел?

– Надо же… – протянул Габриэль. – Я и не заметил.

– Вы очень хорошо это заметили, Габриэль, настолько хорошо, что последовали за Мерсье и мадам Жири в кабинет Мерсье. И с этого момента мадам Жири никто больше не видел…

– Вы полагаете, мы ее съели?

– Нет! Но вы заперли ее на двойной замок в кабинете, и знаете, что сейчас слышат люди, проходя мимо кабинета? Они слышат вопли: «Мерзавцы! Негодяи!»

В этот момент появился запыхавшийся Мерсье.

– Все стало намного хуже, – мрачно объявил он. – Я стал кричать им: «Это очень серьезно! Откройте! Это я, Мерсье!» Послышались шаги, дверь открылась, и передо мной предстал очень бледный Моншармин. «Чего вы хотите?» – спросил он. Я ответил: «Похищена Кристина Даэ». И знаете, что он мне ответил? «Тем лучше для нее!» Затем вложил мне в руку это и закрыл дверь.

Мерсье раскрыл ладонь перед изумленными Реми и Габриэлем.

– Английская булавка! – воскликнул Реми.

– Странно! Очень странно! – тихо произнес Габриэль, не в силах сдержать дрожь.

Внезапно чей-то голос заставил всех троих обернуться.

– Простите, мсье, не могли бы вы сказать мне, где Кристина Даэ?

Несмотря на серьезность обстоятельств, этот вопрос заставил их расхохотаться, однако они тут же осеклись: человек, стоявший перед ними, выглядел слишком несчастным. Это был виконт Рауль де Шаньи.

ГЛАВА XVI.

«Кристина! Кристина!»

Первое, что пришло в голову Раулю после фантастического исчезновения Кристины Даэ, – бесспорное участие в этом Эрика. Он больше не сомневался в почти сверхъестественной силе Ангела музыки в этом царстве Оперы, где тот утвердил свою дьявольскую власть.

Рауль бросился на сцену в безумии отчаяния и любви.

– Кристина! Кристина! – стонал он, ошеломленный, взывая к ней так же, как она, должно быть, взывала к нему из глубины этой темной пропасти, куда чудовище унесло ее, как добычу, все еще трепещущую от своего недавнего божественного экстаза, одетую в белый саван, в котором она предлагала себя Господу!

– Кристина! Кристина! – повторял Рауль. И ему показалось, что он слышит крики девушки сквозь эти хрупкие стены, отделявшие его от нее! Он наклонялся, прислушивался, бродил по сцене, как безумный. Если бы он мог спуститься, проникнуть в этот колодец тьмы, в который теперь закрыты были все пути!

Эти обычно хрупкие подмостки, которые раньше так легко отходили, позволяя видеть пропасть, куда теперь стремились все его помыслы… Эти доски, которые трещали при каждом шаге и прогибались под его тяжестью, тая под собой чудовищную пустоту… Эти доски сегодня стали более чем неподвижны – они казались незыблемыми, словно никогда не сдвигались. И лестницы, которые вели под сцену, теперь оказались под запретом для всех!

– Кристина! Кристина!..

Люди отталкивали его в сторону, подшучивали и смеялись над ним, решив, что бедный жених потерял рассудок.

В бешеной гонке среди темных, таинственных коридоров, известных только ему одному, Эрик, вероятно, уносил сейчас чистую юную девушку в свое ужасное логово, в спальню в стиле Луи-Филиппа в центре этого адского озера.

– Кристина! Кристина! Вы не отвечаете… Только бы вы были еще живы, Кристина! Может ли статься, что вы испустили свой последний вздох в минуту сверхчеловеческого ужаса перед обжигающим дыханием чудовища?

Ужасные мысли болезненными молниями проносились в разгоряченном мозгу Рауля.

Эрик наверняка раскрыл их секрет, узнав, что Кристина его предала! Какая месть уготована ей за это? На что способен бывший Ангел музыки, низвергнутый с вершины своей гордыни? Кристина в безжалостных руках несокрушимого монстра просто обречена!

И Рауль снова подумал о золотых звездах, которые прошлой ночью смотрели на него с балкона, о том, что он не уничтожил их своим слабым оружием!

Действительно, бывают необычные человеческие глаза, зрачки которых расширяются во тьме и светятся, как звезды или как глаза кошки. Известно, что у некоторых альбиносов днем глаза похожи на кроличьи, а ночью – на кошачьи.

Несомненно, именно в Эрика стрелял Рауль! Почему он его не убил? Чудовище сбежало по трубе, как кошки или воры, которые, бесспорно, тоже в совершенстве умеют карабкаться по трубам.

Эрик наверняка замышлял дурное против молодого человека, но раненый, он сбежал и теперь обернул всю свою ярость против бедной Кристины.

Ужасные мысли одна хуже другой переполняли разум несчастного Рауля, пока он бежал в гримерную певицы…

– Кристина! Кристина!

Горькие слезы обожгли глаза молодого человека, когда он увидел разбросанную по комнате одежду, которую его прекрасная невеста паковала, готовясь к побегу! Ах, ну почему она не захотела уйти раньше? Почему так долго медлила? Зачем играла с надвигающейся катастрофой и сердцем монстра? Зачем дарила в последнем порыве милосердия этой демонической душе свою небесную песнь:

Ты душу мою прими в свои небесные селенья!

Рыдая, произнося клятвы и ругательства, Рауль ощупал непослушными пальцами большое зеркало, которое однажды вечером на его глазах открылось, позволив Кристине оказаться в мрачных катакомбах Эрика. Он нажимал, двигал, толкал… но зеркало, похоже, подчинялось только Эрику. Может быть, все эти действия бесполезны? Может быть, нужно произнести определенные слова, заклятия какие-нибудь? Когда он был маленьким, ему говорили, что есть предметы, которые подчиняются только слову!

Внезапно Рауль вспомнил: решетка, выходящая на улицу Скриба! Подземный ход, ведущий прямо от озера на улицу, о котором рассказывала ему Кристина!

Но ключа на месте не оказалось. Тем не менее Рауль все равно решил отправиться туда.

Оказавшись на улице, он стал ощупывать дрожащими руками огромные камни в поисках хода. Его пальцы наткнулись на решетку. Она ли это? Или какая-то другая? Виконт беспомощно смотрел сквозь прутья решетки… Какая глубокая тьма там! Он прислушался – какая тишина!.. Рауль обошел вокруг здания театра. Вот огромные ворота с толстыми решетками – но увы, они вели во двор администрации.

Рауль направился к консьержке:

– Простите, мадам, вы не могли бы подсказать мне, как найти ворота с решеткой, железной решеткой… которые вели бы от улицы Скриба до озера? Вы ведь знаете про подземное озеро? То, которое находится под зданием Оперы?

– Мсье, я слышала, что под оперным театром есть озеро, но какие ворота туда ведут, не знаю. Я никогда там не была.

– А что насчет улицы Скриба, мадам? Улица Скриба – вы там когда-нибудь бывали?

Она лишь рассмеялась, но ничего ему не ответила. В ярости Рауль развернулся и ушел. Он бегал по всем лестницам вверх и вниз, затем пересек административную часть театра и оказался на сцене.

Здесь виконт остановился, запыхавшись и хрипло дыша, с бешено бьющимся сердцем. Может, Кристина нашлась? Увидев группу из трех человек, Рауль подошел и спросил:

– Простите, мсье, не могли бы вы сказать мне, где Кристина Даэ?

Они рассмеялись.

На сцене снова началось оживление. Среди возбужденно жестикулирующих мужчин в черных фраках появился человек, выделявшийся своим спокойствием. У него было полное румяное лицо, обрамленное черными кудрявыми волосами. Его голубые глаза сияли дружелюбием. Администратор Мерсье указал на него виконту де Шаньи со словами:

– Вот человек, мсье, которому вы можете задать ваш вопрос. Позвольте представить: господин комиссар полиции Мифруа.

– А! Господин виконт де Шаньи! Рад вас видеть, мсье, – произнес комиссар. – Не будете ли вы так любезны последовать за мной?.. И еще – где директора? Где они?

Администратор промолчал, поэтому секретарь Реми взял на себя смелость сообщить комиссару, что директора заперлись в своем кабинете и до сих пор ничего не знают об исчезновении Кристины Даэ.

– Хм, странно!.. Пойдемте к ним!

И Мифруа, сопровождаемый все увеличивающейся толпой, направился к директорскому кабинету. Мерсье, воспользовавшись суматохой, сунул в руку Габриэля ключ:

– Все идет наперекосяк, – прошептал он, – так что выпустите мадам Жири на волю, пусть подышит свежим воздухом…

Габриэль ушел.

Вскоре толпа подошла к кабинету. Мерсье несколько раз постучал, но никакой реакции не последовало. Тогда обеспокоенный комиссар Мифруа громко приказал:

– Откройте, именем закона!

Дверь наконец открылась. Вслед за комиссаром люди поспешили в кабинет.

Рауль заходил последним. Однако когда он уже был на пороге, ему на плечо опустилась рука, и он услышал, как кто-то прошептал ему прямо на ухо:

– Тайны Эрика не касаются никого, кроме него самого!

Он обернулся и еле сдержался, чтобы не вскрикнуть. Рука, лежавшая у него на плече, принадлежала смуглому зеленоглазому мужчине в остроконечной шапке. Перс!

Незнакомец поднес палец к губам, призывая к осторожности, не дав ошеломленному виконту возможности спросить о причине его загадочного вмешательства, поклонился и исчез.

ГЛАВА XVII.

Удивительные откровения мадам Жири, касающиеся ее личных отношений с Призраком Оперы

Прежде чем мы проследуем за комиссаром полиции Мифруа в кабинет к директорам, куда недавно так и не смогли проникнуть секретарь Реми и администратор Мерсье, я, с позволения читателя, расскажу о некоторых необычных событиях, которые только что там произошли. Причина, по которой Ришар и Моншармин заперлись в своем кабинете, осталась для читателя все еще неизвестной. И мой долг – долг как историка – поставить его в известность, рассказав об этой причине.

Я уже упоминал, насколько неприятно изменилось настроение обоих директоров за последнее время, и высказал мнение, что падение люстры при описанных выше обстоятельствах было не единственной причиной этой перемены.

Итак, спешу вам сообщить – несмотря на желание господ директоров оставить это событие скрытым навсегда, – что Призраку спокойно удалось получить свои первые двадцать тысяч франков. Ах да, был плач и скрежет зубовный! Однако дело было сделано самым простым образом.

Однажды утром директора обнаружили на своем столе конверт. На конверте значилось:

Для господина П. О. (лично)

К нему прилагалась небольшая записка от самого П. О.:

Настало время выполнить условия, оговоренные в книге инструкций. Вы вложите двадцать банкнот по тысяче франков в этот конверт, который запечатаете и скрепите собственной печатью. Затем передадите его мадам Жири, которая далее сделает все необходимое.

Директора не стали ждать, когда им напомнят об этом дважды. Не тратя времени на размышления о том, как эти дьявольские записки попадают в тщательно запертый кабинет, они решили, что это хорошая возможность выследить загадочного шантажиста. Они рассказали все Габриэлю и Мерсье, предупредив о строжайшем сохранении тайны. Потом вложили двадцать тысяч франков в конверт и вручили его, не потребовав объяснений, мадам Жири, на тот момент уже восстановленной в своей должности. Билетерша не выказала никакого удивления.

Стоит ли говорить, что за ней проследили? Впрочем, она сразу же отправилась в ложу Призрака и положила ценный конверт на перила балкона. Оба директора, а также Габриэль и Мерсье спрятались, расположившись таким образом, что этот конверт ни на секунду не исчезал из поля их зрения на протяжении всего спектакля, а также после него. Поскольку конверт не двигался, наблюдавшие за ним тоже оставались на своих местах. Мадам Жири ушла, публика тоже разошлась. Директора, Габриэль и Мерсье наконец устали ждать и вскрыли конверт, обнаружив, что печать так и не сорвана.

Сначала Ришар и Моншармин решили, что деньги все еще на месте, но, взглянув повнимательнее, они поняли, что это не так. Двадцать настоящих купюр оказались заменены двадцатью купюрами «игровых денег»! Директора были в ярости и напуганы.

– Да он похлеще, чем Робер-Уден[39]! – воскликнул Габриэль.

– Да, – мрачно согласился Ришар, – и обходится намного дороже!

Моншармин хотел немедленно послать за комиссаром полиции. Однако у Ришара был свой план.

– Давайте не будем выставлять себя на посмешище, – возразил он. – Весь Париж будет над нами смеяться. Призрак выиграл первый раунд, мы выиграем второй.

Очевидно, он имел в виду следующий ежемесячный платеж.

Тем не менее мысль о том, что их настолько безупречно обвели вокруг пальца, все последующие недели не давала им покоя. И я думаю, их вполне можно понять. Комиссара полиции они так и не вызвали, ведь директора в глубине души лелеяли мысль о том, что такой странный инцидент может быть всего лишь отвратительной шуткой, которую, несомненно, придумали их предшественники и которую не следует разглашать до того, как станет ясна суть происходящего. Дошло то того, что у Моншармина возникло подозрение относительно самого Ришара, воображение которого приобретало порой причудливый характер.

Таким образом, готовые к любому повороту событий, они выжидали, как будут складываться обстоятельства дальше, внимательно наблюдая за мадам Жири, которой, по настоянию Ришара, ни о чем не сказали.

– Если она соучастница, – говорил он, – то деньги были изъяты заранее. Но по-моему, она просто идиотка!

– В этом деле много идиотов! – возразил задумчиво Моншармин.

– А разве можно было это предугадать? – посетовал Ришар. – Но не беспокойся, в следующий раз мы примем все меры предосторожности.

И вот настал тот самый «следующий раз» – именно в этот вечер и произошло исчезновение Кристины Даэ.

Утро встретило их посланием от Призрака, в котором тот любезно напомнил им о следующей выплате:

Сделайте все точно так же, как и в прошлый раз. Все прошло очень хорошо. Передайте конверт с вложенными в него двадцатью тысячами франков нашей замечательной мадам Жири.

К записке прилагался обычный конверт, адресованный Призраку Оперы. Оставалось только наполнить его банкнотами.

Эта операция должна была быть выполнена в тот же вечер, за полчаса до начала спектакля. Итак, войдем и мы вслед за директорами в их директорское логово и посмотрим, что же там происходило примерно за полчаса до того, как занавес печально известного представления «Фауста» поднялся.

Ришар показал конверт Моншармину, затем отсчитал двадцать тысяч франков и вложил их в конверт, но запечатывать его не стал.

– А теперь, – сказал он, – настало время поговорить с мадам Жири.

Послали за старой женщиной. Она вошла, сделав изящный реверанс. На даме, как всегда, было ее когда-то черное, а ныне ржаво-сиреневое платье из тафты и шляпка с перьями цвета сажи. Мадам Жири, похоже, пребывала в прекрасном настроении и сразу поздоровалась:

– Добрый вечер, мсье! Полагаю, вы позвали меня, чтобы вручить конверт?

– Да, мадам Жири, – сказал Ришар с большим дружелюбием. – Чтобы вручить конверт… И еще кое за чем.

– Я к вашим услугам, мсье, к вашим услугам! И зачем же еще вы меня звали?

– Во-первых, мадам Жири, у меня есть к вам один небольшой вопрос.

– Слушаю вас, господин директор, я здесь, чтобы ответить вам.

– У вас ведь все еще хорошие отношения с Призраком?

– Хорошие, господин директор, очень хорошие!

– О! Мы счастливы это слышать!.. А теперь, мадам Жири, – произнес Ришар чрезвычайно доверительным тоном, словно открывая секрет величайшей важности, – очень строго между нами… Мы ведь вполне можем вам сказать это… Вы же не глупая…

– Нет-нет, господин директор! – воскликнула билетерша, остановив легкое покачивание двух черных перьев на своей шляпке цвета копоти. – Поверьте, ни у кого никогда это не вызывало сомнений!

– Хорошо, я вам верю и поэтому надеюсь, вы поймете меня. Вся эта история с Призраком – отличная шутка, не правда ли. И опять же – только между нами… Она продолжается уже достаточно долго, согласны?

Мадам Жири посмотрела на директоров так, словно они заговорили с ней по-китайски. Она подошла поближе к столу Ришара и обеспокоенно спросила:

– Что вы имеете в виду?.. Я вас не понимаю!

– О, вы прекрасно все понимаете. Во всяком случае, должны понять… Для начала назовите нам его имя.

– Кого?

– Того, чьей сообщницей вы являетесь, мадам Жири!

– Вы о Призраке? Я… сообщница Призрака? Но в чем?

– Вы делаете все, что он захочет.

– Он… Он, знаете ли, не очень назойлив.

– Но он всегда дает вам чаевые!

– Да, я не жалуюсь!

– Сколько он дает вам за то, что вы приносите ему этот конверт?

– Десять франков.

– Всего лишь? Не очень щедро…

– Почему вас это интересует?

– Я скажу вам об этом чуть позже, мадам Жири. Сейчас же мы хотели бы знать, по какой такой важной причине вы так преданны душой и телом именно Призраку, а не кому-то другому… Вряд ли за пять или десять франков можно купить дружбу и преданность мадам Жири.

– Это верно… И я могу вам открыть правду, господин директор! В этом нет ничего бесчестного!.. Даже наоборот.

– Мы в этом не сомневаемся, мадам Жири!

– Ну хорошо… Конечно, Призраку не нравится, когда я рассказываю о нем…

– Ах! – саркастически усмехнулся Ришар.

– Но это касается только меня, – продолжила старая женщина. – Значит, это случилось в пятой ложе. Однажды вечером я нашла там письмо для себя, вернее, записку, написанную красными чернилами. Читать эту записку, господин директор, нет необходимости, поскольку я знаю ее наизусть. И никогда не забуду, даже если прожила бы сто лет!

И мадам Жири начала декларировать с трогательным энтузиазмом:

1825 г. Мадемуазель Менетрие, балерина, стала маркизой де Кюсси.

1832 г. Мадемуазель Мария Тальони, танцовщица, стала графиней Жильбер де Вуазен.

1846 г. Мадемуазель Ла Сора, танцовщица, вышла замуж за брата короля Испании.

1847 г. Мадемуазель Лола Монтес, танцовщица, вступила в морганатический брак[40] с королем Баварии Людвигом и получила титул графини Ландсфельд.

1848 г. Мадемуазель Мария, танцовщица, стала баронессой Д'Эрмвиль.

1870 г. Мадемуазель Тереза Хесслер, танцовщица, вышла замуж за дона Фернандо, брата короля Португалии…

Ришар и Моншармин слушали это любопытное перечисление блистательных замужеств с неослабевающим вниманием. Тем временем мадам Жири, все более распрямляя спину, оглашала весь список с набирающей обороты смелостью в голосе и, наконец, вдохновленная, как сивилла[41], вещающая со своего треножника, произнесла горделивым голосом заключительную пророческую фразу:

1885 г. Мэг Жири, императрица!

Измученная этим последним величайшим усилием, билетерша рухнула в кресло со словами:

– Вот, господа, и это было подписано: «Призрак Оперы»!.. К тому времени я уже слышала о Призраке, но верила только наполовину. Однако с того дня, как он объявил мне, что моя маленькая Мэг, кость от костей моих и плоть от плоти моей, станет императрицей, я полностью поверила в него.

По правде говоря, не нужно долго рассматривать восторженное выражение на лице мадам Жири, чтобы понять, чего можно добиться от этого изумительного интеллекта с помощью двух магических слов: «Призрак» и «императрица».

Но кто же тогда управлял этой глупой куклой? Кто?

– Вы никогда не видели Призрака, однако он с вами разговаривает, и вы верите всему, что он вам говорит? – уточнил Моншармин.

– Да. Ведь именно ему я обязана тем, что моя маленькая Мэг стала танцовщицей. Я сказала Призраку: чтобы моя дочь стала императрицей в 1885 году, тогда уже сейчас, не теряя времени, ей нужно немедленно стать балериной. Он ответил мне: не беспокойтесь об этом. Ему достаточно было шепнуть несколько слов Полиньи, и дело оказалось сделано…

– Так значит, мсье Полиньи видел его?

– Не больше, чем я, но он его слышал! Призрак сказал ему что-то на ухо – вы же прекрасно знаете! – тем вечером, когда он вышел таким бледным из ложи № 5.

– Ну и ну! – простонал Моншармин.

– Да! – продолжала мадам Жири. – Я всегда считала, что у Призрака и мсье Полиньи есть свои секреты. Мсье Полиньи всегда предоставлял Призраку все, о чем тот просил, и ни в чем не мог ему отказать.

– Ты слышишь, Ришар, Полиньи ни в чем не отказывал Призраку.

– Да, да, я хорошо слышу! Мсье Полиньи – друг Призрака! А мадам Жири – подруга мсье Полиньи – отличная история! – И Ришар грубо добавил: – Но меня не волнует мсье Полиньи. Единственный человек, чья судьба меня действительно интересует, так это мадам Жири! Мадам Жири, вы знаете, что в этом конверте?

– Боже мой, нет конечно! – ответила она.

– Ну что ж, взгляните!

Мадам Жири с тревогой заглянула в конверт, но тут же ее взор прояснился.

– Тысячефранковые банкноты! – воскликнула она.

– Да, мадам Жири! Именно – тысячефранковые банкноты! И вы это прекрасно знали!

– Нет, господин директор… Нет! Клянусь вам…

– Не клянитесь, мадам Жири! Теперь я скажу вам наконец, ради чего вас вызвал… Мадам Жири, я намерен арестовать вас.

Два черных пера на шляпке цвета копоти, которые обычно имели форму двух вопросительных знаков, тут же превратились в восклицательные знаки. Что касается самой шляпки, то она зловеще качнулась над пучком седых волос мадам. Удивление, возмущение, протест, оскорбленная добродетель, испуг – все это соединилось в одно движение, и мать маленькой Мэг, совершив своеобразный пируэт, оказалась прямо перед носом господина директора, который не смог не отпрянуть в своем кресле.

– Арестовать меня?!

Рот, говоривший это, казалось, готов был выплюнуть в лицо Ришару все три зуба, которые там еще оставались.

Ришар вел себя героически. Он больше не отступал. Его угрожающе вытянутый палец уже указывал воображаемым судьям на билетершу ложи № 5.

– Я требую арестовать мадам Жири как воровку!

– Ну-ка повторите это еще раз!

И прежде чем Моншармин успел вмешаться, мадам Жири нанесла Ришару ответный удар – мощный удар! Но это не был шлепок иссохшей руки вспыльчивой старухи по директорской щеке, нет! От удара откуда-то вылетел конверт, причина всего скандала – волшебный конверт, который внезапно открылся, чтобы выпустить банкноты, и они разлетелись во все стороны, порхая и кружась, словно гигантские бабочки.

Оба директора вскрикнули, и одна и та же мысль швырнула их обоих на колени, заставив лихорадочно собирать и торопливо разглядывать ценные бумаги.

– Они все еще настоящие, Ришар?

– Они настоящие, Моншармин?

– Они все настоящие!

Над ними изливался поток отвратительных ругательств мадам Жири, в которых лейтмотивом звучало главное:

– Я? Воровка?! Я воровка?! Это неслыханно!!!

Захлебываясь собственным криком, мадам продолжала вопить, потом вдруг снова приблизилась к носу Ришара:

– Между прочим, вы, мсье Ришар, должны лучше меня знать, куда подевались те самые двадцать тысяч франков! – воскликнула она.

– Я? – пролепетал ошеломленный Ришар. – Но откуда?

Обеспокоенный Моншармин сурово потребовал, чтобы мадам объяснилась.

– Что это значит? – спросил он. – Почему, мадам Жири, вы утверждаете, что мсье Ришар должен знать лучше вас, куда делись двадцать тысяч франков?

Ришар почувствовал, как краснеет под взглядом Моншармина. Он схватил мадам Жири за руку и начал неистово ее трясти. Громоподобным голосом он проревел:

– Почему я должен лучше вас знать, куда делись двадцать тысяч франков?! Почему?!

– Потому что они были в вашем кармане… – выдохнула старая женщина, глядя на него теперь с таким ужасом, словно увидела дьявола.

Ришар ошеломленно застыл, сраженный этой неожиданной репликой под все более подозрительным взглядом Моншармина. Силы покинули его – силы, столь необходимые ему в трудный момент, чтобы отразить это нелепое обвинение.

Иногда бывает, что невинные люди вдруг оказываются беззащитными перед подобным нападением и ведут себя так, словно они виноваты. Потому что удар, нанесенный им, заставляет их бледнеть или краснеть, шататься или застывать, огрызаться или протестовать, молчать, когда нужно говорить, или говорить, когда нужно молчать. То есть вести себя так, будто они сами изобличают себя.

Моншармин, видя, что оскорбленный Ришар готов броситься с кулаками на мадам Жири, поспешил остановить его и задал ей вопрос мягким вкрадчивым тоном:

– По какой причине вы заподозрили моего коллегу мсье Ришара в том, что он положил себе в карман двадцать тысяч франков?

– Я этого не говорила! – заявила мадам Жири. – Потому что я сама положила двадцать тысяч франков в карман мсье Ришара. – И она добавила вполголоса: – Ох… Надеюсь, Призрак простит меня!

Ришар снова начал было кричать, но Моншармин властно приказал ему замолчать:

– Тише! Подожди! Позволь этой женщине объясниться! Дай мне допросить ее. Удивительно, что ты воспринимаешь это так болезненно! Мы ведь и пытаемся докопаться до истины. Я понимаю, ты в бешенстве, но, пожалуйста, держи себя в руках.

Мадам Жири гордо, с видом святой мученицы, подняла голову, в ее глазах сияла вера в собственную непогрешимость.

– Вы утверждаете, что в конверте, который я положила в карман мсье Ришара, было двадцать тысяч франков, а я повторяю, что ничего об этом не знала… Да и мсье Ришар, между прочим, тоже!

– О! – внезапно воскликнул Ришар с торжествующим выражением лица, которое очень не понравилось Моншармину. – Значит, я тоже ничего об этом не знал! И вы, положив мне в карман двадцать тысяч франков, ничего об этом не знали! Великолепно, мадам Жири!

– Да, – кивнула непреклонная старая дама. – Все так и есть! Мы оба ничего не знали. Но вы в конце концов должны были понять это.

Ришар наверняка сожрал бы мадам Жири живьем, если бы рядом не было Моншармина. Но Моншармин охладил его пыл, хладнокровно продолжив допрос.

– Какой конверт вы положили в карман мсье Ришара? Это был не тот, который мы вам дали и который вы отнесли на наших глазах в ложу № 5? Ведь только в одном из них были настоящие двадцать тысяч франков.

– Простите! Это был тот самый конверт, который вы мне дали. Его я и сунула в карман господину директору, – ответила мадам Жири. – В ложу Призрака я отнесла другой, точно такой же конверт, который я держала в рукаве и который дал мне Призрак.

С этими словами мадам Жири вынула из рукава еще один пухлый конверт с такой же надписью, как и на первом. Директора забрали у нее конверт и осмотрели его, обнаружив, что он запечатан воском и проштемпелеван их собственной директорской печатью. Вскрыв конверт, они нашли в нем двадцать банкнот «игровых денег», идентичных тем, которые так поразили их месяцем ранее.

– Как все просто! – удивился Ришар.

– Чрезвычайно просто! – торжественно подтвердил Моншармин.

– Самые выдающиеся трюки, – ответил Ришар, – всегда были самыми простыми. Достаточно одного сообщника…

– Или сообщницы, – прибавил безучастным голосом Моншармин. И продолжил, не сводя глаз с мадам Жири, словно желая загипнотизировать ее: – Значит, Призрак прислал вам этот конверт и велел вам заменить его на тот, который мы вам вручим? И он велел вам положить его в карман мсье Ришара?

– Да, все так и было.

– Тогда не могли бы вы продемонстрировать нам, мадам, ваш скромный талант в действии? Вот конверт. Притворитесь, что мы ничего не знаем.

– Хорошо, мсье!

Мадам Жири взяла конверт с двадцатью купюрами и направилась к двери. Но выйти из кабинета директора ей не дали, подхватив ее под руки.

– Нет уж! Хватит! Вы хотели повторить тот же трюк? И чтобы мы начали опять все по кругу? Достаточно.

– Простите, мсье, – извинилась билетерша, – простите… Вы же сами велели мне притвориться, будто вы ничего не знаете! А если бы вы ничего не знали, я бы ушла с вашим конвертом.

– Но тогда как вы предполагали засунуть его мне в карман?

Левым глазом Моншармин внимательно наблюдал за Ришаром, в то время как его правый глаз не отрываясь смотрел на мадам Жири. Это, безусловно, весьма трудное упражнение, но Моншармин был готов на все, чтобы узнать правду.

– Я собиралась сунуть его вам в карман в тот момент, когда вы меньше всего этого ожидаете, господин директор. Вы знаете, что я всегда прихожу ближе к вечеру, чтобы пройти за кулисы в комнату отдыха для танцовщиц, – к моей дочери. Как мать я имею на это право. Я приношу ей балетные туфли для концертных номеров… В общем, я могу появляться там в любое время. Даже поклонники из зрителей заходят туда. Ну и вы тоже, мсье Ришар. Там многолюдно. Я прошла мимо вас и сунула конверт в карман вашего фрака. Ничего сложного.

– Ничего сложного… – повторил Ришар, глядя на мадам с суровостью громовержца Юпитера. – Ничего сложного! Но я уличил вас во лжи, старая ведьма!

Этот эпитет уязвил достопочтенную мадам меньше, чем обвинение ее в нечестности. Она выпрямилась, хищно ощерившись и выставив все три зуба наружу.

– Это каким же образом?!

– Потому что тот вечер я провел в зрительном зале, наблюдая за ложей № 5 и фальшивым конвертом, который вы туда положили. Я ни на секунду не заходил в танцевальную комнату…

– А я говорю не про тот вечер, господин директор, когда вы вручили мне конверт! Я положила его вам в карман на следующий день, когда господин заместитель главы администрации изящных искусств…

При этих словах Ришар резко прервал мадам Жири.

