Энн Хэнсен

Прямое действие: мемуары городской партизанки

© Хэнсен Э., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Радикальная борьба против капитализма и патриархата

Мы живём в удивительное время. Двадцатые годы двадцать первого века уже окрестили «новыми шестидесятыми». По всему миру мы наблюдаем уникальный рост новых общественных движений, подъём интереса к политике у миллионов трудящихся граждан. Где-то этот подъём приобретает характер митингов, манифестаций, интеллектуальных дискуссий, где-то – из-за него даже начинаются революции (как мы недавно видели на Шри-Ланке, а теперь видим повсеместно).

Во всём мире, включая страны Запада, резко выросла не только протестная активность, но и интерес молодёжи к левым идеям. Эта тенденция особенно усиливается в последние два года в связи с экономическим кризисом, вызванным последними событиями на Украине.

Рис. 1. Слева направо: Джули Бельмас, Джерри Хэннэк, Энн Хэнсен, Дуг Стюарт, Брент Тейлор в 1983 году. Полицейское фото

Повсеместно происходят бунты, мятежи, вызванные повышением цен на углеводороды. Вслед за нефтью и газом в цене растут и другие товары. Уровень жизни в странах Первого мира стремительно падает, а издержки кризиса снова и снова списываются за счёт самых бедных слоёв населения.

Тем не менее, все аналогии хоть с двадцатыми годами прошлого столетия, хоть с молодёжной революцией шестидесятых – должны делаться весьма осторожно, с известной поправкой на отличия и реальную жизнь вообще. В конце концов леворадикальная идеология с тех пор проделала немалый путь, отмеченный как множеством успехов, так и значительными поражениями.

Оформился, пережил расцвет и канул в Лету автономизм. Экологическая повестка из маргинальной превратилась в мейнстримную даже для таких периферийных стран, как Россия. Поднялся на небывалую высоту и рухнул альтерглобализм начала 2000‐х годов.

В настоящем предисловии не место анализировать эти явления с точки зрения их движущих сил, причин их подъемов и поражений, не место здесь и для указания на ошибки их руководства.

Куда уместнее будет поговорить о современных движениях.

После заката альтерглобализма в конце 2000‐х и начале 2010‐х годов, в революционном лагере стран Запада и отчасти Третьего мира наступило некоторое затишье.

Альтерглобализм умер как коалиция, «левый поворот» в Латинской Америке стал всё сильнее буксовать, показывая свои изначальные проблемы всё сильнее. Правда, случилась революция в Непале, но это не оказало большого воздействия на остальной мир, а сами маоисты быстро столкнулись как со внутренними проблемами, так и с экономическим давлением якобы дружественного, а на деле глубоко враждебного Китая.

У нас в стране ситуация несколько отличалась от мировой: на это время выпали и пик уличных войн между неонацистами и левыми, и лимоновская коалиция «Другая Россия», и митинги на Болотной площади.

Тем не менее, этот период постфактум можно охарактеризовать как время хоть и насыщенное событиями, но всё же в известном смысле болотистое.

«Это была скучная дичь» – сказала про нулевые годы одна из левых активисток, активная участница и той политической эпохи, и нынешней.

Эпоха уличных войн и широких коалиций левых и либералов отличалась весьма эффектными действиями (в том числе и прямыми) и высоким уровнем насилия. Драки с полицией и неонацистами, леворадикальные рок-концерты, попытки анархической герильи и так далее.

Тем не менее, в теоретическом и идеологическом отношении та эпоха оказалась удивительно пуста.

И левые, и правые, и либералы того времени пользовались для агитации весьма устаревшими идеологическими конструктами.

Либералы аппелировали к ценностям и идеологемам времён Перестройки, правые поддерживали антииммиграционную политику и склонялись подчас к обычному белому расизму.

Левые поделились: некоторые из них пытались оппонировать власти со стороны «советских ценностей», так же, как делали это и в девяностые годы. Другие – и таковых оказалось меньшинство – пытались увязаться вслед за либералами под лозунгами свободных и честных выборов и демократизации.

Разумеется, оба направления оказались тупиковыми: патриотический «Левый Фронт» во главе с Удальцовым превратился в почти системную политическую силу, года как различные леволибералы вообще растеряли большую часть поддержки, потеряли свои структуры, а большая часть их лидеров (таких как Пономарёв) вынуждена была эмигрировать или отказаться от активной деятельности.

В целом нулевые и начало 2010‐х годов прошли для российских левых бодро, но бесперспективно и безрезультатно. Ситуация начинает меняться в районе 2013–2014 годов, когда в стране появляется сразу несколько новых факторов левой политики.

Во-первых, присоединение Крыма и события на Донбассе раскалывают российских левых. Поскольку многие из них решают участвовать в событиях непосредственно (и в основном на стороне национально-освободительного движения Донбасса), начинается быстрое накопление российскими левыми боевого опыта, атом числе опыта партизанских военных действий специальных военных операций. Особенно это проявилось в кейсе с т. н. Украинской Красной Армией», батальоном «Призрак», различными коммунистическими формированиями в Донбассе, а затем и в истории «Уфимского дела», многие фигуранты которого – по версии следствия замыслившие поднять вооружённые восстание против правительства – были ветеранами донецкого освободительного движения и участниками боевых действий.

Во-вторых, усиление антимитинговой борьбы правительства привело к тому, что левые постепенно исчезали с улиц, переходя от митингов, массовых беспорядков, шествий и «прыжков» на оппонентов к более интеллектуальным видам деятельности.

В-третьих, последнему способствовали и поражения 2011–2012 года, подтолкнувшие многих искать выход за пределами существовавших до этого идеологем.

Наконец, в-четвёртых, с 2013–2014 года начинается всё большее распространение современного феминизма в России. Так, по некоторым оценкам число подписчиц и подписчиков феминистских пабликов в соцсетях с 2012 по 2022 годы выросло более чем в сто раз.

Если в 2013 году левый публицист Илья Полонский обоснованно называл русский феминизм маргинальным явлением, в 2022 году такое определение его покажется однозначно абсурдным.

В свою очередь нарастание феминистского и околофеминистского активизма произошло по целому ряду причин, среди которых и рост патриархальных устремлений наших властей, и вступление во взрослую жизнь нового поколения молодых девушек и молодых людей, рождённых на рубеже тысячелетий, – так называемых «зумеров», и даже увеличение выпуска переводной западной и отечественной литературы по психологии и психотерапии, рост популярности её у населения (в первую очередь у молодёжи).

Всё это породило современное российское левое движение со всеми свойственными ему противоречиями.

Предметом отдельной дискуссии является вопрос, куда это движение придёт после событий 2022 года.

Впрочем, ответ на него мы пока считаем преждевременным: события развиваются теперь чрезвычайно быстро, чтобы мы могли сделать хоть сколько-то веские предварительные выводы.

К сожалению, современный российский феминизм страдает множеством проблем.

Важнейшая из них состоит в недостатке образования по соответствующим темам, низкая степень владения теорией.

Деградация советской системы образования, переводческой школы, книгоиздания и библиотечной системы привели в итоге к существенным проблемам с освоением иностранной левой и феминистской мысли. Молодые люди далеко не всегда владеют в нужной степени иностранными языками для чтения оригинальных работ, тогда как крупные издательства не особенно спешат всё это переводить и издавать.

Следствием этого стали многие другие проблемы постсоветского феминизма: зацикленность на российском или восточноевропейском опыте, отсутствие ретроспективы, незнание собственной истории и «женской истории» вообще, возведение англо-американских моделей угнетения и противодействия этому угнетению в абсолют.

У всего этого есть свои предпосылки: иностранный опыт у нас практически недоступен ввиду языковых барьеров, абсолютизация и перенос характерных для Восточной Европы отношений угнетения на другие страны и эпохи приводит к чудовищным искажениям восприятия.

Из доступного иностранного опыта остаётся только англо-саксонский, притом смешённый в сторону США и несколько реже – Британии, тогда как другие страны (даже другие англо-саксонские – вроде Австралии и Новой Зеландии) почти всегда оказываются вне этой оптики.

По-прежнему остаются недоступны многие антропологические и культурологические исследования, проливающие свет на иной, небелый и неевропейский опыт межполовых и вообще общественных отношений.

Отечественные феминистки так пока и не поняли в массе своей той истины, что мизогиния, угнетение и насилие – не единственная традиция, доступная человечеству. Помимо всего этого в традиционных культурах мы отыскиваем многочисленные примеры борьбы, но также и примеры гармоничных межличностных отношений. Но чтобы увидеть их – необходимо взглянуть беспристрастном как на нашу собственную историю, так и на историю других народов.

Отечественный феминизм пока что остаётся в значительной степени подвержен влиянию «белого» американского феминизма, – элитаристской и по сути своей глубоко дискриминационной идеологии.

Сейчас, когда культурная гегемония Запала постепенно ослабевает, нам следует отбросить эту колониалистскую оптику и посмотреть на себя своими, а не американскими глазами. Во многом этому будет способствовать и эта книга.

* * *

Энн Хэнсен представляет собой несколько курьёзный случай, для нашей страны и нашего времени глубоко непонятный, но потому и интересный, и необходимый.

Кто же была (и есть) эта милая женщина?

Энн Хэнсен родилась 16 июля 1953 года в пригороде Торонто в семье датских иммигрантов. Семья была бедная, жила фактически в гетто (у них была типичная квартира в каменном бараке на две семьи; такие бараки и сейчас сохранились кое-где в США).

Тем не менее, несмотря на свою бедность, Энн не столкнулась в детстве ни с физическим, ни с сексуальным насилием. Её семья не была абьюзивной, родители не били и не ругали девочку.

Напротив, в ней с детства воспитывали твёрдость характера, умение независимо мыслить и жестоко карать тех, кто любит посягать на чужую свободу.

Рис. 2. Примерно так выглядел дом, где провела своё детство Энн Хэнсен

Семья не навязывала ей своих убеждений, не травмировала, не удушала гиперопекой.

Энн росла сильным и здоровым ребёнком. Росла она, конечно, во многом на улице. Однако улица не испортила её, но скорее дала наглядное, с примерами, представление о том, что де такое на самом деле честь, совесть, долг, товарищество.

Большую часть времени Энн проводила вместе с местными мальчишками. Ей нравилось возиться в отцовском гараже со всякими деталями, жевать гудрон, гонять на велосипеде, рыбачить и драться.

Это, однако, не исключало и умственного развития. Вечера Энн обычно проводила в местной библиотеке, где у неё была карточка постоянного посетителя. Раз в месяц с друзьями она любила гонять на великах аж в Торонто, чтобы спустит карманные деньги на книги и имбирный эль (безалкогольный).

Помимо английского, датского и французского, девочка рано выучила русский и испанский языки, а также греческий и латынь.

Однако же несмотря на любовь к классической русской и французской литературе, латинским стихам и европейской культуре, – Энн всё же росла в довольно жестоко мире.

Так, местные мальчишки и некоторые девочки, в компании которых находилась Хэнсен, постоянно затевали между собой драки. Для этого обычно использовались крупные металлический гайки, к которым приматывали проволоку, а потом кидали в обидчика. Гайку потом возвращали назад и снова наносили удар.

Отец научил Энн ставить рыболовные сети, капканы для охоты на кроликов, рыбачить с удочкой.

Игры маленькой Энн и её друзей происходили в основном на заброшенных стройках, на пустырях, в пустующих зданиях. Подчас они были весьма опасны.

Так, один раз они играли на пустыре. Некий мальчик забрался на гору бритого кирпича и начал кидать кусками красного камня в других, одному ребёнку разбил даже голову.

Энн аккуратно подобралась к нему сзади и стукнула его арматурным прутом по спине. Только тогда он прекратил кидаться.

Всем участникам тех событий было в те годы не более десяти лет.

Тогда же у Энн проявилась и её тяга к пиротехнике: первую небольшую бомбочки она собрала всего в возрасте восьми лет, используя фосфорные спички.

В целом Энн описывала своё детство как вполне идиллическое. Она не становилась жертвой травли, не была подвергалась насилию со стороны других детей или взрослых. Её отношения с семьёй были вполне здоровые, равно как и отношения с обществом.

С мальчишками и девочками Энн предпочиталась поддерживать отношения «вооружённой дружбы», которая, однако, не исключала глубокого доверия.

В подростковом возрасте Энн заинтересовалась субкультурами хиппи, а затем панков, но очевидного участия в них не принимала.

Рис. 3. Университет Ватерлоо. Главный кампус

После отличного окончания школы, Энн поступила в не очень престижный Университет Ватерлоо.

Впрочем, выбор именно его был совсем не уникален.

Университет Ватерлоо создавался для детей бедняков, желавших получить высшее образование. В то время в Канаде лишь 5 % молодёжи поступали в высшие учебные заведения. Только тогда этот показатель стал медленно расти. Рос он в том числе и за счёт Хэнсен.

Начало семидесятых годов в Канаде – время подъёма националистического сепаратистского движения за свободу Квебека.

Ещё в старших классах школы Энн активно начинает сотрудничать с ним, а позднее и становится профессиональной политической активисткой.

Тут необходимо сделать несколько ремарок касательно тогдашнего контекста.

В нынешней России, к великому сожалению, современный феминизм третьей и четвёртой волн принял несвойственную ему на Западе форму воинственно индивидуалистической идеологии.

Российский феминизм последних лет во многом развеивался под лозунгом «Отстаньте от меня!».

У нас феминизм мыслится в первую очередь как индивидуалистический проект, проект, цель которого обеспечить женщине (конкретной женщине) «свободу от». От угнетения, от патриархата, но также и свободу от любого общественного контроля, от служения обществу, от любого коллективного или альтруистического действия.

Во многом именно такое истолкование феминизма стало распространённым в России по причине длительной общественной аномии.

За годы позднего СССР и позднее в 1990‐е и 2000‐е годы у нас в стране произошла чудовищная эрозия общественных институтов и рост недоверия к ним со стороны общества. Постоянный обман и манипуляции со стороны сначала официальных структур Советского Союза, а потом и со стороны «новых» «демократических» властей породил у жителей Восточной Европы недоверие ко всему, что так или иначе было связано с общественной сферой.

Так, любые моральные отсылки к таким понятиям, как честь, Родина, классовые и национальные интересы, общественный долг – маркируются либо как проявления «ложного сознания», либо как прямая пропаганда, так или иначе выгодная властям.

В России это осложняется тем, что многие формы альтруистической моральной аргументации оказались узурпированы нынешней властью, а потому, скажем, любой патриотизм будет подавляющей частью общества восприниматься либо как оплачиваемая работа на власть, либо как признак глупости и подверженности сознания пропаганде.

Точно так же воспринимаются и многие другие формы альтруистического поведения.

Эта проблема и поныне имеет большое значение даже внутри левого и женского движения в России. Она, в частности, очень мешает оказывать помощь политзаключённым. Она же мешает созданию полноценной организации: любая оформленная структура вызывает недоверие даже у многих активистов.

Феминизм в России сможет стать прорывной, по-настоящему революционной идеологией только если будет способен побороть аномию, стать идеологией общественной мобилизации, общественного доверия. Без возвращения в неироничном, а серьёзном ключе таких понятий как Родина, долг, честь в общественный и политический дискурс никакие преобразования России останутся невозможны.

Разумеется, в Канаде 1970‐х положение было принципиально иным.

Энн Хэнсен с самого детства мыслила главным образом общественными категориями. Вся её деятельность носила подчёркнуто альтруистический характер.

* * *

Скажем немного о взглядах Энн Хэнсен. Этот вопрос имеет огромное значение для понимания всей её деятельности.

Хэнсен, вне всякого сомнения, – феминистка. Тем не менее, феминизм для неё является хоть и вполне органичной, но отнюдь не единственной составляющей её политического сознания.

На протяжении всей сознательной жизни Энн была и оставалась коммунисткой, анархисткой, зоозащитницей и экоактивисткой, выступала против американского империализма, поддерживала различные сепаратитские группы и стояла на жёстких просоветских и тьермондистских позициях.

Любые проявления общественного неравенства, сексизма, расизма, национального и гендерного угнетения, вмешательства стран Первого мира в дела колониальных народов, примеры уничтожения окружающей среды во имя обогащения – вызывали в ней праведное чувство гнева.

Хэнсен поддерживала индейские движения как в Канаде и США, так и в Латинской Америке, с подросткового возраста выступала как квебекская сепаратитка и националистка.

В отличии от многих политактивтстов современной России Энн совсем не мыслила бинарными категориями.

Некоторые биографы утверждали, что сначала она придерживалась марксистско-ленинских позиций, но потом перешла на анархические.

На самом деле это полная чушь.

Для Хэнсен марксизм и анархизм существовали паралеллельно, как две реки: из обоих можно пить, но не обязательно соединять их для этого каналом.

Точно так же ей показались бы странными популярные в России споры вроде «надо ли поддерживать экологическое движение – ведь борьба за экологию отвлекает от классовой борьбы».

Такая оптика была для Хэнсен незнакома. Классовая борьба была для неё неразрывно связана с экологической, равно как она была связана с борьбой за права женщин и коренных народов. Одно просто и логично вытекало из другого.

Это де касалось и методов борьбы: членство в марксистском Фронте освобождения Квебека не помешало ей возглавить анархическую партизанскую организацию, а руководство политическим подпольем и предпочтение вооружённых методов борьбы никак не помешало ей избраться в парламент Канады, чтобы потом вновь оставить его ради вооружённой борьбы (это было уже в 2000‐е и в книгу не попало). В свою очередь феминизм не помешал ей родить уже в весьма зрелом возрасте трёх замечательных детей.

Несмотря на увлечение радикальным феминизмом, Хэнсен принципиально не делила людей по гендерного признаку. Она полагала, что гендерное разделение насильно насаждается властью капитала с целью дальнейшего разделения общества, дробления его на мелкие обиженные группы.

Конечной целью радикального феминизма Хэнсен видела уничтожения всякого гендерного превосходства, а возможно, что и полового деления. Тем не менее, она считала, что в прогрессивном движении люди должны вести себя друг с другом так, будто все привилегии уже устранены по крайней мере в рамках самого движения. Она была напрочь лишена ненависти или недоверия к мужчинам, равно как и чувства превосходства. Людей она считала возможным оценивать лишь по из личным качествам, но не по принадлежности к определённой группе.