– Верно… – задумчиво сказал он. – Теперь я вспомнил! Точно! Заместитель главы администрации изящных искусств зашел за кулисы и позвал меня. Я отправился за ним в комнату отдыха танцовщиц. И когда я был уже на пороге, обернулся от легкого толчка. Вы шли позади меня, мадам Жири, и мне показалось, что вы чуть задели меня. Там были только вы, и больше никого. Да. Теперь я помню.

– Именно так все и было, господин директор! В тот момент я как раз закончила свое маленькое дельце с вашим карманом! Очень удобный карман, мсье!

И мадам Жири подкрепила свои слова действием. Она подошла к Ришару и вложила конверт ему в карман настолько ловким и быстрым движением, что произвела впечатление даже на Моншармина, который на этот раз смотрел на нее обоими глазами.

– Конечно! – воскликнул Ришар, слегка побледнев. – Это очень умно со стороны Призрака. Перед ним стояла задача: устранить любого посредника между тем, кто дает двадцать тысяч франков, и тем, кто их берет! Он придумал наилучший способ: самому подойти и взять их у меня из кармана. Я бы ничего не заметил, поскольку даже не знал, что они там есть. Это просто восхитительно!

– Восхитительно, без сомнения, – мрачно возразил Моншармин. – Только ты забываешь, Ришар, что десять тысяч франков из двадцати отдал я, однако в мой карман никто ничего не положил!

ГЛАВА XVIII.

Продолжение истории о странном приключении английской булавки

Последняя фраза Моншармина слишком явно выражала подозрение, которое он теперь испытывал к своему коллеге. Последовало бурное объяснение, в результате которого Ришар согласился выполнять все желания Моншармина, чтобы помочь обнаружить мерзавца, вымогавшего у них деньги.

Итак, мы вернулись к антракту после сцены в саду, когда секретарь Реми, от взгляда которого ничего не ускользает, с таким любопытством наблюдал за странным поведением директоров. И теперь нам будет легче найти причину их, казалось бы, нелепых действий, прямо скажем, роняющих в глазах непосвященных их директорское достоинство.

Поведение Ришара и Моншармина было продиктовано следующими задачами:

Ришар должен был в точности повторить действия, которые он совершил в тот вечер, когда исчезли первые двадцать тысяч франков;

Моншармин, находясь за спиной Ришара, ни на секунду не должен был упускать из виду карман, в который мадам Жири предстояло положить вторые двадцать тысяч.

Ришар – а в нескольких шагах от него за спиной Моншармин – стоял на том самом месте, где он находился, когда здоровался с заместителем главы администрации изящных искусств.

Мимо прошла мадам Жири, слегка задев Ришара и таким образом избавившись от двадцати тысяч, переложив их в карман фрака директора, и затем она исчезла…

Вернее, ее заставили исчезнуть. Выполняя приказ, который Моншармин дал ему за несколько минут до воссоздания сцены, Мерсье запер не вызывающую доверия даму в кабинете, исключив возможность ее общения с Призраком. И мадам Жири не стала протестовать, потому что была теперь всего лишь жалкой, несчастной старушкой, напоминавшей испуганного цыпленка с виноватым взглядом из-под грязного гребня поникших перьев. Она уже слышала в коридоре тяжелую поступь комиссара полиции, которым ей угрожали, и вздыхала так тягостно, что мраморные колонны парадной лестницы того и гляди рухнули бы от жалости.

Тем временем Ришар поклонился и попятился назад, как если бы перед ним находился высокий и всемогущий чиновник, каковым и являлся заместитель главы администрации изящных искусств.

Подобная демонстрация вежливости не вызвала бы никакого удивления в том случае, если перед директором и вправду оказался бы государственный чиновник. Но поскольку перед ним никого не было, такое поведение вызвало у случайных свидетелей этой сцены вполне понятное и естественное изумление.

Ришар поприветствовал пустоту, поклонился пустоте и в таком положении пошел назад.

В нескольких шагах позади него Моншармин делал то же самое.

Так, пятясь назад, он велел подошедшему было Реми оставить их, а также попросил посла де Ла Бордери и Парабиза, директора «Кредит Сентраль», не прикасаться к Ришару.

Моншармин преследовал свою цель: он не хотел, чтобы Ришар пришел к нему после пропажи денег и сказал: «Возможно, это посол, или директор “Кредит Сентраль”, или даже секретарь Реми»…

Тем более что, по словам самого Ришара, он, после того как его задела мадам Жири, больше никого не встретил в этой части театра. Так с какой стати, согласитесь, он, в точности повторяя свои прошлые действия, должен встретить кого-то сейчас?

Сначала Ришар пятился, чтобы поприветствовать воображаемого чиновника, затем продолжил идти таким же образом уже из осторожности, дойдя до коридора администрации. Сзади за ним все время следил Моншармин, а сам он мог видеть любого, кто захотел бы приблизиться к нему спереди.

Конечно, этот совершенно новый способ передвижения за кулисами, в котором упражнялись директора Национальной академии музыки, не мог остаться незамеченным.

Он вызвал повышенный интерес.

К счастью для господ Ришара и Моншармина, во время этой столь любопытной сцены почти все танцовщицы находились в мансарде. Иначе директора оказались бы звездами девичьих сплетен и пересудов.

Но они думали только о своих двадцати тысячах франков.

Войдя в полутемный коридор администрации, Ришар тихо сказал Моншармину:

– Я уверен, что ко мне никто не прикасался. Теперь ты стой подальше от меня и следи за мной из тени, пока я не дойду до самой двери кабинета. Не стоит никого подозревать, лучше посмотрим, что будет дальше.

Но Моншармин возразил:

– Нет, Ришар! Нет! Иди впереди, а я пойду за тобой. Я не отстану от тебя ни на шаг.

– Но тогда мы не оставим ему шансов украсть у нас наши двадцать тысяч франков! – воскликнул Ришар.

– Очень на это надеюсь! – заявил Моншармин.

– Тогда то, что мы делаем, абсурдно!

– Мы делаем именно то, что делали в прошлый раз. В тот вечер я присоединился к тебе, когда ты покинул сцену, за углом этого коридора. И следовал позади тебя.

– Все верно, – вздохнул Ришар, качая головой и неохотно подчиняясь Моншармину.

Через две минуты оба директора заперлись у себя в кабинете.

Моншармин положил ключ себе в карман.

– В прошлый раз мы оба так и просидели взаперти, – сказал он, – пока ты не отправился домой.

– Это правда. Насколько я помню, нас никто не беспокоил?

– Никто.

– Тогда меня наверняка обокрали по дороге из театра домой, – предположил Ришар, пытаясь собраться с мыслями.

– Нет! – неожиданно сухо произнес Моншармин, – Нет. Это невозможно. Я ведь сам отвез тебя домой в своем экипаже. Двадцать тысяч франков исчезли у тебя дома, в этом я больше не сомневаюсь.

Моншармин пришел к такому выводу только сейчас.

– Но этого не может быть! – запротестовал Ришар. – В своих слугах я абсолютно уверен! И если бы кто-то из них это сделал, он бы уже сбежал.

Моншармин пожал плечами, давая понять, что его не интересуют эти подробности.

Ришар почувствовал, что ситуация становится для него совершенно невыносимой.

– Моншармин, с меня хватит!

– Ришар, я терпел это слишком долго!

– Ты смеешь подозревать меня?

– Да, я подозреваю тебя в том, что ты заигрался.

– Но двадцать тысяч франков – не игрушка!

– Полностью с тобой согласен, – отозвался Моншармин, развернул газету и демонстративно углубился в чтение.

– Что ты делаешь? – возмутился Ришар. – Неужели ты будешь читать газету?

– Да, Ришар, до тех пор, пока не отвезу тебя домой.

– Как в прошлый раз?

– Как в прошлый раз.

Ришар вырвал газету из рук Моншармина. Тот, взбешенный, вскочил. Разгневанный Ришар скрестил руки на груди и с вызовом заявил:

– Вот что я думаю об этом, – сумбурно заговорил Ришар. – Я думаю, что бы я мог подумать: если бы, как в прошлый раз, мы провели весь вечер вместе, а потом ты отвез меня домой, и если бы, когда мы расстались, я обнаружил, что двадцать тысяч франков исчезли из моего кармана… как в прошлый раз…

– И что бы ты мог подумать? – воскликнул Моншармин, побагровев.

– Я мог бы подумать, что, поскольку ты не оставлял меня ни на секунду и что, по твоему желанию, ты был единственным, кто подходил ко мне, как в прошлый раз, я мог бы подумать, что поскольку эти двадцать тысяч франков больше не у меня в кармане, есть большая вероятность, что они окажутся в твоем!

Моншармин подскочил от возмущения.

– Что?! – проревел он. – Мне нужна английская булавка!

– Что ты хочешь делать с английской булавкой?

– Пристегнуть тебя!.. Английской булавкой!.. Английской булавкой!

– Ты хочешь пристегнуть меня английской булавкой?

– Да, пристегнуть к тебе двадцать тысяч франков!.. Тогда, будь то здесь, или по дороге домой, или дома – ты почувствуешь руку, которая лезет в твой карман… И ты увидишь, моя ли эта рука, Ришар! Ты ведь теперь подозреваешь меня!.. Английская булавка!

И Моншармин открыл дверь, крича на весь коридор:

– Английская булавка! Достаньте мне сейчас же английскую булавку!

Мы уже знаем, что в тот момент там оказался секретарь Реми, у которого не было английской булавки, и поэтому его не удостоили никаким вниманием, зато какой-то рассыльный, проходивший мимо, подарил директору желанную вещь.

И вот что было дальше.

Моншармин, закрыв за собой дверь, опустился на колени за спиной Ришара.

– Надеюсь, двадцать тысяч франков все еще здесь? – проворчал он.

– Я тоже надеюсь, – отозвался Ришар.

– Настоящие? – уточнил Моншармин, который на этот раз твердо решил не позволять обвести себя вокруг пальца.

– Посмотри сам! Я не хочу к ним прикасаться, – заявил Ришар.

Моншармин вынул конверт из кармана Ришара и вытащил из него банкноты, дрожа, потому что теперь, чтобы чаще проверять наличие денег, они не запечатали конверт и даже не заклеили его. Обнаружив, что все купюры на месте и совершенно подлинные, Моншармин положил их обратно в карман Ришара и аккуратно закрепил булавкой.

После чего он сел позади своего компаньона и больше не спускал с него глаз, в то время как Ришар за столом не сделал ни одного движения.

– Потерпи немного, Ришар, – проговорил Моншармин. – У нас осталось всего несколько минут… Скоро пробьет полночь – в прошлый раз мы уезжали именно в это время.

– Я готов терпеть столько, сколько потребуется!

Время шло – медленное, тяжелое, таинственное, душное. Ришар попытался шутить.

– Кончится все тем, что я поверю, – сказал он, – во всемогущество Призрака. Кстати, ты не находишь, что в атмосфере этой комнаты появилось нечто новое? Что-то беспокойное и пугающее?

– Вообще-то чувствую, – признался Моншармин, который действительно что-то ощущал.

– Призрак! – повторил Ришар вполголоса, словно боялся, что его услышат невидимые уши… – Призрак! Вдруг это и правда Призрак стукнул по столу три раза – мы хорошо слышали эти удары… Положил волшебный конверт… и заговорил с нами в ложе № 5. Убил Жозефа Бюке. Сбросил люстру… И ограбил нас! Потому что, в конце-то концов, здесь, кроме нас с тобой, никого нет. И если деньги исчезнут, а мы с тобой никак в этом не участвовали… Нам придется поверить в Призрака! В привидение…

В этот момент часы на камине пробили первый удар – наступила полночь.

Оба директора вздрогнули. Их охватила непреодолимая тревога, причины которой они не могли понять. Пот струился по их лбам. И двенадцатый удар прозвучал особенно отчетливо в их ушах.

Когда маятник умолк, они вздохнули и встали.

– Думаю, мы можем уйти, – произнес Моншармин.

– Я тоже так считаю, – согласился Ришар.

– Прежде чем мы уйдем, ты позволишь мне заглянуть в твой карман?

– Обязательно, Моншармин! Ты должен сделать это! – горячо одобрил Ришар и через некоторое время обеспокоенно спросил, пока Моншармин возился с карманом: – Ну как?

– Булавка на месте.

– Так и должно быть. Я бы почувствовал, если бы кто-то попытался залезть мне в карман.

Но Моншармин, чьи руки все еще оставались в кармане, вдруг закричал:

– Булавка на месте, но не деньги!

– Моншармин, не шути так! Сейчас не время для шуток.

– Посмотри сам.

Одним движением Ришар сорвал с себя фрак. Оба директора схватились за карман – он был пуст.

Самое любопытное, что булавка оставалась по-прежнему застегнутой.

Ришар и Моншармин побледнели. Во вмешательстве сверхъестественного больше не приходилось сомневаться.

– Призрак… – прошептал Моншармин.

Но Ришар внезапно набросился на своего коллегу.

– Ты единственный прикасался к моему карману!.. Верни мне мои двадцать тысяч франков… Сейчас же отдай двадцать тысяч франков!..

– Клянусь собственной душой, – пролепетал бледный Моншармин, который, похоже, находился на грани обморока, – клянусь тебе, у меня их нет…

В дверь снова постучали, и он пошел открывать, шагая, словно автомат. Он едва узнал администратора Мерсье, обменявшись с ним какими-то фразами, ничего не понимая из того, что ему говорят, и бессознательным жестом вложил в руку ошеломленному Мерсье английскую булавку, которая стала теперь для него абсолютно бесполезной.

ГЛАВА XIX.

Полицейский, виконт и Перс

Первое, что спросил комиссар полиции, оказавшись в директорском кабинете, было:

– Кристина Даэ не у вас?

Как я уже сказал, его окружала толпа.

– Кристина Даэ? Нет, – ответил Ришар. – А что?

Что касается Моншармина, у него не осталось сил говорить вообще. Его состояние было намного серьезнее, чем у Ришара, потому что Ришар еще мог подозревать Моншармина, а он, Моншармин, находился перед лицом великой тайны – той, что от сотворения мира заставляет человечество содрогаться: тайны Неведомого.

Ришар снова заговорил, удивляясь тому, что в толпе стоит настороженная тишина:

– Почему вы спрашиваете меня, господин комиссар, не здесь ли Кристина Даэ?

– Потому что ее нужно найти, господа директора Национальной академии музыки, – многозначительно заявил комиссар полиции.

– Что значит «ее нужно найти»? Она что, исчезла?

– Исчезла. В середине представления.

– В середине представления?! Это невероятно!..

– Именно так. И не менее невероятно, что вы об этом еще ничего не знаете.

– Действительно… – согласился Ришар, пытаясь взять себя в руки, и пробормотал: – Неужели у нас новая проблема? Определенно, все больше причин подать в отставку… – И словно во сне, он вырвал несколько волосков из своих усов, даже не заметив этого. – Так она исчезла прямо во время представления?

– Да, ее похитили во время сцены тюремного заключения, в тот момент, когда она взывала о помощи к небесам. Но я сомневаюсь, что ее похитили ангелы.

– А я в этом уверен!

Все обернулись. Молодой человек, бледный и дрожащий от волнения, снова повторил:

– Я в этом уверен!

– В чем вы уверены? – спросил Мифруа.

– Что Кристину Даэ похитил ангел, господин комиссар, и я могу назвать вам его имя.

– Неужели? Мсье виконт де Шаньи, вы хотите сказать, что мадемуазель Кристину Даэ похитил ангел? В Опере есть ангел?

Рауль беспомощно оглянулся по сторонам, словно надеясь кого-то увидеть. В ту минуту, когда ему, казалось, так необходима помощь полиции в поисках его невесты, он испытал странную потребность вновь увидеть того таинственного незнакомца, который только что рекомендовал ему соблюдать осторожность. Но его нигде не было.

Раулю требовалось поговорить. Однако он не мог объясняться перед этой толпой, смотревшей на него с нескрываемым любопытством.

– Да, мсье, ангел, – ответил он Мифруа. – И я скажу вам, где он живет, когда мы останемся наедине.

– Вы правы, мсье.

И комиссар полиции, усадив Рауля рядом с собой, выставил всех за дверь, за исключением, естественно, директоров, хотя они выглядели настолько отсутствующими, что не стали бы протестовать, если бы их выпроводили из собственного кабинета тоже.

Рауль решился:

– Господин комиссар, этого ангела зовут Эрик, он живет в Опере. И он Ангел музыки!

– Ангел музыки? Воистину, это очень любопытно! Ангел музыки…

И, повернувшись к директорам, Мифруа осведомился:

– Господа, у вас в Опере действительно есть такой ангел?

Ришар и Моншармин покачали головами, даже не улыбнувшись.

– О! – вмешался виконт. – Эти господа наверняка слышали о Призраке Оперы. Так вот, хочу сообщить им, что Призрак Оперы и Ангел музыки – это одно и то же лицо. И его настоящее имя Эрик.

Мифруа встал и внимательно посмотрел на Рауля.

– Простите, мсье, вы изволите издеваться над правосудием?

– Ни в коем случае! – запротестовал Рауль и с болью подумал: «Он тоже не захочет меня слушать…»

– Тогда зачем вы несете вздор про какого-то Призрака Оперы?

– Я уверен, что эти господа знают, о ком я говорю.

– Господа, вы знакомы с Призраком Оперы?

Ришар встал, держа в руке последние волоски из своих усов.

– Нет, господин комиссар, мы его не знаем! Но мы бы очень хотели с ним познакомиться! Потому что не далее как сегодня вечером он украл у нас двадцать тысяч франков!

И Ришар обратил на Моншармина свирепый взгляд, который, казалось, говорил: «Верни мне двадцать тысяч франков, или я все расскажу».

Моншармин отлично понял его и сделал жест полного отчаяния:

– Рассказывай! Расскажи ему все!..

Мифруа по очереди смотрел сначала на Ришара, потом на Моншармина и затем на Рауля, спрашивая себя, не оказался ли он часом в сумасшедшем доме. Он провел рукой по волосам:

– Призрак, который в один и тот же вечер похищает певицу и крадет двадцать тысяч франков – это, знаете ли, очень занятный призрак! – сказал он. – Если вы не возражаете, мы займемся этими вопросами по порядку. Сначала певицей, потом двадцатью тысячами франков! Давайте, мсье де Шаньи, попытаемся поговорить серьезно. Вы полагаете, что мадемуазель Кристину Даэ похитил некто по имени Эрик. Значит, вы его знаете? Вы видели его?

– Да, господин комиссар.

– И где же?

– На кладбище.

Мифруа зябко поежился и снова взглянул на Рауля:

– Ну конечно!.. Именно там мы обычно и встречаемся с призраками… И что вы делали на кладбище?

– Мсье, я прекрасно понимаю странность моих ответов и то впечатление, которое они производят на вас, – сказал Рауль. – Но умоляю вас поверить, я не сумасшедший! Речь идет о спасении самого дорогого мне человека в мире – не менее дорогого, чем мой любимый брат Филипп. Я хотел бы убедить вас в нескольких словах, потому что время поджимает и каждая минута на счету. Однако, к сожалению, если я не поведаю вам эту чрезвычайно странную историю с самого начала, вы мне не поверите. Я расскажу вам, господин комиссар, все, что мне известно о Призраке Оперы. Конечно, господин комиссар, я многого не знаю…

– Все равно рассказывайте! – воскликнули Ришар и Моншармин, внезапно очень заинтересовавшись.

Но вскоре, к их большому сожалению, надежда узнать какие-то детали, которые могли бы навести их на след мистификатора, рухнула. Они пришли к печальному, но неизбежному выводу, что мсье Рауль де Шаньи совсем повредился рассудком. Вся эта история с Перрос-Гиреком, с мертвой головой, с зачарованной скрипкой могла зародиться только в воспаленном воображении влюбленного.

Кроме того, было очевидно, что и Мифруа все больше и больше разделяет этот взгляд, и, конечно, комиссар прекратил бы это сбивчивое описание уже известных нам событий, если бы обстоятельства сами не прервали его.

Дверь открылась, и в комнату вошел необычно одетый человек – в просторном черном сюртуке и в надвинутом до ушей потертом и лоснящемся цилиндре. Он поспешно подошел к комиссару и начал вполголоса что-то говорить ему. Это был, несомненно, сыщик, который докладывал своему начальству о чем-то срочном.

Все это время Мифруа не сводил глаз с Рауля и наконец, обращаясь к нему, сказал:

– Довольно о призраке. Мы немного поговорим о вас, если вы не против. Вы ведь собирались сбежать сегодня вечером вместе с мадемуазель Кристиной Даэ, верно?

– Да, мсье.

– После спектакля?

– Да, мсье.

– Вы совершили все необходимые приготовления для этого?

– Да, мсье.

– Экипаж, на котором вы прибыли, должен был увезти вас обоих; кучер знал о вашем плане; маршрут был разработан заранее. Более того, кучеру предписано на каждой станции менять лошадей.

– Совершенно верно, мсье.

– И тем не менее ваш экипаж все еще стоит там, ожидая вашего появления, со стороны ротонды, не так ли?

– Да, мсье.

– Знаете ли вы, что рядом с вашей каретой было еще три экипажа?

– Я не обратил на это внимания.

– Они принадлежали Ла Сорелли, для которой не нашлось места во дворе администрации; Ла Карлотте и вашему брату, графу де Шаньи.

– Возможно…

– Несомненно и то, что если ваш собственный экипаж, экипаж Ла Сорелли и экипаж Ла Карлотты все еще находятся на своих местах вдоль тротуара у ротонды, то кареты графа де Шаньи больше там нет.

– Какое отношение это имеет к делу?

– Простите, а господин граф не возражал против вашего брака с мадемуазель Даэ?

– Это касается только нашей семьи.

– Вы сами ответили на мой вопрос: он был против. И именно поэтому вы собирались увезти Кристину Даэ – подальше от возможных препятствий со стороны вашего брата. Что ж, мсье де Шаньи, вынужден сообщить, что ваш брат оказался более проворным, чем вы! Именно он похитил Кристину Даэ!

– О нет! – простонал Рауль, прижимая руку к сердцу. – Это невозможно. Вы уверены в этом?

– Сразу после исчезновения мадемуазель Даэ, организованного с участием третьих лиц, имена которых нам еще предстоит установить, ваш брат бросился в свой экипаж и с бешеной скоростью помчался через весь Париж.

– Через весь Париж? – повторил потрясенный Рауль. – Что вы подразумеваете под этим?

– Прочь из Парижа.

– Из Парижа? И в каком направлении?

– В направлении Брюсселя.

Хриплый крик вырывался из уст несчастного юноши.

– О! Клянусь, я догоню их.

И он выбежал из кабинета.

– И привезите ее сюда! – весело крикнул ему вдогонку комиссар. – Ну что? Это стоило того, чтобы выслушивать историю об Ангеле музыки!

После этого Мифруа обернулся к своей ошеломленной аудитории и прочел краткую лекцию об основах полицейской работы:

– Честно говоря, я не знаю, действительно ли граф де Шаньи похитил Кристину Даэ. Но мне нужно это выяснить, и нет более заинтересованного исполнителя для этой задачи, чем его брат, виконт. Сейчас он бежит, летит! Теперь он – мой главный помощник! Вот, мсье, искусство сыска, которое считается таким сложным и которое, однако, на деле может оказаться очень простым, как только вы узнаете, что оно порой состоит в том, чтобы заставить делать полицейскую работу людей, которые вовсе полицейскими не являются!

Но самодовольство господина комиссара полиции, возможно, сильно поубавилось бы, если бы он узнал, что его «главный помощник» был остановлен, как только оказался в пустом коридоре, подальше от любопытных глаз.

В безлюдном коридоре перед Раулем внезапно появился высокий человек, преграждая ему путь.

– Куда вы так спешите, мсье де Шаньи? – спросил незнакомец.

Рауль поднял нетерпеливый взгляд и узнал остроконечную шапку.

– Это опять вы! – воскликнул он. – Вы, кто знает секреты Эрика и не хочет, чтобы я говорил об этом. Кто же вы?

– Вы это прекрасно знаете. Я – Перс! – ответил незнакомец.

ГЛАВА ХХ.

Виконт и Перс

Теперь Рауль вспомнил, как однажды вечером во время представления брат показал ему этого загадочного человека, о котором никто ничего не знал, кроме того, что он перс и живет в старой маленькой квартирке на улице Риволи.

Смуглый мужчина с зелеными глазами, в остроконечной каракулевой шапке склонился к Раулю.

– Надеюсь, вы не открыли полиции тайну Эрика?

– И почему же я не должен открывать полиции тайну этого монстра? – Рауль попытался протиснуться мимо мешавшего ему назойливого человека. – Он что, ваш друг?

– Я потому надеюсь, вы ничего не сказали об Эрике, что секрет Эрика – это еще и секрет Кристины Даэ! Говорить об одном – значит говорить и о другом!

– О, мсье! – Рауль становился все более нетерпеливым. – Вы, похоже, знаете о многих вещах, касающихся меня. Но мне некогда выслушивать вас!

– Еще раз спрашиваю, мсье де Шаньи, куда вы так торопитесь?

– Неужели вы не догадываетесь? На помощь Кристине Даэ…

– В таком случае вам не нужно никуда ехать! Потому что Кристина Даэ здесь.

– С Эриком?

– С Эриком!

– Откуда вы это знаете?

– Я был на представлении, и Эрик единственный на свете, кто мог бы организовать подобное похищение! – он печально вздохнул. – Я узнаю руку монстра.

– Вы что же, знаете его?

Перс не ответил, но Рауль услышал новый вздох.

– Мсье! – сказал Рауль. – Я не знаю, каковы ваши намерения… но можете ли вы сделать что-нибудь для меня?.. Я имею в виду, для Кристины Даэ?

– Думаю, что могу. Именно поэтому я и остановил вас.

– И что вы можете?

– Попытаться привести вас к ней… и к нему!

– Я весь вечер искал ее – и все напрасно… Но если вы окажете мне такую услугу, моя жизнь принадлежит вам! И еще: комиссар полиции только что сообщил мне, что Кристину Даэ похитил мой брат, граф Филипп…

– Нет, мсье де Шаньи, я в это не верю.

– Потому что он не стал бы, верно?

– Не знаю, стал бы он или нет. Но есть разные способы похитить человека, а граф Филипп, насколько мне известно, не имеет опыта в постановке подобных эффектных трюков.

– Ваши доводы впечатляют, мсье! Я вел себя глупо. Пойдемте скорее! Я полностью полагаюсь на вас! Да и как я могу вам не верить, когда никто, кроме вас, меня даже слушать не хочет? Вы единственный, кто не улыбается, когда я произношу имя Эрика!

Сказав это, молодой человек невольно схватил лихорадочно горячими руками ладони Перса – они оказались ледяными.

– Тише! – остановил его Перс, замирая и прислушиваясь к отдаленным звукам театра и стараясь уловить малейший шорох в стенах и коридорах. – Не стоит больше произносить его имя. Говорите «он» – так у нас будет меньше шансов привлечь его внимание.

– Вы полагаете, он недалеко от нас?

– Все возможно, мсье. Он вместе со своей жертвой не обязательно находится сейчас в доме на озере.

– А! Вы тоже знаете этот дом?

– Если он не в доме, то может быть в этой стене, под этим полом, на этом потолке! Его глаз может оказаться в том замке, а ухо – в той балке!

И Перс, попросив Рауля ступать как можно тише, повел его по коридорам, которых юноша прежде никогда не видел, даже в то время, когда гулял с Кристиной по этому лабиринту.

– Только бы… – пробормотал Перс. – Только бы Дариус был на месте!

– Кто такой Дариус? – поинтересовался молодой человек, не замедляя шага.

– Дариус – мой слуга.

Сейчас они находились в центре огромной комнаты, напоминавшей пустынную площадь, тьму которой еле рассеивала слабая лампа. Перс остановил Рауля и очень тихо спросил:

– Что вы сказали комиссару?

– Я сказал ему, что Кристину Даэ похитил Ангел музыки, он же Призрак Оперы, и что его настоящее имя…

– Ш-ш-ш!.. И комиссар вам поверил?

– Нет.

– Он не придал значения вашим словам?

– Нет!

– И принял вас за сумасшедшего?

– Да.

– Это хорошо, – вздохнул Перс.

И они снова торопливо зашагали вперед.

Поднимаясь и спускаясь по лестницам, совершенно незнакомым Раулю, двое мужчин оказались напротив двери, и Перс открыл ее с помощью небольшой отмычки, которую вытащил из кармана жилета. Как и Рауль, Перс был во фраке. Однако если на голове Рауль носил цилиндр, то Перс – остроконечную каракулевую шапку, как я уже отмечал. Это было нарушением негласного закулисного кодекса элегантности, требовавшего носить цилиндр, но во Франции к иностранцам относились весьма снисходительно, разрешая практически все: англичанам – кепку, персам – остроконечные шапки…

– Ваш цилиндр слишком высок и будет мешать вам в путешествии, которое мы планируем, – сказал Перс. – Вам лучше оставить его в гримерке.

– В какой гримерке? – удивился Рауль.

– В гримерке Кристины Даэ, разумеется.

И Перс, распахнув перед Раулем дверь, указал ему на гримерную актрисы.

Рауль и не догадывался, что к Кристине можно было прийти таким путем.

– Вы хорошо знаете Оперу!

– Не так хорошо, как он, – скромно отозвался Перс.

Он подтолкнул молодого человека в гримерную Кристины. Комната выглядела такой же, какой Рауль оставил ее несколько часов назад.

Перс, закрыв за собой дверь, подошел к тонкой перегородке, отделявшей гримерную от находившейся по соседству просторной кладовой. Он прислушался, потом тихонько покашлял.

Тотчас же в кладовке послышался шорох, а через несколько секунд в дверь гримерной постучали.

– Заходи! – сказал Перс.

Вошел мужчина, тоже в остроконечной шапке и в длинном плаще.

Он поклонился и вытащил из-под полы плаща ящик с изящной гравировкой. Поставив его на туалетный столик, он опять поклонился и встал у двери.

– Тебя никто не видел, Дариус?

– Нет, господин.

– Постарайся выйти так же незаметно.

Слуга выглянул в коридор и тихо выскользнул из комнаты.

– Я тут подумал: сюда в любую минуту могут войти и застать нас здесь, – предупредил Рауль. – Полицейский комиссар намеревался обыскать гримерную.

– Мсье, комиссар не тот человек, которого нам нужно бояться.

Перс открыл ящик. Там лежала пара длинных пистолетов с великолепным орнаментом.

– Сразу же после похищения Кристины Даэ я послал слугу за этими пистолетами. Это проверенное, надежное оружие.

– Вы хотите драться на дуэли? – спросил молодой человек, удивленный доставкой этого арсенала.

– Действительно, нам предстоит дуэль, мсье, – ответил тот, оценивая готовность оружия. – Да еще какая дуэль!

Он протянул Раулю пистолет и продолжил:

– В этом поединке мы будем двое против одного: но будьте готовы ко всему, мсье, ибо, не скрою, мы столкнемся с самым ужасным противником, какого только можно себе представить. Но вы ведь любите Кристину Даэ, не так ли?

– Очень люблю, мсье! Но почему вы готовы рисковать своей жизнью ради нее? Вы ненавидите Эрика?

– Нет, – печально ответил Перс. – Это не так. Если бы я его ненавидел, то он давно бы уже перестал приносить зло.

– Он причинил вам зло?

– То зло, которое он причинил мне, я ему простил.

– Очень странно вы отзываетесь об этом человеке, – озадаченно произнес Рауль. – Вы называете его монстром, рассказываете о его преступлениях, о том, что он причинил вам зло – и все же я слышу в вашем голосе ту же невероятную жалость, что и у Кристины, приводившую меня в полное отчаяние!

Перс не ответил. Он взял стул и придвинул его к стене напротив огромного, во всю стену, зеркала. Потом он забрался на стул и, буквально уткнувшись носом в обои, стал что-то искать.

– Что же вы, мсье? – поторопил его Рауль, сгорая от нетерпения. – Я вас жду. Пойдемте!

– Куда? – спросил Перс, не отрываясь от своего занятия.

– К чудовищу! Пойдемте! Разве вы не сказали, что знаете дорогу?

– Именно ее я и ищу.

И Перс продолжил шарить носом вдоль всей стены.

– А! – вдруг вскричал он. – Вот она!

И он нажал на угол рисунка обоев, затем повернулся и спрыгнул со стула.

– Через полминуты, – сообщил Перс, – мы двинемся следом за ним!

Он пересек комнату и надавил на большое зеркало.

– Рано, оно еще не поддается… – пробормотал он.

– О! Мы пройдем через зеркало? – удивился Рауль. – Как Кристина?

– Так вы знали, что Кристина Даэ ушла через зеркало?

– Да, мсье! Я тогда прятался там, за занавеской в будуаре, и видел, как она исчезла, – но не через зеркало, она буквально растворилась в нем!

– И какова была ваша реакция?

– Мне показалось, что мои чувства меня обманывают, что я сошел с ума или сплю!

– Очередная фантазия Призрака, – усмехнулся Перс. – Ах, мсье де Шаньи, – продолжал он, все еще держа руку на зеркале, – очень жаль, что мы не имеем дела с настоящим призраком! Тогда мы могли бы оставить пистолеты в ящике… Пожалуйста, положите цилиндр там. А теперь застегните фрак наглухо, насколько это возможно – как у меня. Опустите лацканы, поднимите воротник. Мы должны стать максимально незаметными…

После недолгого молчания он добавил, опять нажимая на зеркало:

– Противовес при воздействии на пружину из комнаты срабатывает немного медленнее. Если же стоять за стеной и напрямую воздействовать на противовес, зеркало поворачивается сразу и с потрясающей скоростью.

– Что за противовес? – спросил Рауль.

– Тот, который заставляет эту стену подниматься на шарнирах! Или вы думаете, что она передвигается сама собой, по волшебству?

И Перс, притягивая одной рукой Рауля к себе, продолжал давить другой рукой (той, что держала пистолет) на зеркало.

– Вы сейчас увидите, если будете внимательны, как зеркало чуть приподнимется, а затем переместится еще на несколько миллиметров вправо. И тогда оно встанет на шарнир и повернется. Невероятные вещи можно делать при помощи противовеса! Даже ребенок сумеет одним пальцем повернуть дом. Когда противовес на шарнире, он приведет в движение самую неподъемную стену. Уравновешенная противовесом, она станет не тяжелее веретена…

– Но она не поворачивается! – нетерпеливо прервал его Рауль.

– Подождите, вы слишком торопитесь… Механика, очевидно, заржавела, или пружина не сработала… – Перс неожиданно нахмурился. – А может быть еще кое-что, – добавил он озабоченно.

– Что же, мсье?

– Он мог просто перерезать веревку противовеса и обездвижить всю систему…

– Почему? Он же не знает, что мы собираемся пойти этим путем?

– Он может догадываться, ведь ему известно, что я знаком с системой.

– Это он вам ее показал?

– Нет! Я следил за ним и за его таинственными исчезновениями и нашел ее. О, это простейшая система секретных дверей, механика, применявшаяся еще в священных дворцах Фив, в тронном зале Экбатана и в Дельфах…

– Не открывается! О Кристина!.. Кристина!..

– Мы сделаем все, что только в человеческих силах. Но он может остановить нас практически сразу.

– Он что же, властелин этих стен?

– Он контролирует стены, двери, люки. В моей стране ему дали прозвище, которое переводится как «любитель люков».

– Вот и Кристина рассказывала мне о нем с такой же таинственностью, тоже наделяя его невероятной силой… Но все это так непонятно! Почему эти стены подчиняются только ему одному? Разве он их строил?

– Именно он!

Рауль ошарашенно посмотрел на него, и тут Перс сделал ему знак замолчать, а затем указал на зеркало. Его поверхность дрожала. Отражение двух мужчин затуманилось, словно в зыбкой глади пруда под набежавшим ветерком, а затем все снова стало неподвижным.

– Вы же видите, зеркало не поворачивается! Нужно идти другим путем!

– Сегодня вечером для нас других путей нет, – мрачно провозгласил Перс. – А теперь будьте осторожны! И приготовьтесь стрелять!

Он направил пистолет на зеркало. Рауль сделал то же самое. Перс свободной рукой снова притянул юношу к себе. Зеркало вдруг сдвинулось с места в слепящем перекрестии огней и повернулось, как те вращающиеся двери, которые теперь повсеместно установлены в общественных зданиях. Его кружение увлекло за собой Рауля и Перса, переместив их из яркого света в самую глубокую темноту.

ГЛАВА XXI.

В подвалах Оперы

– Держите руку так, чтобы в любой момент выстрелить! – снова предупредил Перс Рауля. Позади них стена, совершив полный оборот, закрылась.

Двое мужчин несколько мгновений стояли неподвижно, затаив дыхание.

В этой тьме царила тишина, которую ничто не могло нарушить.

Наконец Перс решился сделать движение, и Рауль услышал, как он опустился на колени, пытаясь что-то нащупать.

Внезапно тьму перед юношей осветил маленький фонарь, и Рауль инстинктивно отступил назад, словно спасаясь от бдительного ока невидимого врага. Но сразу понял, что фонарь принадлежит Персу. Маленький красный диск пробежался по стенам, потолку и полу. Правая стена оказалась каменной, а левая – деревянной. И Рауль представил, как Кристина проходила этим путем в тот день, когда последовала за голосом Ангела музыки. Вероятно, это был обычный маршрут Эрика, когда он являлся сюда, чтобы поразить воображение Кристины и завладеть вниманием честной и невинной девушки. Вспомнив слова Перса, Рауль подумал, что этот путь был загадочным образом построен самим Призраком. Позже, однако, ему предстояло убедиться, что Эрик нашел уже готовый секретный коридор, о существовании которого никто, кроме него, долгое время не знал. Этот коридор создали во время Парижской Коммуны, чтобы тюремщики могли напрямую доставлять заключенных в подземелья, которые были построены в подвалах, поскольку повстанцы заняли здание сразу после 18 марта 1871 года. Они сделали верхнюю часть театра местом для запуска воздушных шаров, с помощью которых их бунтарские прокламации разносились далеко за пределы города. Внизу же они устроили государственную тюрьму.

Перс опустился на колени и поставил на пол фонарь. Казалось, он торопливо возился с чем-то на полу, а затем внезапно потушил фонарь.

Рауль услышал легкий щелчок и увидел в полу коридора очень бледный светящийся квадрат, словно открылось окно в слабо освещенные подвалы оперного театра. Самого Перса Рауль не видел, но слышал его дыхание.

– Следуйте за мной и делайте все, что делаю я.

Рауля направили к светящемуся квадрату. Затем он увидел, как Перс встал на колени и, держась руками за край отверстия, проскользнул вниз, держа в зубах пистолет.

Удивительно, но виконт полностью доверился Персу. Хотя он ничего не знал об этом человеке и большинство его слов только усугубляли мрачность их положения, он без колебаний поверил, что в этот решающий час Перс был на его стороне против Эрика. Когда он говорил о монстре, его чувства выглядели искренними, а интерес, который он проявил к Раулю, не вызывал подозрений. И, в конце концов, если бы Перс вынашивал зловещие планы против Рауля, разве он дал бы ему пистолет? Раулю же, говоря по правде, во что бы то ни стало нужно было разыскать Кристину, и для этого имелось не так уж много средств. А колебаться или даже сомневаться в намерениях Перса означало для юноши счесть себя последним из трусов.

Рауль, в свою очередь, тоже опустился на колени и обеими руками вцепился в люк.

– Прыгайте! – услышал он и упал на руки Перса, который тут же приказал ему лечь на пол, а сам закрыл люк над ними чем-то неразличимым для Рауля и лег рядом с виконтом. Тот хотел было задать ему вопрос, но рука Перса зажала его рот, и тотчас он услышал голос, в котором узнал комиссара полиции Мифруа.

Рауля и Перса скрывала перегородка. Узкая лестница неподалеку от них вела в небольшую комнату, по которой комиссар ходил из угла в угол, задавая кому-то вопросы – они слышали его шаги и голос.

Свет, окружавший их, был очень слабым, но после густой темноты, царившей в потайном коридоре наверху, Рауль без труда различал очертания предметов. И поэтому не смог сдержать глухого восклицания, увидев три трупа.

Первый лежал на узкой площадке небольшой лестницы, ведущей к двери, за которой слышался голос комиссара; два других скатились по этой лестнице и лежали раскинув руки. Протянув руку через перегородку, скрывавшую его, Рауль мог бы коснуться руки одного из этих несчастных.

– Тихо! – прошептал Перс. Он тоже видел распростертые тела и произнес только одно слово, объяснявшее все: – Он!

Голос комиссара стал громче. Мифруа требовал объяснений по системе освещения, и режиссер что-то рассказывал ему. Похоже, комиссар находился возле органных труб или где-то поблизости.

Вы могли бы подумать, что речь идет об органе как о музыкальном инструменте, но это не так. В оперном театре этот «орган» никоим образом не был предназначен для создания музыки.

В то время электричество использовалось только для некоторых сценических эффектов и для электрических звонков. Огромное здание и сама сцена все еще освещались газом. Освещение декораций изменялось и регулировалось водородом с помощью специального устройства, которому из-за множества его труб и было дано название «орган».

В нише рядом с будкой суфлера полагалось находиться во время всех спектаклей начальнику группы осветителей Моклеру, который оттуда отдавал приказы своим сотрудникам и следил за их выполнением.

Однако Моклера не было в его нише, как и его помощников.

– Моклер! Моклер!

Голос режиссера в подвале гремел гулко, как в бочке. Но Моклер не отвечал.

Я уже говорил, что дверь вела на маленькую лестницу, которая опускалась со второго этажа подвала. Комиссар пытался открыть ее, но она не поддавалась.

– Что у вас с дверью, господин режиссер? – пробурчал он. – Она всегда так туго открывается?

Режиссер изо всех сил надавил плечом и сумел наконец открыть дверь. И не мог сдержать восклицания. Под ней лежало человеческое тело, которое он сразу узнал:

– Моклер!

Все, кто следовал за ним к трубам органа, взволнованно подались вперед.

– Какое несчастье! Он мертв! – простонал режиссер.

Но комиссар Мифруа, которого уже ничто не удивляло, склонился над долговязым телом.

– Нет, – возразил он. – Он мертвецки пьян! Это не одно и то же.

– Ох… Такое с ним впервые, – возразил режиссер.

– В таком случае, его могли заставить принять наркотик. Это вполне возможно.

Мифруа поднялся, спустился еще на несколько ступенек и воскликнул:

– Смотрите!

При свете небольшого красного фонаря у подножия лестницы лежали еще два тела. Режиссер узнал помощников Моклера. Мифруа опустился на колени и приложил ухо к груди каждого.

– Они крепко спят, – заключил он. – Очень любопытное дело! Никаких сомнений, что кто-то вмешался в работу осветителей. И похоже, этот кто-то действовал заодно с похитителем!.. Однако какая странная идея похитить артистку прямо со сцены! Кому-то доставляет удовольствие преодолевать трудности? Непонятно… Пошлите за доктором. – И Мифруа снова повторил: – Любопытное, очень любопытное дело!

Затем он обернулся, обращаясь к людям в комнате, которых ни Рауль, ни Перс не могли разглядеть с того места, где прятались.

– А вы что обо всем этом скажете, господа? – поинтересовался Мифруа. – Вы одни до сих пор не высказались, что думаете по этому поводу. Но должно же быть у вас хоть какое-то мнение?

Затем Рауль и Перс увидели испуганные лица двух директоров, выглянувших на лестничную площадку, и услышали унылый голос Моншармина:

– Здесь происходят вещи, которые мы не можем объяснить.

И оба директора исчезли.

– Большое вам спасибо за ценную информацию, уважаемые мсье, – саркастически произнес Мифруа.

Режиссер, подперев подбородок правой рукой – свидетельство его глубокой задумчивости, – сказал:

– Моклер не в первый раз засыпает в театре. Я помню, как однажды вечером нашел его храпящим в своей маленькой нише, а рядом валялась его табакерка.

– Когда это было? – спросил Мифруа, тщательно протирая стекла пенсне носовым платком, ибо был близорук – участь, достающаяся даже самым красивым глазам на свете.

– Так, подождите-ка… – протянул режиссер. – Да не так давно. Это был вечер… О Боже!.. Это был вечер, когда Карлотта – вы, наверное, помните – издала свое знаменитое кваканье!

– Действительно? В тот самый вечер, когда Ла Карлотта издала свое знаменитое кваканье?

И Мифруа, поднеся к носу пенсне, внимательно посмотрел на режиссера, словно хотел проникнуть в его мысли.

– Итак, Моклер нюхает табак? – спросил он небрежно.

– Да, господин комиссар… Вон на полке его табакерка. Он любитель табака.

– Я тоже! – сказал Мифруа и сунул табакерку в карман.

Рауль и Перс, оставаясь незамеченными, наблюдали, как рабочие унесли три тела. Комиссар последовал за ними, и все люди, что стояли рядом, тоже поднялись и ушли. Еще несколько минут было слышно, как их шаги по сцене отдавались гулким эхом.

Когда они остались одни, Перс сделал знак Раулю подняться. Тот повиновался; рука его с пистолетом, конечно, была опущена, однако Перс поднял свою и настоятельно посоветовал Раулю сделать то же самое.

– Но у меня от этого устает рука! – воспротивился Рауль. – И если мне придется стрелять, я наверняка промажу!

– Тогда перемените руку, – смягчился Перс.

– Я не умею стрелять с левой руки!

На что Перс ответил странным заявлением, которое нисколько не прояснило ситуацию для растерянного молодого человека:

– Дело не в том, чтобы стрелять левой или правой рукой; речь идет о том, чтобы одна из ваших рук была полусогнута и расположена так, как будто она собирается сделать выстрел из пистолета. Что касается самого оружия, то вы, в конце концов, можете и вовсе положить его в карман. – И добавил: – Я вас предупредил, иначе вам уже ничто не поможет! Это вопрос жизни и смерти. А теперь молчите и следуйте за мной!

Они находились на втором этаже подвала. Рауль лишь мельком видел в свете нескольких неподвижных лампочек, застывших в своих стеклянных тюрьмах, крошечную часть подземелий – этой удивительной, величественной и бутафорской бездны, забавной, как коробка с игрушками, и пугающей, как двери в преисподнюю.

Эти подвалы грандиозны и насчитывают пять этажей. Они повторяют конструкцию сцены с ее люками и пазами для декораций. Только разрезы в полу здесь заменены рельсами. Поперечные каркасы поддерживают структуру этажей. Столбы, опирающиеся на чугунные или каменные подпорки, похожие на песочные часы или шляпы, образуют ряды жестких задников, которые позволяют создавать сценические эффекты. При необходимости дополнительную устойчивость этим устройствам придают, соединяя их железными крюками. Лебедок, барабанов и противовесов здесь было в изобилии. Они использовались для перемещения больших фрагментов декораций, для трансформации обстановки во время спектакля, для осуществления волшебного исчезновения или появления персонажей. «В этих подвалах, – писали X., Y. и Z. в своем исследовании помещений театра Гарнье, – больных стариков превращают в прекрасных кавалеров, а отвратительных ведьм – в сияющих юных фей. Оттуда является Сатана, чтобы затем снова уйти вниз. Из этих подвалов вырываются адские огни, там вступают в свои права хоры демонов. А призраки бродят там, как хозяева…»

Рауль следовал за Персом, подчиняясь его рекомендациям и даже не пытаясь понять их смысла. Он напоминал себе, что этот человек – его единственная надежда.

Что бы он делал без своего спутника в этом жутком лабиринте?

Разве он не останавливался бы на каждом шагу среди огромного переплетения балок и канатов? Сколько времени он потратил бы, блуждая в этой гигантской паутине?

И если даже он смог бы пройти через эту сеть канатов и противовесов, постоянно встречающихся на пути, разве он не подвергался бы риску упасть в одну из тех дыр в бездонную глубину, которые периодически оказывались под ногами?

Они все спускались и спускались, достигнув третьего этажа подвалов в тусклом освещении далеких ламп.

И чем дальше они продвигались, тем осторожнее становился Перс. Он постоянно поворачивался к Раулю и напоминал ему про необходимость держать руку, как и он, готовой для выстрела, хотя пистолета в ней теперь уже не было.

Внезапно громкий голос пригвоздил их к месту. Кто-то над ними кричал.

– Закрыватели дверей, срочно поднимитесь на сцену! Комиссар полиции хочет вас видеть!

Послышались шаги, и в темноте скользнули тени. Перс потянул Рауля за декорацию. Они наблюдали, как мимо них проходят старики, сгорбленные годами и многолетним бременем перестановки оперных декораций. Некоторые едва могли тащиться, другие, по привычке, низко опустив плечи и выставив вперед руки, искали двери, которые можно было бы закрыть.

Потому что это были закрыватели дверей – постаревшие бывшие рабочие сцены, которым милосердное руководство, сжалившись, поручило закрывать двери в подвалах и наверху. Они постоянно ходили взад и вперед под сценой, над ней и вокруг нее и закрывали двери. Их называли в то время – думаю, сейчас все они уже умерли – «охотниками за сквозняками».

Ибо сквозняки, откуда бы они ни исходили, очень вредны для голоса.

Перс и Рауль мысленно поздравили себя с удачей, которая избавила от случайных свидетелей их путешествия, поскольку некоторые из закрывателей дверей, либо будучи бездомными, либо по лени или по необходимости, оставались ночевать в Опере. Двое наших спутников рисковали наткнуться на кого-нибудь из них в полутьме, разбудить, вызвать любопытство. Расследование Мифруа невольно на время спасло их от этих непредвиденных встреч.

Но радость оказалась недолгой. Теперь другие люди спускались тем же путем, по которому поднялись закрыватели дверей. Каждый нес перед собой маленький фонарь. Они поворачивались во все стороны и осматривали все вокруг, очевидно, разыскивая что-то или кого-то.

– Дьявол! – прошептал Перс. – Не знаю, что они ищут, но они вполне могут найти нас. Надо бежать! Быстрей! И держите руку всегда готовой стрелять! Поднимите руку повыше, на уровень глаз, как будто вы сражаетесь на дуэли или ждете сигнала выстрелить. Пистолет оставьте в кармане. Быстро спускаемся! – Он увлек Рауля за собой на четвертый уровень подвала. – Это вопрос жизни и смерти! Вон туда, к той лестнице!.. Ах, какая дуэль, мсье, какая дуэль!..

Добравшись до пятого, нижнего, этажа, Перс перевел дыхание. Казалось, здесь он чувствовал себя в большей безопасности, чем на третьем этаже, но тем не менее руку он не опускал.

Рауль снова удивился про себя – впрочем, не требуя никаких объяснений, потому что понимал, что время для них еще не пришло, – этому необычному способу защиты: держать пистолет в кармане, а руку – на уровне глаз, готовой использовать ее, как будто пистолет находился в ней. Это была позиция дуэлянта того времени, ожидающего команды открыть огонь.

При этом Рауль помнил слова Перса: «Это проверенное, надежное оружие».

Отсюда напрашивался вполне логичный вывод: какая разница, надежны или ненадежны пистолеты, если ими не предполагается воспользоваться?

Но Перс остановил его смутные размышления. Подав юноше знак оставаться на месте, он сделал несколько шагов обратно вверх по лестнице, которую они только что покинули, затем быстро вернулся к Раулю.

– Как глупо, что мы не догадались раньше, – прошептал он. – Скоро мы избавимся от этих людей с фонарями… Это пожарные делают обход.

Двое мужчин замерли на пять долгих минут, затем Перс снова повел Рауля к лестнице, по которой они недавно спустились; но внезапно опять дал сигнал остановиться.

Перед ними во тьме что-то двигалось.

– Ложитесь! – шепнул Перс!

Они легли на пол как раз вовремя. Смутная тень с тусклым фонарем прошла рядом, почти коснувшись их. Они достаточно хорошо различили плащ, окутывавший фигуру незнакомца с головы до ног, и мягкую фетровую шляпу на голове.

Тень удалилась, держась ближе к стене и время от времени простукивая углы.

Перс выдохнул с облегчением

– Мы избежали встречи с ним. Этот человек меня знает и уже дважды препровождал в директорский кабинет.

– Это кто-то из полиции? – спросил Рауль.

– Намного хуже, – ответил Перс без дальнейших объяснений.

– Это не… он?

– Он? Нет. Если он подойдет спереди, мы увидим его светящиеся глаза! В темноте это наше небольшое преимущество. Но он может подойти сзади… Тогда нам конец – если не будем всегда держать руки перед глазами так, словно собираемся выстрелить из пистолета…

Не успел Перс закончить свою мысль, как перед обоими мужчинами возникло фантастическое лицо. Целое лицо, а не два желтых глаза. Но оно все светилось, пылало огнем!

Да, горящая голова на высоте человеческого роста, но без тела, приближалась к ним!

– О! – пробормотал Перс сквозь зубы. – Я впервые вижу его!.. Тот пожарный не был сумасшедшим! Он действительно его видел. Что это за пламя? Это не он. Но, возможно, он послал его к нам! Будьте осторожны! Не забывайте, держите руку на уровне глаз, во имя неба! На уровне глаз!

Горящая голова, казавшаяся посланцем из ада, пылающим демоном, все еще надвигалась на двух испуганных мужчин.

– Возможно, он посылает нам эту голову спереди, чтобы незаметнее подойти к нам сзади. Или сбоку. С ним никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Я знаю множество его трюков. Но с этим я еще не знаком. Бежим-ка отсюда! Лучше проявить осторожность. И держите руку на уровне глаз.

Они помчались по длинному подземному коридору. Через несколько секунд, показавшихся им долгими, долгими минутами, они остановились.

– Вообще-то, – сказал Перс, – он редко сюда заходит! Эта сторона его не особо интересует. Она не ведет ни к озеру, ни к его дому. Но возможно, он знает, что мы идем по его следу. Хоть я и обещал ему не вмешиваться в его дела…

С этими словами он оглянулся, Рауль тоже.

И снова увидели горящую голову позади – та следовала за ними. Она, похоже, двигалась быстрее, чем они, потому что им показалось, что голова стала ближе.

В то же время они начали различать неясный шум, природу которого было невозможно угадать; они просто осознали, что этот шум движется вместе с лицом-факелом. Это был скрежет или, скорее, визг, как будто тысячи гвоздей царапали классную доску или маленький камешек, попавший в кусочек мела, скрежещет по доске, издавая ужасающе невыносимый звук.

Они снова отступили, но пламенное лицо двигалось вперед, догоняя их. Теперь можно было хорошо разглядеть его черты: круглые и широко раскрытые глаза, нос немного перекошен, а рот – с большой отвисшей нижней губой. Это лицо напоминало кроваво-красную луну.

Как эта красная луна могла скользить во тьме на высоте роста человека без точки опоры, без тела, которое могло бы ее поддерживать, – по крайней мере, видимого тела? И как она могла передвигаться так быстро и уверенно с такими неподвижными глазами? И весь этот скрежет, хруст, визг, который сопровождал ее, – откуда он взялся?

Наступил момент, когда Перс и Рауль уже не могли отступать и прижались к стене, не зная, чего ожидать от этой непонятной огненной головы и, что казалось важнее теперь, от этого нарастающего непонятного шума, который казался сотканным из сотен маленьких звуков, кишащих во тьме под пламенем головы.

Огненное лицо приближалось к месту, где застыли Перс и Рауль.

И оба спутника, прижатые к стене, почувствовали, как от ужаса волосы встают дыбом у них на головах, потому что теперь они знали, откуда исходит эта тысяча звуков.

Отрядами, бесчисленными маленькими потоками они катились во тьме, спеша быстрее, чем волны, скользящие по песку во время восходящего прилива – маленькие ночные существа, бегущие под пламенем луны, под пламенем горящего лика.

Эти маленькие струйки проносились у них под ногами, карабкались по ногам, вверх, вверх… Рауль и Перс больше не могли сдерживать крики ужаса и боли.

Не могли они, конечно, и держать руки на уровне глаз, словно на дуэли, – их руки опустились к ногам, отпихивая и сбрасывая маленькие, освещенные горящей луной потоки, потоки, состоящие из тысяч отдельных комочков, полные лап, острых коготков и зубов.

Да-да, Рауль и Перс готовы были уже упасть в обморок, так же, как когда-то лейтенант пожарной охраны Папен. Но вот, услышав их крики, огненная голова повернулась к ним и заговорила:

– Не двигайтесь! Не двигайтесь! И главное – не следуйте за мной! Я крысолов!.. Дайте мне пройти с моими крысами!

И внезапно горящая голова исчезла, растворившись во тьме, зато коридор перед ней стал светлее. Это было результатом простого маневра, который крысолов только что проделал со своим тусклым фонарем. Ранее, чтобы не спугнуть крыс, он держал фонарь повернутым на себя, освещая собственную голову; теперь, чтобы ускорить их бегство, мужчина направил луч в черное пространство перед собой. Он поспешно проходил мимо, увлекая за собой пополчища крыс: карабкающихся, визжащих, издающих тысячи звуков.

Освобожденные, Перс и Рауль переводили дыхание, все еще дрожа.

– Мне следовало бы вспомнить, что Эрик рассказывал мне о крысолове, – проворчал Перс. – Правда, он не сказал мне, что тот выглядит подобным образом. Странно, что я никогда его не встречал раньше. Боже, я подумал, что это еще один из трюков чудовища… – он вздохнул. – Но нет. Он никогда не приходит сюда.

– Значит, мы далеко от озера? – спросил Рауль. – Когда же мы отправимся туда, мсье?.. Пойдемте к озеру! Пойдемте скорее к озеру! Там мы устроим шум, будем сотрясать стены, кричать! Кристина нас услышит. И он тоже услышит!.. И поскольку вы его знаете, мы сможем с ним поговорить!

– Вы как дитя! – усмехнулся Перс. – Мы не пойдем к озеру. Оттуда нам никогда не попасть в его дом.

– Почему это?

– Потому что именно там у него наилучшая защита. Я сам никогда не мог добраться до берега с домом! Озеро хорошо охраняется. Боюсь, что многие из навсегда пропавших – бывшие рабочие сцены, старые закрыватели дверей, – которых никогда больше не видели, просто пытались пересечь озеро… это ужасно… Я сам чуть не погиб, если бы чудовище вовремя меня не узнало! Мой совет, мсье, – никогда, никогда не приближайтесь к озеру. И самое главное – заткните уши, если услышите голос, поющий из-под воды, голос сирены.

– Но тогда, – продолжал Рауль, охваченный лихорадочным нетерпением и яростью, – что мы здесь делаем? Если вы ничем не можете помочь Кристине, позвольте мне, по крайней мере, умереть за нее.

Перс попытался успокоить юношу.

– У нас есть только один способ спасти Кристину Даэ, поверьте мне, – это проникнуть в эту обитель так, чтобы чудовище этого не заметило.

– Мы можем на это надеяться?

– Мсье! Если бы у меня не было такой надежды, я бы не пришел за вами!

– И каким же образом мы можем попасть в дом на озере, не пересекая само озеро?

– Через третий этаж, откуда нас так некстати прогнали. Теперь мы вернемся туда. Я скажу вам, мсье, – внезапно изменившимся голосом добавил Перс. – Я скажу вам точное место. Оно находится между задником и декорациями из «Короля Лахорского», именно в том месте, где умер Жозеф Бюке…

– О! Тот главный рабочий сцены, которого нашли повешенным?

– Да, – добавил Перс со странной интонацией, – и не смогли найти веревку!.. Пойдемте, смелее, наберитесь храбрости. И вперед! Держите руку опять перед глазами… Однако где же мы сейчас?

Перс снова приоткрыл свой потайной фонарь и направил поток света по двум широким коридорам, которые пересекались под прямым углом и своды которых терялись в бесконечности.

– Мы должны быть, – сказал он, – в той части, которая предназначена для службы водоснабжения. Но не вижу никакого огня из печей.