Тем не менее, Хэнсен критиковала т. н. «формальное равенство», при котором разделение мужчин и женщин устраняется лишь на словах, в реальности принимая новые изощрённые формы.

Большое влияние на неё оказали Александра Коллонтай, Белл Хукс и Шуламит Файерстоун. Взгляды Энн развивались на стыке интерсекционального, радикального, анархического и социалистического феминизма.

Несмотря на то, что Хэнсен застала и сексуальную революцию 1960‐х и 1970‐х годов, и антипорнографический феминизм, и рейганизм с его попытками реставрации «традиционных ценностей», и знаменитое движение MeToo, – она никогда не уделяла вопросам сексуальности большого внимания.

Впрочем, изнасилование появляется в книге уже в первых главах. Однако интересно здесь то, что несмотря на весь свой феминизм, Хэнсен на акцентирует на нём внимание. Для неё это безусловно очень неприятный опыт, «нанёсший удар по её доверию людям», но всё же не настолько важный, чтобы возвращаться к нему снова и снова.

Хэнсен считала «сексуальную революцию» на Западе глубоко реакционной. В этом отношении она стояла на позициях, близких к позднему Маркузе.

Тот, к слову, ещё в «Одномерном человеке» указывал на опасности, которые таит в себе «разнузданная десублимированная сексуальность», доселе державшаяся в узде строгой пуританской моралью. Много позднее, в «Контрреволюции и бунте», он описывал, как сексуальная революция уничтожила революцию социальную и как борьба за индивидуальное освобождение подменила собой борьбу за благо всего человечества.

Позднее некоторые радикальные феминистки закрепили за новыми левыми ярлык сексистов. В том числе это коснулось и самого Маркузе.

Разумеется, к реальности такие построения не имеет никакого отношения, а растут по большей части из истории полемики Маркузе и Дворкин.

Вслед за Маркузе главной причиной сексуального насилия Хэнсен видела индивидуалистическое собственническое воспитание, жажду доминирования и власти, имеющую классовые корни. Стремление доминировать над женщиной имело для неё тот же характер, что и стремление доминировать в обществе при помощи денег и власти.

Сексуальная распущенность мыслилась Энн как явление реакционное, унижающее душу и тело человека, развращающее, ведущее к болезням и отвлекающее от классовой борьбы. Сексуальность имеет животворную силу лишь когда она окружена ореолом сакральной любви, – такой, ради которой человек готов умереть. Без этой всепоглощающей любви секс превращается лишь тупое удовлетворение самых гадких и низменных желаний, ведёт к нравственной деградации человека.

Настоящая любовь по Хэнсен – это могучее, очень редкое, кристально чистое чувство. В его основе – жажда целиком пожертвовать собой ради другого человека, жажда полного подавления своих эгоистических желаний в угоду чужим интересам. Но поскольку это чувство обоюдное, то такое подчинение невозможно, поскольку объект любви сам хочет подчиняться и жертвовать. Только такая любовь создаёт полное и неоспоримое равенство.

Имеет смысл сравнить эту радикальную феминистскую реставрацию идеи «любви до гроба» с современными концепциями «нетоксичных» отношений, старающимися ограничить любые чрезмерно сильные чувства и маркирующими желания слияния с человеком или готовность умереть ради него как нездоровые, «пограничные» и деструктивные.

Кстати, имеет смысл отметить, что Хэнсен поддерживала модные тогда идеи антипсихиатрии и отрицала в том числе и существования пограничного расстройства, которое по её мнению маркировалось буржуазной наукой именно как расстройство по причине его противности протестантским капиталистическим ценностям умеренности, ограниченности, рассудительности и чувства собственного достоинства (которому Хэнсен противопоставляла традиционное чувство чести).

Однако же Хэнсен предпочитала исключать сексуальность из своего анализа вообще, чем уделять ей большое внимание. Куда больше внимания с её стороны привлекали социальные практики, не связанные с сексуальностью: от обряда женского харакири – дзигай – в Японии – до феноменов «клятвенных дев» в балканских странах.

В известном смысле её привлекали антропологические изыскания в области «женской истории», в первую очередь в незападных странах.

В российском феминизме и по-прежнему остаётся важной проблемы восприятия нашей и других традиций исключительно с точки зрения господствующего исторического нарратива. Любое прошлое, любая традиция атрибутируется у нас как государственническая, маскулинная, крайне воинственная и даже античеловеческая.

Во многом это связано с тем, что нашу историю даже сами активисты и активистки склонны изучать через призму доминирующей в обществе государственной идеологии. При этом положительные с точки зрения государства моменты превращаются в отрицательные и наоборот: «великий вождь» Сталин превращается в «кровавого тирана», Горбачёв из «предателя и разрушителя» становится «светочем свободы». Такая оптика чрезвычайно искажает отечественную историю не только тем, что упускает реальное содержание самих вещей, заменяя их мифами о мифах, но и тем, что полностью исключает любые негосударственные нарративы. Она просто упускает их.

Так, известно, что Иван IV Грозный был автором сатирического сборника новелл «Пианых баб басни». Однако этот факт обычно маркируется государственными историками как курьёзный и не вписывающийся в сформировавшиеся представления. Соответственно, этот вопрос был исключён не только из государственного, но и из вроде бы оппозиционных исторических нарративов.

Хэнсен категорически возражала против такого взгляда на историю. Она считала невозможным политическое визионерство (тоже, кстати, забытый у нас, но изначально русский термин) без точного знания непарадной истории, истории угнетённых, вообще немагистральных для «белой» европейской академической науки исторических нарративов. Это и заставляет её регулярно обращаться к социальным практикам прошлого, отыскивая в них новые грани смысла, открывая древние, традиционные практики, которые можно было бы назвать феминистскими: поскольку феминизм с точки зрения Хэнсен – это не только «про сейчас», но и про «тогда». Традиция не мыслилась ей как однозначно угнетательская, но понималась как безбрежный океан различных практик и смыслов, среди которых можно отыскать весьма интересные, «поймать нить» и вытянуть наконец историю собственной судьбы, найти нравственную реальность.

Этот термин – нравственная реальность – идущий от Гуссерля к Хайдеггеру и Бахтину – имел для Хэнсен огромное значение. Революция по её мнению – это и есть та самая нравственная реальность, полное тождество мечты и действительности, абсолютная моральная чистота. Подчас чистота весьма кровавая, как харакири солнечным утром во время цветения сакуры.

Есть и ещё один момент, о котором мы должны упомянуть, – тем более, что это сильно сказывается на стиле. Это увлечение Хэнсен популярными тогда идеями Кэтрин МакКиннон, Моник Виттиг (к ним позднее присоединилась и Кристин Дельфи) об андрогинности. В те времена многие теоретикессы феминизма полагали, что в будущем окажется возможным создать нового человека, сочетающего в себе женские и мужские качества, и имя ему – андрогин.

Заигрывая с этой идеей, Хэнсен нередко подражала мужчинам в одежде. По этой же причине она часто говорит в мемуарах о себе в мужском роде. Эта особенность имеет бессистемный характер и никак не регулируется. В этой книге мы постарались сохранить такую особенность авторского стиля.

* * *

В подробностях разбирать практическую сторону деятельности Энн Хэнсен в этом предисловии не имеет большого смысла хотя в потому, что этой деятельности посвящена вся остальная книга.

Тем не менее, некоторые Заметки на этот счёт имеет смысл сделать.

Итак, Хэнсен была привержена насильственным и вооруженным методам борьбы. Она признавала как методы и диверсии, и террор, и политические убийства. Люди из ее «Прямого действия» занимались грабежами банков и киднеппингом. Похищенных пытали. Палачом выступала небезызвестная Джули Бельмас (о ней позже). Сама Хэнсен не любила пыточные методы, но относилась к ним вполне толерантно.

Рис. 4. Энн Хэнсен в 2012 году

Возможно, в нашей время, когда главным грехом провозглашается агрессия, такое покажется немного странным. Однако во времена «Прямого действия» это была норма. Нормой такая деятельность остаётся и сейчас для многих леворадикальных организаций как в США и Канаде, так и в Европе.

Деятельность Хэнсен хорошо описана и вполне изложена в этой книге.

Впрочем, надо отметить, что о многих вещах она сознательно не пишет. Тем не менее, факты имеют свойство просачиваться, а потому к настоящему времени достоверно известно и о похищениях, и о грабежах и неудачных покушениях на убийства, совершенных группой Хэнсен под её непосредственным командованием.

Многое из этого стало известно много лет спустя, уже в 1990‐е и 2000‐е годы. Сама Хэнсен об этом предпочитала не распространяться: хотя её и выпустили из тюрьмы всего через восемь лет (а приговорили изначально к пожизненному сроку), фемида всегда могла вспомнить об Энн и её более чем сомнительных приключениях.

В книге, однако, описаны многие события 1980‐х годов. Тут и сотрудничество с RAF и французским «Прямым действием», и блестящая картина канадского Революционного движения того времени, и курьёзные случаи, связанные с Джули Бельмас с Джерри Хэннэком, и, конечно, вооружённая борьба. Здесь описываются многочисленные атаки на порносалоны и сексшопы (как мы помним, Хэнсен была феминисткой антипорнографического и секс-негативного направления). Не обошла авторка молчанием и подрыв гидроэлектростанции и, конечно, легендарную атаку против американского военного завода.

Скажем теперь пару слов про друзей Хэнсен.

Джули Бельмас была наркоманка, убийца, похитительница детей (и не только), грабительница банков, воровка и взломщица, проститутка и мизантропка. В группе она выполняла наиболее грязные и страшные задания, наподобие похищений, грабежей и пыток похищенных заложников (впрочем, последним она занималась больше для своего удовольствия). Также все попытки покушений на канадских судей и политиков осуществила именно она.

В отличии от Хэнсен, Бельмас, конечно, никакой феминисткой не была. Революционным террором она занималась по большей части из декадентского желания приобщиться к какому-то злу.

«У меня была лишь одна цель – стать как можно более мерзкой!» – скажет она в зрелом возрасте насчёт своей мотивации.

Впрочем, Джули Бельмас – тоже, кстати, авторка мемуаров, во многом полемизирующих с рассказом Хэнсен – заслуживает отдельной книги или по меньшей мере статьи. Не будем портить читателю впечатление недостаточно подробными, но при этом лишёнными и лаконизма рассказами о ней.

Рис. 5. Джули Бельмас в 2017 году

Джерри Хэннэк – легендарный канадский панк-рокер – тоже был членом «Прямого действия». Также в деятельности организации приняли участие ветеран Войны во Вьетнаме и бывший офицер канадского спецназа Дуг Стюарт и опытный подпольщик-марксист и по совместительству квебекский националист Брент Тейлор.

Во многом на примере отношений между этими суровыми мужчинами с одной стороны и Энн с Джули с другой – мы можем помыслить, как должны с точки зрения революционного феминизма строиться гармоничные отношения между мужчинами и женщинами.

Рис. 6. Джерри Хэннэк в 2010 году

Что говорить до стиля Хэнсен, то он не слишком отличается художественностью, но всё же в нём подчас появляется весьма лаконичные и меткие образы. Стиль ясен, прост и понятен. Во многом эта книга является не только классическим примером автобиографии революционера, но также и феминистской прозы. Здесь мы представляем сокращённый текст книги (оригинал занимает более 500 страниц убористым шрифтом).

Иными словами говоря, книга написана хорошо.

Приятного вам чтения!

Марат Нигматулин – редактор и левый активист.

Эвелина Катайцева, российская феминистка и левая активистка.

8 сентября 2022 года

Тем, кто сражается за процветание планеты.

Тем, чьи имена никогда не будут известны.

Предисловие автора

В конце 1970‐х и начале 1980‐х годов в Канаде существовало большое анархистское сообщество, которое было особенно активно в движении за отмену тюремного заключения, в феминистском движении, движении солидарности коренных народов, движении защиты окружающей среды и движении солидарности стран Третьего мира. Продолжая работать в рамках этих движений, некоторые анархисты начали применять тактику прямого действия, которая выходила за рамки правовых границ, определенных государством. Они предприняли прямые действия не потому, что не могли контролировать свой гнев, а в рамках долгосрочной стратегии по созданию революционного движения, которое было бы неподконтрольна корпорациям и государству. Еще меньшая группа внутри этого движения решила начать партизанскую кампанию – уйти в подполье, чтобы избежать возможного ареста и тюремного заключения. Я была частью партизанской группы, которую мы называли «Прямое действие».

Я реконструировала свою историю военной кампании Direct Action, основываясь на собственных воспоминаниях и используя судебные документы и газетные статьи. Несмотря на все мои попытки рассказать эту историю так, как если бы я держал в руках зеркало того периода времени, я признаю ограниченность своей памяти, времени и доступных документов. Неизбежно, что мой рассказ о деталях событий и мое изложение мыслей и эмоций, которые я приписываю людям, основывались на моих собственных интерпретациях и представляют их.

Я использовала настоящие имена людей, вовлеченных в «Прямое действие», потому что их участие в этих событиях является частью публичной информации. Но я изменил имена многих второстепенных персонажей не только для того, чтобы защитить их личности, но и потому, что я воссоздал разговоры, мысли и эмоции, чтобы рассказать более полную историю. Один из главных персонажей, «Уэйн Фрейзер», представляет собой композит, основанный на реальном полицейском разведчике, участвующем в расследовании и слежке за «Прямым действием». Я выдумала его персонажа, чтобы создать контрапункт разворачивающейся кампании нашей группы. Действия и характеры других полицейских также основаны на реальных людях, но их имена тоже были изменены. «Роза Гибралтер» также является составным персонажем, созданным для предоставления дополнительной информации о популярной юридической борьбе против строительства линии электропередачи Чикай-Дансмюр. Я использовал настоящие имена жертв взрыва в Литтоне и различных протестующих против ракетных атак, потому что их комментарии взяты непосредственно из газетных статей и, следовательно, являются достоянием общественности.

Рис. 7. Общий вид разрушенных цехов военного завода Litton Industries

Хотя я постаралась как можно точнее представить детали основных событий, связанных с беседами с участием Брента Тейлора, Дуга Стюарта, Джули Белмас, Джерри Хэннэка и меня самого, я воссоздал беседы по памяти. Некоторые главы, однако, включают в себя в основном дословные разговоры, взятые из стенограмм прослушек КККП, предоставленных нам во время нашего судебного разбирательства. Поскольку стопка бумаг с записями прослушки составляет около фута в высоту, мне пришлось редактировать разговоры, но при этом я старался оставаться верным духу и намерениям оригиналов. Я считаю, что они дают читателю возможность заглянуть в групповую динамику.

Главы, в которых описывается полицейское наблюдение, основаны на записях наблюдения, данных во время нашего судебного разбирательства королевскому прокурору Джиму Джардину капралом Эндрю Джонстоном из Службы безопасности КККП. Эти документы были доступны нам в рамках юридического раскрытия, которое Корона должна была предоставить нашим адвокатам защиты.

Спасибо Морин Гарви, моему писательскому наставнику, которая придала мне уверенности писать об этих событиях, а также всем сотрудникам Between the Lines, которые дали мне полную свободу высказываться на запретную тему, которую большинство издателей хотели бы тщательно проработать, чтобы создать правильный текст. И особая благодарность Бренту Тейлору, Дугу Стюарту, Джерри Хэннеку и Джули Бельмас. Они не участвовали в написании этой книги, но они рисковали последствиями, действуя в соответствии со своими убеждениями.

3 сентября 2001 года, Торонто

Введение

Где-то рядом со Сквомишем

20 января 1983 года началось как обычный день в нашей довольно нетипичной жизни. Мы впятером встали на рассвете, загрузили наш грузовик и отправились из Ванкувера на еженедельную тренировку по стрельбе в уединенный бокс-каньон недалеко от сонного прибрежного городка Сквомиш, Британская Колумбия. Это был такой ясный и солнечный зимний день, когда все живые существа, казалось, были рады быть живыми, несмотря на утренний холод. Воздух был наполнен пением птиц. Внизу, в проливе, стаи черно-белых касаток выгибались дугами в волнах, а темные тюлени улыбались и нежились на заснеженных камнях. Воздух был таким чистым и свежим, что просто дышать им было приятно.

Мы поехали своим обычным маршрутом по шоссе 99, которое длинной черной змеей вьется вдоль побережья к горнолыжным курортам Сквомиш и Маунт-Уистлер. Голые, покрытые снегом скалы с одной стороны шоссе и отвесный обрыв в океан с другой оставляли мало места для ошибок водителя. Я наклонился к рулю и сжимал его до тех пор, пока костяшки пальцев не побелели, а из свежего пореза на указательном пальце не начала сочиться кровь. Я вспомнила страшное предупреждение Брента о том, что эта маленькая царапина оставит у меня шрам на всю жизнь, если я не потрачу время на то, чтобы перевязать ее перед нашим отъездом. Единственное утешение, которое я нашла, было в успокаивающем звуке огромных шин нашего полноприводного автомобиля, успокаивающе жужжащих на скользких асфальтовых поворотах.

К тому времени, как мы добрались до Британия-Бич, примерно в тридцати километрах к югу от Сквомиша, мне нужна была передышка. Мы съехали с шоссе на стоянку, остановившись у небольшой заправочной станции и продуктового магазина, приютившегося среди скал. Я вышел из пикапа, который мы ласково называли Бобом, и вытянул руки в воздух. Джерри и Джули тоже выпрыгнули с переднего сиденья и сразу же начали гоняться друг за другом, бросаясь снежками и смеясь так громко, что их визг эхом отражался от скал. Дуг и Брент подняли стеклянную дверцу кузова грузовика и выскользнули из кузова, где они сидели на морозе среди всех рюкзаков, набитых пистолетами, винтовками, дробовиками и боеприпасами. Дуг выглядел как какой-нибудь красивый солдат удачи со своими темными очками, камуфляжной одеждой и прической в стиле милитари. Они все еще были погружены в дебаты по поводу механики превращения Mini-14 из полуавтоматической винтовки в полностью автоматическую.