Он шел впереди Рауля, пытаясь определить дорогу, то и дело останавливаясь, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь из водопроводчиков. Они старались держаться подальше от затухающего огня подземных кузниц. Возле них Рауль замечал «демонов», которых описывала Кристина, рассказывая о своем первом подземном путешествии и первом пленении.

Так они постепенно вернулись в громадные подвалы под сценой.

Они теперь находились, по-видимому, на самом дне огромного котлована, на очень большой глубине, если учесть, что землю строители выкопали на пятнадцать метров ниже уровня подземных вод в этой части столицы. Им пришлось откачать всю воду – чтобы получить представление о количестве воды, выкачанной насосами, вы должны вообразить водоем такой же площади, как внутренний двор Лувра, и глубиной в полторы высоты башен Нотр-Дама. Но озеро строители сохранили.

Перс подошел к стене, постучал по ней и сказал:

– Если я не ошибаюсь, эта стена вполне может быть частью дома у озера!

Возможно, читателю будет интересно, как сооружалось дно и стенки резервуара.

Чтобы вода, окружающая здание, не соприкасалась со стенами, поддерживающими всю систему театрального оборудования – ибо все каркасы, металлические и деревянные сооружения, многочисленные мастерские, декорации в виде изображений на холсте должны быть надежно защищены от влаги, – архитектор вынужден был сконструировать по периметру двойную оболочку.

Строительство ее заняло целый год. Именно по стене первого, внутреннего корпуса оболочки постучал Перс, рассказывая Раулю о доме на озере. Для тех, кто знаком с архитектурой здания, жест Перса, казалось, указывал на то, что таинственный дом Эрика был построен в двойном корпусе, образованном большой стеной в виде кессона[42], затем кирпичной стеной, огромным слоем цемента и еще одной стеной толщиной в несколько метров.

При словах Перса Рауль прильнул к стене и жадно прислушался. Но он ничего не услышал – ничего, кроме отдаленных шагов, эхом отдававшихся по полу в верхних частях театра.

Перс снова затемнил свой фонарь.

– Осторожно! Не забудьте про руку. А теперь – тихо! Потому что мы попытаемся проникнуть в его дом.

И он повел Рауля к маленькой лестнице, по которой они только что спустились.

Они поднимались медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, вглядываясь в темноту и прислушиваясь, пока не достигли третьего уровня подвала.

Там Перс сделал знак Раулю встать на колени, и таким образом, опираясь на колени и на одну руку – другую руку наши путники по-прежнему держали готовой к выстрелу, – они приблизились к задней стенке.

Здесь стоял заброшенный задник к «Королю Лахорскому», а далее – и другие декорации. Между ними оставалось свободное место. Его как раз хватало, чтобы здесь поместилось тело – то самое, которое однажды было найдено повешенным… тело Жозефа Бюке.

Перс, все еще стоя на коленях, замер и прислушался.

Какое-то мгновение он, казалось, колебался и смотрел на Рауля, затем взглянул наверх, в сторону второго уровня подвала, откуда пробивался в промежутке между двумя досками слабый свет. Очевидно, этот свет и смущал Перса.

Наконец он кивнул и решился.

Он проскользнул между декорациями и задником к «Королю Лахорскому». Рауль последовал за ним.

Свободной рукой Перс ощупал стену. Рауль заметил, что в одном месте тот сильно надавил на стену, так же, как он надавил на стену в гримерной Кристины…

Камень поддался, образовав в стене отверстие.

На этот раз Перс достал из кармана пистолет и велел Раулю сделать то же самое, затем взвел курок.

И решительно, все еще на коленях, он пополз в отверстие в стене.

Раулю, которому не терпелось пробраться первым, пришлось довольствоваться тем, что он последовал за своим спутником.

Отверстие было очень узким. Почти сразу Перс остановился, и Рауль услышал, как он ощупывает камни вокруг себя. Потом он снова достал свой тусклый фонарь, прибавил света и, наклонившись вперед, что-то стал рассматривать под собой, после чего тут же снова его затемнил. Рауль услышал, как Перс произнес негромко:

– Нам придется упасть на несколько метров, не создавая шума. Снимите ботинки.

Перс тоже снял обувь и передал ее Раулю.

– Поставьте их у стены, – приказал он. – Мы заберем их, когда будем уходить.

Он немного продвинулся вперед. Затем развернулся, оставаясь на коленях, лицом к Раулю:

– Я повисну на руках, держась за край камня, и спрыгну. Вы сделаете точно так же. Не бойтесь: я поймаю вас.

Перс сделал так, как сказал; и вскоре Рауль услышал глухой звук от его падения. Молодой человек вздрогнул, опасаясь, что этот звук может выдать их присутствие.

Однако гораздо больше, чем этот шум, вызывало у Рауля тревогу отсутствие каких-либо других звуков. Ведь, по словам Перса, они только что проникли внутрь домика на озере – но он не слышал голоса Кристины! Ни крика! Ни зова! Ни стона! Боже мой, не пришли ли они слишком поздно?

Стоя на коленях, цепляясь за камень нервными пальцами, Рауль, в свою очередь, протиснулся в отверстие и повис, затем разжал пальцы и позволил себе упасть. И тут же почувствовал, как его подхватили крепкие руки.

– Это я! – прошептал Перс. – Тише!

Они застыли, прислушиваясь.

Никогда еще тьма не казалась им такой густой, а тишина – такой тяжелой и пугающей. Рауль зажал себе рот, чтобы не закричать: «Кристина! Это я! Ответьте мне, если вы живы, Кристина!»

Наконец Перс поднял фонарь и попытался найти над их головами дыру, через которую они спустились, но не нашел ее.

– О нет… Камень встал на место, закрыв проход.

И свет фонаря опустился вниз, скользнув вдоль стены на пол.

Перс наклонился и что-то подобрал – какую-то веревку, которую он секунду рассматривал и затем с ужасом отшвырнул.

– Пенджабская удавка[43]! – воскликнул он.

– Что это? – спросил Рауль.

– Веревка повешенного, которую так долго искали! – ответил Перс, содрогнувшись.

И, внезапно охваченный новым беспокойством, он направил маленький красный луч фонаря на стены, высветив нечто странное – ствол дерева, казалось, все еще живого, с листьями. И ветви этого дерева поднимались по всей стене и терялись в темноте потолка.

В полумраке сначала было трудно что-то понять. Они видели часть ветвей. А затем – один лист… И еще один… А за ними вообще ничего не просматривалось – ничего, кроме луча света, который казался отраженным от чего-то. Рауль скользнул рукой по этому непонятному отражению.

– О, вот это неожиданность. Стена из зеркала!

– Да, зеркало! – отозвался Перс с тревогой в голосе. И добавил, проведя рукой, державшей пистолет, по внезапно вспотевшему лбу: – Мы попали в камеру пыток!

ГЛАВА XXII.

Интересные и поучительные злоключения Перса в подвалах Оперы

Перс сам рассказал, как до той ночи тщетно пытался проникнуть в дом на озере через само озеро; как он обнаружил вход через третий этаж подвала и как, в конце концов, они с виконтом де Шаньи столкнулись с адским изобретением Призрака – камерой пыток. Вот написанный им отчет, который он оставил нам (при обстоятельствах, которые будут уточнены позже) и в котором я не изменил ни слова. Передаю его как есть, потому что не считаю нужным опускать личные переживания дароги[44], связанные с домом на озере, до того, как он оказался там с Раулем. Если на какое-то время это очень интересное начало кажется немного уводящим наше повествование в сторону от событий в камере пыток, то только затем, чтобы скорее вернуться к нему после того, как вы уясните для себя некоторые важные моменты, а также некоторые принципы и методы Перса, которые могут показаться вам довольно необычными.

История Перса

Это был первый раз, когда я вошел в дом на озере, – пишет Перс. Тщетно я упрашивал любителя люков – так у нас в Персии звали Эрика – открыть мне таинственные двери. Он всегда отказывался.

Я выведал многие его секреты и трюки, но напрасно пытался хитростью проникнуть в его обитель. С тех пор как я нашел Эрика в Опере, где он, похоже, поселился, я часто наблюдал за ним – то в верхних коридорах, то в подвалах, а иногда и на самом берегу озера, когда он думал, что остался один, и садился в маленькую лодку, уплывая к противоположной стене. Но темнота над озером не позволяла увидеть, в каком именно месте он открывал дверь в стене. Любопытство, а также ужасная идея, которая пришла мне в голову, пока я обдумывал несколько фраз, сказанных мне чудовищем, заставили меня однажды, когда я, в свою очередь, тоже думал, что один, усесться в маленькую лодку и направить ее к той части стены, где обычно исчезал Эрик. Именно тогда я повстречался с сиреной, которая охраняла эти места и чье очарование едва не стало для меня смертельным.

Не успел я отчалить, как тишина вокруг наполнилась странным пением. Это было одновременно и дыхание, и музыка; она нежно поднималась из вод озера и удивительным образом обволакивала меня. Звуки следовали за мной, сопровождали меня и были так пленительны, что не вызывали никакого страха. Напротив, желая приблизиться к источнику этой очаровательной и сладостной гармонии, я наклонился в своей маленькой лодке к воде, потому что не сомневался в том, что пение исходит от самих вод. Я уже находился на середине озера, и в лодке не было никого, кроме меня. Голос – теперь он слышался отчетливо – был рядом со мной, в воде. Я наклонился… еще немного… Гладь озера оставалась совершенно ровной. Свет луны, пройдя сквозь вентиляционное отверстие с улицы Скриба, не показал мне абсолютно ничего на гладкой, черной поверхности воды. Я немного потряс головой, надеясь избавиться от возможного звона в ушах, но мне пришлось признать, что никакой звон в ушах не бывает настолько гармоничным, как это певучее притягательное дыхание, следовавшее за мной.

Если бы я был суеверным и впечатлительным, я бы обязательно подумал, что встретил сирену, призванную заворожить путешественника, рискнувшего пуститься в плавание по водам к дому на озере. Но, слава богу, я из страны, где слишком любят все волшебное и поэтому знакомы со всей его подноготной, и я сам когда-то довольно глубоко изучал магию. С помощью простых трюков любой, кто знает свое дело, может заставить работать податливое человеческое воображение.

Так что я не сомневался, что столкнулся с новым изобретением Эрика, но оно было настолько совершенным, что склоняться за борт маленькой лодки меня побуждало не столько желание насладиться очарованием этого пения, сколько раскрыть его секрет.

Я склонялся все больше и больше. Внезапно две чудовищные руки появились из воды и схватили меня за шею, увлекая вниз с непреодолимой силой. Я, конечно, погиб бы в этой схватке, если бы не успел издать крик, по которому Эрик меня узнал.

Потому что это был он, и вместо того, чтобы утопить меня, как он, несомненно, намеревался, Эрик подхватил меня и, подплыв к берегу, осторожно усадил на землю.

– Очень опрометчиво с вашей стороны, – сказал он, встав передо мной, пока эта адская вода потоками стекала с нас обоих. – Зачем вы пытались проникнуть в мой дом? Я вас не приглашал. Я не хочу видеть ни вас, ни кого-либо еще на всем свете! Или вы спасли мне жизнь только для того, чтобы сделать ее невыносимой? Как ни была бы велика оказанная услуга, Эрик в конечном итоге может забыть о ней, тогда ничто не удержит Эрика, даже сам Эрик.

Он продолжал говорить, но теперь у меня не было другого желания, кроме как узнать секрет того, что я назвал про себя «трюком с сиреной». Он был не прочь удовлетворить мое любопытство, потому что Эрик хоть и настоящий монстр – увы, именно так я его оцениваю после того, как имел возможность наблюдать за ним в Персии, – в некотором отношении он по-прежнему остается самонадеянным и тщеславным ребенком. Для него нет ничего приятнее, чем, после того как он поразил мир, продемонстрировать всю поистине чудесную изобретательность своего ума.

Он рассмеялся и показал мне длинный стебель тростника.

– При помощи этой простой штуки, – сказал он мне, – очень удобно дышать и петь под водой! Этому я научился у пиратов Тонкина, которые, пользуясь тростниковыми палочками, способны скрываться, целыми часами прячась на дне реки[45].

Я сурово возразил:

– Но эта простая штука чуть не убила меня! И, возможно, оказалась смертельной для других!

Он не ответил, но стал надвигаться на меня с той детской угрозой, которую я хорошо в нем знаю. Я не позволил ему запугать меня и резко продолжил:

– Вы помните, что обещали мне, Эрик? Больше никаких убийств!

– Неужели, – спросил он с невинным выражением лица, – я кого-то убивал?

– Мерзавец! – воскликнул я. – Вы что же, забыли «розовые часы» Мазендерана[46]?

– Да, – отозвался он, внезапно погрустнев. – Мне хотелось бы оставить это в прошлом… Хотя я неплохо повеселил маленькую султаншу.

– Это, конечно, прошлое… – заметил я. – Но есть и настоящее… И вы в ответе передо мной за это настоящее, потому что его не существовало бы для вас, если бы я так не решил! Помните, Эрик: я спас вам жизнь!

И я воспользовался новым поворотом разговора, чтобы затронуть тему, которая с некоторых пор занимала мои мысли.

– Эрик, – начал я. – Эрик, поклянитесь мне…

– Вы же знаете, я не держу клятв, – прервал он меня. – Клятвы – это ловушка для простаков.

– Скажите мне… Вы можете сказать мне?..

– Сказать – что?

– Люстра… Люстра, Эрик…

– Что – люстра?

– Вы знаете, что я имею в виду.

– Ах, люстра! – засмеялся он. – Это я могу вам сказать! Я ничего не сделал, чтобы она упала. Износились крепления, только и всего.

Смех делал Эрика еще более устрашающим. Запрыгивая в лодку, он продолжал хохотать так зловеще, что я не мог не содрогнуться.

– Крепления износились, драгоценный мой дарога! Совершенно износились! Люстра упала сама по себе. А теперь позвольте дать вам совет, дарога: идите и обсохните, если не хотите простудиться! И никогда не садитесь в мою лодку. А главное – никогда не пытайтесь проникнуть в мой дом. Я не всегда бываю там, дарога. И мне было бы больно посвящать вам реквием!

Говоря это, он стоял на корме лодки, смеялся и по-обезьяньи размахивал руками. Тогда он выглядел, словно перевозчик по реке Лете, лишь золотые глаза нарушали сходство. И вскоре я видел только эти глаза во тьме озера, но наконец исчезли и они.

С этого дня я оставил попытки проникнуть в его жилище через озеро. Очевидно, этот вход охранялся слишком хорошо, особенно с тех пор, как Эрик узнал, что он известен мне. Но я не сомневался, что должен быть и другой, потому что не раз видел, как Эрик исчезал на третьем этаже подвала. Я пытался выследить его, но не мог понять, каким образом он это делал.

Не устану повторять, что с тех пор, как нашел Эрика поселившимся в Опере, я жил в постоянном ужасе перед его ужасными фантазиями, и не в том, что касалось меня, конечно, – прежде всего я боялся за других[47]. И когда в театре происходил какой-нибудь несчастный случай, какое-нибудь роковое событие, я всегда говорил себе: «это может быть Эрик!..» с таким же постоянством, с каким другие люди вокруг меня говорили: «Это Призрак!»

Сколько раз я слышал, как люди произносили эту фразу и улыбались… Несчастные! Если бы они знали, что этот Призрак существует во плоти и намного более ужасен, чем та призрачная тень, о которой они болтали, клянусь, они перестали бы смеяться! Если бы они знали только, на что способен Эрик, особенно в таком удобном для маневров пространстве, как Опера! И если бы они могли прочесть мои ужасные мысли!..

Тревога во мне росла. Хотя Эрик важно и торжественно объявил мне, что он сильно изменился и стал добродетельнейшим из людей после того, как сумел «стать любимым ради себя самого» – фраза, которая сразу же привела меня в полное недоумение, – я не мог не содрогаться, думая о монстре. Его ужасное, уникальное и отталкивающее уродство подвергло самому тяжкому испытанию его человечность, и мне часто приходило в голову, что он снял с себя всякие обязательства по отношению к человеческому роду. Тот хорошо знакомый мне хвастливый тон, каким он рассказывал мне о своих любовных победах, только усилил мое беспокойство, потому что я предвидел, что это станет причиной новых и еще более ужасных драм, чем все предыдущие. Я знал, до какой высочайшей степени отчаяния может дойти боль Эрика, и фразы, которые он обронил, наполняли мои мысли страхом, смутно предвещая самую жуткую катастрофу.

Ко всему прочему, я обнаружил, что между монстром и Кристиной Даэ установились странные отношения. Прячась в кладовой, расположенной рядом с гримерной юной дивы, я стал свидетелем замечательных музыкальных представлений, которые, очевидно, погружали Кристину в самозабвенный восторг. Но все же я не мог понять, как голос Эрика – несомненно, звучный, как гроза, или нежный, как голос небесного ангела – мог заставить забыть девушку о его уродстве. Я все понял, когда узнал, что Кристина его никогда не видела!

У меня была возможность войти в гримерную певицы. Вспомнив уроки, которые Эрик когда-то мне преподал, я без труда обнаружил механизм, приводивший во вращение стену, которая поддерживала зеркало. Я увидел устройство из пустотелых кирпичей, использовавшихся как трубки, передающие голос, чтобы он звучал так, словно Эрик находится рядом с Кристиной. Там же я обнаружил проход, ведущий к фонтану и подземелью – к проходу коммунаров, – а также люк, который позволял Эрику проникать в подвал прямо под сценой.

А несколько дней спустя я испытал настоящее потрясение, когда собственными глазами увидел Эрика и Кристину Даэ вместе. Я смотрел, как монстр склонился над маленьким плачущим фонтаном в проходе коммунаров (в самом конце, под землей) и смачивал холодной водой лоб девушки, которая лежала у него на коленях в глубоком обмороке. Рядом с ними тихо стоял белый конь – конь из «Пророка», который исчез из подземных конюшен оперного театра.

Случайно я выдал свое присутствие – и это было ужасно. Его золотые глаза метали искры, и, не успев сказать ни слова, я был оглушен ударом по голове. Когда же пришел в себя, Эрик, Кристина и белый конь исчезли. Я не сомневался, что несчастная стала пленницей в доме у озера. Без колебаний я решил отправиться на берег, несмотря на очевидную опасность подобного предприятия.

В течение двадцати четырех часов я наблюдал, притаившись на темном берегу, ожидая появления чудовища, потому что, как мне казалось, он должен выйти за продуктами. И в этой связи я должен сказать, что, когда он появлялся в Париже или осмеливался показываться на публике, он надевал нос из папье-маше с приделанными к нему усами вместо своего ужасного носового отверстия. Это не делало его вид приятным, так как люди, видя Эрика, шептались за его спиной, называя его «живой смертью». Но это делало его внешность почти – я подчеркиваю: почти – терпимой.

Итак, я поджидал Эрика на берегу озера – озера Аверно[48], как он много раз называл сей водоем, мрачно усмехаясь, – и, утомленный своим долгим долготерпением, решил, что он ушел другим путем – через третий уровень подвала. Но вдруг услышал в темноте негромкое хлюпанье и увидел, как сверкают два золотых глаза. Вскоре лодка приблизилась. Эрик спрыгнул на берег и подошел ко мне.

– Вот уже двадцать четыре часа, как вы здесь, – сказал он мне. – Вы доставляете мне беспокойство. Предупреждаю: все это закончится очень плохо! И вы сами напрашиваетесь, хотя я невероятно терпелив к вам!.. Вы думаете, что следите за мной, наивный упрямец, но это я слежу за вами и знаю все, что вам известно обо мне. Я пощадил вас вчера в проходе коммунаров. Но не дай бог мне еще раз увидеть вас там! Вы на редкость опрометчивы, и мне интересно, насколько далеко может зайти ваша глупость!

Он был так зол, что я удержался от каких-либо слов. Пыхтя, как тюлень, он озвучил свою ужасную мысль, которая совпадала с моей самой страшной мыслью.

– Вам нужно усвоить раз и навсегда – раз и навсегда, вы поняли? – смысл моих слов! Ваше безрассудство привело к тому, потому что вас уже дважды останавливал человек в фетровой шляпе, который не знал, что вы делаете в подвалах, и который отвел вас к директорам. Ваше счастье, что они приняли вас за эксцентричного иностранца, интересующегося сценическими эффектами и устройством театра за кулисами (да-да, я был там, в кабинете; вы прекрасно знаете, что я повсюду). Если подобное будет повторяться, люди в конечном итоге зададутся вопросом: что вы здесь ищете? И когда узнают, что вы ищете Эрика, они тоже захотят найти Эрика… И обнаружат дом на озере. И тогда, черт возьми, наивный вы упрямец, больше я ни за что не отвечаю!

Он продолжал пыхтеть, как тюлень.

– Вы понимаете это? Если тайны Эрика не останутся тайнами Эрика, то это закончится очень плохо для многих представителей рода людского! Это все, что я могу вам сказать, потому что и так выразился достаточно ясно. Даже будучи настолько упертым глупцом, вы должны наконец понять, что это значит!

Он сел на корму лодки и начал постукивать каблуками по ее деревянному корпусу, ожидая моего ответа. Я проговорил:

– Я пришел сюда не за вами.

– За кем же тогда?

– Вы прекрасно знаете: за Кристиной Даэ!

Он возразил мне:

– Я имею полное право назначить ей встречу у себя дома. Меня любят таким, какой я есть.

– Это неправда, – сказал я. – Вы похитили ее и удерживаете в плену!

– Послушайте, – обратился он ко мне. – Обещаете ли вы мне больше не вмешиваться в мои дела, если я докажу вам, что меня любят ради меня самого?

– Да, я обещаю вам, – без колебаний ответил я, потому что прекрасно понимал, что монстр никогда этого не докажет.

– Ну, вот и хорошо. Это же так просто! Кристина Даэ покинет мой дом, когда ей заблагорассудится, и вернется ко мне! Да, вернется! Потому что ей у меня понравится. Она вернется ко мне, потому что любит меня!

– Сомневаюсь, что она вернется. Но ваш долг – отпустить ее.

– Мой долг, наивный упрямец, – это моя воля. А моя воля – отпустить ее, потому что она вернется. Потому что она любит меня! Все это, говорю вам, закончится свадьбой, свадьбой в церкви Мадлен! Понятно вам, глупец? Знаете ли вы, что мой свадебный гимн уже написан? И вы еще услышите его!

Ритмично постукивая каблуками по дереву лодки, он мелодично пропел:

– Кирие, кирие, кирие элейсон[49]! Вы услышите, услышите этот гимн!

– Послушайте, – заключил я, – я поверю вам, если увижу, как Кристина Даэ выйдет из дома на озере и свободно вернется туда!

– И вы больше не будете вмешиваться в мои дела? Ну что ж! Вы увидите это уже сегодня вечером. Приходите на бал-маскарад. Мы с Кристиной немного побудем там. Потом вы спрячетесь в кладовой и увидите, что Кристина, которая вернется в свою гримерную, охотно последует вновь за мной через проход коммунаров.

– Я обязательно приду.

Если бы я действительно увидел это, мне бы пришлось только поклониться и отойти в сторону, потому что даже очень красивая женщина имеет право любить самого ужасного монстра, особенно когда очарована его музыкой и сама является выдающейся певицей.

– А теперь уходите! Мне нужно идти, чтобы сделать кое-какие покупки.

Поэтому я ушел, все еще беспокоясь о Кристине Даэ, но еще больше тем, что Эрик, говоря о моем безрассудстве, озвучил сидевшую глубоко внутри меня самого страшную мысль. «Чем все это закончится?» – спрашивал я себя.

И хотя я фаталист по складу своего характера, я не мог избавиться от невыразимо гнетущего чувства из-за той невероятной ответственности, которую я когда-то взял на себя, оставив в живых чудовище, представляющее собой угрозу «для многих представителей рода людского»…

К моему огромному изумлению, все произошло так, как предсказал Эрик. Кристина Даэ покинула дом на озере и вернулась туда без всякого принуждения, и так повторялось несколько раз. Я попытался не думать больше об этой любовной истории, но это было очень трудно, и особенно – из-за моих ужасных мыслей – не думать об Эрике. Однако, соблюдая крайнюю осторожность, я не стал повторять ошибку, появляясь на берегу озера или в проходе коммунаров. Но идея найти секретный путь в дом с третьего этажа подвала не оставляла меня, и я неоднократно спускался туда, зная, что днем чаще всего там никого не было. Я проводил бесконечные часы, прощупывая стены большими пальцами, скрываясь за декорациями к «Королю Лахорскому», оставленными в этом месте, не знаю почему, ведь «Короля Лахорского» играли нечасто. И мое терпение было вознаграждено.

Однажды я увидел, как Эрик приближается ко мне, передвигаясь на четвереньках. Я был уверен, что он меня не видит. Он прополз между декорациями и задником, подошел к стене и в месте, которое я запомнил, нажал на пружину. Она отодвинула камень, открыв ему проход. Монстр исчез в этом проходе, и камень закрылся за ним. У меня в руках была тайна чудовища, тайна, которая давала мне возможность в любое время проникать в дом на озере!

Чтобы убедиться в правильности своего открытия, я подождал не менее получаса и, в свою очередь, нажал на пружину. Все произошло так же, как и с Эриком – пружина сработала. Но я не позаботился о том, чтобы самому залезть в дыру, зная, что Эрик дома. Мысль о том, что Эрик может застать меня здесь врасплох, напомнила мне о смерти Жозефа Бюке, и, не желая ставить под угрозу свою находку, которая могла бы спасти жизни «многих представителей рода людского», я покинул подвалы театра.

Вы, конечно, понимаете, что меня продолжали интересовать отношения Эрика и Кристины Даэ, и не из-за нездорового любопытства, а из-за тех страшных мыслей, о которых я уже говорил. Если Эрик обнаружит, что он нелюбим, от него можно ожидать чего угодно. И, не переставая осторожно бродить по Опере, я вскоре узнал печальную правду о любви чудовища. Разум Кристины был скован ужасом, но сердце милого ребенка целиком принадлежало виконту Раулю де Шаньи. Пока они оба невинно играли в помолвленную пару в верхней части Оперы – спасаясь от чудовища, – они не подозревали, что кое-кто присматривает за ними. Я уже был готов на все: даже убить монстра, если потребуется, и затем предстать перед правосудием. Но Эрик не появлялся – хотя за это я уже не мог поручиться.

План мой был таков: я предполагал, что ревность рано или поздно заставит чудовище покинуть свое жилище, и это даст мне возможность беспрепятственно проникнуть в дом на озере через третий уровень подвала. Мне было очень важно – ради общей безопасности – точно знать, что находится в доме!

Однажды, устав ждать удобного случая, я рискнул открыть камень и тут же услышал потрясающую музыку: монстр работал над своим «Торжествующим Дон Жуаном». Я знал, что это было делом всей его жизни. Не смея пошевелиться, я застыл у входа в дыру. Эрик на какое-то время перестал играть и принялся расхаживать по своему жилищу, как безумный. Его громовой голос гулко отразился от стен: «Он должен быть закончен – полностью закончен!» Даже это не успокоило меня, и когда музыка возобновилась, я осторожно закрыл камень. Но даже тогда до меня все еще доносилось смутное далекое пение, идущее из глубины земли, как когда-то пение сирены поднималось из-под воды. И я вспомнил слова рабочих сцены, нашедших тело Жозефа Бюке, о том, что рядом с повешенным они слышали звуки, «похожие на пение мертвых».

В день похищения Кристины Даэ я пришел в театр довольно поздно, боясь узнать плохие новости. У меня был ужасный день, потому что, прочитав утреннюю газету, в которой сообщалось о предстоящей свадьбе Кристины и виконта де Шаньи, я не переставал думать, не лучше ли мне, в конце концов, разоблачить чудовище, сообщив о нем в полицию. Но разум возобладал, и я понял, что подобные действия только ускорят возможную катастрофу.

Когда экипаж доставил меня к оперному театру, я посмотрел на здание со странным удивлением – неужели оно все еще на месте?

Но я, как и любой восточный человек, немного фаталист, поэтому вошел в Оперу, ожидая чего угодно.

Похищение Кристины Даэ прямо с представления во время исполнения сцены в тюрьме, которое, естественно, всех повергло в шок, выглядело для меня вполне закономерным. Мне было совершенно ясно, что ее похищение – дело рук Эрика, непревзойденного короля фокусников и мистификаторов. И я подумал, что на этот раз пришел конец и Кристине, и, возможно, всем остальным.

В первое мгновение мне даже захотелось попытаться убедить всех этих людей, находившихся в театре, покинуть здание. Но меня остановила мысль о том, что меня примут за сумасшедшего. К тому же я знал, что если закричу, например, что-нибудь вроде «Пожар!!!», чтобы выгнать всех, то могу стать причиной еще большей катастрофы – люди в панике могли задавить и затоптать друг друга.

Тем не менее я лично решил действовать без дальнейшего промедления. Момент показался мне наиболее благоприятным: Эрик, по всей вероятности, думал в этот час только о своей пленнице. Я собирался воспользоваться такой возможностью, чтобы проникнуть в его жилище через третий этаж подвала, и позвал с собой несчастного, отчаявшегося молодого виконта, который сразу же откликнулся с полным доверием, глубоко меня тронув. Я послал своего слугу за пистолетами, и Дариус принес их нам в гримерную Кристины. Я отдал виконту пистолет и посоветовал ему быть готовым стрелять, также как и я сам, потому что за стеной нас мог ждать Эрик. Наш путь лежал через проход коммунаров, а затем через люк.

Молодой виконт, увидев пистолеты, спросил, не предстоит ли нам дуэль. «Действительно, нам предстоит дуэль, – ответил я. – Да еще какая дуэль!» Но у меня не было времени что-то объяснять. Виконт храбр, но он почти ничего не знал о своем противнике. И это было очень хорошо!

Что такое дуэль с самым умелым воином по сравнению с боем с самым потрясающим из фокусников? Даже мне с трудом верилось в то, что я собираюсь вступить в борьбу с человеком, который виден только тогда, когда он сам этого хочет, и который, напротив, видит все вокруг, когда вас окружает полная тьма!.. С человеком, чьи странные познания и умения, воображение и ловкость позволяют ему использовать все природные силы, объединяя их в иллюзию, которая полностью владеет вашим зрением и слухом! И это в подвалах Оперы – в стране фантасмагории! Разве можно представить себе это без содрогания? Способен ли кто-нибудь предугадать, что произойдет с ним в пяти нижних и двадцати пяти верхних этажах Оперы, находящихся под абсолютным контролем этакого заигравшегося и жестокого Робера-Удена, который то смеется, то ненавидит, то опустошает карманы, то убивает!.. Подумайте, как можно сражаться с мастером ловушек? Боже мой! В моей стране, в наших дворцах и домах он сделал множество удивительных люков, лучших из всех! Сразитесь с Любителем люков в стране люков!

Я надеялся, что Эрик находится подле Кристины Даэ в домике на озере, куда ему пришлось доставить ее, находившуюся, без сомнения, в обмороке. Но он мог быть и где-то рядом с нами, готовя пенджабскую удавку – эта мысль вызывала во мне настоящий ужас.

Никто лучше него не умеет бросать пенджабские удавки – он является принцем душителей так же, как и королем фокусников. Однажды, когда он закончил развлекать маленькую султаншу – в те «розовые часы» Мазендерана[50], та попросила, чтобы он придумал нечто такое, что заставит ее вздрогнуть. И он не нашел ничего лучше, чем забавы с пенджабскими удавками. Эрик научился дьявольскому искусству удушения в Индии. Его оставляли во дворе наедине с воинами – чаще всего приговоренными к смертной казни, – вооруженными длинным копьем и палашом. У Эрика была только удавка. В тот момент, когда воин думал, что убьет Эрика одним умелым ударом, взвивалось в воздух лассо. Одним движением запястья Эрик затягивал тонкую удавку вокруг шеи своего противника и тут же тащил его к ногам маленькой султанши и ее приближенных, наблюдавших за поединком в окно и аплодировавших. Маленькая султанша тоже научилась бросать пенджабскую удавку и таким образом убила нескольких наложниц своего султана и даже гостивших у нее друзей.

Но я бы предпочел оставить ужасную тему «розовых часов» Мазендерана. Упоминаю о них только потому, что, спустившись с виконтом де Шаньи в подвалы Оперы, я должен был защитить своего спутника от постоянной угрозы оказаться задушенным. Конечно, в темноте подвалов мои пистолеты были нам ни к чему. Однако я не сомневался, что, не воспрепятствовав открыто нашему проникновению через зеркало в проход коммунаров, Эрик мог тем не менее попытаться задушить нас. У меня не было времени объяснить все это виконту, но если бы оно и было, не знаю, стал бы я рассказывать молодому человеку, что в любой момент к нему может полететь смертоносное лассо. Усложнять ситуацию было совершенно незачем, и я ограничился тем, что посоветовал виконту де Шаньи всегда держать руку на уровне глаз, согнув ее в положении дуэлянта, ожидающего команды стрелять. Это положение исключает возможность даже самому ловкому душителю накинуть удавку на шею. Одновременно с шеей лассо обхватывает и руку, и петлю можно легко снять.

Избежав встречи с комиссаром полиции, запирателями дверей, а затем с пожарными, оставшись незамеченными человеком в фетровой шляпе и впервые встретив крысолова, мы с Раулем благополучно достигли третьего этажа подвала. Между задником и декорациями к «Королю Лахорскому» я отодвинул камень, и мы спрыгнули в дом, который Эрик построил себе в двойном каркасе фундамента оперного театра.

Эрик сделал это беспрепятственно, потому что он являлся одним из лучших мастеров кирпичной кладки у Филиппа Гарнье, архитектора Оперы. Когда работы были официально приостановлены во время войны, осады Парижа и Коммуны, он тайно, в одиночку продолжил трудиться.

Я был достаточно знаком с Эриком, дабы лелеять надежду, что готов к любым его трюкам. Но попав в его дом, я содрогнулся, ибо знал, что он сделал с дворцом в Мазендеране. Из самого безопасного сооружения в мире здание вскоре превратилось в дом дьявола, где больше нельзя было произнести ни слова без того, чтобы вас не подслушали и эхо не разнесло все сказанное по всему дворцу. Сколько горьких семейных драм и кровавых трагедий породило чудовище своими люками! Кроме того, во дворце, после того как Эрик его «перестроил», стало невозможно точно определить, где находишься. Он привнес туда удивительные изобретения. Однако самым странным, ужасным и опасным из всех оказалась камера пыток. За редким исключением, когда маленькая султанша развлекалась тем, что мучила мелких обывателей, туда помещали только приговоренных к смертной казни. На мой взгляд, это была самая отвратительная часть «розовых часов» Мазендерана. Правда, когда несчастный, который попадал в камеру пыток, «получал достаточно», ему всегда «милосердно» разрешалось прекратить свои страдания с помощью удавки из Пенджаба, которую оставляли в его распоряжении у подножия железного дерева!

Теперь вы можете представить мое состояние, когда я обнаружил, что комната, в которую мы с виконтом попали, была точной копией камеры пыток «розовых часов» Мазендерана?

Под нашими ногами я нашел пенджабскую удавку, которой так боялся весь вечер. Я был убежден, что ее использовали и для Жозефа Бюке. Главный рабочий сцены, вероятно, как и я, однажды вечером заметил Эрика, когда тот сдвигал камень на третьем уровне подвала. Любопытства ради он тоже попытался туда проникнуть, когда камень закрыл выход. Рабочий попал в камеру пыток и уже не вышел оттуда, повешенный монстром. Я легко представил, как Эрик тащит тело, от которого он хотел избавиться, к декорациям «Короля Лахорского» и вешает его там в качестве устрашения, чтобы суеверный ужас отпугивал желающих приблизиться к этому месту.

Но, поразмыслив, Эрик вернулся за необычной удавкой, которая сделана из кошачьих внутренностей и могла бы возбудить любопытство следователя. Вот и причина исчезновения веревки у висельника.

И вот теперь я обнаружил пенджабскую удавку у наших ног в камере пыток!.. Я не трус, но на моем лице выступил холодный пот.

Фонарь, которым я освещал стены этой гнусной камеры, дрожал в моей руке.

Виконт заметил это и спросил:

– В чем дело?

Резким жестом я велел ему замолчать, потому что у меня все еще оставалась безумная надежда, что монстр до сих пор не знает о том, что мы находимся в камере пыток.

И даже эта надежда не означала спасение, потому что я допускал, что камера пыток служила защитным барьером при входе в дом со стороны третьего этажа подвала и, возможно, действовала автоматически.

Да, скорее всего, мучения должны были начаться автоматически.

Но кто мог сказать, какие движения со стороны непрошенных гостей запускали эти механизмы?

Я призвал своего спутника сохранять максимальную неподвижность.

Над нами повисла гнетущая тишина.

Красный фонарь продолжал скользить по стенам камеры пыток… Я узнал ее! Узнал…

ГЛАВА XXIII.

В камере пыток

Продолжение истории Перса

Мы находились в центре небольшой комнаты идеально шестиугольной формы. Все шесть стен ее являлись зеркалами. По углам отчетливо различались сегменты зеркал, прикрепленные к вращающимся барабанам. Да, это была она – та самая камера. Я узнал железное дерево в углу с одной длинной веткой – виселицей.

Схватив руку своего спутника, я почувствовал, как виконт дрожит, готовый звать свою невесту, кричать, что пришел ее спасти. Я опасался, что он не сможет сдержаться.

Внезапно мы услышали шум слева от себя.

Сначала это было похоже на скрип открывшейся и закрывшейся двери в соседней комнате на фоне приглушенного стона. Я еще сильнее сжал руку Рауля, и тогда мы отчетливо услышали слова:

– Решайте, все в ваших руках! Свадебный гимн или заупокойная месса?

Я узнал голос чудовища.

Снова раздался стон.

После чего последовало долгое молчание.

Теперь я был уверен: монстр не знает о нашем присутствии в его доме, иначе принял бы меры к тому, чтобы мы его не услышали. Для этого ему достаточно было плотно закрыть маленькое невидимое окошко, через которое любители помучить других заглядывают в камеру пыток.

И к тому же у меня не вызывало сомнений: проведай Эрик, что мы там, мучения начались бы сразу.

Таким образом, на тот момент у нас имелось одно большое преимущество перед Эриком: мы находились рядом с ним, а он ничего об этом не знал.

Главным теперь было – оставить его в неведении. Ничего я так не боялся, как импульсивности Рауля, который хотел буквально прорваться сквозь стены, чтобы прийти на помощь Кристине Даэ, чьи стоны, как нам казалось, мы слышали время от времени.

– Заупокойная месса – не слишком веселая музыка! – продолжил голос Эрика. – Но зато свадебный марш – он просто великолепен! Вам нужно принять решение! Определитесь, чего вы хотите. Я не могу больше жить вот так, в дыре глубоко под землей, как крот! «Торжествующий Дон Жуан» закончен, и теперь я хочу начать жить как все. Хочу, чтобы у меня была жена, как у всех, и чтобы мы выходили гулять по воскресеньям. Я изобрел маску, которая сделает меня похожим на обычного человека. На нас даже не обернутся. Вы станете самой счастливой из женщин. И мы будем петь сами для себя, пока не умрем от наслаждения… Вы плачете! Вы меня боитесь!.. Но в глубине души я ведь не злой! Полюбите меня – и вы увидите! Чтобы быть добрым, мне не хватало только любви! Если вы полюбите меня, я стану нежным, как ягненок, и вы сможете делать со мной все, что захотите.

Стоны, сопровождавшие эту своеобразную любовную литанию, нарастали и нарастали. Никогда я не слышал ничего более отчаянного, и мы с Раулем поняли, что эти жуткие стенания принадлежат самому Эрику. Что касается Кристины, то она, вероятно, стояла у противоположной стены, онемев от ужаса, не имея сил кричать, глядя на монстра.

Этот плач был тоскливым, гулким и безнадежным, как рокот океана.

В конце концов из горла Эрика трижды вырвался вопль.

– Вы меня не любите! Вы меня не любите! Вы меня не любите!

Потом его голос смягчился:

– Почему вы плачете? Вы же знаете, что причиняете мне боль…

Молчание.

Это молчание для нас было надеждой – надеждой, что она здесь, за стеной. И мы думали только о том, как предупредить Кристину Даэ о нашем присутствии, чтобы монстр ничего не заподозрил.

Сейчас существовал только один способ выйти из камеры пыток – только если Кристина откроет нам дверь; лишь в этом случае мы могли бы помочь ей, ведь мы даже не знали, где находится эта дверь.

Внезапно тишину в соседней комнате нарушил звук электрического звонка.

В ответ раздался громовой голос Эрика:

– К нам кто-то звонит? Что ж, заходите, милости просим! – и он мрачно усмехнулся. – Кто же нас беспокоит? Подождите меня немного здесь. Я пойду скажу сирене, чтобы она открыла.

Шаги удалились, хлопнула дверь. У меня не было времени размышлять о новом злодеянии, которое сейчас произойдет; я забыл, что чудовище вышло, возможно, только для нового преступления; я понимал только одно: Кристина за стеной осталась одна!

Рауль уже звал ее.

– Кристина! Кристина!

Мы слышали то, что говорилось в соседней комнате, значит, и нас должно быть там слышно. Однако виконту пришлось несколько раз повторить свой призыв.

Наконец до нас донесся слабый голос.

– Это сон?.. – произнесла она.

– Кристина! Кристина! Это я, Рауль!

Тишина.

– Ответьте мне, Кристина… если вы одна, во имя всего святого, ответьте мне.

Затем голос Кристины прошептал имя Рауля.

– Да! Да! Это я! Это не сон!.. Кристина, поверьте! Мы здесь, чтобы спасти вас… Но будьте осторожны – когда вы услышите приближение чудовища, предупредите нас.

– Рауль… Рауль!

Несколько раз она просила повторить ей, что это не сон и что Рауль явился за ней вместе с надежным человеком, который знаком с секретами Эрика.

Но тотчас же поспешная радость, которую мы все испытали, сменилась еще большим кошмаром. Она потребовала, чтобы Рауль немедленно ушел. Ее трясло от мысли, что Эрик обнаружит и без колебаний убьет молодого человека. Она рассказала нам в нескольких торопливых словах, что Эрик сошел с ума от любви и что он решил убить себя вместе со всем миром, если она не согласится стать его женой перед лицом гражданских властей и священником церкви Мадлен. Он дал ей время на размышление до одиннадцати часов следующего вечера. Это последний срок. Тогда ей придется выбирать, как он говорил, между свадебным гимном и похоронной мессой. И Эрик произнес фразу, которую Кристина не совсем поняла: «Да или нет? Если нет, все будут мертвы и похоронены…»

Но я полностью понял эти слова, потому что они с ужасающей точностью совпадали с моими страшными мыслями.

– Вы можете сказать нам, где Эрик? – задал я вопрос Кристине.

Она ответила, что он, должно быть, вышел из дома.

– Вы можете посмотреть, так ли это?

– Нет… Я привязана… И не могу сделать ни одного движения.

Узнав об этом, мы с Раулем не смогли сдержать крика ярости.

Спасение для всех троих зависело сейчас от свободы движений девушки.

– Но где же вы? – спросила Кристина. – В моей комнате всего две двери: одна – в спальню в стиле Луи-Филиппа, о которой я вам говорила, Рауль! Через нее входит и выходит Эрик. И другая – которую он никогда не открывал передо мной и к которой он запретил мне когда-либо приближаться, потому что она, по его словам, самая опасная из дверей: дверь в камеру пыток!

– Кристина, мы за этой дверью!

– Вы в камере пыток?

– Да, но мы не видим здесь двери.

– Ах! Если бы я только могла дотянуться до нее… Я бы постучала в дверь, и вы бы нашли ее.

– Это дверь с замком? – осведомился я.

– Да, с замком.

Я подумал: из комнаты она открывается ключом, как и все двери, но с нашей стороны наверняка – с помощью пружины и противовеса, и это будет нелегко проделать.

– Мадемуазель! Если честно, нам совершенно необходимо, чтобы вы открыли эту дверь.

– Но как? – послышался дрожащий голос несчастной. Мы услышали, как она попыталась освободиться от своих пут.

– Мы справимся с этим только с помощью хитрости, – сказал я. – Нужно найти ключ от этой двери…

– Я знаю, где он, – ответила Кристина, явно измученная только что приложенными усилиями. – Но я крепко привязана!.. Негодяй!..

И она разрыдалась.

– Где же ключ? – спросил я, велев виконту замолчать и позволить вести дело мне, потому что у нас не было ни одной лишней секунды.

– В его спальне у органа, вместе с другим маленьким бронзовым ключом, к которому он тоже запретил мне прикасаться. Оба они лежат в маленьком кожаном мешочке, который он называет «мешочком жизни и смерти»… Рауль! Рауль! Бегите отсюда!.. Все здесь странно и ужасно… Эрик совсем обезумел, а вы в камере пыток!.. Возвращайтесь тем же путем, каким пришли! Эта комната неспроста так называется!

– Кристина! – возразил молодой человек, – мы выйдем отсюда вместе или вместе умрем!

– Но выбраться отсюда постараемся целыми и невредимыми, – заметил я. – Мы должны сохранять самообладание. Почему он привязал вас, мадемуазель? Вы же и так не можете выбраться из его дома, и он это прекрасно знает.

– Я хотела покончить с собой. Вечером, после того как он доставил меня сюда в полуобморочном состоянии, он привел меня в чувство и ушел, оставив меня одну. Сказал, что должен повидать своего банкира! Когда вернулся, он нашел меня в крови… Я хотела убить себя, разбив голову о стену.

– О Кристина!.. – застонал Рауль и заплакал.

– После этого он связал меня… Мне позволено умереть только завтра в одиннадцать часов вечера.

Весь этот разговор через стену был гораздо более отрывистым и торопливым, чем я смог это передать на бумаге. Часто мы замирали посреди фразы, потому что нам чудились подозрительный скрип, шаги, шорох… Кристина спешила нас успокоить, говоря:

– Нет! Нет! Это не он!.. Он ушел! Он действительно ушел! Я слышала, как закрылась дверь, ведущая к озеру.

– Мадемуазель! – сказал я. – Монстр, который вас привязал – он вас и развяжет. Просто надо найти правильный подход к нему. Не забывайте – он вас любит!

– Как бы я хотела забыть об этом навсегда…

– Постарайтесь ему улыбнуться. Умоляйте его. Скажите ему, что веревки причиняют вам боль.

Но Кристина Даэ прервала нас:

– Тихо!.. Я что-то слышу! Это он!.. Уходите! Уходите! Уходите!..

– Мы не можем отсюда выйти, даже если бы захотели! – объяснил я как можно убедительнее. – Отсюда нет выхода. И мы в камере пыток!

– Тише! – снова выдохнула Кристина.

Все трое замолчали.

Тяжелые медленные шаги отчеканили за стеной, затем замерли и снова послышались.

Раздался шумный вздох, за которым последовал вопль ужаса Кристины, и мы услышали голос Эрика.

– Прошу прощения, что показываю вам свое лицо. Но я в прекрасном состоянии, как видите! Он сам виноват. Зачем он явился? Может, спросить, который час? В таком случае он больше ни у кого не будет спрашивать время. Сирена знает свое дело…

Еще один вздох – глубокий, грозный, идущий, казалось, из самой бездны души.

– Почему вы кричали, Кристина?

– Потому что мне больно, Эрик.

– Я думал, что напугал вас…

– Эрик, ослабьте мои узы… Я ведь в любом случае ваша пленница.

– Вы снова захотите умереть.

– Вы дали мне время до завтрашнего вечера, Эрик.

Шаги снова двинулись по полу.

– В конце концов… раз уж мы должны умереть вместе… Я тоже спешу, как и вы. Да, я тоже устал от этой жизни, вы понимаете? Подождите, не двигайтесь, я вас развяжу. Вам достаточно сказать всего одно слово: «Нет!» И все будет кончено – немедленно, для всех… Вы правы. Зачем ждать завтрашнего вечера? Ах да, потому что так мы бы поступили достойно!.. Эх, я всегда зависел от правил приличия… благородства… Как ребенок! В жизни нужно думать только о себе, о своей собственной смерти. Остальное неважно… Вас удивляет, что я такой мокрый? Ах, моя дорогая, я просто не вовремя вышел из дома… Хороший хозяин в такой ливень и собаку не выгонит на улицу!.. И вообще, Кристина, я думаю, что у меня галлюцинации… Вы знаете, тот, кто только что звонил моей сирене, вряд ли еще раз позвонит со дна озера. Он был похож… Вот, повернитесь… Вы довольны? Теперь вы свободны… Боже мой! Ваши запястья, Кристина! О, я и правда причинил вам боль! Уже за одно это я заслуживаю смерти… Кстати, о смерти: мне нужно пропеть ему реквием!

Когда я услышал эти ужасные слова, я не мог не испытать ужасного предчувствия. Однажды я тоже позвонил в дверь чудовища… Конечно, сам того не ведая. И, похоже, запустил какую-то систему предупреждения. Я вспомнил две руки, появившиеся из непроницаемо-черной воды. Кто был тот несчастный, кто сегодня забрел на эти берега?

Мысль об этом бедняге почти не позволяла мне радоваться успеху Кристины, хотя виконт прошептал мне на ухо это волшебное слово: «свободна!»… Кто? Кем был тот, другой, о ком исполнялся сейчас реквием?

Ах, какое возвышенное и самозабвенное пение! Дом на озере содрогался от него. Недра земли трепетали. Мы прислонились к зеркальной стене, чтобы попытаться понять, удалась ли Кристине Даэ хитрость, на которую она решилась ради нашего спасения. Но мы ничего не слышали, кроме реквиема. Это была скорее месса по душам проклятых… Музыка глубин земли, музыка семи кругов ада.

Никогда не забуду, как «Dies irae», которую он пел, обволакивала нас, словно гроза. Вокруг нас грохотал гром и сверкали молнии. Конечно, я слышал и раньше его пение… Его мастерство доходило до того, что заставляло звучать каменные пасти каменных быков с человеческими головами на стенах Мазендеранского дворца… Но такого пения я от него не слышал! Никогда! Он пел, как бог грома…

Орган и голос замолкли так внезапно, что мы с Раулем отпрянули от стены. И вдруг изменившийся до неузнаваемости металлический голос отчетливо проскрежетал по слогам:

– Что вы сделали с моим мешком?

ГЛАВА XXIV.

Начинаются пытки

Продолжение истории Перса

– Что вы сделали с моим мешком? – и Кристина Даэ, наверное, задрожала не меньше, чем мы. – Так вот для чего вы хотели, чтобы я вас освободил! Чтобы забрать у меня мешок? Отвечайте!

Послышались торопливые шаги – Кристина, вероятно, поспешила из спальни Луи-Филиппа в свою комнату, словно ища защиты возле нашей стены.

– Почему вы убегаете? – гремел голос, который последовал за ней. – Верните мне мой мешок! Вы же знаете, что это мешок жизни и смерти!

– Послушайте меня, Эрик, – пролепетала молодая женщина. – Ведь нам предстоит жить вместе… Что с вами? Все, что принадлежит вам, принадлежит и мне!..

Это было сказано таким дрожащим тоном, что мне стало жаль ее. Несчастная девушка, должно быть, собрала все оставшиеся силы, чтобы преодолеть ужас… Но не такими детскими уловками можно было удивить чудовище.

– Вы прекрасно знаете, что там всего два ключа… Что вы хотели с ними сделать? – спросил он.

– Я бы хотела посетить ту комнату, которую я никогда не видела и которую вы всегда скрывали от меня… – ответила Кристина. – Это женское любопытство! – добавила она тоном, которому хотела придать игривость и который только усилил недоверие Эрика, настолько фальшиво он звучал…

– Я не люблю любопытных женщин! – возразил Эрик. – И вам следует быть осторожнее и помнить сказку о Синей Бороде… Верните мне мой мешок!.. Отдайте его мне!.. Вы хотели забрать у меня ключ, моя маленькая любопытная девочка!

И он рассмеялся, когда Кристина вскрикнула от боли, – Эрик забрал у нее мешочек.

В этот момент виконт, не в силах больше сдерживаться, издал вопль ярости и бессилия, и мне с трудом удалось заставить его замолчать.

– Что это? Что это было?.. Вы слышали, Кристина?

– Нет-нет! – отвечала несчастная. – Я ничего не слышала!

– Мне показалось, кто-то закричал!

– Закричал? Эрик, вы сошли с ума! Кто может кричать в этом доме? Только я кричала – потому что вы сделали мне больно!.. Больше я ничего не слышала.

– Как-то странно вы это говорите! Испугались, дрожите… Вы лжете!.. Кто-то кричал, я слышал! Кто-то есть в камере пыток!.. Ага! Теперь я понимаю!

– Там никого нет, Эрик!

– Я понимаю!

– Никого!

– Может быть, ваш жених?

– У меня нет жениха! Вы это прекрасно знаете!..

В ответ раздался злобный смех.

– Это легко узнать, моя маленькая Кристина, любовь моя… Нам не нужно открывать дверь, чтобы посмотреть, что происходит в камере пыток. Вы ведь хотите посмотреть? Так вот: если там действительно кто-то есть, вы увидите там, наверху, под потолком, свет потайного окна. Нам достаточно лишь отдернуть черную занавеску, а затем убрать освещение здесь… Так, занавеску мы отдернули… Давайте погасим свет! Вы ведь не боитесь остаться в темноте в компании своего будущего мужа?

Послышался жалобный голос Кристины:

– Не надо!.. Мне страшно!.. Я говорила вам, что боюсь темноты! Эта комната меня совершенно не интересует. Вы все время пугали меня, как ребенка, той камерой пыток! Тогда мне стало любопытно, правда ли это. Но теперь она меня больше не интересует… совсем…

И тут началось то, чего я боялся больше всего. Камеру внезапно залило светом. Казалось, в комнате вдруг разгорелся пожар. Рауль от неожиданности пошатнулся и еле устоял на ногах. А за стеной голос монстра свирепо прогрохотал:

– Я же говорил вам – там кто-то есть! Видите окно? Окно, которое засветилось – вон там наверху! Тот, кто за этой стеной, не видит его! Но вы подниметесь по этой лестнице и все увидите. Вы часто спрашивали меня, для чего эта лестница – вот для этого! Наконец вы узнали это. Она служит для того, чтобы смотреть в камеру пыток, моя маленькая любознательная девочка!

– О каких пытках вы говорите? Этого не может быть… Эрик! Эрик! Скажите, что вы просто хотели напугать меня? Скажите мне это, если любите меня, Эрик! Ведь нет никаких пыток? Это только страшная детская сказка, правда?..

– Пойдите и посмотрите, моя дорогая, в это окошко!

Я не знаю, слышал ли виконт, стоявший рядом со мной, срывающийся голос молодой женщины, настолько велик был его шок от случившегося. Что касается меня, то я слишком часто видел подобное зрелище через маленькое окно в «розовые часы» Мазендерана и сейчас внимательно слушал все, что говорилось в соседней комнате, пытаясь найти решение, подсказку – что же нам предпринять.

– Поднимитесь и посмотрите в маленькое окно! И расскажите мне! Вы расскажете мне, как выглядит его нос!

Мы услышали, как приставили к стене лестницу.

– Поднимайтесь!.. Хотя нет. Я сам пойду наверх, моя дорогая.

– Нет-нет! Я сама посмотрю. Позвольте мне!

– О моя дорогая, какая вы милая. Очень трогательно, что вы так заботитесь обо мне – в моем возрасте!.. Вы мне расскажете, какой у него нос?.. Если бы люди знали, какое это счастье – иметь нос… Собственный нос! Никогда бы они не пришли в камеру пыток!..

Потом мы отчетливо услышали голос откуда-то сверху:

– Мой друг, там никого нет!

– Никого?.. Вы уверены, что там никого нет?

– Вполне уверена. Там никого нет.

– Что ж, тем лучше!.. Значит, вы не упадете в обморок, поскольку никого нет!.. Спускайтесь вниз! Возвращайтесь! Ведь там никого нет… А как вам сама комната?

– Красивая.

– Я рад. Вам лучше, не так ли? Это хорошо. Очень хорошо! Вам нужно успокоиться. Не правда ли, это странный дом – с такими необычными помещениями?..

– Да, он похож на музей Гревена[51]… Но, скажите мне, Эрик… Там ведь нет никаких орудий пыток? Вы так напугали меня!

– Зачем? Ведь там никого нет!

– Это вы сделали эту комнату, Эрик? Знаете ли вы, что она очень красивая! Определенно, вы великий художник, Эрик.

– Да, я великий художник – в своем роде…

– Но скажите мне, Эрик, почему вы назвали эту комнату камерой пыток?

– О, это очень просто. Для начала – что вы видели?

– Я видела лес.

– А что было в лесу?

– Деревья…

– А что на деревьях?

– Птицы…

– Разве вы видели птиц?

– Нет, птиц я не видела…

– Так что же вы увидели? Подумайте. Вы видели ветки! И что на одной из веток? – голос Эрика звучал пугающе. – Виселица! Вот почему я называю свой лес камерой пыток! Видите ли, это всего лишь образ! Шутка! Я выражаю себя совсем не так, как другие. Я все делаю не так, как другие. Но я очень устал от этого… Очень устал! Устал, понимаете? Мне опостылел этот лес в моем доме и камера пыток! Мне надоело вести жизнь шарлатана в ящике с двойным дном! С меня хватит! Я устал от этого! Хочу иметь тихую квартирку с обычными дверями и окнами, а в ней – честную жену, как и все остальные! Вы должны это понять, Кристина! Сколько раз еще мне это вам повторять? Жену – как у всех. Женщину, которую я бы любил, с которой гулял бы по воскресеньям и всю неделю развлекал бы. Ах, вам бы не было скучно со мной! У меня в запасе много трюков, не считая карточных фокусов. Хотите, я покажу вам карточный фокус? Это поможет нам убить время в ожидании завтрашнего вечера… Моя маленькая Кристина! Моя маленькая Кристина… Вы меня слышите? Вы больше не отталкиваете меня? Скажите! Вы меня любите?.. Нет! Вы меня не любите… Но это ничего не значит. Вы полюбите меня! Еще недавно вы не могли смотреть на мою маску, потому что знали, что под ней… Но теперь вы спокойно смотрите на нее и забываете, что она прячет, и вы перестанете отталкивать меня! Мы привыкаем ко всему, когда нам хорошо. И когда мы хотим этого и прилагаем к этому добрую волю. Многие женились не по любви, но потом, после свадьбы, стали обожать друг друга!.. Ах, я уже не знаю, что говорю… Но вам будет со мной весело! Нет на свете другого такого, как я – клянусь Богом, который соединит нас! – если, конечно, вы будете благоразумны… Я, к примеру, лучший чревовещатель в мире… Вы смеетесь? Не верите мне? Послушайте!

Я прекрасно понимал, что Эрик (который действительно был лучшим чревовещателем в мире) своим безудержным потоком слов пытался отвлечь внимание девушки от камеры пыток. Напрасные усилия! Кристина думала только о нас. Несколько раз она повторяла самым мягким тоном, на какой только была способна, с самой горячей мольбой:

– Погасите свет! Эрик, пожалуйста, погасите свет в том окне!

Уловив угрозу, с которой чудовище сообщило о свете, внезапно появившемся в маленьком окошке, Кристина поняла, что для этого имелась своя причина. То, что она увидела нас обоих за окном, в лучах удивительно яркого света, принесло ей мимолетное облегчение. Но ей было бы спокойнее, если бы свет погас.

Монстр тем временем уже начал демонстрировать свое искусство чревовещания.