Рис. 8. Область Сквомиш в Канаде – идеальное место для партизанской базы

Купив кофе, мы погрузились обратно в пикап и продолжили наше путешествие к заброшенной лесовозной дороге и бокс-каньону, где мы всегда тренировались в стрельбе по мишеням. Пока мы ехали, наше внимание привлекла панк-песня по радио:

Вы называете нас чудаками,

Называете нас сумасшедшими

Говорите, что мы злые,

Говорите, что мы ленивые…

«Эй, это Унтерменши!» – засмеялась Джули, увеличивая громкость. До того, как Джерри решил отправиться на эту миссию вместе с нами, он был басистом в ныне несуществующей панк-группе. Джули сидела рядом со мной, подпевая в своей самозабвенной манере. Это была потрясающая молодая женщина с прядями черных как смоль волос, свободно падающими на ее белую кожу. Ее ярко-голубые глаза были оживленными и живыми. С другой стороны от нее Джерри улыбнулся ее искренним попыткам спеть.

Мы снова ехали около сорока пяти минут, когда на шоссе впереди я увидел длинную вереницу машин, остановившихся задним ходом, передняя часть которых исчезла из виду где-то за поворотом. «Интересно, что все это значит?»

– Наверное, камнепад, – предположил Джерри. – Они всегда убирают мусор на этом шоссе.

Мы дошли до последнего вагона в очереди и остановились. Время от времени по встречной полосе проезжала машина, указывая на то, что впереди, по крайней мере, с другой стороны, кто-то пропускал движение. Мы сидели, слушая рев радио, пока наша длинная вереница машин ползла вперед.

Наконец мы проползли поворот и увидели головную часть очереди на несколько машин вперед, где флагман шоссе останавливал машины и коротко переговаривался с пассажирами, прежде чем отправить их восвояси. В конце концов мы оказались вторыми в очереди и смотрели, ослеплённые ярким солнечным светом, отражавшимся от стекла и металла машины перед нами, как флагман наклонился внутрь. Затем он махнул водителю, и машина медленно скрылась за поворотом.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он тоже помахал нам рукой. Мы медленно ехали вперед, музыка из нашего радио эхом отражалась от склона горы. Участок извилистого шоссе теперь был устрашающе пуст, если не считать вертолета, который, казалось, парил над нами. Почти полкилометра мы ехали, не видя ни одной машины ни с той, ни с другой стороны, пока не доехали до слепого поворота. Обогнув его, мы резко остановились перед огромным самосвалом, странно припаркованным поперек обеих полос шоссе, хотя никаких признаков взрывных работ или дорожных работ не было. Перед самосвалом стоял флагман в ярко-желтом жилете с большим красным крест-накрест крестом «X» на груди. Я отчетливо помню, как меня поразили рыжие волосы этого флагмана и четкая, точеная линия подбородка.

«Разве этот парень не напоминает тебе того мультяшного персонажа, Дадли Ду-Да?» Я нервно рассмеялся Джули и Джерри. «Ты знаешь того сумасшедшего парня из КККП в мультфильме?». К моему удивлению, они оба согласились.

Флагман поднял боковую часть своего знака с надписью «Стоп» и подошел к окну нашего грузовика, жестом приказав мне опустить его. Когда я наклонился, чтобы повернуть ручку, я мельком увидел в зеркале бокового обзора другой самосвал, подъезжающий к нам сзади.

«Кто-нибудь собирается передвинуть этот самосвал или я должен передвинуть его за вас?».

Я говорила это беззаботно, когда меня поразило выражение его лица. Его мультяшная улыбка была натянутой, а глаза были полны ужаса, как будто моя слабая шутка была серьезной угрозой.

Когда его глаза встретились с моими, весь мой мир начал двигаться как в замедленной съемке, и мои внутренности онемели. Он просунул руку в мое открытое окно и схватил меня за руку одной рукой, а другой открыл дверь такси. Он швырнул меня на землю. Я лежал на гравии у обочины дороги, а флагман навис надо мной, дуло его револьвера 38‐го калибра было плотно прижато к моему виску. Он что-то прокричал голосом, полным страха, другому флагману, который, как я мог видеть, теперь присел на Джули на другой стороне дороги. Она лежала неподвижно. Я задавался вопросом, была ли она мертва.

Раздался выстрел, такой громкий, что потряс меня до глубины души. Затем еще один выстрел. Они застрелили Брента и Дуга. Дым от выстрелов наполнил воздух и щипал мне ноздри и глаза. Внезапно повсюду появились дорожные рабочие, они выпрыгивали из-за больших валунов, бежали к нам из-за деревьев и перепрыгивали через сугробы у дороги. Они были одеты в форменные бежевые комбинезоны Департамента автомобильных дорог, за исключением штурмовых винтовок, которые они держали направленными в нашу сторону. Когда оружейный дым начал рассеиваться, я также увидел людей в камуфляжной боевой форме, пуленепробиваемых жилетах и противогазах. Там были даже собаки.

Все это было так сюрреалистично. Мой мозг был неспособен воспринять и расшифровать значение этих событий, но я знал, что наше маленькое путешествие по шоссе Уистлера приняло ужасный оборот, и жизнь, какой я ее знал, никогда не будет прежней.

Со своего места на земле я мог видеть дорожных рабочих и мужчин в боевой форме, собирающихся группами вокруг самосвалов. Они кричали друг другу напряженными голосами. Несколько машин без опознавательных знаков с мужчинами в костюмах внутри выехали из-за поворота. Они вышли и, казалось, взяли ситуацию в свои руки. Заглянув под грузовик, я увидел Джули, неподвижно лежащую с другой стороны. Я полагал, что я единственный, кто остался в живых.

Мужчина, лежавший на мне сверху, надел на меня наручники. Теперь он встал, медленно и осторожно, обращаясь со мной так, как будто это у меня был пистолет.

«Вставай», – приказал он.

Выражение его лица было таким напряженным, что я двигался очень осторожно, опасаясь, что, несмотря на наручники, одно неверное движение с моей стороны может заставить его выстрелить в меня. Он крепко похлопал меня по всему телу, чтобы убедиться, что у меня нет никакого оружия.

Тот факт, что это были полицейские, наконец-то дошел до моего сознания. Мне сказали идти к машинам без опознавательных знаков, припаркованным недалеко от дороги. Зимнее солнце посылало волны тепла, отражаясь от асфальта, расплавляя изображения людей на своем пути. Я был уверен, что они застрелят меня прежде, чем я доберусь до машин, и никто никогда не узнает, что произошло на этом изолированном участке шоссе. Единственными оставшимися в живых свидетелями будут копы и дорожные полицейские с автоматами. Но, как ни странно, я не испугался. Казалось, вся моя нервная система отключилась. Это было так, как будто я был в замедленном кошмаре, который скоро закончится.

Я шел и шел, но ожидаемого выстрела так и не прозвучало. Почему они не застрелили меня? Я огляделся по сторонам. Они были повсюду. Там было, должно быть, пара дюжин стрелков. Если они не собирались стрелять в меня, моя судьба была ясна. Если я продолжу идти, то сяду в эту машину, и меня увезут в тюрьму и, вероятно, подвергнут пыткам.

Я мог бы изменить свою судьбу одним простым движением. Беги. Я представил, как начинаю бежать, и страх на лицах этих людей гарантировал мне, что их реакцией, как инстинктивной, так и инструктивной, будет стрелять. Мне пришло в голову, что они хотели, чтобы я сбежал, чтобы у них был предлог убить меня. Какая еще может быть причина для выбора такого отдаленного района для создания бюста?

Время и пространство вошли в другое измерение. Секунды превратились в часы; движение было невероятно медленным. Должен ли я начать двигать ногами, бежать, бежать, бежать и гарантировать смерть – или я должен продолжать идти к машине и начать медленную смерть, которой неизбежно станет тюрьма? Я слушал ритмичный хруст моих ботинок по гравию и чириканье одинокого воробья на ветке где-то поблизости. Я не знаю, что склонило чашу весов в сторону жизни. Возможно, это был звук той птицы; возможно, страх смерти. Каковы бы ни были причины, я продолжал медленно идти. Позже было много раз, когда я оглядывался назад на тот момент и жалел, что не решил бежать.

Затем я увидел Джули, ошеломленную и растрепанную, идущую к машинам. Мое сердце воспарило, и я улыбнулся ей. Затем еще один приветственный звук: Джерри спрашивает полицейского, может ли он вернуть зуб, который был выбит во время ареста. «Это наименьшая из ваших забот», – сказал полицейский. Он открыл дверцу машины, чтобы Джерри мог сесть.

Итак, Джерри и Джули все еще были живы. Я огляделась в поисках Брента и Дуга. К моему облегчению, они уже сидели в одной из машин, тупо глядя вперед, выглядя такими же оцепеневшими, как и я. Их глаза были налиты кровью, и они были покрыты грязью, как будто их тащили по мокрому снегу на обочине дороги. Оглядываясь назад, я видел бедного Боба, наш пикап, распахнутые двери, окна навеса, разбитые на тысячи стеклянных осколков, разбросанных по всей дороге. Позже я узнал, что полицейские забросили баллончики со слезоточивым газом в кузов грузовика, чтобы успокоить Брента и Дуга. Для меня эти образы навсегда застыли во времени.

Меня направили в машину вместе с Джули. Мы сидели неподвижно и безмолвно, каждый в своем маленьком мирке, пытаясь смириться с тем, что только что произошло. Я уставился на затылки двух полицейских, сидящих на переднем сиденье и что-то бормочущих друг другу. Две другие машины, в одной из которых были Брент и Дуг, а в другой Джерри, выехали перед нами и начали извилистое путешествие обратно по дороге. Нас везли по изолированному участку шоссе до того места, где начинался блокпост. Когда мы медленно проезжали мимо вереницы машин, каждая машина поворачивала головы, чтобы посмотреть на нас. Началась наша жизнь как публичное зрелище.

Как только мой мозг больше не был поглощен попытками переварить происходящие события, моя первая мысль была о моей матери. В годы, предшествовавшие этому моменту, я удобно блокировал возможность того, что когда-нибудь она узнает обо всем, что я сделал, и что это причинит ей сильную боль. Теперь я был ошеломлен осознанием того, что через несколько часов мои действия будут на первых полосах новостей. Заголовок «Арестованы террористы, взорвавшие завод «Литтон»» (и мое имя, упомянутое в первом абзаце) будет кричать на нее, потрясая ее мирное существование. Известие о моем аресте и участии в крупнейшей так называемой террористической деятельности, без сомнения, причинило бы ей такую же глубокую боль, как и известие о моей смерти. Я искренне сожалел, что не предпочел бежать и быть застреленным, потому что в конечном счете ей, вероятно, было бы легче смириться с моей смертью, чем с осознанием того, что ее любящая природу старшая дочь была одной из самых известных «террористок» Канады.

Видение того, как она сидит на кухне и в ужасе смотрит на газету, преследовало меня. Все мои добрые намерения и мотивы за последние несколько лет не попали бы ни в эфир, ни в газету; только мои действия в их криминальном контексте представляли бы интерес для средств массовой информации. Я покачала головой и уставилась на волны, разбивающиеся о скалы под шоссе, в то время как наша маленькая свита полицейских машин неуклонно двигалась по дороге. Три полицейские машины, в которых мы ехали, сопровождались сзади и спереди машинами без опознавательных знаков. Позже я узнала, что они были заполнены членами команды спецназа на тот маловероятный случай, если другие «террористы» устроили бы ответную засаду.

Но когда до меня дошла реальность нашей ситуации, я ощутила странное чувство облегчения, которого никогда не ожидала. Все было кончено. Последние два года мы жили жизнью, которую обычно изображают только в фильмах и романах, жизнью, которую лучше всего можно описать как политическую криминальную драму. Мы каждый день жили с угрозой смерти или тюрьмы, нависшей над нашими головами. Мы тратили свое время либо на подготовку заговора, либо на проведение взрывов, грабежей или других связанных с этим вспомогательных акций.

Напряжение нашей жизни было неумолимым. Мы никогда не делали перерывов, никогда не ходили на пляж, чтобы целый день ничего не делать, никогда случайно не гуляли в парке Стэнли, никогда не спали и не слонялись по дому, лениво читая книгу в дождливый день. Наша группа выполняла миссию, и мы проживали каждый день с рвением и людей, которые верили, что каждое их действие настолько важно, что от них зависит выживание планеты. Если мы и ходили на прогулку в Стэнли-парк, то только для того, чтобы обсудить преимущества подрыва CF-18 на базе канадских вооруженных сил в Колд-Лейк по сравнению со взрывом моста в инфраструктуре Северо-восточного угольного проекта. Когда мы ходили купаться, это было для физических упражнений, а не для отдыха. Если бы мы остались дома, чтобы почитать книгу, это был бы отчет правительства провинции о мегапроектах в Северной части Британской Колумбии. Если бы мы проспали, то это было бы потому, что мы не спали до трех часов ночи, прежде чем практиковаться в угоне автомобилей для будущего ограбления. Городские партизаны не берут отпусков.

Наконец все было кончено. Мне не пришлось бы вставать завтра утром и готовить ограбление торгового центра Lougheed в связи с ограблением the Brink. А еще лучше то, что мне не нужно было беспокоиться о том, чтобы совершить ограбление Бринка через пять дней. Моя судьба была уже не в моих руках, а в руках других. Каким-то странным образом это принесло облегчение. Моральная и политическая ответственность, которую я возложил на себя за совершение этих действий в рамках того, что, как я полагал, будет воинствующим политическим движением, закончилась, по крайней мере, на данный момент.

Теперь, столкнувшись с реальностью тюрьмы, я обнаружила странное утешение в осознании того, что угроза тюрьмы больше не существует. Наконец-то я мог расслабиться и позволить событиям разворачиваться вне моего контроля.

Я посмотрел на Джули, гадая, как она справляется. Ей было всего двадцать, на девять лет моложе меня. Мы не осмеливались заговорить, потому что знали, что полиция будет прислушиваться к каждому нашему безобидному слову. Она не оглянулась на меня, а уставилась в окно на проносящиеся мимо сосновые леса.

Джули позже сказала мне, что была ошеломлена иронией своего положения. Все должно было закончиться так же, как и началось. Она до сих пор помнила, так живо, как будто это был ясный день, как два года назад смотрела по телевизору выпуск новостей о группе крестьянских женщин и детей, убитых реакционными военными в церкви в Сальвадоре. Фотографии выживших крестьянских женщин и детей из деревни отчетливо отпечатались в ее памяти. С ужасом в глазах, с выражением ужаса на лицах, они стояли босиком перед камерами, их раны, как физические, так и эмоциональные, были открыты для всеобщего обозрения. Этот выпуск новостей стал поворотным моментом, который побудил ее сделать свой первый политический шаг и присоединиться к группе поддержки Сальвадора.

Во время нашего ареста, когда полицейский поднял ее прямо с сиденья грузовика на землю и приставил пистолет к ее затылку, призрак женщин и детей в Сальвадоре был настолько ужасающим, что она потеряла контроль над своим мочевым пузырем. Возможно, сравнение между ее арестом и резней в Сальвадоре было чрезмерным, но этот факт не сделал ее ужас менее реальным. Теперь, в полицейской машине, она перевела взгляд с белого прибоя под дорогой на проволочную сетку, которая отделяла нас от спин двух полицейских, сидевших на переднем сиденье. Несмотря на ее постоянные напоминания о том, что это Канада, а не военная диктатура, и что вероятность быть убитым невелика, образы полицейских, останавливающихся и стреляющих в нас, продолжали преследовать ее. Возможно, мокрое пятно на ее джинсах не будет заметно, когда мы наконец доберемся до места назначения.

Одним из полицейских на переднем сиденье был капрал КККП Уэйн Фрейзер, который, как мы узнали позже, участвовал в расследовании с самого начала. Позже он сказал, что глубоко возмущен тем, что его начальник, детектив Жан Деспаре, пошел против его совета и решил уничтожить этих террористов в самой опасной из возможных ситуаций – в грузовике, набитом заряженным оружием всех видов и достаточным количеством боеприпасов для недельного противостояния. Эти люди находились под круглосуточным наблюдением в течение примерно трех месяцев – наблюдение с использованием всех всевозможные технологические и человеческие средства. Видеокамеры были нацелены на дом, где жили четверо из них, и квартиру пятого. Команда «Наблюдателей» Службы безопасности КККП следовала за ними каждый раз, когда они покидали свои дома, и комнатные жучки были установлены на кухне, в спальне и в квартире. Полиция знала каждое их движение и план. КККП хорошо знала, что эти террористы обычно не передвигаются по городу с оружием и что оружие и боеприпасы всегда заперты в подвале. Они знали, что группа несколько вечеров в неделю плавала в местном крытом бассейне, очевидно, без оружия. Почему они решили арестовать их в изолированном месте, когда они были вооружены до зубов, с наибольшей вероятностью перестрелки? Могли ли эти люди действительно так сильно угрожать Десперу, что он хотел подстроить их убийство?

У Фрейзера были близкие друзья в полиции, и он считал, что их жизни напрасно подверглись опасности. Измученный беспокойством о возможных последствиях, он не спал всю ночь. К счастью, захват прошел настолько мирно, насколько кто-либо мог надеяться. Он вздохнул с облегчением.

Ему и в лучшие времена не очень нравился Деспаре. Он посмотрел на пожилого детектива, чьи волосы поседели, а лицо приобрело вид, которого оно заслуживало в пятьдесят пять лет: холодный и злобный. Они никогда не общались, но Фрейзер слышал, что Деспаре слишком много пил и плохо обращался со своей женой. Фрейзер поступил на службу в Полицию молодым человеком, чтобы творить добро. Это звучало фальшиво, но он посвятил свою жизнь защите общества от преступников, в том числе от людей, которые слишком много пили и издевались над своими женами, поэтому ему было трудно работать с таким человеком.

Он повернулся, чтобы посмотреть на двух молодых женщин, сидящих за проволочной сеткой. Слава Богу, наконец-то они благополучно оказались под стражей в полиции. Они не были похожи на ваших стереотипных террористов, но он слышал прослушки и знал, на что способны эти люди.