– Посмотрите – я немного подниму маску, чтобы вы могли видеть мои губы, – говорил он. – Вы видите? Они не шевелятся! Мой рот закрыт. И все же вы слышите мой голос. Я разговариваю животом – ничего сверхъестественного! Это и называется чревовещанием. Довольно известный прием. Слушайте мой голос. Где вы хотите его услышать? В вашем левом ухе? В правом? В столе? В маленьких шкатулках из черного дерева на камине? Это, наверное, больше вас удивит – мой голос из маленьких шкатулок на камине! Вы хотите, чтобы он звучал издалека? Или хотите услышать его вблизи? Громко? Пронзительно? Мой голос может раздаться отовсюду! Отовсюду! Послушайте, моя дорогая… в маленькой шкатулке справа от камина – послушайте, что он говорит: «Повернуть скорпиона?» А теперь, дорогая, вы слышите? – он говорит в маленькой шкатулке слева: «Повернуть кузнечика?» А сейчас уже он в маленьком кожаном мешочке… что он говорит? «Я в маленьком мешочке жизни и смерти». А теперь – внимание!.. Он в горле Ла Карлотты, глубоко внутри золотого, хрустального горла Карлотты. Что он говорит? Он говорит: «Это я, мсье жаба! Это я пою. Я прерываю ее беззащитный голос и делаю: ква! И снова: ква!» А после этого мой голос садится в кресло в ложе Призрака и говорит: «Ее пения сегодня не выдерживает даже люстра!» И сейчас же – крак!.. А-а-а! А теперь где голос Эрика? Послушайте, Кристина, моя дорогая! Послушайте… Он за дверью в камере пыток! Вы слышите? Это я в камере пыток! И что я говорю? Я говорю: «Горе тем, кому выпало счастье иметь свой нос, свой настоящий нос, и кто неосторожно забрел в камеру пыток!.. Ах! Ах! Ах!»

Проклятый, жуткий голос чревовещателя – он был повсюду, повсюду! Он проходил через маленькое невидимое окно, сквозь стены… Эрик был рядом, он присутствовал здесь, прямо между нами!.. Мы сделали жест, как бы бросаясь на него… но его неуловимый звенящий голос мгновенно отскочил к другой стене!..

Мы услышали, как вскрикнула Кристина:

– Эрик! Эрик!.. Вы измучили меня своим голосом… Замолчите, Эрик!.. Вы не чувствуете, что здесь стало жарко?

– О да! – отозвался Эрик. – Жара становится невыносимой!..

И снова жалобный голос Кристины:

– Что это?.. Стена вся горячая!.. Стена горит!..

– Я скажу вам, Кристина, дорогая моя – это из-за леса в соседней комнате!..

– Что вы имеете в виду?

– Значит, вы не поняли, что это лес в Конго?

И чудовище залилось таким оглушительным хохотом, что мы больше не различали умоляющих криков Кристины. Рауль кричал и колотил по стенам, как сумасшедший. Я больше не мог его сдерживать… Но слышался только смех монстра… а сам монстр мог слышать только самого себя, свой собственный смех… Потом раздался шум борьбы, тело упало на пол, его потащили, и стукнула захлопнувшаяся дверь… И после этого вокруг нас не осталось ничего, кроме обжигающей полуденной тишины… в самом сердце африканских джунглей!..

ГЛАВА XXV.

«Бочки!.. Бочки!.. У вас есть бочки на продажу?»

Продолжение истории Перса

Как я уже говорил, комната, в которой мы с виконтом находились, была шестиугольной формы, и ее стены полностью состояли из зеркал. В ту пору появилось множество, особенно на некоторых выставках, таких комнат, и назывались они «дома миражей», или «дворцы иллюзий». Но изобретение полностью принадлежит Эрику[52], который на моих глазах построил первую подобную комнату для «розовых часов» Мазендерана. Достаточно было расположить по углам какой-нибудь декоративный элемент, например, колонну, чтобы мгновенно получить дворец с тысячами колонн, потому что благодаря эффекту зеркал реальная комната увеличивалась шестикратно, становясь залом, каждый из которых, в свою очередь, бесконечно умножался. Когда-то, чтобы развлечь маленькую султаншу, Эрик таким образом устроил декорацию, которая стала «бескрайним храмом»; но маленькая султанша быстро устала от этой детской иллюзии, и тогда Эрик превратил свое изобретение в камеру пыток. Вместо колонн по углам он соорудил железное дерево. Почему это дерево, идеально имитирующее живое, с раскрашенными листьями, было сделано из железа? Потому что оно должно быть достаточно прочным, чтобы противостоять всем атакам жертвы, которую запирали в камере пыток. Как вы сможете позже убедиться, полученная таким способом декорация мгновенно превращалась в две других декорации, следующих одна за другой, благодаря автоматическому вращению барабанов, которые находились в углах и были разделены на три части. Они соответствовали углам зеркал, и каждая из них имела определенную цель.

Стены этой странной комнаты не давали точки опоры жертве, не позволяя ей за что-нибудь ухватиться. Стены камеры, помимо декоративного дерева, обладающего необычайной прочностью, были покрыты только зеркалами, причем зеркалами достаточно толстыми, чтобы выдерживать ярость несчастного, которого бросали туда с пустыми руками и босыми ногами.

Мебели там не имелось. Потолок был ярко освещен. Мастерски устроенная система электрического отопления, впервые примененная здесь, позволяла менять температуру стен по желанию.

Я приложил столько усилий, чтобы как можно точнее описать все детали в общем-то простого изобретения, способного создавать из нескольких нарисованных ветвей сверхъестественную иллюзию экваториального леса под безжалостными лучами полуденного солнца, чтобы никто не мог усомниться в адекватности моего разума и чтобы никто не имел оснований сказать: «этот человек сошел с ума», или «этот человек лжет», или «этот человек считает нас дураками»[53].

Если бы я просто написал: «оказавшись в комнате в театральном подвале, мы попали в экваториальный лес под палящим полуденным солнцем», я бы добился глупого и забавного эффекта изумления читателя, только и всего. Но я не стремлюсь к каким-либо эффектам, моя цель – максимально точно рассказать о том, что произошло со мной и виконтом де Шаньи во время ужасных событий, которые надолго привлекли внимание правосудия этой страны.

Теперь я продолжу излагать факты с того места, на котором прервался.

Когда потолок и лес вокруг нас засветились, виконт испытал настоящее потрясение. Появление этого непроходимого леса, бесчисленные стволы и ветви которого уходили в бесконечность, повергло его в шок. Он провел руками по глазам, словно прогоняя кошмарное наваждение. Бедный Рауль выглядел так, словно только что проснулся и никак не может осознать реальность происходящего. На какое-то он перестал слышать, что творится за стеной.

Меня, как я уже говорил, появление леса не удивило. Поэтому я прислушивался за нас обоих. Потом мое внимание привлекла не столько обстановка, к которой мой разум был готов, сколько сами зеркала, которые ее воспроизводили. Эти зеркала местами имели трещины и царапины.

Да, там были царапины; кому-то удалось повредить стекло, несмотря на его прочность, и это доказало, что камера пыток, в которой мы находились, уже использовалась.

Неизвестный бедолага, чьи ноги и руки не были обнажены, как у осужденных «розовых часов» Мазендерана, несомненно, попал в эту смертельную западню и, обезумев от ужаса, бросался на зеркала, которые, несмотря на легкие трещинки, тем не менее выдержали его натиск! И ветка дерева, на котором он закончил свои мучения, давала ему возможность увидеть перед смертью, как вместе с ним болтаются на виселице тысячи повешенных – сомнительное утешение!

Да, да! Жозеф Бюке прошел через это!..

Неужели мы умрем так же, как он?

Я так не думал, потому что знал: у нас впереди несколько часов, которые можно использовать более эффективно, чем Жозеф Бюке.

Разве я не был глубоко знаком с большинством трюков Эрика? Теперь появился шанс применить эти знания.

Прежде всего я оставил мысль сдвинуть камень и вернуться через проход, который привел нас в эту проклятую комнату. Причина была проста: мы не имели такой возможности! Мы спрыгнули в камеру пыток со слишком большой высоты. Мебель здесь отсутствовала, ветка железного дерева тоже не позволяла дотянуться до прохода, и даже встав на плечи один другому, мы не могли бы достать до потолка.

Оставался единственный выход – тот, что вел в спальню, в которой находились Эрик и Кристина. Но если этот выход с той стороны выглядел как обычная дверь, для нас он был абсолютно невидим. Так что нам следовало попытаться открыть эту дверь, не зная, где она – не такая уж непосильная задача.

Конечно, стало уже понятно, что на помощь Кристины рассчитывать не стоит, так как чудовище увело или, вернее, утащило несчастную девушку из спальни, чтобы она не ответила на нашу мольбу. Я решил немедленно приступить к поискам дверного проема.

Но сначала мне предстояло успокоить Рауля, который бродил по комнате, как привидение, издавая бессвязные крики. Обрывки разговора между Кристиной и монстром, которые ему удалось подслушать, несмотря на его возбуждение, только еще больше вывели его из себя. Если добавить к этому внезапное появление волшебного леса и изнуряющую жару, от которой у нас по вискам потекли струйки пота, вы без труда поймете состояние молодого человека. Несмотря на все мои попытки образумить его, мой спутник отбросил всякую осторожность.

Он бесцельно расхаживал туда-сюда, время от времени устремляясь в несуществующее пространство, полагая, что нашел направление, которое выведет его к горизонту, и через несколько шагов сталкивался лбом с собственным отражением и продолжением иллюзорного леса.

При этом он беспрерывно кричал: «Кристина! Кристина!..», размахивая пистолетом, отчаянно проклиная монстра, вызывая на дуэль Ангела музыки и понося его несуществующий лес. Это было испытание для неподготовленного разума. Я изо всех сил старался обуздать безумие Рауля. Самым спокойным тоном я уговаривал бедного виконта, заставлял его прикасаться пальцем к зеркалу и железному дереву, ветвям на барабанах. Объяснял ему связь между законами оптики и зрительными образами, которые нас окружили и жертвами которых мы не должны становиться, уподобляясь невежественным необразованным людям.

– Мы находимся в комнате, в маленькой комнате – вот что нужно повторять постоянно… И мы выйдем из этой комнаты, когда найдем дверь. Так давайте поищем ее!

И я пообещал ему, что если он позволит мне это сделать, не оглушая меня криками и безумным хождением туда-сюда, то я обнаружу дверь в течение часа.

Тогда Рауль лег на пол и заявил, что будет ждать, когда я найду дверь посреди леса, поскольку ни на что лучшее он не способен! И он счел нужным добавить, что с того места, где он находится, открывается великолепный вид.

Несмотря на все мои увещевания, окружающая обстановка действовала на его разум.

Что касается меня, то, не обращая внимания на лес, я начал ощупывать во всех направлениях зеркальную панель в поисках участка, на который можно было надавить, чтобы повернуть дверь, в соответствии с системой поворачивающихся дверей и люков, придуманной Эриком. Это слабое место могло быть незаметным пятнышком на зеркале размером с горошину, под которым находилась пружина. Терпеливо я продолжал свои поиски, обследуя стены до той высоты, до которой мог дотянуться: Эрик был примерно одного роста со мной, и я подумал, что он не стал бы располагать пружину на неудобной для него высоте. Это было всего лишь предположение, но оно оставалось моей единственной надеждой. Я решил тщательно обойти шесть стеклянных панелей, а затем также внимательно осмотреть пол.

Нельзя было терять ни минуты, потому что жара становилась все сильнее, и мы буквально изжаривались в этом пылающем лесу.

Я трудился так уже полчаса и закончил с тремя панелями, когда глухое восклицание виконта заставило меня обернуться.

– Мне тяжело дышать. Все эти зеркала усиливают адскую жару. Скоро вы найдете вашу пружину? Если не поторопитесь, мы задохнемся здесь!

Его слова меня скорее порадовали, чем опечалили. Про лес он не произнес ни слова, и это давало надежду, что разум моего спутника сможет еще достаточно долго противостоять пытке. Но затем он добавил:

– Меня утешает то, что чудовище дало Кристине время до одиннадцати часов завтрашнего вечера. Если мы не сумеем выбраться отсюда и помочь ей, то, по крайней мере, умрем рядом с ней. Месса Эрика послужит реквиемом для нас всех.

И он резко вдохнул горячий воздух, что едва не лишило его сознания.

Поскольку у меня не было столь же отчаянных причин, как у виконта, соглашаться на преждевременную смерть, после нескольких ободряющих слов я повернулся к зеркалу. Но обнаружил, что совершил ошибку, сделав несколько шагов к Раулю, пока его успокаивал. И теперь в дикой путанице иллюзорного леса я не мог найти той панели, на которой прервал свое занятие! Я понял, что придется действовать наугад, возможно, с самого начала… От внимания виконта не ускользнуло мое разочарование, и это стало для него новым ударом.

– Мы никогда не выберемся из адского леса! – застонал он.

И его отчаяние вновь начало расти. Оно заставляло молодого человека опять забывать, что он имеет дело только с зеркалами, и все больше верить, что его окружает настоящий лес.

Я возобновил свои поиски. И мало-помалу безнадежность овладевала и мной. Потому что я ничего не находил. Абсолютно ничего. В соседней комнате по-прежнему царила тишина. Мы заблудились в лесу. Без выхода. Без компаса. Без проводника. Без чего-либо, способного нас спасти. Я знал, что нас ждет, если никто не придет нам на помощь. Или если пружина так и не найдется…

Меня окружали только ветви… восхитительные, чудесные ветви, красиво изгибающиеся над головой… но они не давали тени! Впрочем, это было вполне естественно, ведь мы находились в экваториальном лесу под палящим солнцем… В лесу Конго…

Несколько раз мы с Раулем снимали и надевали фраки, иногда находя, что в них нам жарче, а иногда, наоборот, что они защищают нас от зноя.

Мой разум все еще сопротивлялся безумию, но разум виконта, казалось, совсем устранился. Рауль утверждал, что уже три дня и три ночи он бредет без остановки по этому лесу в поисках Кристины Даэ. Время от времени ему мерещилось, что он видит ее за стволом дерева или в тени ветвей, и он звал ее умоляющим голосом, от которого у меня наворачивались слезы.

– Кристина! Кристина! – повторял он: – Почему вы убегаете от меня? Разве вы не любите меня? Разве мы не помолвлены? Кристина, остановитесь! Вы же видите, как я измучен! Кристина, сжальтесь! Я умру в лесу… вдали от вас… Я хочу пить! – наконец заключил он обессиленно.

Мне тоже хотелось пить. Саднило в горле.

И тем не менее, сидя на корточках на полу, я продолжал искать пружину невидимой двери. Тем более что пребывание в лесу становилось опасным ближе к вечеру. Тень ночи начала окутывать нас… Это происходило очень быстро – ночь в экваториальных странах наступает внезапно, почти без сумерек…

Ночью в лесах Эквадора всегда опасно, особенно когда у вас, подобно нам, нет ничего для разжигания огня, чтобы отогнать диких зверей. Я попытался, на мгновение оторвавшись от поиска пружины, отломить ветки, чтобы запалить их своим тусклым фонарем, но тоже ударился о зеркало, и это напомнило мне, что нас окружают только отражения ветвей…

С наступлением ночи жара не исчезла, наоборот – теперь, под голубым сиянием луны, стало еще жарче. Я посоветовал виконту держать оружие наготове и не отходить от нашего лагеря, однако сам продолжал искать выход из джунглей.

Внезапно в нескольких шагах послышался оглушительный львиный рык.

– О! – сказал виконт вполголоса. – Он недалеко! Вы его не видите? Там… за деревьями! В этой чащобе… Если он еще раз заревет, я выстрелю!

Рев повторился снова – еще более грозный. И виконт выстрелил, но не думаю, что он попал в льва – только разбил зеркало, как я обнаружил уже на рассвете. Ночью нам пришлось проделать длинный путь, потому что мы внезапно оказались на краю пустыни, огромной пустыни из песка и камней.

Действительно, не стоило выходить из леса, чтобы прийти в пустыню. Изнывая, я лежал рядом с виконтом, устав искать пружины, которых не мог найти.

Я был очень удивлен – и сказал об этом виконту – тем, что в течение ночи нам не повстречался никто из еще более опасных тварей. Обычно после льва следовал леопард, а иногда и мухи цеце. Этих эффектов легко добиться, и я объяснил Раулю, пока мы отдыхали перед тем, как пересечь пустыню, что Эрик имитировал львиный рык с помощью длинного барабана, на одном конце которого была натянута ослиная шкура. Над этой кожей проходила струна, прикрепленная в центре к другой такой же струне, которая находится внутри барабана. Эрику остается только потереть эту струну перчаткой, намазанной канифолью, и, меняя нажим и интенсивность трения, можно достаточно точно воспроизвести рык льва или леопарда и даже жужжание мухи цеце.

Мысль о том, что Эрик может пребывать в соседней комнате вместе со своими устройствами, внезапно заставила меня решиться вступить с ним в переговоры. Стало очевидно, что он уже знал, кто оказался в его камере пыток, поэтому идея застать его врасплох теперь не годилась. Я позвал его:

– Эрик! Эрик!.. – я кричал так громко, как только мог, через всю пустыню, но никто не откликнулся на мой голос. Повсюду царила тишина и необъятность обнаженной пустыни. Что с нами будет посреди этого ужасного одиночества?

Мы начинали буквально умирать от жары, голода и жажды. Особенно от жажды. Вдруг Рауль приподнялся на локте и указал мне точку на горизонте. Он увидел впереди оазис!

Да, там, пустыня уступала место оазису… Оазису с водой. Вода, прозрачная, как зеркало… Вода, отражающая железное дерево!..

Это был мираж. Я узнал его сразу. Это было самое страшное и заключительное испытание. Никто на моей памяти не смог устоять перед ним, никто. Потому что после того, как измученная жаждой жертва пыталась добраться до воды, а вместо этого упиралась в стекло с собственным отражением, ей оставалось только одно – повеситься.

Изо всех сил стараясь сохранить рассудок и не надеяться на воду, я попытался предостеречь виконта:

– Это мираж! Мираж! Не верьте в то, что видите!.. Это еще один трюк с зеркалами.

Он в ярости воскликнул, что я сумасшедший или слепой, вообразивший, что вода, текущая там, между бесчисленными прекрасными деревьями, не настоящая вода! И пустыня не настоящая? И лес тоже?

Рауль сказал мне, чтобы я отстал от него со своими бреднями про зеркала, барабаны и пружины, и побрел туда, повторяя:

– Воды! Воды!

Он открыл рот, как будто пил…

И я непроизвольно сделал то же самое.

Потому что мы не только видели воду – мы ее слышали! Слышали, как она течет, журчит!..

Наконец настала очередь мучений, более невыносимых, чем все остальное – мы услышали шум дождя, которого не было! Это было демоническое изобретение – я очень хорошо знал, как Эрик имитировал его! Он заполнил мелкими камнями очень узкий и длинный ящик, закупоренный изнутри с определенными интервалами кусочками из дерева и металла. Мелкие камешки, падая, сталкивались с этими перегородками и рикошетом отскакивали один от другого. Таким образом создавалась иллюзия проливного дождя.

Нужно было видеть, как мы с виконтом с высунутыми языками тащились к воде, так притягательно плескавшейся у берега. Наши глаза и уши были полны воды, но языки оставались сухими, как песок.

Добравшись до зеркала, Рауль лизнул его, и я тоже.

Оно было обжигающе горячим и сухим!

Затем мы повалились на пол с отчаянным стоном. Рауль поднес к виску последний пистолет, который все еще был заряжен, а я посмотрел на пенджабскую удавку у своих ног.

Я знал, почему в этой третьей сцене здесь снова появилось железное дерево!

Железное дерево ждало меня!..

Но посмотрев на пенджабскую удавку, я увидел одну вещь, которая заставила меня вздрогнуть так сильно, что виконт застыл, не донеся пистолет до виска. Его шепот: «Прощайте, Кристина!..» замер на губах.

Я взял Рауля за руку и отобрал у него пистолет, а потом подполз на коленях к своей находке.

Возле удавки в прорези досок пола я обнаружил гвоздь с черной шляпкой, и я знал, как его использовать!

Наконец-то я нашел пружину! Пружину, которая заставит дверь открыться, даст нам свободу, даст возможность добраться до Эрика.

Я нажал на гвоздь и посмотрел на Рауля с сияющей улыбкой! Гвоздь с черной шляпкой поддался моему давлению.

А потом…

Потом открылась – но не дверь в стене, а люк в полу.

Тотчас же из черной дыры на нас хлынул свежий воздух. Мы прильнули к этому квадрату тени, как к чистому источнику. Уткнувшись подбородком в прохладную мглу, мы пили ее.

Придя в себя, мы стали вглядываться в темноту. Что могло быть в этой дыре, в этом подвале, который только что таинственным образом открылся нам?..

Может быть, там была вода? Вода, которую можно пить…

Я протянул руку в темноту и наткнулся на камень, потом еще один… лестница! Черная лестница, ведущая вниз, в подвал.

Виконт уже был готов броситься в яму.

Там, даже если бы мы не нашли воды, мы бы наконец вырвались из сверкающих объятий этих отвратительных зеркал.

Но я остановил виконта, так как опасался новой западни чудовища, и, захватив свой тусклый фонарь, спустился первым.

Винтовая лестница погружалась в глубочайшую тьму. Ах, какую же восхитительную прохладу она несла!..

Эта прохлада, скорее всего, исходила не столько от системы вентиляции, которую первым делом установил при строительстве Эрик, сколько от самой свежести земли, обильно насыщенной влагой на том уровне, где мы находились… Значит, озеро должно быть недалеко.

Вскоре мы оказались у подножия лестницы. Наши глаза, привыкая к темноте, начинали различать какие-то круглые очертания. Я направил на них луч фонаря.

Бочки! Мы оказались в подвале Эрика!

Именно там он должен был хранить вино, а, возможно, и питьевую воду. Я знал, что Эрик очень любит хорошее вино.

О, там было что выпить!

Рауль с нежностью гладил круглые бока и неустанно повторял:

– Бочки! Бочки! Как много бочек!

Их было действительно много, выставленных двумя ровными рядами, между которыми мы стояли.

Они имели небольшой размер, и я решил, что Эрик предпочел такие, чтобы удобнее было доставлять их в дом на озере.

Мы обследовали их одну за другой в поисках распечатанной. Но все бочки были плотно закрыты.

Поэтому, приподняв одну из них и убедившись, что она полна, мы опустились на колени, и я уже собрался лезвием маленького ножа, который у меня был при себе, открыть пробку.

В этот момент до нас донеслось, словно издалека, монотонное пение, ритм которого был мне известен, потому что я очень часто слышал его на улицах Парижа:

«Бочки!.. бочки!.. У вас есть бочки на продажу?»

Моя рука замерла.

– Забавно! – заметил Рауль. – Такое впечатление, что звук доносится из бочки…

Пение повторилось, словно удаляясь от нас.

«Бочки!.. бочки!.. У вас есть бочки на продажу?»

– Хм… Могу поклясться, – сказал виконт, – что пение уходит прямо в бочку!

Мы встали и обошли бочки.

– Это внутри! – снова проговорил Рауль. – Это внутри!

Но мы больше ничего не слышали и были вынуждены списать этот эффект на расстройство чувств, измученных пытками.

Мы вернулись к нашему занятию. Рауль прижал к себе бочку, крепко держа ее обеими рукам, а я с помощью ножа извлек пробку.

– Что это такое? – воскликнул виконт. – Это не вода!

Рауль поднес к отверстию фонарь и зачерпнул какой-то порошок. Я наклонился, рассматривая. И тут же отбросил фонарь прочь так резко, что он разбился и погас. Мы остались без света.

В бочке находился порох!

ГЛАВА XXVI.

«Повернуть скорпиона? Повернуть кузнечика?»

Окончание истории Перса

Итак, спустившись в подвал Эрика, я убедился в правильности своего страшного предположения. Монстр не обманул меня своими смутными угрозами в адрес «многих представителей рода людского». Чувствуя себя изгоем, он построил себе под землей, вдали от людей, логово, твердо намереваясь взорвать его вместе с незваными гостями из верхнего мира, если те выследят его и придут в его убежище, где он мог оставаться наедине со своим чудовищным уродством.

Открытие, которое мы только что сделали, повергло нас в смятение, мгновенно заставив забыть все наши недавние горести и страдания… Хотя лишь несколько минут назад мы были на грани самоубийства, только теперь мы могли оценить масштабы надвигающейся катастрофы. Лишь сейчас до нас стал доходить смысл слов, сказанных монстром Кристине: «Да или нет? Если нет, все будут мертвы и похоронены».

Действительно, похоронены – под обломками Гранд-оперы Парижа. Можно ли представить себе более ужасное злодеяние, чтобы, покидая мир, обставить свою смерть как феерию величайшего ужаса? Продумывая в тишине подвала свой уход, омерзительнейшее чудовище жаждало отомстить жестокому человечеству за то, что так и не дождалось от него любви. «Завтра в одиннадцать часов вечера» – последний срок… Он правильно выбрал время! На представлении соберется множество людей – там, наверху, в сверкающих залах знаменитого театра!.. Самая изысканная публика, о которой можно только мечтать! Он собирался забрать с собой в могилу все сливки общества, уходя на тот свет в сопровождении очаровательнейших женщин, осыпанных великолепными драгоценностями…

А Кристина Даэ не сможет сказать «да». Она, несомненно, предпочла бы выйти замуж за саму смерть, чем за этот живой труп. А ведь она даже представить себе не может, что от ее отказа зависит судьба «многих представителей человеческого рода».

«Завтра в одиннадцать часов вечера!»

И пробираясь во тьме, стараясь оказаться как можно дальше от пороха, мы искали каменные ступени… потому что отверстие люка над нашими головами, ведущего в зеркальную комнату, тоже стало темным. Мы твердили снова и снова: «завтра в одиннадцать часов вечера!»

Наконец я нащупал лестницу, но внезапная мысль заставила меня остановиться на первой ступеньке:

– Который час?

Сколько сейчас времени? Какой день? Наступило ли уже то самое «завтра»? И не пробьет ли одиннадцать часов вечера через минуту? Нам казалось, что мы провели в этом аду несколько дней… или лет… а может, мы там находимся с самого сотворения мира?..

Быть может, все взорвется через секунду?..

Раздался шум, послышался хруст.

– Вы слышали? – спросил я Рауля. – Там! Там, в углу… О Боже… Звук какого-то механизма. Вот опять!.. Эх, был бы у нас свет… Наверное, это механизм, который все взорвет!.. Вы слышите этот треск?.. Или вы оглохли?

Мы с Раулем кричали друг на друга, как сумасшедшие. Страх подхлестнул нас, и мы рванули бегом вверх по лестнице, спотыкаясь на ступеньках. Неужели люк закрыт, и поэтому стало так темно? Мы стремились выбраться из темноты на свет, даже если это свет смертоносной зеркальной комнаты.

Но поднявшись наверх по лестнице, мы обнаружили, что люк не закрыт. Однако в камере пыток царила такая же тьма, как и в подвале, который мы покинули. Мучимые лишь одной мыслью – который час? – мы пролезли через люк в зеркальную комнату. Мы поползли по полу – по этой тонкой преграде, отделявшей нас от порохового склада, – крича во все горло. Рауль звал свою возлюбленную – ужас придал ему силы:

– Кристина!.. Кристина!..

А я взывал к Эрику, напоминая ему, что спас ему жизнь! Но нам никто не ответил. Никто, кроме нашего собственного отчаяния и безумия.

Который час? «Завтра в одиннадцать часов вечера».

Мы стали рассуждать, надеясь определить время, которое мы провели здесь, но не сумели прийти ни к какому заключению… Мои часы давно встали, однако часы виконта все еще работали. Он сказал, что завел их как раз перед тем, как пойти в Оперу. Из этого факта мы сделали сомнительный вывод, будто можем еще уповать на то, что пока не достигли роковой минуты…

Я тщетно пытался закрыть люк. Малейший шум, доносившийся через него, вызывал у нас самые мрачные опасения… Который час?.. Спичек ни у кого из нас не было.

Раулю пришло в голову разбить стекло на часах и, ощупав стрелки пальцами, попытаться понять, сколько времени они показывают. В результате он решил, что сейчас одиннадцать часов.

Но те ли это одиннадцать часов, которых мы так боялись? Сейчас могло быть одиннадцать часов утра – и тогда мы имели бы по крайней мере еще полсуток в запасе – с тем же успехом, что и одиннадцать часов вечера…

– Тихо! – одернул я Рауля.

Мне послышались шаги в соседнем помещении.

Я не ошибся! Хлопнула дверь, затем кто-то торопливо подошел и постучал по стене. До нас донесся голос Кристины Даэ:

– Рауль! Рауль!

Мы поспешили обменяться торопливыми фразами через стену. Кристина рыдала, ведь она не знала, найдет ли Рауля еще живым. Монстр становился все ужаснее. Он впал в настоящее безумие, теша себя напрасной надеждой услышать от Кристины «да». Однако она даже пообещала ему это «да», если он отведет ее в камеру пыток. Но в этом чудовище ей отказало, снова угрожая «всем представителям рода людского».

Наконец, после нескольких часов этого ада, он ушел, оставив ее одну, чтобы дать ей возможность в последний раз подумать.

После нескольких часов? Который сейчас час?

– Сколько сейчас времени, Кристина?

– Сейчас одиннадцать часов. Вернее, без пяти одиннадцать.

– Но какие одиннадцать часов?!

– Те самые, которые должны решить, жить нам или умереть. Перед уходом он еще раз повторил мне это, – ответила охрипшим голосом Кристина. – Он ужасен!.. Он бредит! Сорвал свою маску, и его золотые глаза пылают огнем! Смеется! Он сказал мне, хохоча, как пьяный демон: «Пять минут! Я оставляю вас одну из уважения к вашей девичьей скромности, чтобы не заставлять вас краснеть передо мной, когда вы скажете мне “да”, ведь я чертовски галантный жених!» Говорю вам: он похож на пьяного демона. Он извлек из своего «мешочка жизни и смерти» ключ и сказал мне: «Вот маленький бронзовый ключ, который открывает шкатулки из черного дерева, стоящие на камине в спальне Луи-Филиппа. В одной из них вы найдете скорпиона, а в другой – кузнечика. Это великолепные фигурки животных из японской бронзы. Они помогут вам определиться с выбором. Если вы повернете скорпиона так, чтобы он смотрел в противоположную сторону, это будет означать, что вы сказали “да”, и когда я вернусь, спальня станет комнатой нашей помолвки! Если же вы повернете кузнечика, сказав “нет”, мы окажемся в комнате смерти». И он снова засмеялся, как пьяный демон! Я на коленях просила у него ключ от камеры пыток, обещая навсегда стать его женой, но он сказал мне, что этот ключ нам больше никогда не понадобится и что он бросит его на дно озера!.. А потом, хохоча, он оставил меня, сказав, что вернется через пять минут, потому что, будучи галантным мужчиной, он знает, как обращаться с женской стыдливостью!.. И добавил: «Будьте осторожны с кузнечиком: они умеют высоко прыгать!»

Пересказывая речь Кристины, я попытался воспроизвести общий смысл ее бессвязных слов и оборванных фраз, перемежающихся восклицаниями и рыданиями. Ведь в течение этих двадцати четырех часов она наверняка тоже достигла предела человеческих страданий… и, возможно, она страдала даже больше, чем мы. Каждую минуту Кристина прерывала себя и нас, восклицая:

– Рауль! Вам очень тяжело?

Она трогала холодные теперь стены и спрашивала, почему они были такими горячими.

Все эти пять минут я ломал голову над загадкой кузнечика и скорпиона. Однако я еще сохранил достаточную ясность ума, чтобы понять, что если повернуть кузнечика, кузнечик прыгнет – то есть взлетит на воздух, а вместе с ним и вся Опера со «многими представителями рода людского»! Вероятно, кузнечик запускал устройство, предназначенное для того, чтобы взорвать пороховой склад!..

Рауль, к которому теперь, когда он услышал вновь голос Кристины, вернулись силы и способность здраво рассуждать, поспешно объяснил девушке, в каком страшном положении оказались мы и вся Опера. Ей нужно было повернуть скорпиона, который, давая Эрику то, чего он так страстно желал, предотвращал грядущую катастрофу.

– Идите… идите, Кристина, возлюбленная моя… – попросил Рауль.

Молчание.

– Кристина, – забеспокоился я. – Где вы?

– Подошла к скорпиону!

– Не трогайте ни его, ни кузнечика!

Мне пришла в голову мысль – поскольку я знал Эрика: это чудовище снова могло обмануть молодую женщину. Возможно, именно скорпион запускал взрыв. И, между прочим, почему монстр до сих пор не вернулся? Пять минут давно прошло… Может, он укрылся в надежном месте, ожидая чудовищного взрыва? Ведь не мог же он в самом деле надеяться, что Кристина по доброй воле согласится стать его добычей!..

Почему же он не возвращается?

– Не прикасайтесь к скорпиону!..

– Это он! – воскликнула Кристина. – Я слышу его шаги! Он идет!..

Действительно, он вернулся. Мы услышали, как он приблизился к Кристине, не говоря ни слова.

Я прокричал ему:

– Эрик! Это я! Вы меня узнаете?

На это он сразу же ответил удивительно миролюбивым тоном:

– О, значит, вы еще живы? Что ж, постарайтесь держать себя в руках.

Я хотел прервать его, но он сказал мне так холодно, что я застыл за своей стеной:

– Больше ни слова, уважаемый дарога, или я все взорву! – И тут же добавил: – Честь все решить должна принадлежать мадемуазель! А мадемуазель не прикоснулась к скорпиону. – Как же спокойно он говорил! – Мадемуазель не прикоснулась и к кузнечику. – С каким пугающим хладнокровием он говорил! – Однако еще не поздно сделать все правильно. Сейчас я открою без ключа – ведь я любитель люков, а значит, могу открывать и закрывать все, что захочу и когда захочу… Я открою маленькие шкатулки из черного дерева: посмотрите, мадемуазель, в маленьких шкатулках из черного дерева – милые маленькие зверюшки. Они выполнены так реалистично, не правда ли? И кажутся такими безобидными… Но внешний облик обманчив… – Все это было сказано ровным бесстрастным голосом. – Если вы повернете кузнечика, мы все взорвемся, мадемуазель… У нас под ногами достаточно пороха, чтобы взлетели на воздух ближайшие кварталы Парижа… Если вы повернете скорпиона, весь этот порох будет затоплен!.. Мадемуазель, по случаю нашей свадьбы вы сделаете прекрасный подарок нескольким сотням парижан, которые сейчас аплодируют блистательному шедевру Мейербера. Вы подарите им жизнь, потому что своими милыми руками, – каким утомленным и безразличным стал этот голос! – повернете скорпиона! И для нас зазвучит великолепный свадебный гимн!

После недолгого молчания Эрик продолжил:

– Если через две минуты вы не повернете скорпиона… У меня есть часы, которые работают очень хорошо… Я поверну кузнечика. А кузнечик очень высоко прыгает.

Снова воцарилось молчание – на этот раз особенно пугающее молчание. Потому что я знал: когда Эрик начинает говорить таким вот спокойным и утомленным голосом, это означает, что он на грани всего и способен на самое страшное злодеяние или на самый благородный поступок, и одно неосторожное слово может вызвать бурю, сметающую все на своем пути. Рауль, решив, что ему больше ничего не остается, встал на колени и начал молиться. У меня же сердце билось так сильно, что мне пришлось крепко прижать руки к груди, боясь, что оно разорвется. Мы оба слишком хорошо понимали, что происходило в эти роковые секунды в объятом паникой разуме Кристины Даэ. Мы понимали, почему она не решается повернуть скорпиона. Что, если именно скорпион взорвет все? Эрик мог захотеть умереть, прихватив всех нас с собой!

Наконец голос Эрика, звучавший с ангельской мягкостью, произнес:

– Две минуты прошло. Прощайте!.. Прыгай, кузнечик!..

– Эрик! – воскликнула Кристина, вероятно, схватив его за руку. – Поклянитесь мне, чудовище, поклянитесь мне своей адской любовью, что повернуть нужно скорпиона!

– Да, скорпион вознесет нас…

– То есть убьет?

– Да что вы! Вознесет нас на свадебный бал!.. Что ж, хватит. Вам не нужен скорпион? Прыгай, кузнечик!

– Эрик!..

– Хватит.

Я присоединил свои крики к крикам Кристины, а Рауль, все еще стоя на коленях, продолжал молиться.

– Эрик! Я повернула скорпиона!

Ах, что за секунду мы пережили!

Ожидание.

Ожидание, что взрыв сейчас разорвет нас на кусочки среди грохота и руин.

Мы почувствовали треск под ногами, в пропасти незакрывающегося погреба… Треск, который, вероятно, означал начало высочайшей точки ужаса… Из темноты открытого люка, из его черной пасти уже доносилось тревожное шипение – первый звук загорающегося фитиля…

Почувствуйте, каково это: слушать! Слушать! И держать обеими руками свое сердце, готовое разорваться вместе с сердцами многих представителей рода людского…

Но это не было шипением фитиля. Скорее – шум стремительно бегущей воды.

В люк! В люк! Прислушаться!

Мы различили в этом шуме бульканье!

В люк! Какая свежесть!

Прохладная, свежая вода! Вся наша жажда, которая исчезла во время мучительного ожидания конца, возвратилась с утроенной силой под журчание воды!

Вода! К нам поднималась вода!..

Она заливала погреб, заливала бочки, все бочки с порохом («Бочки!.. Бочки!.. У вас есть бочки на продажу?»). Вода!.. вода, к которой мы спускались в погреб из камеры пыток, как из горящего ущелья… Вода, в которую мы окунали наши подбородки, к которой приникали пересохшими губами…

И мы пили… лежа на ступенях погреба, прямо из погреба мы пили…

И спустившись во тьме по лестнице навстречу воде, мы теперь поднимались обратно вместе с водой.

Наконец весь этот порох и вправду утонул! Он обезврежен! Столько воды! Отличная работа! Воды в озере много! Если так пойдет и дальше, все озеро уйдет в подвал…

Потому что, по правде говоря, теперь оставалось неизвестным, когда она остановится…

Мы уже вышли из погреба, а вода продолжала прибывать.

Она поднялась из погреба, растекаясь по полу. Если так пойдет и дальше, весь дом у озера будет затоплен. Пол зеркальной комнаты превращался в настоящий миниатюрный водоем, в котором шлепали наши ноги. Хватит воды! Эрику пора закрыть ее.

– Эрик! Эрик! Воды для бочек хватит! Поверните скорпиона! Закройте воду!

Но Эрик не ответил. Мы не слышали ничего, кроме шума воды, которая уже достигла середины наших голеней.

– Кристина! Кристина! Вода поднимается! Мы уже по колено в воде! – кричал Рауль.

Но Кристина тоже не отвечала. Лишь вода все так же наступала в тишине.

Никто не отзывался в соседней комнате. Там никого не было, никого, кто мог бы перекрыть воду. Никого, кто мог бы повернуть скорпиона…

Мы остались совсем одни, в темноте, с ледяной черной водой, которая, обнимая нас, поднимала и уносила вверх!

– Эрик! Эрик! Кристина! Кристина!

Мы потеряли опору и закружились в воде, увлекаемые непреодолимым водоворотом. Нас кидало к невидимым зеркалам и отбрасывало обратно. Мы бессильно кричали, захлебываясь в наступающем потоке воды.

Неужели мы умрем здесь? Утонем в камере пыток? Никогда я не видел, чтобы подобное случалось с кем-то в зеркальной комнате. Во время «розовых часов» Мазендерана через маленькое невидимое окно Эрик никогда не показывал мне ничего похожего!..

– Эрик! Эрик! Я спас вам жизнь! Помните?.. Вы ведь были обречены!.. Вы должны были умереть!.. Я открыл перед вами двери в жизнь!.. Эрик!..

Но мы вращались в воде, как обломки потерпевшего крушение корабля…

Мои руки вдруг наткнулись на ствол железного дерева. Я позвал Рауля, и секунду спустя мы оба держались за металлическую ветку.

Вода продолжала прибывать.

– Рауль, постарайтесь вспомнить, насколько купольный потолок зеркальной комнаты выше ветки железного дерева. Постарайтесь вспомнить. Вода должна где-то остановиться. Она не может подняться выше определенного уровня. Держитесь! Мне кажется, что она останавливается… Хотя нет… Нет! О ужас! Нам нужно плыть! Плывите!

Мы отпустили дерево, задыхаясь, сражаясь с бурлящей черной водой в полной темноте. Нам уже не хватало дыхания. Холодный воздух с шумом уходил из комнаты через вентиляционное устройство над нашими головами. Мы вращались в ледяном водовороте, пока не нашли вентиляционную отдушину и не прижались к ней губами, жадно глотая воздух. Но силы покидали меня. Я хватался слабеющими пальцами за стены – за скользкие зеркальные стены. У меня не было шансов за них удержаться! Последнее усилие… Последний крик:

– Эрик! Кристина!

В моих ушах оставалось только бульканье. И прежде чем полностью потерять сознание, мне показалось, что я услышал издевательское:

– Бочки!.. Бочки!.. У вас есть бочки на продажу?

ГЛАВА XXVII.

Конец любви Призрака

На этом заканчивается рассказ, оставленный мне Персом.

Несмотря на ужас ситуации, когда гибель казалась неизбежной, Рауль де Шаньи и его спутник были спасены благодаря удивительной преданности Кристины Даэ. Остальное мне рассказал сам дарога.

Когда я зашел к нему, он все еще жил в маленькой квартирке на улице Риволи, напротив Тюильри[54]. Он был очень болен, и мне потребовалось все мое умение репортера-историка, служащего истине, чтобы уговорить его снова мысленно пережить эту невероятную драму. Его старый и верный слуга Дариус оставался с ним, он и привел меня к своему господину. Дарога встретил меня у окна, выходящего в сад, сидя в большом кресле. Он пытался держаться прямо, и до сих пор было видно, что это красивый и мужественный человек. Он смотрел на меня по-прежнему прекрасными глазами, но его бледное лицо осунулось и выглядело утомленным. Его голова, которую он обычно прикрывал остроконечной каракулевой шапкой, была полностью выбрита; он невольно развлекал себя тем, что вертел большими пальцами рук внутри рукавов просторного, очень простого жакета, в который был одет. Но разум его оставался ясным.

Он не мог без содрогания вспоминать ужасы прошлого, и мне пришлось вытягивать у него конец этой странной истории буквально по крохам. Порой я долго умолял его ответить на мои вопросы, а иногда, увлеченный своими воспоминаниями, он сам с поразительными подробностями воссоздавал передо мной дьявольский образ Эрика и те кошмарные часы, которые они с Раулем де Шаньи провели в доме на озере.

Никогда не забуду, как он дрожал, когда описывал пробуждение в полумраке спальни Луи-Филиппа после того, как потерял сознание в водовороте в камере пыток.

И вот конец этой ужасной истории, которую Перс любезно рассказал мне, завершив написанный им ранее отчет.

Открыв глаза, Перс обнаружил себя лежащим на кровати. Рауль лежал на диване возле зеркального гардероба. Ангел и демон, стоя рядом, молча взирали на них.

После миражей и иллюзий в камере пыток обстановка этой маленькой тихой комнаты, казалось, была создана с единственной целью – окончательно сбить с толку разум смертного, достаточно безрассудного, чтобы явиться в обитель живого мертвеца. Изогнутая кровать, кресла из красного дерева с наброшенными на их спинки кружевными салфетками, комод и столик с медными украшениями, часы… и на камине по обе стороны – маленькие шкатулки, выглядевшие такими безобидными… и полка, уставленная ракушками, красными подушечками для булавок, перламутровыми лодочками, и среди всего этого – огромное страусиное яйцо. Комната мягко освещалась лампой под абажуром, стоящей на столике.

Это убранство, воплощавшее собой этакое трогательное домашнее уродство, казавшееся таким мирным, таким разумным, находясь при этом глубоко в подвалах Оперы, ошеломляло больше, чем все прошлые фантасмагории.

И фигура человека в маске на фоне этой аккуратной и старомодной обстановки выглядела еще более пугающей. Человек наклонился к уху Перса и тихо сказал:

– Вам лучше, дарога? Вы рассматриваете мою мебель? Это все, что осталось от моей несчастной матери.

Он говорил что-то еще, но Перс уже не мог вспомнить что. Лишь одно врезалось ему в память – и это показалось ему странным: за все время их пребывания в спальне Луи-Филиппа говорил только Эрик. Кристина Даэ не произнесла ни слова, двигаясь бесшумно, словно сестра милосердия, которая дала обет молчания. Она безмолвно приносила в чашке горячий чай или восстанавливающий силы напиток, которые Эрик брал у нее из рук и протягивал Персу.

Что касается Рауля, то он спал.

Эрик, наливая немного рома в чашку Перса, кивнул в сторону лежавшего на диване виконта и сказал:

– Он пришел в себя задолго до того, как мы узнали, останетесь ли вы в живых, дарога. С ним все в порядке. Он спит. Не стоит его будить.

Через мгновение Эрик вышел из комнаты, и Перс, приподнявшись на локте, огляделся. Он увидел сидящую у камина белую фигуру Кристины Даэ. Он позвал ее, но тут же, ослабев, снова упал на подушки. Кристина подошла к нему, положила руку ему на лоб, затем вернулась на прежнее место. Перс с удивлением заметил, что, проходя мимо Рауля, она даже не взглянула на него и села в кресло у камина, по-прежнему молчаливая, как монахиня, которая дала обет безмолвия.

Эрик вернулся с маленькими склянками, поставил их на камин, уселся у постели дароги и нащупал его пульс. Затем тихо, чтобы не разбудить Рауля, сказал Персу:

– Теперь вы оба в безопасности. Скоро я отправлю вас обратно наверх, чтобы доставить удовольствие моей жене.

После этого он встал и без дальнейших объяснений снова удалился.

Перс смотрел на спокойный профиль Кристины Даэ в свете лампы. Она читала маленькую книжечку в золотом переплете, какие бывают в религиозных изданиях вроде «Подражания Христу»[55]. В ушах Перса все еще звучали последние слова Эрика: «…чтобы доставить удовольствие моей жене»…

Дарога тихо позвал еще раз, но Кристина, видимо, слишком глубоко погрузилась в чтение и не услышала его.

Эрик вернулся и дал новую порцию зелья Персу, посоветовав ему больше не пытаться заговорить ни с его «женой», ни с кем бы то ни было еще, поскольку это очень опасно для здоровья.

Перс помнил, как лежал, а по комнате бесшумно скользили черная тень Эрика и белая фигура Кристины, склоняясь то над ним, то над Раулем. Перс был еще очень слаб, и малейший шум вроде скрипа открывающейся двери зеркального гардероба вызывал у него головную боль. Наконец он тоже заснул.

На этот раз он проснулся уже дома, под присмотром своего верного Дариуса, который сообщил ему, что прошлой ночью его нашли у двери его квартиры, куда его доставил незнакомец, который позвонил в дверь и тут же скрылся.

Как только дарога восстановил силы и ясность ума, он послал слугу в дом графа Филиппа за вестями о виконте.

Ему ответили, что молодой человек пропал и что граф Филипп мертв. Его труп нашли на берегу озера в подвале Оперы со стороны улицы Скриба. Перс вспомнил реквием, который слушал через стену зеркальной комнаты, и у него не осталось никаких сомнений, кто был преступником, а кто – жертвой. Зная Эрика, он без труда воссоздал все трагические события. Решив, что его брат увез Кристину Даэ, Филипп бросился в погоню за ними по дороге в Брюссель, где, как он знал, все было подготовлено к бегству. Но, не встретив там никого, он вспомнил странные откровения Рауля о своем фантастическом сопернике и вернулся в Оперу, где услышал, что виконт сделал все возможное, чтобы проникнуть в нижнюю часть театра, и исчез, оставив шляпу в гримерной певицы рядом с ящиком от пистолетов. И граф, уже не сомневавшийся в безумии брата, тоже отправился в этот адский подземный лабиринт. Других доказательств Персу не требовалось, чтобы объяснить, почему труп графа был найден на берегу озера мертвых, где сирена, поющая сирена Эрика, надежно охраняла дом.

Больше Перс не колебался. Напуганный этим новым злодеянием и не в состоянии выносить неопределенность относительно судьбы виконта и Кристины Даэ, он решил рассказать все правосудию.

Однако расследование дела было поручено судье Фору, и именно с ним Персу пришлось иметь дело. Можно себе представить, как этот приземленный и недалекого ума скептик (я пишу то, что думаю), совершенно не готовый выслушивать подобные вещи, воспринял показания дароги. С Персом обошлись как с сумасшедшим.

Отчаявшись когда-нибудь быть услышанным, Перс начал писать. Поскольку правосудию его показания были не нужны, возможно, ими бы заинтересовалась пресса. Однажды вечером, когда он набросал последнюю строчку рассказа, который я в точности представил здесь, слуга Дариус объявил, что его хочет видеть незнакомец, не пожелавший ни называть своего имени, ни показать лицо, но заявивший, что не уйдет, пока не переговорит с дарогой.

Перс, сразу же догадавшись, кто этот необычный посетитель, приказал немедленно впустить его.

Дарога не ошибся.

Это был Призрак, Эрик.

Он выглядел крайне слабым и держался за стену, словно боялся упасть. Сняв шляпу, он обнажил восковую бледность лба. Остальную часть лица скрывала маска.

Перс встал перед ним.

– Убийца графа Филиппа, что вы сделали с его братом и Кристиной Даэ?

Услышав страшное обвинение, Эрик пошатнулся, молча добрел до кресла и с тяжелым вздохом опустился в него. Потом заговорил короткими, отрывистыми фразами, с трудом переводя дыхание.

– Дарога, не надо так… о графе Филиппе. Он уже был мертв… Он был мертв… уже… когда запела сирена. Это несчастный случай. Печальный, роковой несчастный случай… Граф упал, неловко упал… он утонул в озере.

– Вы лжете! – воскликнул Перс.

Эрик лишь склонил голову и ответил:

– Я пришел сюда не для того, чтобы говорить о графе Филиппе. Я хочу сказать, что… я скоро умру.

– Где Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?

– Я умираю…

– Где Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?

– …От любви… дарога… я умру от любви… Вот так… Я очень ее любил! И продолжаю любить! Дарога, я умираю от любви, говорю вам. Если бы вы знали, какой она была красивой, когда позволила мне поцеловать ее живой, ведь она поклялась мне своим вечным спасением… Впервые, дарога, впервые – вы слышите? – я поцеловал женщину… Живую! Я поцеловал ее живую, и она была прекрасна, как мертвая…

Перс подошел и, собравшись с духом, взял Эрика за руку и встряхнул ее.

– Вы скажете мне наконец, жива она или мертва?..

– Почему вы меня так трясете? – с усилием отозвался Эрик. – Говорю же вам, я умираю… Да, я поцеловал ее живую…

– И теперь она мертва?

– Я поцеловал ее в лоб. И она не отстранилась от моего поцелуя. Ах, она удивительно порядочная девушка! Что касается смерти – я не думаю о ней, хотя от меня это уже не зависит… Нет! Нет! Она не мертва! И не дай бог мне узнать, что кто-то коснулся хоть одного волоса с ее головы! Она храбрая и честная девушка, и ведь это она спасла вам жизнь, дарога, в то время, когда я не отдал бы за вашу шкуру и ломаного гроша. Никто не позаботился бы о вас. Почему вы оказались там с этим молодым человеком? Вы собирались умереть ради него? Она умоляла меня спасти этого юношу, но я ответил ей, что, поскольку она по собственной доброй воле повернула скорпиона, я стал ее женихом, а двое женихов ей не нужны – согласитесь, это достаточно справедливо. Что же касается вас, то я сказал ей: раз вы очутились там с ее другим женихом и сами пошли на смерть ради него, значит, тоже должны умереть!.. Теперь послушайте меня внимательно, дарога: пока вы кричали, как одержимые, там, в воде, Кристина подошла ко мне, глядя на меня прекрасными, широко открытыми голубыми глазами, и поклялась своим вечным спасением, что она согласна быть моей живой женой! До того момента в глубине ее глаз, дарога, я всегда видел готовность Кристины быть мне только мертвой женой. Впервые я увидел в ней свою живую жену. Она была искренна, когда клялась своим вечным спасением. Она бы не убила себя. Мы заключили с ней договор. Через полминуты вся вода вернулась в озеро, и я вынес вас оттуда, дарога, потому что поверил ей. И честное слово, меня удивило, что вы еще живы!.. Согласно нашему договору, я доставил вас наверх, домой. Избавив себя наконец от вашего присутствия в моей спальне Луи-Филиппа, я вернулся туда один…

– Что вы сделали с виконтом де Шаньи? – перебил Перс.

– Э-э-э… Понимаете ли, дарога, я не собирался освобождать его вот так сразу. Он нужен был мне как заложник. Но в доме на озере я не мог его держать из-за Кристины. Поэтому я надежно запер его, приковав цепью (зелье из Мазендерана сделало его безвольным, как тряпку) в темнице коммунаров, которая находится в самой пустынной части самого дальнего подвала Оперы, ниже пятого этажа – там, куда никто никогда не ходит, откуда нельзя выбраться и где никто вас не услышит. Обезопасив себя таким образом, я вернулся к Кристине. Она ждала меня…

В этом месте своего рассказа Призрак, кажется, встал с такой печальной торжественностью, что Перс, занявший было свое место в кресле, тоже поднялся, повинуясь импульсу и чувствуя, что невозможно сидеть в такой особенный момент.

– Да! Она ждала меня, – продолжал Эрик, который от необычайного волнения дрожал как лист. – Она ждала меня, стоя прямо, живая, как настоящая, подлинная невеста – ведь она поклялась своим вечным спасением. И когда я подошел к ней, робея больше, чем маленький ребенок, она не отпрянула. Нет, нет. Она осталась. Она ждала меня. Я даже думаю, дарога, что она немного… о, совсем чуть-чуть… наклонилась ко мне, как настоящая невеста… Я поцеловал ее! И она не умерла! После того как я поцеловал ее – трепетно… в лоб… она осталась стоять рядом, так близко от меня, как будто это было совершенно естественно! Как хорошо, дарога, целовать кого-то!.. Вы не можете знать, каково это!.. Но я! Я!.. Моя мать, дарога, моя бедная, несчастная мать никогда не хотела, чтобы я целовал ее… И ни одна женщина на свете!.. Никогда!.. От счастья я заплакал… И, плача, упал к ее ногам… и целовал ее ноги… ее маленькие ножки… Вы тоже плачете, дарога? И она плакала… Ангел плакал!

Рассказывая об этом, Эрик рыдал, и Перс тоже не мог сдержать слез, глядя на человека в маске со сложенными на груди руками, у которого вздрагивали плечи и который стонал от боли и невыносимой нежности, разрывавшей ему сердце.

– …О дарога, я чувствовал, как ее слезы потекли по моему лбу! Они были теплыми… такими сладкими! Они стекали мне под маску – ее слезы! Они смешивались с моими слезами. Они текли по моим губам… Ах, ее слезы – на моем лице! Послушайте, дарога, вы знаете, что я сделал?.. Я снял маску, чтобы не потерять ни одной ее слезинки. И она не убежала! Она не умерла! Она осталась жива, плакала… со мной… обо мне… мы плакали вместе!.. Небесный Боже! Ты подарил мне все счастье в мире!..

Со стоном, обессиленный, Эрик снова рухнул в кресло.

– О нет, я еще не умираю, не сейчас… – сказал он Персу. – Но позвольте мне поплакать!

Через несколько мгновений человек в маске продолжил:

– Послушайте, дарога… слушайте внимательно… Пока я был у ее ног, она проговорила: «Бедный, несчастный Эрик!» И она взяла меня за руку! Понимаете?! С этой секунды я стал ее псом, ее верным псом, готовым умереть за нее… Понимаете, дарога? У меня в руке было кольцо, золотое кольцо, которое я ей дал и которое она потеряла… А я его нашел. Обручальное кольцо. Я вложил кольцо в ее маленькую ладонь и сказал: «Вот. Возьмите. Примите это от меня… Это будет моим свадебным подарком – подарком от несчастного Эрика. Я знаю, что вы любите этого молодого человека. Но не плачьте больше!» Своим нежным голосом она спросила, о чем я говорю. И я дал ей понять, что стал теперь всего лишь бедной собакой, готовой умереть ради нее… Но что она может выйти замуж за молодого человека, когда захочет – потому что она плакала вместе со мной… Ах, дарога… Вы можете это понять?.. Когда я говорил ей это, я словно со всем хладнокровием резал свое сердце на куски. Но она плакала вместе со мной… и она сказала: «Бедный, несчастный Эрик!»

Чувства настолько захлестнули Эрика, что он попросил Перса не глядеть на него, потому что он задыхался и ему нужно было снять маску. Перс рассказал мне, как он подошел к окну и с сердцем, полным сострадания, смотрел на верхушки деревьев в саду Тюильри, чтобы не видеть лица чудовища.

– Я пошел к молодому человеку, – продолжал Эрик, – освободил его и велел ему следовать за мной к Кристине. Они поцеловались передо мной в комнате Луи-Филиппа… У Кристины было мое кольцо… Я заставил Кристину поклясться, что, когда я умру, она придет ночью на озеро со стороны улицы Скриба и втайне похоронит меня вместе с золотым кольцом, которое она будет носить до тех пор, пока я не умру. Я рассказал ей, где она найдет мое тело и что с ним делать. Тогда Кристина впервые сама поцеловала меня – вот сюда, в лоб – не смотрите, дарога! – в мой лоб!.. Не смотрите!.. Затем они оба ушли. Кристина больше не плакала. Плакал только я, когда остался один… Дарога, дарога… Если Кристина сдержит свою клятву, она скоро вернется!..

И Эрик замолчал. Перс больше не задавал ему никаких вопросов. Он перестал беспокоиться за судьбу Рауля де Шаньи и Кристины Даэ, потому что никто из представителей человеческого рода не мог бы после всего услышанного той ночью усомниться в словах плачущего Призрака.

Эрик собрался с силами и надел маску, собираясь покинуть Перса. Он объявил ему, что, когда почувствует приближение конца, он пошлет Персу в знак благодарности за добро, которое он когда-то сделал для несчастного монстра, то, что было ему дороже всего на свете: письма Кристины Даэ, написанные ею для Рауля и оставленные у Эрика, и несколько вещей, принадлежавших ей: два носовых платка, перчатки и ленты с туфелек. На вопрос Перса Эрик рассказал ему, что молодые люди решили обвенчаться в уединенном месте, где они могли бы спрятать свое счастье, и с этой целью они уехали «на поезде в северном направлении»…

Наконец, Эрик попросил Перса объявить о его смерти двум молодым людям, как только тот получит реликвии и обещанные письма. За это ему придется оплатить строчку в отделе некрологов газеты «Эпок».

Это было все.

Перс проводил Эрика до двери своей квартиры, и Дариус сопровождал его до тротуара, бережно поддерживая. Там Призрака ожидал экипаж. Эрик сел в него, и Перс, вернувшись к окну, услышал, как тот сказал кучеру:

– В Оперу.

Экипаж растворился в ночи. Перс в последний раз видел бедного, несчастного Эрика.

Три недели спустя газета «Эпок» опубликовала некролог, состоявший из двух слов:

ЭРИК МЕРТВ

ЭПИЛОГ

Такова подлинная история Призрака Оперы. Как я и говорил в начале этой книги, нет никаких сомнений в том, что Эрик действительно жил. Слишком много доказательств его существования мы получили, и они доступны теперь каждому. Любой при желании может проследить за поступками и участием Эрика в трагедии братьев Шаньи.

Невозможно описать, в какое волнение погрузило это дело жителей столицы. Странное похищение певицы, загадочная смерть графа Филиппа де Шаньи, исчезновение его брата, трое осветителей в Опере, найденные в бессознательном состоянии!.. Какие драмы! Какие страсти! Какие преступления творились вокруг любви Рауля и милой, очаровательной Кристины!..