Слава богу, Роза, его сестра, никогда не попадала в их сети. Она была связана с некоторыми радикалами из-за строительства линии электростанции Чики-Дансмюр, но он был совершенно уверен, что Роуз знает, где провести черту. Тем не менее, две женщины на заднем сиденье выглядели почти как чьи-то сестры или дочери. Из того, что он знал об этом случае, они были из хороших семей, не были жертвами жестокого обращения или бедности, и не было никакого известного объяснения или поворотного момента, на который можно было бы посмотреть и сказать: «Ага! Так вот почему она решила выйти за рамки закона!».

Он всегда чувствовал чрезмерную заботу о Розе. Возможно, это было потому, что она иногда выходила из своего безопасного мира среднего класса, слишком близко подходя к черте, отделяющей хорошее от плохого, законопослушное от преступного. Несколько лет назад, в рамках своей разведывательной работы, он присутствовал на демонстрациях против линии электропередачи Чики-Дансмюр. Роуз и несколько ее друзей были там, законно протестуя против строительства линии, но также присутствовала группа анархистов, хорошо известных полиции. Фрейзер считал, что остальные были опасны, особенно для Розы. С годами Фрейзер проникся глубокой неприязнью к одному из них, парню по имени Брент Тейлор. Сегодня он испытывал огромное удовлетворение от того, что сыграл важную роль в поимке Тейлора.

Его первая встреча с Тейлором произошла шесть лет назад, когда ему было поручено следить за федеральным лидером оппозиции Джо Кларком, который выступал с речью в Университете Британской Колумбии. День прошел без происшествий, пока неожиданно из толпы не выскочил высокий молодой человек и не ударил Кларка по лицу пирожным с кремом. Еще до того, как начали капать сливки, Фрейзер проталкивался сквозь толпу, чтобы преследовать преступника. Пробравшись сквозь толпу, Фрейзер заметил его всего в шестидесяти метрах впереди. Мчась по ухоженной лужайке университета с колотящимся сердцем и быстрыми шагами, Фрейзер был уверен, что быстро наверстает упущенное. Он был ростом шесть футов четыре дюйма, отличный лыжник и спортсмен, кошмар любого преступника. Но он обнаружил, что отстает. Тейлор также был спортсменом, и в его активе были достижения в средней школе провинции. К несчастью для него, группа парней играла в регби на поле, и двое игроков набросились на Тейлора, когда он проходил мимо, повалив его на землю.

Из окна машины позади заключенных Фрейзер мог видеть темно-фиолетовый хребет Тантал. Иногда он мечтал о более невинном мире, где он не был бы постоянно подвержен темным и изнанкам жизни. Когда он был моложе, он мог бы зарабатывать на жизнь лыжным инструктором, но его совесть не позволяла ему жить жизнью, полной поверхностных удовольствий. Он был вынужден сделать что-то, что сделало бы общество лучшим местом для его детей. Однако в выходные он возвращался с женой и детьми по этому шоссе – но в другом направлении, в Уистлер, – и забывал о террористах, в отчаянии и всей печали улиц, катался на лыжах и хорошо проводил время.

Глава первая

Как это началось

Я посмотрела на затылки полицейских – у одного волосы были серебристые, у другого черные – и задался вопросом, во что мы ввязались. Знали ли они все, или нас просто арестовали за оружие? Я надеялась, что остальные ничего не скажут, потому что, может быть, только может быть, это было только из-за оружия.

Я потеряла равновесие, когда полицейскую машину трясло на поворотах, и вспомнила историю, которую Брент рассказал мне, когда мы впервые встретились три года назад в Торонто. Однажды утром, в 1977 году, он услышал по радио, что Джо Кларк в этот день будет выступать в Университете Британской Колумбии. Он стащил в магазине пирог с кокосовым кремом из супермаркета и направился в университет. Когда Кларк подошел к микрофону, Брент быстро вышел из толпы и бросил пирог в лицо Кларку. Затем он рванул с места – быстро, потому что если Брент и мог что-то сделать, так это убежать.

Мчась по университетской лужайке, он фактически увеличивал разрыв между собой и своими преследователями. «Если бы не кучка регбистов, мимо которых мне пришлось пробегать, я бы убежал», – похвастался он. «Но как только они набросились на меня, игра была окончена. Подбежали двое полицейских и надели на меня наручники… очень туго. Они посадили меня в свою машину и поехали в офис службы безопасности кампуса. Они ехали достаточно быстро, объезжая повороты, чтобы я мог упасть на заднее сиденье, потому что мои руки были скованы наручниками за спиной, и я говорю вам, что это было больно. Они были натянуты так туго, что я вся вспотела. Я даже спросил, могут ли они ослабить их, чего я бы никогда не сделал сегодня, потому что они ни за что не собирались ослаблять их. Это было мое наказание».

«В любом случае, как только мы добрались до офиса службы безопасности кампуса, они посадили меня посреди комнаты, все еще в наручниках, на полтора часа. В этой комнате не было абсолютно ничего, кроме полицейского, охраняющего меня у двери, и карты университета и земель, принадлежащих фонду, с цветными булавками, обозначающими места, где происходили непристойные нападения, изнасилования, вспышки и другие вещи. Я смотрела на эти цветные булавки и считала их целых полтора часа, просто чтобы отвлечься от боли от этих наручников. Наконец они меня отпустили. По сей день мой большой палец немеет всякий раз, когда холодно».

Брент рассказал мне эту историю летом 1980 года, когда он остановился навестить общих друзей в Торонто по пути в Нью-Гэмпшир. Он собирался принять участие в антиядерном протесте в Сибруке против строительства атомной электростанции. В тот вечер мы оба вышли с группой из The Bulldozer, информационного бюллетеня в поддержку заключенных, чтобы нарисовать на стенах лозунги, информирующие людей о том, что 10 августа – День правосудия в тюрьмах. Мы разделились на группы, и мы с Брентом оказались в паре совершенно случайно.

Отделившись от остальных, мы направились по пустынным улицам центра города в поисках идеальных пустых стен, которые можно было бы использовать в качестве холстов для наших граффити. Торонто в 2:00 ночи представлял собой черную бетонную пустыню, ярко освещенную уличными фонарями и мигающими красными стоп-сигналами. Единственными свидетелями наших тайных действий были несколько такси, развозивших пьяных по домам из баров, и уличные люди, которым, казалось бы, некуда было идти.

Мы направились по Спадина-авеню, останавливаясь, чтобы нанести лозунги на стены, которые привлекли бы наибольшее внимание пассажиров и пешеходов. Мне было трудно угнаться за Брентом. Он не шел – он подпрыгивал, как будто у него были пружины на подушечках ног. Он легко входил и выходил из тени и света уличных фонарей, как кошка, выслеживающая свою добычу, обрабатывая различные стены своим аэрозольным баллончиком. По его плавным, ловким движениям я мог сказать, что опасность и возбуждение от нашей незаконной деятельности стимулировали его. Я почти видела, как его нервные окончания встали дыбом.

Я не был сделан из того же теста. Мой разум продолжал вызывать в воображении образы полицейских, скрывающихся за каждым углом, только и ждущих, чтобы арестовать нас. Конечно, эти прогнозы гибели оправдались сами собой, вызвав прилив адреналина в моем теле, сделав мои движения резкими, руки и ноги тяжелыми. Мои инстинкты требовали бежать, а не противостоять опасности.

После нескольких часов блуждания по улицам и оставления утренних сообщений против тюремного заключения мы присели отдохнуть на скамейке на Кенсингтонском рынке. Все маленькие рыночные прилавки были заколочены на ночь, но все еще чувствовался запах банановой кожуры и помидоров, оставленных раздавленными на тротуарах. Тихая активность ночных мусорщиков сменила шумную суету дневных покупателей и продавцов. Несколько жирных крыс сновали туда-сюда из тени, а уличные коты рыскали за ними, останавливаясь, чтобы полакомиться гниющими на земле рыбными обрезками.

У нас болели ноги, хотя глаза все еще были широко раскрыты от ночных волнений. Брент на мгновение повернулся ко мне, и я почувствовала на себе его бледно-голубые глаза. Пока он говорил, я почувствовал, что мое тело вибрирует, а дыхание учащается. Я надеялась, что он не заметил. Он рассказывал мне, что жил в коммунальном доме в Ванкувере с группой анархистов. Я спросил его, что они сделали.

«Всякие вещи. Доставлять неприятности власть имущим».

Часами мы сидели на этой скамейке, разговаривая о нашем прошлом, нашей нынешней жизни и планах на будущее. Длинные черные волосы Брента дико развевались, пока он говорил. Его руки были в постоянном движении. Несмотря на то, что мы не подходили друг другу по эмоциональному настрою для рисования аэрозолем, мы обнаружили, что мы определенно сделаны из одной политической ткани, родственные души. Мы оба провели большую часть нашей юности, работая в рядах левых, организуя демонстрации, распространяя информацию, посещая митинги и собрания и делая все остальное, что связано с жизнью радикального активиста.

Некоторое время он молча смотрел себе под ноги. «Я очень устал» – сказал он. «Устал от всего этого бесполезного левого дерьма. Правительство знает, что разрешение американцам испытать здесь крылатую ракету не пользуется популярностью. Но не имеет значения, сколько у нас демонстраций, кампаний по написанию писем и актов гражданского неповиновения – ничего не изменится. Канадское правительство больше заинтересовано в том, чтобы убедить нас в том, что то, чего хочет американское правительство, хорошо для нас, чем в выполнении желаний своего собственного народа».

Он посмотрел мне прямо в глаза. «Итак, Энн, что ты думаешь?».

Это безумие, но моей первой мыслью было: «Когда-нибудь мы станем любовниками и родственными душами». Вместо этого я просто сказала «Да», потому что я была обречённой женщиной. Если бы Нечаев был женщиной, он был бы мной.

Брент уехал через несколько дней. Мы строили смутные планы собраться тем летом на сборище в Блэк-Хиллз в Южной Дакоте, но у меня так и не получилось. Я был занят работой в Торонто Кларион, ежемесячной газете левого толка, и помогал собирать Бульдозер, но я не забыл те несколько дней, которые провел с Брентом.

* * *

Через несколько дней после того, как я впервые встретила Брента, Роуз Гибралтер стояла под палящим солнцем, ожидая, когда остановится бульдозер на острове Тексада в Британской Колумбии, почти в пяти тысячах километров отсюда. Она была активным членом Альянса Чикай-Дансмьюир в течение трех лет. По натуре она не была бунтарем, но присоединилась к группе после того, как ее возмутило отсутствие демократического процесса при принятии решения о строительстве линии электропередачи, которая представляла собой не маленький жилой проект, а мегапроект стоимостью 1 миллиард долларов на строительство 112‐километровой линии, которая протянется от материковой части Британской Колумбии до Ванкувера Остров. Часть маршрута пролегала через ее район в Эджмонте на полуострове Сечелт. Она поделилась своим возмущением со многими другими обычно законопослушными гражданами по поводу полного отсутствия консультаций по этому проекту. Они были обеспокоены экологическим воздействием линии, которая прорезала бы огромную полосу через сельскую местность, испуская электромагнитное излучение и требуя использования опасных гербицидов для предотвращения подлеска. Налогоплательщики в целом полагали, что расходы на реализацию проекта в конечном счете лягут на их плечи.

После трех лет посещения встреч с B.C. Hydro, протестов перед зданиями парламента провинции в Виктории и безрезультатного давления на своих депутатов, активисты, наконец, решили прибегнуть к гражданскому неповиновению. Кэлвин Хилл, представитель их группы, предупредил Hydro в мае 1980 года, что летом протестующие разобьют лагерь в непосредственной близости от подъездной дороги Hydro, используемой для строительства линии. Небольшое количество людей, представляющих различные регионы, будут стоять на участке строящейся подъездной дороги на острове Тексада, на пути приближающейся техники. Роуз вызвалась представлять полуостров Сечелт.

В тот день небольшая группа толпилась вокруг Кэлвина, ожидая прибытия символического бульдозера. Это была разношерстная команда: подростки с кольцами на пальцах рук и ног, в ушах и носах; студенты, воодушевленные идеализмом своей юности; и взрослые за тридцать, дети шестидесятых, которые интегрировались в общество с работой, домом и детьми – как Роуз. В отличие от многих своих сверстников, Роуз не отказалась от всего своего юношеского идеализма в обмен на собственный комфортабельный дом в пригороде. Она все еще находила время, чтобы быть активной в сообществе и помогать организовываться вокруг дел, в которые она верила. Несмотря на то, что они с братом выбрали очень разные жизненные пути – он был полицейским, а она женой и матерью, – у них была общая сильная моральная конституция.

Роза оглядела пейзаж, гадая, когда прибудет бульдозер. Они собирались встать перед ним, предотвращая дальнейшую расчистку, по крайней мере, до тех пор, пока их не арестуют. Hydro получила постановление Верховного суда, разрешающее полиции арестовывать любого, кто препятствовал работе компании по раскопкам, нанятой для расчистки полосы отвода. Их действия не помешали бы Hydro расчистить землю, но Роуз надеялась, что, по крайней мере, Hydro дважды подумает в будущем, прежде чем продвигать проекты без консультаций с общественностью.

Ей не нравилась идея быть арестованной, но, по ее мнению, протест – это не то же самое, что нарушение закона. Все они заявили бы о своей «невиновности» в причинении вреда обществу, потому что, видит Бог, они испробовали все другие возможные юридические средства, только чтобы провести публичное слушание. Учитывая, что этот проект в конечном итоге будет оплачен через фонды Канадского пенсионного плана, предоставленные Hydro по ставкам ниже рыночных, она и ее сообщество платили за это. Самое меньшее, что правительство им задолжало, – это публичные слушания, чтобы определить, действительно ли это необходимо.

Ее брат был очень обеспокоен аспектом ее работы, связанным с гражданским неповиновением, но, как она объяснила ему, идея состояла не в том, чтобы вступать в конфронтацию с полицией, а в том, чтобы выразить несогласие с гидропроектом. Полиция не несла ответственности за решение довести дело до конца: они были там для того, чтобы обеспечить соблюдение законов. Кэлвин и другие очень старались объяснить полиции, что это вопрос совести, а не нарушения закона.

Кэлвин возвышался на голову над остальной группой. Он был прирожденным лидером, и ему это нравилось. Роуз обнаружила, что ее необъяснимо привлекает его загорелая, грубоватая, приятная внешность. В нем было что-то животное, что возбуждало ее, хотя она никогда бы не воспользовалась своим влечением. Внезапно ее внимание вернулось к реальности из-за глухого рева бульдозера, приближающегося к горизонту. Она легкой трусцой подбежала к небольшой группе протестующих, которые выстроились в линию поперек дорожки, по которой бульдозер должен был пройти между деревьями. Перед бульдозером выстроилась шеренга полицейских в форме, готовых произвести обычные аресты, как они делали всю неделю. Кэлвин Хилл стоял в середине шеренги, а остальные шестеро стояли по трое с каждой стороны от него.

За несколько дней до этого, в воскресенье, 12 августа, большая группа из двадцати пяти протестующих окружила бульдозер. Владелец землеройной компании Джордж Эдж прибыл в тот день, чтобы сесть за руль бульдозера. В ходе последовавшей стычки одна из протестующих подошла к рабочему с магнитофоном, чтобы задать несколько вопросов, но мужчина схватил ее за руку и швырнул магнитофон на землю. Другой рабочий схватил камеру, которую один из протестующих использовал для документирования событий, и ударил его ею по голове. В последнем акте неповиновения Эдж продолжил вести бульдозер сквозь толпу, ударив по лодыжке одного из протестующих, когда тот проходил мимо. Хотя КККП находилась примерно в ста футах от них, когда все это происходило, они не вмешивались. Позже они утверждали, что ничего не видели.

Роуз молилась, чтобы сегодняшний протест был более мирным, и ее молитвы были услышаны. Когда бульдозер приблизился, подошли полицейские, надели наручники на каждого протестующего и отвели их к ожидавшему фургону. Никто не сопротивлялся, потому что цель их блокады была скорее символической, чем для того, чтобы фактически остановить ход раскопок. Один из полицейских помог Розе забраться в полицейский фургон, который был почти полон протестующих. Она неуклюже протиснулась между их коленями к небольшому месту между Кэлвином Хиллом и другой молодой женщиной. Когда она садилась, ее бедро слегка коснулось ноги Кэлвина, но он был так поглощен разговором, что даже не заметил. Через маленькое грязное окошко напротив она смотрела на проносящиеся мимо сосновые леса.

Глава вторая

Европейское влияние

Осенью 1980 года Марион Мюллер, приехавшая с визитом из Западной Германии, зашла ко мне в комнату в Торонто, чтобы спросить, могу ли я помочь ей связаться с людьми, участвующими в движении за отмену смертной казни в Канаде. Годом ранее я провела некоторое время в Европе, и ей дали мое имя люди, у которых я тогда останавливалась. Я познакомила ее с людьми, которые собрали киллдозер, а затем решила использовать ее визит как предлог для поездки на запад и познакомить ее с Клэр Калхейн, оплотом движения за отмену тюремного заключения в Канаде. Клэр была пожилой женщиной на пенсии, которая поддерживала регулярную переписку с десятками заключенных, как мужчин, так и женщин, по всей стране, отстаивая их интересы и борясь за те небольшие права, которые у них были. Это была неблагодарная работа без какого-либо вознаграждения. Ее единственной наградой было уважение, которое она завоевала среди заключенных и их групп поддержки по всей Канаде и даже в Соединенных Штатах.

Итак, вскоре после ее приезда мы с Марион сели на поезд, чтобы отправиться в Ванкувер. Ехали мы первым классом, а вагон у нас был старый, пульмановский: кругом были всякие финтифлюшки из начищенной латуни и лакированные панели из сосны и красного дерева. По вагону то и дело шныряли вышколенные проводники в сюртуках и картузах.

У нас было три дня, чтобы лучше узнать друг друга под ритмичный стук колес по рельсам и пейзаж, проплывающий мимо нас. Она сразу же влюбилась в просторы страны, и поэтому мы проводили большую часть времени в застекленном смотровом вагоне. Каждый день мы просыпались перед новым пейзажем. Только что это были скалистые скалы и хвойные леса, выступающие из озер, усеивающих Канадский щит; на следующий день это были широкие просторы пшеничных полей прерий, колышущихся и колышущихся на ветру как океанские волны; еще один день, внезапный вид острых вершин Скалистых гор. Мы говорили бесконечно, Марион была хорошо образованной и политически искушенной, продуктом долгой истории европейского революционного развития. В Северной Америке коммунисты, социалисты и анархисты считались маргинальными элементами, тогда как в Европе эти формы политики были институционализированы и долгое время представлены политическими партиями, профсоюзами и даже университетами.

Марион спросила, не хочу ли я чего-нибудь из столовой, но я покачала головой. Наблюдая, как она идет по узкому проходу, я подумала, что из нее получился бы идеальный подпольщик или партизан, потому что я не мог представить никого, кого было бы труднее описать. Она была привлекательна больше своей здоровой, естественной внешностью, чем какими-либо выдающимися чертами лица. Она была среднего роста и телосложения, с мышино-каштановыми волосами, аккуратно подстриженными до плеч. Ее стиль одежды был обычным и аккуратным, и она никогда не носила ярких или кричащих цветов. Что выделялось в ней, так это менее очевидные качества – ее доброта, мягкость и мудрость.

Когда она вернулась, у нее был апельсиновый сок и бутерброды с сыром чеддер для нас обоих. Никогда не встречаясь со мной раньше, она интересовалась моим прошлым. Как я заинтересовался политикой? Я поймал себя на том, что пытаюсь объяснить свое политическое развитие в подростковом возрасте. Как и у большинства подростков, выросших в конце 1960‐х, у меня было свое мнение обо всем. Но в отличие от многих моих сверстников, я была особенно очарована хиппи, впитывая все, что могла узнать об их идеях и образе жизни из газет и журналов. Мои амбиции в этом направлении были расстроены тем фактом, что я жил со своей семьей в небольшом пригороде на окраине Торонто и был еще слишком молод, чтобы по-настоящему стать хиппи.

Я помню, как начал развивать в себе политическое сознание еще в школьные годы. У меня было особенно яркое воспоминание о написании эссе в поддержку взглядов FLQ в Квебеке. Поскольку Марион не была знакома с канадской историей, я объяснил ей, что Фронт освобождения Квебека был городской партизанской группой 1960‐х годов; ее члены боролись за независимость Квебека от Канады, используя тактику партизанской войны. В шестнадцать лет я был недостаточно интеллектуально развит, чтобы обосновывать свою поддержку их партизанских действий здравыми политическими аргументами, поэтому, оглядываясь назад, я предположил, что большая часть моих рассуждений, должно быть, основывалась на более инстинктивной поддержке, идея, которая всегда меня интриговала. Марион улыбнулась этому откровению.

С возрастом я все больше и больше интересовался политикой, пока к двадцати пяти годам она меня не поглотила. Я изучал марксизм, когда учился в Университете Ватерлоо, что привело к краткой работе в университетской газете «Шеврон», которая в то время находилась под руководством марксистско-ленинской группы. Но через некоторое время я разочаровался в склонности группы применять марксистскую политическую философию к истории и всему остальному, как религию. Никакая политическая философия, какой бы блестящей она ни была, не должна оставаться в застое по мере изменения экономических и социальных условий. В конце концов я заинтересовался городскими партизанскими группами, возникшими в Европе в 1970‐х годах, когда массовые протестные движения конца 1960‐х пошли на убыль. Чтобы продолжить свой новый интерес, я поступил на факультет комплексных исследований университета, созданный в шестидесятых годах, чтобы дать студентам возможность разработать свой собственный курс обучения. Я разработал план, согласно которому я должен был поехать в Европу на шесть месяцев, чтобы лично изучить тамошние группы, а затем, по возвращении, представить доклад с изложением того, что я узнал. Получив одобрение моих советников, я уехал.

Я прилетел в Лондон, не зная ни единой живой души. Поскольку я сам прокладывал курс изучения современных партизанских групп, я решил, что лучший способ познакомиться с их сторонниками – через местные книжные магазины левого толка. Оставив свои вещи в хостеле, я направился к Freedom Press, большому левому книжному магазину в Лондоне. Как назло, я рылся в каких-то журналах о боевиках, когда подошел парень и начал просматривать тот же раздел. Горя желанием встретиться с местным радикалом, я завел разговор, который он, без сомнения, воспринял как приглашение. После того, как я сказал ему мою историю: он пригласил меня в паб, якобы для того, чтобы обсудить мою учебу. Будучи несколько наивным, я думал, что в силу того, что я радикал, этот человек должен быть родственной душой и таким образом познакомит меня со своими друзьями из левых. После нескольких кружек пива он сказал мне, что у него проблемы с законом, и если он не получит немного денег, чтобы сбежать из Англии до даты суда, он окажется в тюрьме. Он изображал себя героическим революционером, жертвой системы правосудия, который, если его признают виновным, проведет долгое время в тюрьме. Я попытался разузнать подробности о его так называемом преступлении, но он ясно дал понять, что оно носит политический характер и раскрывать больше было бы опасно и совсем не круто. Несмотря на мою наивность, прошло совсем немного времени, прежде чем я начал понимать его слабые попытки выяснить, сколько у меня денег. Мне не нужно было быть слишком проницательным, чтобы догадаться, что он, вероятно, каким-то образом обманывал меня.

Несмотря на то, что к тому моменту я не верил ни единому его слову, я отчаянно хотела встретиться с активистами. Итак, после того, как я выложил свои карты на стол, он нагло выступил с предложением обменять деньги – мои – на обращение некоторых парижских сторонников Фракции Красной Армии, западногерманской партизанской группы. Я взвесил шансы и решил рискнуть. Сумма, которую он хотел занять, была минимальной и казалась небольшой ценой за возможность встретиться с этими людьми в Париже. После короткого допроса с моей стороны, чтобы определить, были ли у него настоящие имена и адреса, я решил, что они настоящие, и передал деньги в обмен на адрес.

К тому времени было уже поздно, и он сказал, что я могу переночевать в его соседней квартире, а не совершать долгое путешествие обратно в общежитие. Когда я спросил о том, где можно спать, он заверил меня, что мне будет вполне удобно на полу. На мое решение принять его предложение не повлиял алкоголь, потому что я выпила всего пару пинт водянистого английского напитка, который они называют виски (до настоящего «скотча» ему как до Луны). Я просто устала и была склонна доверять незнакомым людям больше, чем всегда.

Его «квартира» оказалась крошечной и холодной комнаткой, отапливаемой газовым радиатором, который приходилось подпитывать английскими пенсами. Поскольку у него не было денег, его комната некоторое время не отапливалась. Удобными условиями для сна оказались узкая кровать и голый деревянный пол. Чтобы сделать ситуацию еще более неприятной, он объяснил, что я могу спать на полу, но других постельных принадлежностей, кроме единственного поношенного одеяла на кровати, не было. Очевидно, он с самого начала знал, что у меня не будет иного выбора, кроме как спать с ним в одной постели. Учитывая, как поздно было, и несмотря на мой гнев, я решила спать рядом с ним, используя подушку в качестве барьера.

Я легла к нему в постель, полностью одетая, и быстро поняла – но слишком поздно, – какую большую ошибку совершала. Не обращая внимания на мои протесты, он немедленно начал ощупывать меня. Мой гнев превратился в страх, когда я почувствовала, что если я буду сопротивляться ему с силой, он может стать жестоким. Я действительно ничего не знал об этом парне. Его истинным преступлением может быть изнасилование или, что еще хуже, убийство. В суде мое решение просто лежать и позволить ему изнасиловать меня как можно быстрее и спокойнее, вероятно, было бы истолковано как согласие, но я позволяю своим инстинктам руководить моими действиями. После того, как он закончил, я встал и ушел. К счастью, у меня не было физических шрамов, только поврежденный дух и большая потеря доверия к человеческой природе. Это был последний раз, когда я его видел.

Так за недобровольный секс я купила знакомство с «фракционерами».

Воистину, важнейшие качество для политика – уметь правильно и вовремя продаваться.

На следующее утро я добрался автостопом до парома и переправился во Францию, проведя ночь в дешевом отеле в Кале. К полудню следующего дня я стоял на бульваре в Париже и смотрел на огромный жилой комплекс. Мне удалось подняться по номеру квартиры, который дал мне мой контакт, и постучать в дверь. Когда ответила молодая француженка, я объяснил на своем школьном французском, как мне удалось раздобыть ее адрес. Я не удивился, узнав, что ни она, ни ее соседи по комнате никогда не слышали об этом человеке. Но в конце концов оказалось, что это подходящее место, и они были достаточно добры и дружелюбны, чтобы пригласить меня войти. Нашим отношениям несколько мешали как мое несовершенное знание французского, так и их политическая оппозиция изучению английского, «языка империализма». Это было началом трехмесячного пребывания, в течение которого они безоговорочно доверяли мне, несмотря на языковой барьер, и вовлекли меня во всю работу по поддержке, которую они выполняли для Фракции Красной Армии в Париже.

После того, как я рассказал о себе, Марион прервала меня, чтобы объяснить, что она также занималась поддержкой Фракции Красной Армии в Западной Германии. В Северной Америке даже левые знали Фракцию Красной Армии в основном по ее прозвищу, получившему название «банда Баадера-Майнхоф» в честь основателей Андреаса Баадера и Ульрики Майнхоф. Все, что было общеизвестно о них, это то, что они похитили и убили Ганса Мартина-Шлейера, влиятельного западногерманского промышленника, в октябре 1977 года. Но в Западной Европе группа людей, таких как Марион, поддерживала RAF как городских партизан-марксистов, которые ведут длительную борьбу совместно с освободительными движениями Третьего мира против американского империализма. В Европе группа интеллектуалов даже осмелилась написать теоретические статьи, в которых обсуждалась обоснованность действий партизанских групп на континенте. Во время моего пребывания во Франции профессор итальянского университета Франко Пиперно попросил там политического убежища. Его преступление, по-видимому, заключалось в том, что он помог Итальянской социалистической партии попытаться договориться о решении проблемы похищения Альдо Моро итальянской партизанской группой «Красные бригады» в 1978 году. В частности, Пиперно попросили интерпретировать письма написана Альдо Моро, когда он находился в плену у Красных бригад. Однако правящая итальянская коалиция христианских демократов и коммунистов была против переговоров с «Красными бригадами», и после смерти Моро Пиперно был обвинен в участии в подрывной и вооруженной организации. В отсутствие какого-либо реального преступления большая часть европейских левых считала, что Пиперно преследуется за то, что он был теоретиком внепарламентских левых. Чтобы пресечь поддержку партизан, многие европейские парламенты приняли законы, запрещающие писать или распространять информацию, поддерживающую «терроризм». Марион была особенно обеспокоена криминализацией идей, потому что, как революционер, ее талант и интерес заключались больше в публикации идей, чем в фактическом проведении боевых действий.

В квартире в Париже я понял, что нахожусь в уникальной ситуации, чтобы узнать из первых рук о политике и деятельности городской партизанской группы, и я страстно работал, распространяя листовки, помогая беглецам из королевских ВВС и делая все, что мог. Мы даже ездили в Штутгарт, Западная Германия, чтобы присутствовать на суде над Клаусом Круассаном, немецким адвокатом некоторых боевиков RAF, которого обвинили в передаче информации своим клиентам RAF и тем самым «поддержке преступного сообщества».

Хотя я впитывал все вокруг себя, как губка, я все больше разочаровывался в тактике убийств RAF и ранениях невинных жертв, которые произошли в результате некоторых их действий. Становилось все более очевидным, что у них не было необходимой народной поддержки, которая привела бы к пониманию этой тактики. Я не был убежден, что RAF представляют собой модель, которой я стремился бы следовать.

Несмотря на мою критику, я никогда не чувствовал себя таким интеллектуально и эмоционально живым, как за эти шесть месяцев в Париже. Помимо работы по поддержке RAF, я погружался во все политические события, происходившие в этом городе, кишащем революционерами, которые, казалось, представляли все возможные течения политической мысли. Я преуспевал в волнении, опасности и интенсивности занятий, которые требовали стопроцентного моего внимания. История не определяла нашу жизнь – мы определяли историю! Я не хотел возвращаться в Канаду.

Я вспомнил, как 23 марта 1979 года присутствовал на огромной демонстрации, организованной коалицией профсоюзов, протестовавших против безработицы и планов правительства сократить число рабочих в больной сталелитейной промышленности. Мое присутствие не имело ничего общего с моей работой по поддержке RAF, но все было связано с моей жаждой политического опыта. Я никогда не ходил в такой большой толпе – более ста тысяч человек казались одним гигантским живым, дышащим организмом. Она началась, как и большинство демонстраций, с того, что тысячи людей собрались в небольшие группы по интересам, объединившись под похожими плакатами, провозглашающими общую цель. Но пока я шел, я заметил, что самым оживленным контингентом была группа автономистов, возглавлявших демонстрацию.

Автономисты были политической версией панков – анархистов, которые верили в то, что нужно жить и действовать автономно от общества и правительства. Каждый аспект их жизни отражал их политику. Они жили в «сквотах» – пустующих зданиях, которые они переделали в бесплатные дома. Они воровали в магазинах все свои материальные потребности, открыто нарушая законы общества, и одевались нетрадиционно, в поношенную одежду, приобретенную во французском эквиваленте магазинов Армии спасения и Доброй воли. По сути, они жили как полные преступники, существуя вне рамок законности, отвергая все политические партии в попытке пережить революцию в своей повседневной жизни. Профсоюзные организаторы демонстрации предприняли очевидные, но безуспешные попытки удержать автономистов под контролем. Они боялись, что анархисты не останутся мирными и организованными и в результате вызовут хаос в конце демонстрации. Их опасения не были необоснованными.

Чем ближе мы подходили к условленному окончанию демонстрации, тем ближе я старался подобраться к автономистам. Меня привлекли как их энергия, так и философия. К тому времени, когда мы подошли к концу марша, автономисты собрали группу толпящейся молодежи в черном, одетой соответствующим образом для боевых действий в защитных шлемах, лыжных масках, кожаных перчатках и даже противогазах. Их дресс-код, очевидно, был направлен на то, чтобы скрыть свою личность и защитить их от жестокости полиции. Фотографы прессы тоже потянулись к ним, чувствуя, что именно здесь развернется настоящая новостная история. Но автономисты не были заинтересованы в том, чтобы появиться на фотографиях на первых полосах ежедневных газет, и пришли подготовленными. Первое, что они сделали, когда демонстрация начала расходиться, это напали на фотокорреспондентов, бросали камни и откровенно пытались выхватить и уничтожить их камеры.

Полиция, предвидя проблемы, расположилась в огромном количестве в конце демонстрации, установив металлические баррикады перед всеми улицами. Я почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки от смеси страха и возбуждения, когда я огляделся вокруг на грозные ряды полицейских с огромными щитами, противогазами и дубинками у входа на каждую улицу, кроме одной, которая была предназначена для разгона тысяч демонстрантов.

Как только автономисты закончили атаковать и разгонять фотографов, они начали разделяться и отходить. Несмотря на то, что я просто плыл по течению, реагируя на события по мере их развития, я начал подозревать, что автономисты действительно были достаточно организованы, несмотря на их общественную репутацию поставщиков анархии. Я последовал за одной группой по улице в направлении финансового района, где они начали разбивать огромные зеркальные витрины основных торговых заведений. Когда по всему финансовому району начали происходить небольшие стычки между полицией и автономистами, я заметил, что часто мародерами были обычные парижане, которые просто пользовались возможностью залезть в открытые окна и захватить все, что могли, пока полиция была занята протестующими.

Через некоторое время группа, с которой я сопровождал, была захвачена полицией и побежала по улице в сторону одного из парижских вокзалов, Восточного вокзала, который обслуживает пригороды. Мы мчались по улицам, преследуемые парами полицейских на маленьких мотороллерах, расположенных так, чтобы полицейский сзади мог использовать свою дубинку, чтобы сбить протестующих с ног. Любой несчастный автономист, сбитый с ног таким образом, был быстро схвачен полицейскими, следовавшими пешком, и брошен в один из сотен автозаков, следовавших за акцией. Эти стычки и отступления на многочисленные железнодорожные вокзалы происходили по всему Парижу.

Оказавшись на вокзале, я понял, насколько организованны были автономисты. Как только мы небольшой группой вошли внутрь, они начали срывать металлические шкафчики со стены и использовать их в качестве баррикад у входов, тем самым запрещая кому-либо входить или выходить, как полицейским, так и гражданам. Я стоял там в благоговейном страхе, окруженный странным набором одетых в черное автономистов, которые занимали огромные груды металлических шкафчиков, и обычными парижскими гражданами, которые разгуливали, небрежно грабя разгромленные вокзальные магазины.

В качестве доказательства своей организованности автономисты припрятали бутылки с зажигательной смесью и камни в шкафчиках задолго до начала демонстрации, и теперь они швыряли свой арсенал в бессильных полицейских, которые окружили вокзал, но не смогли применить слезоточивый газ из-за добропорядочных граждан Парижа, которые также находились внутри. После того, что казалось часами, полицейские, наконец, начали согласованную атаку на один из входов, отбросив шкафчики в сторону и пустив внутрь баллончики со слезоточивым газом. У автономистов в их карманах были стопки бандан, пропитанных лимоном. упаковал рюкзаки и начал раздавать их парижанам, которые кричали и в панике пытались выбраться. Когда я попытался убежать, как только я вышел на улицу, рядом со мной приземлился баллончик со слезоточивым газом, который почти ослепил и задушил меня своим газом. Автономист в защитной бандане наклонился, поднял канистру и швырнул ее обратно в копов, затем схватил меня за руку, закрыл мне лицо другой банданой и оттащил от греха подальше. Когда я, наконец, снова смогла дышать, я огляделась, но моего маленького спасителя уже не было. Наверное, это был один из самых волнующих дней в моей жизни.

После того дня у меня не было никакого желания возвращаться домой в страну, где революционеры казались вымирающим видом. Позже я рассказал о своей дилемме молодой женщине из Западной Германии, Сабине Шмидт, члену Королевских ВВС, которая пряталась в нашей квартире. Я объяснил, что не хочу возвращаться в Канаду, потому что там нет боевиков, с которыми я мог бы общаться. Я считал, что Канада настолько отстала от Франции в революционном развитии, что политический климат никогда в моей жизни не будет способствовать воинственности. Я знал, что в Канаде можно было проводить все виды законной и важной революционной работы, но теперь я идентифицировал себя как городского партизана и думал, что дома я буду изолирован и неэффективен. Чтобы реализовать свои амбиции и самоидентификацию, я чувствовал, что мне нужно работать с единомышленниками, которые разделяют мою страсть к революционной деятельности. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я спросила Сабину, не будет ли феминистка всегда испытывать разочарование, работая над политическими вопросами с преимущественно мужскими группами, хотя работа с мужчинами сама по себе неплоха.