Что сталось с этой яркой и непостижимой певицей, о которой мир никогда, никогда больше не слышал?.. Говорили, будто она стала жертвой соперничества двух братьев, но никто не знал, что же случилось с ней на самом деле. Люди не допускали даже мысли, что Рауль и Кристина скрылись, дабы насладиться счастьем вдали от общества, которое они не желали видеть после необъяснимой смерти графа Филиппа. А между тем в один из дней они просто сели на поезд в северном направлении… Однажды и я, быть может, сяду на такой же поезд и отправлюсь взглянуть на твои озера, о Норвегия, о задумчивая Скандинавия, где, возможно, все еще сохранились следы Рауля и Кристины, а также мадам Валериус, которая исчезла одновременно с ними!.. Быть может, там я услышу когда-нибудь одинокое эхо страны Севера, повторяющее песню той, которая встретила Ангела музыки?..

Даже после того, как это дело было закрыто благодаря совершенно бестолковому ведению следствия Фором, пресса время от времени возобновляла попытки проникнуть в тайну, снова и снова задаваясь вопросом, чей чудовищный разум подготовил и осуществил все эти неслыханные преступления.

Лишь одна-единственная бульварная газета, будучи в курсе закулисных сплетен, написала, что «за всеми этими злодеяниями стоял Призрак Оперы». Но и это было написано в ироническом тоне.

И только Перс, которого не хотели слушать и который после визита Эрика не возобновлял больше попыток обратиться к правосудию, знал истину. Он имел веские доказательства в виде тех самых реликвий, оставленных ему Эриком.

Мне оставалось только завершить расследование, пользуясь поддержкой самого Перса. Я держал его в курсе своих поисков, и он направлял их. Прошло много лет с тех пор, как он посещал Оперу в последний раз, но планировку здания он помнил прекрасно – о лучшем проводнике и мечтать было невозможно. Перс помог обнаружить мне самые потаенные уголки театра, указывал все источники информации, советовал, с кем можно переговорить; именно он убедил меня постучать в дверь Полиньи – бедняга был почти на смертном одре. Я и не знал, насколько он плох. Никогда не забуду его реакцию на мои вопросы о Призраке. Он посмотрел на меня так, словно увидел дьявола, и ответил мне всего несколькими обрывочными фразами, но их оказалось достаточно – и это главное, – чтобы судить о том, какую смуту внес в свое время Призрак в его и без того неспокойную жизнь (а ведь Полиньи был тем, кого мы называем любителем удовольствий).

Когда я сообщил Персу о весьма скудных результатах моего визита к Полиньи, Перс неопределенно улыбнулся: «Полиньи даже отдаленно не понимал, в сеть какого гнусного обмана завлек его Эрик, – Перс иногда говорил об Эрике как о боге, иногда – как о мерзком ублюдке. – Полиньи был суеверен, и монстр это знал. Он многое знал об общественных и частных делах в Опере».

Когда Полиньи услышал в ложе № 5 таинственный голос, рассказывающий директору самые личные подробности о нем самом, о его доверительных отношениях со вторым директором, Дебьеном, и другими сотрудниками, он не стал проситься в отпуск подлечить расстроенные нервы. Сначала, конечно, «голос с небес» поразил директора, заставив подумать, будто он проклят, но затем, когда голос попросил у него денег, он сразу понял, что имеет дело с шантажистом, жертвой которого стал и Дебьен.

Вскоре оба они ушли, устав от своих обязанностей по многим причинам и не пытаясь более установить личность странного Призрака Оперы, который предоставил им книгу с необычными инструкциями. Они передали эту тайну своим преемникам, вздохнув с глубочайшим облегчением и избавив себя от истории, которая интриговала, но вовсе не веселила.

Все это мне рассказал Перс. Тогда я спросил об их преемниках, выражая удивление, что в первой части «Мемуаров директора» Моншармин так подробно расписал действия Призрака Оперы, однако во второй о нем нет почти ни слова. На что Перс, который знал эти мемуары так, словно он сам их написал, заметил, что я найду объяснение всему этому делу, если задумаюсь над несколькими фразами во второй части мемуаров, которые Моншармин все же посвятил Призраку. Вот эти строки, которые нас особенно интересуют, поскольку в них раскрывается, чем закончилась пресловутая история о двадцати тысячах франков:

Что касается Призрака Оперы, о странных причудах которого я поведал в начале моих мемуаров, я хочу сказать только одно: он одним изящным жестом компенсировал все неприятности, которые причинил моим сотрудникам и, должен признаться, мне. Он, без сомнения, рассудил, что есть пределы любой шутке, особенно если она обходится так дорого и если в дело вмешивается комиссар полиции. Ибо через несколько дней после исчезновения Кристины Даэ, когда мы назначили встречу в нашем кабинете мсье Мифруа, чтобы рассказать ему обо всем, мы нашли на столе Ришара конверт, на котором красными чернилами было написано: «от П. О.». В конверте лежала крупная сумма денег – как раз та самая, которую шутнику удалось выманить, конечно временно, путем удачной мистификации, из директорской кассы. Ришар сразу же пришел к выводу, что мы должны удовлетвориться этим и не продолжать дело. Я согласился с мнением Ришара. Все хорошо, что хорошо кончается. Не так ли, мой дорогой П. О.?

Очевидно, Моншармин, особенно после того как деньги были возвращены, продолжал считать, что стал жертвой причудливой фантазии Ришара. Со своей стороны, Ришар не переставал верить, что это Моншармин, в отместку за некоторые из прежних шуток, развлекался тем, что выдумал все дело П. О.

Я не мог удержаться от того, чтобы попросить Перса рассказать мне, каким образом Призрак извлек двадцать тысяч франков из кармана Ришара, несмотря на булавку. Он ответил мне, что не стал вдаваться в подробности этого пустячного трюка, но, если у меня есть такое желание, я мог бы сам справиться, поискав ключ к загадке в директорском кабинете и памятуя, что Эрика не зря прозвали «любителем люков».

Я пообещал Персу, что, как только у меня будет время, обязательно займусь исследованием этой головоломки. Сразу скажу читателю, что результаты моих поисков были вполне удовлетворительными. По правде говоря, я никогда не думал, что найду так много неоспоримых доказательств подлинности явлений, приписываемых Призраку.

Письма Кристины Даэ, предоставленные мне Персом, признания, сделанные мне бывшими служащими Ришара и Моншармина, откровения маленькой Мэг (неподражаемая мадам Жири, увы, скончалась) и Ла Сорелли, которая ныне уединенно живет в Лувесьене, – все это составляет документальные свидетельства существования Призрака. Я намерен передать их в архив Оперы; мне хотелось бы, чтобы стало известно, какую роль они сыграли, позволив мне совершить нескольких важных открытий, за которые я испытываю некоторую гордость.

Мне все же не удалось найти дом на озере, так как Эрик намертво заблокировал все тайные входы (хотя я уверен, что проникнуть туда было бы легко, если осушить озеро, о чем я неоднократно просил администрацию изящных искусств)[56]. Тем не менее я нашел секретный проход коммунаров, дощатая стена которого местами обвалилась; там я отыскал люк, через который Перс и Рауль спустились в нижнюю часть подвалов театра. А в подземелье коммунаров обнаружил множество инициалов, начертанных на стенах несчастными, которые там томились. И среди этих инициалов – буквы «Р» и «Ш». Вам это ни о чем не говорит? Рауль де Шаньи! Буквы хорошо заметны и сегодня. Разумеется, на этом я не остановился. В первом и третьем подвалах я дважды сумел открыть и закрыть люки, работающие при помощи системы вращения, совершенно неизвестной рабочим сцены, использующим только горизонтально скользящие люки.

Наконец я могу с полной уверенностью сказать читателю: посетите как-нибудь Оперу, попросите разрешения спокойно прогуляться по ней без глупого экскурсовода, зайдите в ложу № 5 и постучите по огромной колонне, отделяющей эту ложу от соседней. Постучите по ней тростью или кулаком и послушайте – вы обнаружите, что колонна полая! И после этого у вас не останется сомнений, откуда мог исходить голос Призрака: в этой колонне хватит места для двоих человек. А если вы зададитесь вопросом, почему тогда никто из посетителей ложи не оборачивался к этой колонне, то учтите: она выглядит сделанной из цельного мрамора, и голос из нее, скорее всего, доносился с противоположной стороны. Ведь голос Призрака-чревовещателя исходил оттуда, откуда он хотел. Колонна имеет причудливую резьбу – и я не теряю надежды обнаружить сегмент колонны, который благодаря хитрому устройству способен опускаться и подниматься по желанию, что давало возможность Призраку свободно и незаметно осуществлять переписку с мадам Жири и щедро одаривать ее маленькими подарками.

Несомненно, то, что я видел, – ничтожная часть по сравнению с тем, что на самом деле создал этот поразительный, фантастический человек внутри такого здания, как Опера. Но все свои открытия я отдал бы лишь за то, которое посчастливилось мне сделать в кабинете директора, в нескольких дюймах от кресла: люк, шириной с доску паркета и длиной в предплечье, не более. Этот люк откидывается, как крышка шкатулки, и я легко представляю, как высовывается оттуда рука и ловко забирается в карман фрака, фалды которого касаются пола.

Именно так ушли сорок тысяч франков!.. А затем, благодаря неведомому соучастнику, они вернулись обратно.

Обсуждая это с Персом, я спросил его с понятным волнением:

– Итак, поскольку сорок тысяч франков вернулись, значит, Эрик просто развлекался, заставляя директоров выполнять его инструкции?

– Это не так, – ответил он мне. – Эрику нужны были деньги. Ставя себя вне человечества, он нисколько не стеснялся использовать свой необычайный дар – ловкость и фантазию, полученные им от природы в качестве компенсации за ужасное уродство, которым она его наделила, – чтобы эксплуатировать людей, иногда необычайно искусно и без зазрения совести. Он вернул эти сорок тысяч франков Ришару и Моншармину просто потому, что на тот момент они были больше ему не нужны. Он отказался от брака с Кристиной Даэ. Он отказался от всего, что есть на земле.

По словам Перса, Эрик родился в небольшом городке в окрестностях Руана в семье строителя-каменщика. Он рано сбежал из отцовского дома, где его уродство вызывало у собственных родителей только ужас. Некоторое время он выступал на ярмарках с балаганщиком, который показывал его как «живого мертвеца». Путешествуя от ярмарки к ярмарке, он, по-видимому, исколесил всю Европу и завершил свое странное образование иллюзиониста и фокусника у родоначальников искусства магии – у цыган.

Большой период жизни Эрика остался загадкой.

Потом его заметили на Нижегородской ярмарке во всем блеске его притягательного безобразия. Уже тогда он пел так, как никто в мире; кроме того, он демонстрировал искусство чревовещания, а также жонглировал и делал множество других трюков, о которых потом говорили в караванах на протяжении всего пути в Азию. Так слава о нем достигла стен дворца Мазендерана, где скучала маленькая султанша, фаворитка шахиншаха[57]. Один из торговцев мехами, следовавший из Нижнего Новгорода в Самарканд, рассказал о чудесах, которые видел в шатре Эрика. Этого торговца привели во дворец, и дарога – начальник полиции Мазендерана – допросил его. Дароге же было поручено отправиться на поиски уродливого чревовещателя. Он привез Эрика в Персию, где в течение нескольких месяцев тот пользовался огромным влиянием и властью. Он совершил немало преступлений, потому что, казалось, не различал ни добра, ни зла. Он участвовал в нескольких политических убийствах с таким же спокойствием, с каким использовал свои дьявольские изобретения против эмира Афганистана, который вел войну с империей. Шахиншах проникся к нему большим доверием.

Именно в это время родились пресловутые «розовые часы» Мазендерана, представление о которых дал нам дарога. У Эрика были совершенно необычные идеи в области архитектуры, и он разработал проект дворца, подобный шкатулке с секретом или волшебному ящику фокусника. Шахиншах приказал ему построить такой дворец, который Эрик успешно завершил и который, по-видимому, был придуман настолько гениально, что его величество мог бродить там повсюду, оставаясь незамеченным, и исчезать так, что никто не мог понять куда.

Когда Шахиншах осознал, хозяином какой драгоценности стал, он приказал, как это сделал некий царь в отношении выдающегося архитектора храма на Красной площади в Москве, выколоть Эрику его золотые глаза. Но потом подумал, что, даже будучи слепым, Эрик способен построить такой же неслыханный дворец для другого правителя. А кроме того, пока Эрик жив, он может открыть кому-то еще секрет чудесного дворца. Эрика вместе во всей его группой рабочих ждала смерть. Начальнику полиции Мазендерана и поручили выполнение этого гнусного приказа. Однако Эрик несколько раз оказывал ему услуги и к тому же умел рассмешить его. Дарога спас его, предоставив возможность сбежать. При этом он едва не поплатился собственной головой за эту непозволительную слабость. К счастью для дароги, на берегу Каспийского моря был найден труп, наполовину съеденный прибрежными птицами, который дароге удалось выдать за труп Эрика, потому что друзья дароги надели на этот труп одежду, принадлежавшую Эрику. Дарогу помиловали, хотя и лишили имущества и отправили в изгнание. Однако персидское казначейство продолжало, поскольку дарога происходил из королевской семьи, выплачивать ему небольшую ежемесячную ренту. Дарога нашел себе пристанище в Париже.

Что касается Эрика, то он сбежал в Малую Азию, а затем отправился в Константинополь, где поступил на службу к султану. Чтобы объяснить, какие именно услуги он оказывал правителю, достаточно сказать, что именно Эрик сделал все знаменитые потайные люки, комнаты и секретные сейфы, которые были найдены во дворце султана после последней турецкой революции. Помимо этого[58] он создал механическую куклу – точную копию султана, заставлявшую людей думать, будто их правитель присутствует в одном месте, в то время как он отдыхает в другом.

Естественно, службу у султана пришлось оставить по тем же причинам, по которым ему пришлось бежать из Персии: он слишком много знал.

Итак, очень устав от авантюрной, трудной и мучительной жизни, он захотел стать «таким же, как все». И он нанялся подрядчиком, обычным каменщиком, строившим обычные дома из обычного кирпича! Позже он заключил договор на проведение некоторых работ по перестройке фундамента Оперы. Но когда спустился в подвалы этого огромного театра, его творческая натура, неуемная фантазия и склонность к магическим трюкам вновь одержали верх. Ведь он оставался все таким же уродливым, и ему захотелось построить здесь для себя обитель, неизвестную остальному миру, которая навсегда скрыла бы его от людей.

Что было дальше, зная все последующие события, догадаться нетрудно. На всем протяжении этой невероятной и в то же время правдивой истории прослеживается одно. Бедный, несчастный Эрик! Стоит ли нам его жалеть? Или проклинать? Ему хотелось только одного: быть таким, как и все остальные. Но он оказался слишком уродлив! И ему приходилось скрывать свой гений или растрачивать его на сомнительные трюки, тогда как, обладай Эрик обычным лицом, он стал бы одним из самых благороднейших представителей человеческого рода! Его сердце было достаточно щедрым, чтобы одарить весь мир, а ему пришлось довольствоваться подвалом. Я уверен, что Призрак Оперы достоин сострадания.

Несмотря на все преступления, я молился над его останками – да помилует его Бог! Почему Господь создал его таким уродливым?

Я и вправду уверен, что молился именно над его останками – в тот день, когда их извлекали из земли в том самом месте, где были захоронены «живые голоса»; это был его скелет. Я узнал его не по уродству головы, потому что, пролежав долго в земле, все умершие становятся уродливыми, но по золотому кольцу на пальце. Кристина Даэ, несомненно, пришла и надела кольцо ему на палец, прежде чем похоронить его, как и обещала.

Скелет лежал возле маленького фонтана, в том самом месте, где впервые Ангел музыки держал в дрожащих руках потерявшую сознание Кристину Даэ.

Что теперь станет с этим скелетом? Нельзя хоронить его в общей могиле бедняков. Скелет Призрака Оперы должен остаться в хранилище Национальной академии музыки – это ведь не обычный скелет…

Сноски

1

Национальная академия музыки и танца – такое официальное название носит Опера Гарнье, или Гранд-опера, театр, послуживший прообразом места действия романа. В театре действительно есть описанные в романе подземные туннели, а также подземный резервуар, где держат сомов (а вот озера в подвалах нет); персонажи и события романа имеют реальную подоплеку (прим. ред.).

2

Захоронение «живых голосов» ведущих певцов того времени на 24 граммофонных пластинках в двух свинцовых урнах – «капсулах времени» – состоялось в 1907 году в Париже в театре Гранд-опера. Через 100 лет, в 2007 году, записи были вскрыты, перезаписаны в цифровом формате и хранятся в Национальной библиотеке Франции (прим. ред.).

3

Я был бы несправедлив, если бы не поблагодарил, предваряя эту ужасающую, но правдивую историю, нынешнее руководство Оперы, любезно оказавшее помощь в моих расследованиях, и особенно мсье Мессажера; а также чрезвычайно приветливого администратора мсье Габиона и весьма отзывчивого архитектора, ответственного за сохранность здания театра, – он без колебаний одолжил мне работы Шарля Гарнье, хотя был почти уверен, что я не верну их ему. Наконец, мне остается публично поблагодарить за щедрость моего друга и бывшего коллегу М. Ж. Ле Кроза, который позволил мне пользоваться его замечательной театральной библиотекой и предоставил уникальные издания, которыми он очень дорожил (прим. автора).

4

«Полиевкт» – опера Шарля Гуно по пьесе Пьера Корнеля «О святом Полиевкте». Впервые была поставлена 7 октября 1878 года (прим. кор.).

5

Альфред Гревен – французский скульптор, художник-карикатурист, иллюстратор и создатель театральных костюмов (прим. ред.).

6

Информация самая достоверная, непосредственно из уст мсье Педро Гайяра, бывшего директора Оперы (прим. автора).

7

«Король Лахорский» – опера в пяти актах французского композитора Жюля Массне (прим. ред.).

8

Речь идет о суеверии, будто нечто, принадлежавшее повешенному, к примеру, веревка, приносит удачу и служит защитой от дурного глаза (прим. ред.).

9

Маргарита – возлюбленная Фауста (прим. ред.).

10

Офтердинген – персонаж романа «Генрих фон Офтердинген» немецкого писателя Новалиса (прим. ред.).

11

Людовик X (4 октября 1289 – 5 июня 1316), прозванный Сварливым, Своевольным или Упрямым, был королем Франции с 1314 по 1316 год и королем Наварры как Людовик I с 1305 года до своей смерти в 1316 году (прим. ред.).

12

Задник – часть театральной декорации, задний фоновый занавес, как правило из холста, с нанесенным на него перспективным изображением, обозначающим место действия, или из черного бархата, в сочетании с черными кулисами называемый «черный кабинет» (прим. ред.).

13

Гюстав Кларанс Родольф Буланже – французский художник, представитель салонной живописи и ориенталист. В танцевальном фойе театра Гранд-опера представлены четыре декоративные росписи (1875 год): «Танец любви», «Деревенский танец», «Холостяцкий танец» и «Танец воина» (прим. ред.).

14

Кристоф Виллибальд фон Глюк – немецкий композитор, преимущественно оперный, один из крупнейших представителей музыкального классицизма (прим. ред.).

15

Вито Никколо Марчелло Антонио Джакомо Пиччинни – итальянский и французский композитор (прим. ред.).

16

Джакомо Мейербер (урожденный Якоб Либман Бер) – немецкий и французский композитор еврейского происхождения (прим. ред.).

17

Доменико Чимароза – итальянский композитор, внесший огромный музыкальный вклад в жанр оперы, особенно комической (прим. ред.).

18

Барон Карл Мария Фридрих Август (Эрнст) фон Вебер – немецкий композитор, дирижер, пианист, музыкальный писатель, вместе с Гофманом является основоположником немецкой романтической оперы, предшественник Вагнера (прим. ред.).

19

Вильгельм Рихард Вагнер – немецкий композитор, дирижер. Крупнейший реформатор оперы, оказавший значительное влияние на европейскую музыкальную культуру, особенно немецкую (прим. ред.).

20

Зибель – персонаж из оперы Шарля Гуно «Фауст», влюбленный, как и Фауст, в Маргариту (прим. ред.).

21

Капельдинер – администратор театрального зала (прим. ред.).

22

«Жидовка», также шла под названиями «Еврейка», «Дочь кардинала», «Иудейка» – опера в пяти действиях Фроманталя Галеви по оригинальному французскому либретто Эжена Скриба, один из наиболее ярких образцов французской «большой оперы», впервые была поставлена в 1835 году (прим. ред.).

23

Апсида – полукруглый или многогранный выступ в восточной части храма, где расположен алтарь (прим. ред.).

24

Адамастор – сверхъестественное существо, олицетворяющее грозные стихии и препятствия, мифический персонаж, гигант, выведенный Луисом де Камоэнсом в песне пятой эпической поэмы «Лузиады» (1572 год) (прим. ред.).

25

Жюль Эжен Леневё – французский исторический живописец, представитель неоклассицизма, автор росписи на потолке Парижской Оперы (прим. ред.).

26

Бенуар – часть зрительного зала в театре, ложи по обеим сторонам партера на уровне сцены или несколько ниже (прим. ред.).

27

Конюшни Франкони – цирковая организация в Париже, также известная как Цирк «Олимпик», первоначально – труппа конного театра, основанного в 1782 году англичанином Филипом Астлеем (прим. ред.).

28

Эжен Пертюизе был знаменитым охотником на львов, который пользовался значительным вниманием средств массовой информации (прим. ред.).

29

Мари-Габриэль Ла Краусс – известная французская оперная певица (сопрано) австрийского происхождения XIX века (прим. ред.).

30

Из оперы Гуно «Фауст» (прим. ред.).

31

Лоншан – крупнейший ипподром Парижа и Франции. Занимает 50 гектаров Булонского леса (прим. ред.).

32

Домино – первоначально одежда католического духовенства Италии и Испании, род плаща, накидывавшегося на плечи, с меховым капюшоном для защиты от непогоды. Со второй половины XVI века так стали называть накидку с рукавами и капюшоном, которую мужчины и женщины надевали на маскарад в сочетании с маской (прим. ред.).

33

Поль Гаварни – псевдоним Сюльписа Гийома Шевалье, французского иллюстратора, графика, карикатуриста, родившегося в Париже (прим. ред.).

34

Фарандола – прованский хороводный народный танец (прим. ред.).

35

Колосники – решетчатый потолок сцены, где размещаются блоки декорационных, индивидуальных, софитных подъемов и прочее верховое оборудование (прим. ред.).

36

Туаль де Жуи – это классика французского дизайна в интерьерах и одежде. Изначально под термином «Туаль де Жуи» (Toile de Jouy) подразумевали не стиль интерьера, а особым образом оформленную тонкую ткань, которая производилась на фабрике в деревне Жуи-ан-Жоза недалеко от Версаля (Toile de Jouy дословно с французского языка так и переводится – «ткань из Жуи»). Обычно это был лен или хлопок белого или кремового цвета, украшенный набивным монохромным рисунком, который повторялся на всей поверхности ткани (прим. ред.).

37

Фальстаф – один из самых популярных комических персонажей У. Шекспира в исторической хронике «Генрих IV» и комедии «Виндзорские насмешницы» (1597) (прим. ред.).

38

Dies irae (лат., букв. «день гнева», имеется в виду день Страшного суда) – последовательное повторение мелодической фразы в католической мессе, один из самых популярных доныне григорианских распевов (прим. ред.).

39

Жан Эжен Робер-Уден – знаменитый французский иллюзионист XIX века (прим. ред.).

40

Морганатический брак, иногда называемый браком левой руки, – брак между людьми неравного социального ранга, при котором супруг (супруга) имеют более низкое положение и их дети, рожденные в этом браке, не получают права на такое же высокое социальное положение (прим. ред.).

41

Сивиллы – в античной культуре пророчицы и прорицательницы, экстатически предрекавшие будущее (прим. ред.).

42

Кессон – здесь: конструкция для образования под водой или в водонасыщенном грунте рабочей камеры, свободной от воды (прим. ред.).

43

Пенджабская удавка – лассо для удушения, применявшееся в Индии сектой тугов-душителей, существовавшей там несколько веков и лишь в начале ХIХ века наконец раскрытой, однако многие из их последователей остались тогда на свободе (прим. ред.).

44

Дарога (перс.) – начальник правительственной полиции (прим. автора).

45

В административном отчете, поступившем из Тонкина и доставленном в Париж в конце июля 1900 года, рассказывается о том, как знаменитый главарь банды Ле де Тэма вместе со своими пиратами, преследуемые нашими солдатами, смогли сбежать от них именно благодаря умению дышать через тростинку (прим. автора).

46

Мазендеран – одна из 31 провинций (останов) Ирана (бывш. Персии), расположенная на севере страны (прим. ред.).

47

Здесь Перс мог бы признаться, что судьба Эрика интересовала его еще и по личным соображениям, потому что если бы правительство Тегерана узнало, что Эрик все еще жив, это сказалось бы на и без того скромной пенсии бывшего дароги. Впрочем, это не отменяет того, что в груди Перса билось благородное и щедрое сердце, и бедствия, грозившие другим, занимали его ум гораздо больше, чем собственные неприятности. Все его поведение в достаточной степени это доказывает (прим. автора).

48

Озеро Аверно – озеро внутри вулканического кратера недалеко от античного города Кумы к западу от Неаполя. В римской мифологии было распространено утверждение о том, что в Аверно находится вход в подземный мир (прим. ред.).

49

Кирие элейсон – молитвенное призывание, часто используемое в молитвословии и богослужении в исторических церквях. Восходит к молитве иерихонских слепцов: «Помилуй нас, Господи» (прим. ред.).

50

«Розовые часы» Мазендерана, или, по некоторым другим источникам, «Сладостные ночи», – официальная история не знает событий, которые бы назывались «розовыми часами» Мазендерана, это выдумка Леру, выросшая из маленьких деталей, в целом весьма безобидных (прим. ред.).

51

Музей Гревена – музей восковых фигур в Париже, названный в честь его первого художественного руководителя, карикатуриста Альфреда Гревена (прим. ред.).

52

«Дома миражей», или «дворцы иллюзий», – впервые этот аттракцион был показан на Всемирной выставке 1900 года, создатель – вовсе не Эрик, а Эжен Энар, а идея принадлежит Леонардо да Винчи. Президент музея Гревена выкупил аттракцион, где его открытие состоялось в 1906 году (прим. ред.).

53

Когда Перс писал все это, он имел вполне понятные причины принимать так много мер предосторожности против духа неверия; сегодня, когда все могут видеть такие комнаты, подобные меры были бы излишними (прим автора).

54

Тюильри – дворец французских королей в центре Парижа, составлявший единый дворцово-парковый комплекс с Лувром (прим. ред.).

55

«О подражании Христу» – католический богословский трактат Фомы Кемпийского (1427 г.) (прим. ред.).

56

Не далее чем за сорок восемь часов до завершения этой книги я имел беседу с мсье Дюжарденом-Бомецем, заместителем главы администрации изящных искусств, который был настолько добр, что оставил мне некоторую надежду. Я сказал ему, что долг государства – покончить с нелепыми суевериями о призраке и для этого восстановить основанную на неопровержимых доказательствах удивительную историю Эрика. Поэтому совершенно необходимо – и это было бы венцом моего кропотливого труда – найти дом на озере, в котором, возможно, сохранились шедевры музыкального искусства. У меня нет никаких сомнений, что Эрик был непревзойденным композитором. Кто знает, не найдем ли мы в доме на озере нотную запись его «Торжествующего Дон Жуана?» (прим. автора).

57

Шахиншах (шах-ин-шах, шаханшах) – древний персидский, позже иранский монархический титул, приблизительно соответствующий европейскому титулу императора (прим. ред.).

58

Из свидетельств Мохамеда-Али Бея, который, после того как его войска так и не смогли взять Константинополь, был отправлен специальным приказом в Салоники в качестве губернатора (прим. автора).

Content

Гастон Леру
Призрак Оперы

ПРЕДИСЛОВИЕ, в котором автор этой необычной книги рассказывает, что его привело к уверенности в том, что Призрак Оперы действительно существовал

ГЛАВА I. Был ли это призрак?

ГЛАВА II. Новая Маргарита

ГЛАВА III, в которой Дебьен и Полиньи открывают новым директорам Оперы Арману Моншармину и Фирмину Ришару подлинную и загадочную причину своего ухода из театра

ГЛАВА IV. Ложа № 5

ГЛАВА V. Ложа № 5 (продолжение)

ГЛАВА VI. Зачарованная скрипка

ГЛАВА VII. Визит в ложу № 5

ГЛАВА VIII, в которой Фирмин Ришар и Арман Моншармин осмелились дать представление «Фауста» в «проклятом» театре и в которой рассказывается, что из этого вышло

ГЛАВА IX. Загадочная карета

ГЛАВА X. На балу-маскараде

ГЛАВА ХI. Забыть «мужской голос» вместе с его именем

ГЛАВА XII. Над люками

ГЛАВА XIII. Лира Аполлона

ГЛАВА XIV. Мастерский выстрел в любителя люков

ГЛАВА XV. Странное приключение английской булавки

ГЛАВА XVI. «Кристина! Кристина!»

ГЛАВА XVII. Удивительные откровения мадам Жири, касающиеся ее личных отношений с Призраком Оперы

ГЛАВА XVIII. Продолжение истории о странном приключении английской булавки

ГЛАВА XIX. Полицейский, виконт и Перс

ГЛАВА ХХ. Виконт и Перс

ГЛАВА XXI. В подвалах Оперы

ГЛАВА XXII. Интересные и поучительные злоключения Перса в подвалах Оперы

ГЛАВА XXIII. В камере пыток

ГЛАВА XXIV. Начинаются пытки

ГЛАВА XXV. «Бочки!.. Бочки!.. У вас есть бочки на продажу?»

ГЛАВА XXVI. «Повернуть скорпиона? Повернуть кузнечика?»

ГЛАВА XXVII. Конец любви Призрака

ЭПИЛОГ

Сноски