Сабина почувствовала важность этого решения для меня, и, возможно, по этой причине, когда она ответила, она свободно говорила по-английски и не заставляла меня говорить по-французски – для меня это было утомительным упражнением из-за постоянных усилий, необходимых для поиска правильных слов, а тем более идей. Она посоветовала мне вернуться и работать в Канаде. «Что бы произошло, если бы все отправились в места в мире, где все происходило именно так, как они хотели?» – спросила она. «Тогда ничего не будет развиваться в других регионах мира. Если большинство революционеров из Северной Америки приехали в Европу, то революционное развитие в Северной Америке было бы остановлено, а это самое важное место в мире для революционного развития. Если мы сможем ослабить силу экономических и политических структур в Северной Америке, тогда освободительная борьба в странах Третьего мира будет процветать и в конечном итоге победит их диктатуры. Я думаю, вы были бы более эффективны в Канаде, где у вас есть личная история, на которую вы можете опираться, где вы знаете язык, людей и культуру. Здесь ты чужак в чужой стране».

Я не очень хорошо знал Сабину; она была образцом для подражания скорее за то, кого она представляла, чем за то, кем она была на самом деле. Взвесив ее мнение и после значительного самоанализа, я решил вернуться в Канаду, найти несколько единомышленников и сделать все, что потребуется, независимо от того, сколько времени потребуется, чтобы начать какую-то активную политическую деятельность в канадских левых.

Тем временем, пока продолжались мои беседы с Марион, наш поезд покинул предгорья Альберты и начал медленное, извилистое путешествие через Скалистые горы. Уверен, как и многие другие до меня, я был поражен величием и необъятностью гор. В отличие от культивируемого спокойствия прерий, дикая природа Скалистых гор – грохочущие водопады, скалистые пропасти и угроза схода лавин или катапультирования камней – казалось, царила здесь во всей своей неумолимой силе. Почему-то наши маленькие металлические машинки, медленно петляющие по долинам, казались такими хрупкими и неадекватными. Наш разговор стал заметно более сдержанным и философским. Наконец Марион указала на карту, лежавшую у нее на коленях. «Похоже, мы направляемся в долину Фрейзер». Пригород Ванкувера был уже не за горами.

Глава третья

В Ванкувере

Сойдя с поезда, мы сели в автобус и поехали по адресу, который Брент дал мне во время нашей короткой встречи летом. Я не сказала ему, что приеду, но он сказал, что живет с группой людей, и заверил меня, что мне будут рады в любое время, когда я буду в городе.

Когда мы шли по жилой улице, на которой он жил, мы заметили проституток, ошивающихся на углах улицы. Большинство домов были в плохом состоянии, а некоторые даже были заколочены досками. Большие, когда-то привлекательные дома, очевидно, были покинуты семьями среднего класса и брошены на произвол судьбы в качестве арендуемого жилья, где пытались выжить наркоманы, проститутки и бедные семьи. Среди домов были разбросаны небольшие промышленные здания и склады. Я представил себе, что еще через несколько лет некоторые добропорядочные граждане сравняют дома с землей, избавив район от «паразитов» – местных пауперов – освободив его для производственных предприятий, которые уже стояли на пороге.

Мы нашли адрес Брента, большой двухэтажный дом с облупившейся краской на деревянном сайдинге, который развевался на ветру. Осторожно поднявшись по сломанной деревянной лестнице, мы позвонили в дверь. Чудесным образом это сработало. Дверь открыл мускулистый молодой человек с короткими, аккуратно подстриженными волосами. На нем были бежевые шорты и никакой верхней одежды. Когда я взял на себя смелость представить себя и Марион как друзей Брента, он не представился, а сказал нам войти. Мы прошли по коридору на кухню и сели. Молодой человек исчез, спустившись по какой-то подвальной лестнице.

Первое, что меня поразило в этом доме, – это то, что каждый квадратный дюйм стены был увешан плакатами, вывесками и лозунгами. Нам не нужна была книга для чтения – мы могли бы сидеть и читать стены целыми днями. Все было в политических плакатах и газетах. Мы с Марион некоторое время сидели безмолвно, читая разные лозунги и рассматривая картинки, так как молодой человек не спешил возвращаться. Я заметил на стене несколько газетных фотографий, очевидно, из прошлого человека, который открыл дверь. Я встал и начал читать мелкий шрифт, пытаясь разглядеть хоть какую-то информацию о нем. На одной фотографии он держал флаг на каком-то фестивале 1978 года. Ниже была небольшая статья из судебного раздела газеты, в которой говорилось, что Дуг Стюарт признал себя виновным в краже флага на Морском фестивале. На другой фотографии он был изображен с группой других людей, держащих антиядерный плакат на демонстрации в 1980 году. На большинстве других его газетных фотографий он также был изображен в составе какой-то группы на демонстрации или митинге. Странным было то, что на каждой фотографии он был в одних и тех же темных очках и бежевых шортах, хотя некоторые были сделаны с разницей в несколько лет. Я не мог не рассмеяться.

Наконец он появился снова. «Брент у Энджи, но он будет дома через несколько часов», – отрывисто сказал он, затем снова исчез внизу. Он явно не был озабочен социальными условностями. Мы сварили кофе и продолжили развлекаться, читая материалы на стенах.

Примерно через час дверь распахнулась, и вошли две молодые женщины, которые, очевидно, жили там. Они были гораздо дружелюбнее и представились как Бриджит и Сапи.

«Да, Брент сказал нам, что ты когда-нибудь придешь», – сказала Сапи, плюхаясь на стул. Бриджит немедленно села на колени Сапи, хотя там были и другие свободные стулья. «Он не вернется какое-то время. У тебя есть какие-нибудь дела на сегодня?» – добавила она, нежно поглаживая Бриджит по волосам.

«Я хочу связаться с Клэр Калхейн», – сказала Марион. «Но я все еще устал от поездки на поезде, поэтому, думаю, я просто позвоню ей и отдохну весь день».

«Ты можешь спать там, наверху», – сказала Бриджит. Она провела нас в гостиную и показала мансарду, построенную из фанеры размером два на четыре метра. – Обычно мы спим там, но на выходные собираемся на остров Квадра. Комнаты Брента и Дуга внизу. Лофт занимал половину комнаты, создавая пространство, где могли бы с комфортом разместиться по меньшей мере шесть человек. Под ними стояли старые диваны, стулья и столы, которые позволяли гостиной функционировать и как зоне отдыха. Вдоль других стен тянулись ряды книжных полок, которые доходили до потолка. В одном углу они превратили старую дверь в стол, заваленный разрезанными журналами и незаконченными плакатами.

«Ты устал?» – Спросила Сапи, глядя на меня. «Потому что ты если хочешь, можешь пойти со мной и Бриджит в прачечную».

Возможность познакомиться с соседями Брента по комнате преодолела мою усталость. Пока мы с Мэрион распаковывали нашу одежду и складывали ее в ящики, выстроенные в ряд у стен лофта, Сапи и Бриджит сбрасывали грязную одежду из других ящиков на этаж ниже. К тому времени, как они закончили, насыпь была намного больше, чем мы втроем могли бы унести.

– Давай вызовем такси, – решила Сапи. К тому времени, когда он прибыл, мы уже ждали его с четырьмя огромными мешками на переднем крыльце. Хмурое выражение на лице таксиста предупредило нас, что прачечной лучше быть достаточно далеко, чтобы поездка стоила того. Еще до того, как мы открыли дверь кабины, он крикнул: «Куда едем?».

– В прачечной на углу Бродвей и Мейн, – крикнула в ответ Сапи. В ответ он нажал на акселератор, оставив нас с нашей небольшой горой одежды, стоящей в его выхлопной трубе на тротуаре.

Не из тех, кто впадает в уныние, Бриджит побежала трусцой по тротуару, крича, что вернется через минуту, что так и было, с выброшенной банкой из-под покупок. В этом районе тележки для покупок были более распространены, чем автомобили. Мы загрузили тележку нашими сумками и направились к прачечной самообслуживания. Мы прошли пару кварталов, обмениваясь историями, пока улица не сделала резкий поворот под уклон. Не говоря ни слова, Бриджит резко толкнула тележку и запрыгнула на нижнюю перекладину. Он начал быстро катиться вниз по улице. Мы с Сапи бежали трусцой рядом с ней, пока инерция не набрала обороты до такой степени, что мы пустились наутек, а затем отказались от преследования. Бриджит кричала от радости на каждом дюйме пути, пока тележка не врезалась в выбоину и резко не перевернулась, оставив на земле груду металла, одежды и Бриджит. Мы побежали вниз по склону, чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке, и добрались до нее одновременно с полицейским на машине без опознавательных знаков.

«О, это снова ты», – с чувством сказала Сапи, пытаясь выпутаться из груды металла и одежды. «Это капрал Уэйн Фрейзер, местный полицейский, который присматривает за нами». Полицейский не вышел из своей машины и ничего не сказал. Он просто посмотрел на нас и уехал. «Что все это значит?» – спросил я.

«Он какой-то политический агент под прикрытием, который появляется на благотворительных мероприятиях, демонстрациях и почти везде. Все его узнают, но я думаю, он просто делает заметки на случай, если здесь что-нибудь случится», – решительно сказала Бриджит, подбирая одежду, которая выпала из пакетов.

«Однажды вечером мы занимались покраской из баллончика, и я нарисовала что-то вроде «Лесбиянки, объединяйтесь!» на стене, когда этот парень внезапно появился из ниоткуда», – объяснила Сапи, когда мы загружали нашу одежду обратно в тележку. «Он схватил меня, забрал мои баллончики с распылителем в качестве доказательства и выписал обвинение и повестку о явке в суд за порчу здания. Как бы то ни было, я спустился в офис Стэна Гюнтера – адвоката, который ведет множество политических дел. Он сказал, что мы можем победить это, поэтому мы обратились в суд. Прокурор не смог доказать, что я не являюсь владельцем здания, потому что у него не было документов о владельце, так что я отделался формальностью.». Она рассмеялась. «Я думаю, что этот коп под прикрытием с тех пор имеет на меня зуб».

После этого небольшого волнения мы продолжили путь к прачечной, постирали белье и вернулись в дом, все время разговаривая и смеясь. У меня сложилось впечатление, что Бриджит и Сапи могут сделать даже самое скучное задание увлекательным.

Когда мы тащили наши сумки вверх по лестнице, на подъездную дорожку въехал выцветший желтый «Вольво» с Брентом и, на водительском сиденье, молодой женщиной, которая выглядела примерно моего возраста. Я уже узнал от Бриджит и Сапи, что Энджи была девушкой Брента или, если быть политкорректным, партнером. По описаниям молодых женщин было очевидно, что они относились к Энджи с большим уважением, за исключением некоторой степени недоумения по поводу ее отношений с Брентом. Они не пытались скрыть, что предпочитают женское общество, и на самом деле они твердо верили, что мужчины, со всеми их недостатками, высасывают из женщин энергию, и поэтому их лучше оставить на произвол судьбы, по крайней мере, до тех пор, пока они не научатся преодолевать свои сексистские привычки. В своей личной жизни они сделали исключение для Брента и Дуга, но, как правило, они не тратили энергию на мужчин.

Энджи мне сразу понравилась, и эта реакция мгновенно заставила меня почувствовать себя немного виноватой за то, что я приехала сюда, потому что я не могла лгать себе – глубоко внутри мой интерес к Бренту выходил за рамки политического. Но с того момента, как мы встретились, глаза Энджи излучали тепло, и она была очень добра ко мне. Я должен был уважать женщину, которая приветствовала меня с такими искренними эмоциями, зная, что я проехал через всю страну, чтобы остановиться в доме ее партнера по его приглашению. Я думаю, Брент также знал об этом скрытом течении эмоций между нами, потому что его глаза ни разу не встретились с моими в тот вечер, вероятно, из-за смеси уважения к Энджи и взаимного страха, что, если наши взгляды встретятся, они расскажут всю историю остальным.

Все были голодны, поэтому Брент начал готовить ужин. «Наша еда почти закончилась», – сказал он, заглядывая в пустые кухонные шкафы. «Нам придется арендовать развалюху и завтра отправиться за покупками».

Марион дремала, пока мы стирали, но теперь она встала и наблюдала за происходящим. «Если вы не возражаете, я хотела бы остаться на несколько дней, – вежливо сказала она, – Поэтому я хотела бы дать вам немного денег на еду».

«О, мы никогда не покупаем еду», – засмеялась Бриджит.

«Что ты имеешь в виду?» – спросила Марион, сдвинув брови.

«Мы арендуем машину в месте под названием Rent-A-Wreck. Они очень дешевые и не требуют внесения депозита. Потом мы собираемся всей компанией, ездим по окрестностям и получаем скидки в пять раз больше, – объяснила Бриджит с широкой улыбкой. «Понимаешь, что я имею в виду?».

Марион не была знакома с английскими эвфемизмами.

«Магазинная кража», – сказал я прямо.

Брент приготовил впечатляющие спагетти, заменив мясо консервированной фасолью. Он также приготовил большой салат, который, как мы узнали, проглотив последний кусочек, был приготовлен из листьев салата и помидоров, найденных в мусорных баках на рынке острова Гранвилл. Энджи объяснила, что некоторые друзья ежедневно ходили туда за мусором, потому что многие продавцы в конце дня выбрасывали отличные непроданные овощи.

Мы закончили есть и сидели, обсуждая благотворительный вечер, который организовывала Энджи, когда вошел молодой человек из подвала, Дуг Стюарт. Я совсем забыла о нем. Он вошел, не сказав ни слова, и начал готовить коричневый рис. Когда мы с Мэрион поздоровались, он быстро повернулся к нам и ответил тем же, а затем вышел из комнаты, предположительно, пока рис не был готов.

Хотя это было не мое дело, я спросил, почему он не ест вместе с остальными. «У Дуга есть расписание», – сказала Сапи без намека на сарказм. «Просто он такой, какой есть. Он ест и спит каждый день в одно и то же время и плохо себя чувствует, если его распорядок дня меняется. Это просто Дуг.». По тону ее голоса я мог сказать, что она чувствовала себя очень защищенной по отношению к нему.

«Пошли», – сказал Брент, жестом приглашая меня и Марион следовать за ним, оставляя Энджи, Сапи и Бриджит продолжать обсуждать детали бенефиса. Внизу, в подвале, Брент быстро постучал в дверь, которая, по-видимому, была спальней Дуга, на что нас приветствовало угрюмое «Войдите». Мы втроем вошли и расположились в его крошечной комнате, но Дуг не поднял головы от своей книги. «Что ты читаешь?» – спросил Брент.

«О, просто некоторые из моих старых книг по физике», – ответил он, все еще не поднимая глаз.

Брент вторгся в его личное пространство, подняв книгу со стола, хотя Дуг, по-видимому, все еще был поглощен ею. Как ни странно, Дуг не был оскорблен этим вмешательством.

«Это твоя университетская книга по физике для третьего курса», – заявил Брент.

Дуг впервые улыбнулся. «Это очень наблюдательно с твоей стороны».

«И зачем ты это читаешь?»

«О, некоторые электрические схемы, которые я разрабатываю, поставили меня в тупик, так что я просто освежаю некоторые формулы».

Мы с Марион не могли не заметить странный набор огней, состоящий примерно из сотни крошечных лампочек, установленных аккуратными рядами, мигающих и гаснущих, на черной бархатной доске. Дуг заметил, что мы смотрим на него, и объяснил, что система была разработана таким образом, чтобы лампочки постоянно загорались случайным образом. Почему, так и не было объяснено, а мы и не спрашивали.

«Я видел газетную статью на стене в кухне о каком-то антиядерном митинге, на котором ты был?» – спросила я, пытаясь завязать разговор.

«Да, это была демонстрация, мы с Брентом помогли организовать ее в апреле. Это был первый антиядерный митинг в Ванкувере, и на него пришло около пяти тысяч человек, что очень много для этого города».

«Вы, ребята, участвовали в организации большого количества митингов?» Я продолжила.

«О, да. Обычно кто-то либо из этого дома, либо из Энджи участвует в любой демонстрации или бенефисе, проходящем в городе».

«Сегодня вечером мы собираемся расклеить плакаты для благотворительного фонда Энджи «Женщины против тюрем». Ты хочешь пойти со мной?» – спросил Брент.

«Не-а», – решительно сказал Дуг, забирая свою книгу и снова начиная читать. Поскольку он, казалось, не был заинтересован в разговоре, мы вернулись наверх. Через некоторое время он вернулся, взял свой рис, положил на него немного соевого соуса и вернулся в свою комнату, чтобы поесть. Брент объяснил, что Дуг придерживался исключительной диеты, состоящей из коричневого риса и вареных овощей с соевым соусом.

В тот вечер мы часами сидели и говорили о «Женщинах против тюрем» – группе, созданной Энджи для оказания поддержки женщинам в местной тюрьме и информирования общественности об условиях содержания в тюрьмах. Она спросила, не хочу ли я поработать с ними, пока я там, что мне показалось лестным, поскольку она меня почти не знала. Помимо того, что она предложила нам пойти расклеивать плакаты в тот вечер, она также пригласила меня поужинать в следующее воскресенье с бывшим молодым человеком и заключенным. Раз в месяц, объяснила она, они выбирают дорогой ресторан, из тех, где персонал оставляет счет на подносе на столе. Посетители часто кладут свои деньги на поднос и уходят, не дожидаясь сдачи. В случае с Энджи она оставила бы пять долларов под купюрой, создавая впечатление, что внизу еще больше денег. Затем она и ее подруга, мягко говоря, поспешно уходили. Она называла это «поешь и беги». По ее словам, это был «единственный способ для бедных людей поесть в модном ресторане».

Рис. 9. Задержание на митинге против строительства новых гидроэлектростанций в Британской Колумбии. Ванкувер, 1981 год

Я все больше осознавал, что Брент и его друзья были современными Робин Гудами. Я никогда в своей жизни не встречал ни одной группы людей, которые вели бы более полный бунтарский образ жизни, чем эта конкретная группа. Они жили и дышали восстанием.

Позже тем же вечером мы забрались в старый «Вольво» Энджи и отправились в центр города, чтобы расклеить плакаты с рекламой благотворительной акции «Женщины против тюрем». Марион решила не ехать. Вместо этого она ложилась пораньше, чтобы утром встретиться с Клэр Калхейн. Кроме того, она была гражданкой Германии, а расклейка объявлений была незаконной, а это означало, что ее могли отправить обратно в Германию, если нас поймают. Что касается остальных из нас, то, разбившись на пары, мы разошлись в разные стороны с нашими стопками плакатов и степлеров. Через несколько часов у нас закончились плакаты, и мы снова присоединились к Bino, сети ночных ресторанов с привлекательным очарованием бездонного кофе. Мы сидели в одной из многочисленных светлых пластиковых кабинок, которые предоставляли каждой группе клиентов некоторое уединение. Вокруг каждого стола была низкая стена из пластикового дерева, увитая зелеными пластиковыми растениями. Яркое флуоресцентное освещение подчеркивало атмосферу ресторана, которая была далека от домашней.

Энджи едва успела сесть, когда вошла Бриджит и сказала, что у нее закончились плакаты для оформления района Commercial Drive, который, как я узнал позже, был прогрессивным районом Ванкувера, где жили все яппи, радикалы и феминистки. Энджи тут же встала и, посмотрев на меня, сказала: «У меня в машине есть кое-какие бумаги. Ты хочешь пойти со мной?». Я не знала, куда она направлялась, но я хотел пойти.

Мы проехали небольшое расстояние до района, в котором располагалась смесь невысоких офисных зданий и старых домов, переделанных в квартиры. Припарковав машину, Энджи набила огромный рюкзак ксероксной бумагой. Мы прошли два квартала от машины, прежде чем свернули на небольшую лужайку перед старым офисным зданием. Энджи быстро и целеустремленно подошла к окну на первом этаже, которое находилось всего в нескольких футах от земли и, к моему удивлению, было приоткрыто на полдюйма.

Прочитав мои мысли, она повернулась и прошептала: «Я открыла его раньше, как раз перед закрытием здания».

Быстро оглядевшись, она взялась за нижнюю часть окна и открыла его, проскользнув внутрь, как будто делала это уже тысячу раз. Я последовал его примеру. Оказавшись внутри, она закрыла окно, а затем замерла, прислушиваясь к звукам. Я почувствовал, как волосы у меня на затылке встали дыбом, и, как в тот раз, когда мы с Брентом рисовали из баллончика, почувствовал уверенность, что за углом прячется полицейский, готовый броситься на меня.

Энджи казалась невероятно расслабленной, но в то же время полностью сосредоточенной на поставленной задаче. Внутри офисного здания была кромешная тьма, но она целеустремленно вышла из комнаты, в которой мы приземлились, и прошла по коридору мимо нескольких дверей, прежде чем ворваться в комнату. Как только я тоже вошел, она заперла за нами дверь. По тому, как она маневрировала по этому кабинету в темноте, я понял, что она, должно быть, проделывала эту работу много раз раньше.

Она щелкнула выключателем, осветив крошечную фотокопировальную комнату без окон. Не теряя ни секунды, она начала нажимать кнопки на копировальной машине, заставляя ее гудеть. Я был полным параноиком, хотя никто не мог нас увидеть. «Неужели нас никто не услышит?» – хрипло прошептал я.

«Это всего лишь служба социального обеспечения. По воскресеньям здесь никогда никого не бывает», – спокойно ответила она, не отрываясь от предстоящей миссии. Она ловко удалила бумагу, уже вставленную в машинку, и заменила ее своей собственной, а затем начала делать копии своего плаката. Для меня звук машины был серьезным помехой, но мне удалось справиться со своим страхом. Я не хотел беспокоить Энджи. В какой-то момент бумага замялась, но это тоже не было проблемой. Она повозилась с бумагой и несколькими кнопками, и через несколько минут мы вернулись к делу.

Когда мы закончили, она достала то, что осталось от ее бумаги, и заменила исходную бумагу, так что не было никаких признаков того, что там кто-то был. Через полчаса после того, как мы вошли, мы снова смотрели в окно. Когда Энджи решила, что путь свободен, она подтянулась на подоконнике и выскользнула в окно. Как только я тоже вышел, она закрыла окно, и мы вернулись к машине. Я чувствовал себя так, словно присоединился к группе городских охотников и собирателей.

Мы вернулись в дом в предрассветные часы утра. Измученный, я поднялся по деревянной лестнице на чердак, где мирно спала Марион. Я постелил постель рядом с ней и в утром я обнаружил, что тоже делю лофт с Бриджит, Сапи и Энджи.

На следующий день было уже далеко за одиннадцать, когда все встали. Марион была одета и готова отправиться на встречу с Клэр Калхейн. Пока я сидел, потягивая свой первый кофе, Сапи уже заказывала машину в Rent-A-Wreck. Я видел, что в этом месте никогда не было скучно. «Почему бы нам просто не воспользоваться машиной Энджи?» – спросил я.

«Потому что, если нас поймают, они ее опознают. С помощью Rent-A-Wreck мы можем использовать фальшивые документы и сказать, что им управляет кто-то другой с правами. Они все еще вялые, не то что одна из крупных компаний по прокату автомобилей», – объяснила Сапи. Они с Энджи отправились за машиной.

Когда все закончили завтракать, они начали собирать спортивные сумки и рюкзаки разных размеров. Я не знал точно, что происходит, но я вытащил свою одежду из рюкзака и отнес ее в пункт проката. Я был немного разочарован, обнаружив, что Энджи не ходит с нами по магазинам: она жила в другом доме с группой женщин. Из разговоров у Бино накануне вечером я узнал, что некоторые женщины, с которыми она жила, были лесбиянками-сепаратистками, которые не верили в то, что можно жить или работать с мужчинами, по тем же причинам, что и Бриджит и Сапи. Я полагал, что отношения Энджи с Брентом должны быть очень прочными, чтобы выдержать неизбежную критику со стороны ее спутниц.

И снова мы всей группой ввалились в машину. Мы отправились по маршруту, охватывающему по меньшей мере четыре крупных продовольственных магазина. Раньше я редко воровал в магазинах, и вообще мне не хватало стальных нервов, необходимых для совершения чего-либо незаконного. В первом же магазине я решил начать с малого, возможно, с банки тунца или чего-то в этом роде. Я вошла в магазин, предполагая, что Брент следует за мной по пятам – по крайней мере, так было, когда мы были рядом с магазином. Я прошелся по рядам в поисках тунца и увидел его в отделе рыбных консервов. Когда я подошел к нему, я увидел, как он открыл свою сумку Adidas так широко, как только мог, вытянул руку и стащил не только одну банку, но и все банки тунца, лосося и копченых устриц с полки. Через несколько секунд его сумка была абсолютно полна.

Он быстро подошел ко мне и коротко прошептал: «Дай мне знать, когда кассир не будет смотреть в мою сторону».

Я неторопливо подошел к кассе, и когда продавец был занят, я кивнул Бренту. Он огляделся, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь наблюдая, присел на корточки за фруктовым прилавком у двери и выскользнул прежде, чем кто-либо его увидел. Должно быть, он пробыл в магазине меньше двух минут. Я был настолько параноиком, просто наблюдая за ним, что решил дождаться следующего магазина, чтобы сделать какой-нибудь собственный ход.

К концу дня мы вчетвером заполнили багажник машины и все наши сумки продуктами и отправились домой. Таким образом, за плату за аренду автомобиля – 30 долларов в день – разделенную на четыре части, мы собрали продуктов на сумму более 400 долларов, которых легко хватило бы на месяц в сочетании с фруктами и овощами, собранными на мусорном складе на рынке в Гранвилле. В своей юной жизни я встречал много радикалов, но никогда не встречал такой группы, как эта.

Распаковывать спортивные сумки и рюкзаки было все равно что открывать подарки на Рождество. Бриджит показала пару огромных черных вельветовых брюк. «Посмотри, какие у меня классные штаны! Они тебе нужны, Брент? Они слишком большие для меня».

Брент стянул свои старые брюки и тут же примерил новые. «Это первая пара новых штанов, которые у меня есть с тех пор, как я ушел из дома», – взволнованно сказал он.

За изысканным ужином встреча Марион с Клэр Калхейн ранее в тот же день вдохновила на разговор, который закончился прощальной данью уважения Клэр. Марион подняла тост за самых важных революционеров, «тех, кто выполняет зачастую утомительную повседневную работу, которая не приносит славы или признания – их единственная награда приходит от осознания того, что то, что они делают, правильно и сделает мир лучше». После нашей оживленной беседы за ужином Брент предложил нам с Дугом снова сходить с ним в «Бино». Несмотря на то, что я чувствовал себя немного перегоревшим от всех этих волнений, перспектива немного спокойной беседы была привлекательной.

«Итак, что ты думаешь?» – спросил он после того, как мы заказали кофе и кексы.

«У тебя отличная компания друзей» – сказал я.

Брент прожевал булочку.

«Нас недостаточно, чтобы сделать что-то действительно воинственное. Энджи, Бриджит, Сапи – никто из них не хочет покидать свою сцену. Пока действия позволяют им вести свой обычный образ жизни, они будут охотно участвовать, но все, что влечет за собой серьезные последствия, такие как тюремное заключение, забудьте об этом».

Во время нашего разговора мне стало ясно, что между Брентом, Дугом и мной существовало негласное соглашение о том, что мы являемся внутренним кругом будущих боевиков и что в нас будут входить только другие, которые проявили большую приверженность не только теории воинственности, но и желанию быть воинствующим. «Да, нас только трое, – улыбнулся Дуг, – и этого недостаточно». Я согласился.

«Но, на мой взгляд, – продолжил Брент, – нет никаких причин, по которым мы не можем собрать такие вещи, как деньги, документы и оружие, так что когда-нибудь, когда возникнет необходимость, нам не придется тратить много времени на то, чтобы собрать все это».

«Какой смысл собирать все это вместе, если оно не может быть использовано в обозримом будущем?» – я спорил. «Люди не развивают революционное сознание в вакууме. Я уверен, что если бы мы предприняли хотя бы небольшие действия, это, по крайней мере, вызвало бы некоторые дебаты, и вовлеченные люди чему-то научились бы. Кто знает, может быть, есть еще люди, которые хотят быть активными, но мы просто еще не встретились с ними».

Брент нетерпеливо кивнул. «Я думаю, нет никаких причин, по которым мы не можем сделать и то, и другое. Потребуется время, чтобы выяснить, как получить документы, деньги, оружие и все остальное. В то же время мы могли бы проводить небольшие акции с людьми по всему городу».

«Конечно. У меня серьезные разногласия с корпорацией «Амакс» в Элис-Арм».

Дуг вытащил потрепанную газетную вырезку из «»Ванкувер Сан» и протянул ее мне.

«Кто такой Амакс?» – я была незнакома с политическими проблемами Британской Колумбии.

«Это молибденовый рудник к северу от Принс-Руперта, где производят твердый серый металлический элемент, используемый для упрочнения стальных сплавов», – объяснил Дуг.

«Прошлой весной федеральный кабинет министров дал Amax специальное разрешение на сброс ста миллионов тонн токсичных отходов шахт прямо в океан в районе Элис-Арм. Это в восемь тысяч раз больше хвостохранилищ, чем стандартные федеральные уровни, и министерство окружающей среды Британской Колумбии согласилось с этим и также приняло решение разрешить Amax сбрасывать загрязняющие вещества в атмосферу двадцать четыре часа в сутки. Все эти отходы перекачиваются по этой огромной трубе прямо на дно океана, где крабы и другие донные животные переваривают их и либо погибают, либо передают эту токсичность по пищевой цепочке. Это означает, что индейцы нишга, которые живут там за счет ловли крабов и охоты, больше не смогут жить традиционно. Долина реки Насс, где река впадает в океанский залив Элис-Арм, является частью земельных претензий, которые нишга оспаривают в суде. У Нишги даже не было шанса оспорить этот план по сбросу отходов в океан, пока год спустя Amax не получил своё специальное федеральное разрешение, потому что уведомление об их заявлении было напечатано в газете Принца Руперта, в трехстах километрах от долины реки Насс, где живут нишга. Хитрый, да? Удивительно, что все больше людей не склонны к этому».

«Может быть, некоторые люди могли бы быть заинтересованы в том, чтобы сделать небольшое действие вокруг этой проблемы?» – Предположил я. Мы замолчали, пока официантка снова наполняла наши кофейные чашки. «Энджи что-то говорила о том, что ты проходишь обучение владению оружием». Я улыбнулась Бренту.

«Да, немного», – сказал Брент. «Я не очень хорош, но я получил некоторую подготовку в армии».

«В армии?» Я был удивлен.

«Я рассказывал тебе, как я обыграл Джо Кларка в 77‐м. Примерно в то же время я присоединился к Сифортским горцам Канады, полку народного ополчения в Ванкувере. Я присоединился не потому, что был патриотом, но решил, что это лучший способ получить базовую подготовку по владению оружием. Я появлялся на их парадах каждый вторник вечером около года, а потом уволился. Мне становилось неуютно с ними, а им становилось неуютно со мной». Он немного помолчал, а потом сказал: «Ты знаешь, как ты можешь многому научиться?»

«Нет».

«Сквозь эти праворадикальные тряпки, Солдат удачи. Они предназначены для всех тех парней, которые хотят быть наемниками и сражаться в Южной Африке против черных, или даже для всех этих правых психов в Штатах, но у них есть много полезной технической информации об оружии, а в конце они рекламируют все эти непонятные брошюры, в которых показано, как чтобы угонять машины, или взламывать замки, или переделывать полуавтоматическое оружие в полностью автоматическое. У нас дома их целая куча, мы тебе покажем.

Дуг посмотрел на часы. «Это как раз о том, что мне пора спать».

«Ты хочешь услышать мою идею о получении удостоверения личности или нет?» Брент начал немного расстраиваться.

«Давайте послушаем», – ответил Дуг.

«Чтобы получить водительские права, или номер социального страхования, или любое другое удостоверение личности, вы должны отправить его по почте и сообщить правительству дату вашего рождения, девичью фамилию матери, ваше второе имя – знаете, статистику, которую обычный человек о вас не знает. Таким образом, совершенно незнакомый человек не сможет просто отправить письмо и получить копию вашего паспорта, водительских прав или свидетельства о рождении. Требуется много времени, чтобы собрать хорошее фальшивое удостоверение личности, и вы никогда не знаете, когда оно кому-то понадобится, поэтому я думаю, что важно, чтобы мы начали работать над этим прямо сейчас, хорошо, поэтому мы составляем опрос общественного мнения и передаем его в университет или еще какое-нибудь место, где они привыкли к подобным вещам, и мы задаем несколько вопросов, которые позволят узнать девичью фамилию и дату рождения человека, чтобы мы могли отправить его по почте для удостоверения личности», – сказал Брент.

Дуг на мгновение задумался об этом. «На самом деле это неплохая идея. Давайте проведем опрос общественного мнения, отправимся в UBC и посмотрим, сработает ли он. Я имею в виду, что попытка не повредит».

Большую часть следующей недели я провел с Марион, так как она скоро уезжала в Штаты, но у меня оставалось время, чтобы помочь разработать и напечатать фальшивый опрос общественного мнения с Дугом и Брентом. Мы не включили никого из остальных в наш план по приобретению фальшивого удостоверения личности.

Верная своему слову, в воскресенье днем Энджи позвонила мне домой и спросила, готова ли я пойти в ресторан в воскресенье вечером. Я был. Я только закончила надевать свою самую чистую и лучшую переработанную одежду из магазина Goodwill, когда раздался звонок в дверь. Я побежала открывать дверь, взволнованная так же, как на своем первом школьном свидании. Энджи выглядела великолепно. Ее длинные, пушистые, светлые волосы были недавно вымыты и расчесаны, и от нее пахло маслом пачули.

Я была очень простой одевалкой, очень похожей на Марион. Я надела одежду, потому что не могла ходить голой по улицам. Энджи, с другой стороны, была произведением искусства. Когда она вошла в нашу кухню, несмотря на то, что все стены были увешаны плакатами, а воздух пропитан запахом еды, ее присутствие доминировало над чувствами. Ее острый аромат духов и звон многочисленных браслетов на руках и сережек в ушах завораживали, а ее яркая многослойная одежда резко контрастировала с черной кружевной блузкой, эротично обнажающей декольте. Я задавался вопросом, как мы могли бы незаметно выйти из ресторана?

«Ты выглядишь чудесно!» Я ахнула.

«Ах, это просто куча старой одежды из коробки Доброй Воли. Дженни не смогла этого сделать. Надеюсь, тебе все еще это нравится».

Я не знал ее подругу Дженни, поэтому на самом деле почувствовал облегчение, что ее там не будет. Это дало бы мне шанс лучше узнать Энджи. Большую часть времени мы проводили в компании других людей, поэтому у нас редко была возможность обсудить личные дела.

Мы сели в ее старый «Вольво» и поехали в греческий ресторан. На случай, если что-то пойдет не так, мы припарковались в нескольких кварталах дальше по улице, чтобы наш номерной знак не был виден из ресторана. По понятным причинам мы выбрали место у окна поближе к двери, а затем осмотрели ресторан. Был воскресный вечер, и было еще рано, так что народу в заведении было немного.

«Не похоже, что в воскресенье вечером здесь обычно много народу, потому что у них здесь работает только один человек, – заметила я, глядя на огромного грека, разливающего напитки в баре.

«Я бы не беспокоилась об этом». Энджи отмахнулась от моего беспокойства. «К тому времени, когда мы закончим есть, заведение будет переполнено, и чем меньше сотрудников, тем больше они будут заняты другими клиентами, чтобы даже заметить нас». Она продолжила указывать на более дорогие блюда, из которых мы должны выбрать, потому что, в конце концов, еда будет бесплатной. Через несколько минут подошел официант и принял наш заказ на напитки.

«Так Брент сводит тебя с ума всей этой партизанской чепухой?» – спросила она. Возможно, Энджи была того же мнения, что и я, и хотела воспользоваться этой возможностью, чтобы узнать меня получше. Возможно, она была не так бесчувственна к моим чувствам к Бренту, как я думал.

«Ну, на самом деле я, вероятно, так же мотивирован начать какие-то боевые действия, как и он». Мне так хотелось открыться кому-нибудь о своих чувствах к Бренту, и Энджи была бы идеальным человеком, если бы только она не оказалась его любовницей. Я не могла вспомнить никого, кому хотела бы причинить меньше боли, но я знала, что в долгосрочной перспективе, если я продолжу в том же духе, мои отношения с Брентом неизбежно встанут между нами.

«Не я», – сказала она без малейшего признака ревности. «Если бы там была большая группа женщин, это было бы другое дело, но я не смогла бы жить в изоляции с Брентом, Дугом или любым другим типом мачо. Это свело бы меня с ума. Мне и так достаточно трудно ладить с ним, а мы даже не живем вместе».

«Я не совсем понимаю, почему я чувствую себя настолько вынужденным участвовать в боевых действиях», – призналась я. «Мне следовало родиться в Сальвадоре, где существует явная потребность в том, чтобы женщины присоединялись к партизанской борьбе. Я знаю, что моя личность полностью совместима с этим образом жизни на данном этапе моей жизни. Я также знаю, что это не единственная достойная деятельность для революционера, но я просто не стал бы довольствоваться выпуском радикальной газеты, организацией благотворительных акций или демонстраций».

«Вы с Брентом очень похожи в этом отношении», – сказала Энджи, просматривая меню. Официант вернулся с нашими напитками и принял наш заказ на еду. «Я знаю, что после окончания средней школы родители заставили его поступить в Университет Виктории, но он не был счастлив в школе и бросил учебу после одного семестра». Она сделала паузу, чтобы сделать глоток, и я заметил, что под кружевом ее блузки у нее на руке вытатуирована длинная черная змея. «Он съездил в Калифорнию и связался с некоторыми партизанами шестидесятых годов и вернулся, желая сделать то же самое здесь – именно тогда он записался в армию, чтобы пройти обучение владению оружием. Ты же знаешь, его родители – профессора Университета Виктории.

«Хм». Я старалась не показывать, что он меня слишком интересует.

«Они не ладят», – сказала она, оглядываясь на людей, сидящих за столиком позади нас, единственных других в ресторане. «Я думаю, что у него было хорошее детство в том смысле, что у них были деньги и они не издевались над ним, но они были очень критичны к нему, и тем более с тех пор, как он бросил университет и не работает. Я не знаю, что меня привлекает в нем, потому что я предпочел бы быть с женщинами, даже в качестве любовниц. Помимо моих отношений с Брентом, вся моя энергия уходит на женское движение. Проблема с партизанскими штучками заключается в изоляции. Я не мог бы жить с четырьмя или пятью людьми и никогда не ходить на танцы, не знакомиться с новыми людьми и не участвовать во всех других социальных взаимодействиях, которые делают жизнь стоящей. Я думаю, что это было бы очень вредно для психики».

Подошел официант с двумя огромными тарелками сувлаки. Он спросил, все ли в порядке, и, конечно же, так оно и было. Кроме нас, по-прежнему был только один столик для ужинающих.

«Я больше не могу наслаждаться жизнью и игнорировать опустошение, происходящее вокруг нас», – сказала я, набивая рот баклажанами. «Иногда я жалею, что никогда не узнал о бедности, с которой сталкивается большинство людей на этой планете, и разрушении природного мира. Я не знаю, почему это меня так беспокоит. Если бы я жил в хижине в лесу, а рядом появилась лесозаготовительная компания и начала вырубать деревья вокруг меня, я бы не смог игнорировать это и сосредоточиться на красоте земли, оставшейся вокруг меня. Я был бы полностью поглощен гневом и необходимостью остановить такого рода разрушения. Я был бы совершенно готов отказаться от всех удобств нашего современного мира, если бы знал, что это предотвратит дальнейшее уничтожение лесов и загрязнение озер и воздуха».

«Меня это тоже беспокоит», – сказала она, – и именно поэтому я всегда работаю в какой-нибудь группе, пытаясь повысить осведомленность и изменить ситуацию. Но я все еще могу наслаждаться своими друзьями и жить своей жизнью».

«Я бы хотел, но не могу», – признался я. «Например, если я еду в центр города и проезжаю мимо группы счастливых людей, прогуливающихся по тротуару, и бездомного пьяного парня, лежащего на тротуаре, я чувствую тошноту и физическое недомогание от вида бездомного парня, и это стирает картину счастливой группы в моем сознании. Вот почему я чувствую, что не смогу наслаждаться своей жизнью, если не сделаю все, что в моих силах, чтобы предотвратить все это разрушение людей и окружающей среды».

Мы закончили нашу трапезу и возились с салфетками, когда другой стол посетителей встал и покинул ресторан.

«Хм, как, черт возьми, мы собираемся выбраться отсюда?» – Спросил я Энджи.

Подошел официант, поставил перед нами поднос со счетом и спросил, будем ли мы расплачиваться кредитной картой или наличными. Энджи сказала, что мы заплатим наличными. Последовала мучительно долгая минута молчания, пока он ждал, пока мы отдадим деньги, и у меня создалось впечатление, что он нам не доверяет. Когда стало очевидно, что мы все еще не готовы платить, он вернулся на свой пост в тени бара.

«Обычно рестораны, в которые мы ходим, переполнены, поэтому после того, как мы положим деньги под счет, мы можем спокойно выйти. Но мне не нравится, что он просто стоит и пялится на нас, «прошептала Энджи. Я оглянулась через плечо, и это было правдой – он просто стоял там, зловеще глядя на нас. Казалось, он стал выше и мускулистее прямо пропорционально уровню страха, растущего в моем сознании. Он больше походил на неуклюжего монстра, чем на официанта ресторана.

Время приближалось к закрытию. Чтобы создать видимость нормальности, мы сидели и болтали ни о чем, пока ломали голову в поисках выхода. У нас не было денег, чтобы оплатить счет.

«Я не думаю, что у нас есть какой-либо выбор, кроме как подсунуть немного денег под счет и рвануть за ним. Он нас раскусил», – заключила Энджи.

Хотя я отчаянно хотел уехать первым, я понял, что единственное, что можно было сделать, – это заставить Энджи уехать первой и завести машину, чтобы, если он все-таки решит побежать за мной, я мог просто запрыгнуть в машину, и мы уехали. Я проглотила свой страх и констатировала очевидное. «Почему бы тебе не выйти первым, не открыть пассажирскую дверь и не завести машину?» Она согласилась. Она спокойно отодвинула свой стул и неторопливо вышла из ресторана. Едва за ней закрылась дверь, как чудовище прошествовало к нашему столику, сделав, казалось, три шага. Я не могла поверить, как быстро он мог двигаться для кого-то такого огромного.

«Куда пошел твой друг?» – спросил он громким, обвиняющим тоном. Я совсем не была готова к его вопросу и робким голосом, дрожащим от страха, сказала: «О, она просто забыла свою сумочку. Она вернется через минуту. Может быть, я выпью кофе. Я не мог бы придумайте более глупый ответ, если бы я это спланировал. Теперь его подозрения подтвердились. Он знал, что у меня нет денег, и если Энджи не вернется через несколько минут, а ее не будет, он, вероятно, схватит меня и избьет на месте. Теперь мне наверняка придется бежать. Моя глупость так разозлила меня, что мне захотелось взять нож для масла и вонзить себе в сердце. Но я этого не сделал.

Одну невероятно долгую секунду он смотрел в мои испуганные глаза, как бы говоря: «Сейчас я тебя достану…» Но вместо этого он спросил: «Что ты хочешь добавить в свой кофе?»

«Сливки и сахар, пожалуйста», – взмолилась я.

Я обернулся и наблюдал, как он ковыляет обратно к бару и кофейнику, который был где-то позади. Как только он отошел так далеко, как только мог, я убежал. Мои подозрения относительно его осведомленности о наших намерениях были верны в отношении денег. В ту секунду, когда я отодвинул стул, чтобы убежать, я краем глаза увидел, как он бежит ко мне своим гигантским шагом. Я был в таком ужасе, как если бы я только что убил кого-то в том ресторане, и семья жертвы собиралась преследовать меня, я знал, что не смогу убежать от него к машине. Как только я вышел на тротуар снаружи, я заметил открытую дверь аптеки рядом с рестораном. Забежав внутрь и по центральному проходу в заднюю часть магазина, я нырнула за витрину, не обращая внимания на других покупателей. У меня было туннельное зрение, которое было сосредоточено вдоль прохода через переднее окно аптеки на улицу. Все, что я помню, как видел монстра, мечущегося, как размытое пятно, взад и вперед перед магазином.

Поскольку я не хотел, чтобы кто-нибудь в магазине заподозрил неладное и связал мое поведение с явно обезумевшим официантом, бегающим взад-вперед перед входом в магазин, я присел на корточки и притворился, что рассматриваю поздравительные открытки на нижней полке витрины, периодически оглядываясь по сторонам. угол выходит на улицу. Прошло, как мне показалось, несколько часов, и я больше не видел, чтобы официант проходил мимо перед входом. Я медленно прокралась на цыпочках по проходу, готовая пригнуться при малейшем движении, и осторожно подошла к двери. Я выглянул наружу и, слава Богу, увидел Энджи, припаркованную на другой стороне улицы, отчаянно жестикулирующую, чтобы я сел в машину. Я сделал безумный рывок через дорогу и прыгнул внутрь. В ту секунду, когда мои ноги оказались внутри, Энджи нажала на акселератор, и мы помчались вниз по улице.

«Боже мой, тебе повезло!!!» – она взвыла. «Если бы ты не пригнулся в ту аптеку, он бы съел тебя на ужин! Он бегал взад-вперед по улице и как раз перед тем, как вы вышли, вернулся в ресторан. Все, что я могу сказать, это то, что у тебя есть ангел-хранитель, дорогая.

Испытывая прилив облегченных эмоций, мы смеялись и снова и снова переживали этот эпизод, пока ехали обратно к дому в сумерках ленивого воскресного вечера.

* * *

После того как Марион уехала в Соединенные Штаты, Дуг, Брент и я поехали в Университет Британской Колумбии на машине Энджи, чтобы опробовать наш фальшивый опрос общественного мнения по ядерной энергии. Опрос начался с серии вопросов, касающихся ядерной энергетики. Затем мы задали несколько вопросов о происхождении респондентов, которые привели к датам их рождения и девичьим фамилиям матерей. Мы решили, что если человек спросит о связи между его мнением о ядерной энергии и его происхождением, мы объясним, что цель анкеты состояла в том, чтобы выяснить, существует ли какая-либо связь между этническим происхождением людей и их мнением об атомной энергетике. Когда респонденты казались подозрительными, мы не оказывали на них никакого давления, требуя отвечать на вопросы, но было удивительно, как много людей указали даты своего рождения и девичьи фамилии матерей. Мы даже запросили номера социального страхования респондента, если они казались полностью соответствующими требованиям. Всего за один день мы смогли получить достаточно информации, чтобы подать заявку на получение свидетельств о рождении и грехах нескольких человек.

«Это просто здорово!» – восхищался Дуг, когда мы возвращались домой из университета. «Если бы только они знали, что их удостоверение личности идет на благое дело».

«Я сомневаюсь, что кто-либо из них захотел бы внести свой вклад в какое-то революционное дело, если бы им дали выбор», – сказал я.

«Даже если мы отправим им документы по почте, – перебил Брент, – мы не сможем подать заявление на получение их водительских прав здесь, потому что у них, вероятно, уже есть одно, и оно появится в лицензионном бюро. Если мы хотим получить фальшивые водительские права, кому-то придется поехать в Онтарио, чтобы получить их. Нет ничего противозаконного в том, чтобы иметь водительские права как в Британской Колумбии, так и в Онтарио».

«Я бы с удовольствием вернулась в Онтарио с коротким визитом», – предложила я. «К тому же я знаю там много людей, так что я мог бы легко получить адрес, по которому удостоверение личности можно было бы отправить по почте».

«Неплохая идея», – ответил Дуг. «Мы выберем хорошую женщину из этой партии и отправим ее по почте за свидетельством о рождении и социальным страховым номером. Затем вы можете взять эти два удостоверения личности в Онтарио и написать тест для получения вашего временного разрешения на обучение. Затем вам придется вернуться позже, чтобы провести настоящий тест. В долгосрочной перспективе это того стоит».

«Я бы не прочь снова увидеть Ника», – призналась я.

Ни один из них не ответил на это заявление. Незадолго до того, как я уехал с Мэрион в Британскую Колумбию, у меня завязались случайные отношения с молодым человеком по имени Ник Уокер. Я не могу честно сказать, что мы были влюблены, но мы удовлетворяли потребности друг друга в близости и сексе. Я не любила его настолько, чтобы брать на себя обязательства, которые мешали бы моим политическим амбициям, но если бы я возвращалась в Онтарио, чтобы сдавать экзамен по вождению, встреча с ним была бы дополнительным преимуществом.

В доме мы провели опрос и выбрали людей, которые не только назвали нам полное имя, дату рождения и девичью фамилию матери, но и соответствовали нашим общим описаниям. Затем мы решили начать поиск мест, которые можно было бы использовать в качестве обратных адресов для наших фальшивых удостоверений личности, таких как пансионаты или квартиры, где почту оставляли на радиаторах или бросали в открытые почтовые ящики.

Мне нравилось то волнение, которое царило в нашей жизни в те месяцы. Я просыпался утром, никогда точно не зная, какое новое приключение принесет этот день. Рутина и предсказуемость были нам чужды. Жизнь большинства людей поглощена погоней за предметами первой необходимости, такими как еда, кров и одежда. Они встают и идут на работу, чтобы заплатить за свой дом, еду и одежду. К концу дня все, что они могут сделать, это приготовить ужин, помыть посуду и уложить детей спать. Затем, в конце недели, у них есть сорок восемь часов, чтобы втиснуть все свои досуговые занятия, прежде чем в понедельник снова начнется рутина.

Я знаю, что большинство людей довольны таким образом жизни, потому что они хотят создавать семьи и нуждаются в безопасности, которую обеспечивают дома и постоянная работа. Но мы были не такими, как большинство людей. Мы не разделяли основные ценности и принципы, на которых большинство людей основывали свою жизнь. Мы были против потребительства и материализма, лежащих в основе этого общества. Мы не стремились покупать дома, носить красивую одежду и работать в компаниях, которые мы обычно рассматривали как разрушительные и которые оставили очень мало предприятий, где любой из нас мог бы работать и быть удовлетворенным. Мы даже рассматривали карьеру в так называемых помогающих профессиях, таких как социальная работа, как простое решение проблем, коренящихся в жадности и материализме. Как мы могли бы помочь бедным людям выжить, когда увидели реальное решение к бедности как полной революции экономической системы и ценностей, на которых она была основана?

Мы искренне верили, что помогаем людям и окружающей среде, проводя наши дни в попытках радикально изменить ее. Мы воспринимали благосостояние как наименьшее, что нам причиталось за наши усилия, и не испытывали угрызений совести, дополняя наши скудные доходы грабежом и разграблением различных капиталистических предприятий Ванкувера. Как современные Робин Гуды, мы грабили крупные продовольственные и универмаги в поисках еды и одежды, освобождая себя для того, что мы считали более важными миссиями, такими как организация пособий, митингов и групп поддержки для различных жертв нашего общества.

Мы нашли несколько мест, где можно сдать наши фальшивые документы, и отправили по почте заявления на получение номеров социального страхования и свидетельств о рождении. Одним из наших кандидатов была женщина по имени Мэри Милн, чьи временные водительские права я планировал получить в Онтарио, как только мы получим остальные документы по почте. Тем временем я провела следующие несколько месяцев, работая с Энджи в группе «Женщины против тюрем», посещая собрания сальвадорской группы поддержки и проводя долгие часы у Бино, обсуждая с Брентом и Дугом стратегию нашей будущей группы боевых действий.

Энджи очень хотелось сделать слайд-шоу о жизни в женской тюрьме Окалла, провинциальной тюрьме, где женщины из Британской Колумбии отбывали наказание сроком менее двух лет. Она решила, что слайд-шоу станет отличной кульминацией предстоящей акции «Женщины против тюрем». Была только одна загвоздка – у нас не было фотографий жизни внутри тюрьмы, и мы не могли их получить, хотя Общество Элизабет Фрай из Британской Колумбии сделало это. Мы спросили, можем ли мы сделать копии их фотографий, но по какой-то причине они не захотели их одолжить. Считая это несправедливым, мы решили, что не будет ничего плохого в том, если мы позаимствуем фотографии без разрешения и вернем их целыми и невредимыми. Мы нашли сочувствующего инсайдера, который был готов одолжить нам ключ от офиса Элизабет Фрай при условии, что мы вернем фотографии в целости и сохранности. Мы рассматривали это как простое заимствование фотографий, в отличие от взлома здания, потому что мы входили с помощью ключа. Мы стали довольно изобретательно подходить к выполнению проектов без денег или ресурсов.

Итак, однажды поздно вечером мы отправились в старое офисное здание, в котором располагался офис Элизабет Фрай, и отперли главную дверь. Мы поднялись по лестнице к их офисам на пятом этаже и отперли дверь, только чтобы обнаружить, что комната, в которой «Фотографии» были заперты, а у нас не было этого ключа. К счастью, в офисах в этом старом здании над каждой дверью были окна, обеспечивающие вентиляцию, и мы решили снять отделку с окна над дверью, снять окно, забраться внутрь, а затем поставить окно и отделку обратно.

Мы были готовы к такого рода проблемам, имея в рюкзаке несколько основных инструментов. Как самый высокий, я стоял на стуле, вынимая стекло из окна, когда мы вдруг услышали сильный шум и голоса. Мы замерли. Суматоха становилась все ближе и ближе. Поскольку невозможно было поставить стекло и отделку обратно за считанные секунды, мы быстро схватили стекло и отделку и спрятались под большим дубовым столом. Мы едва успели скользнуть под стол, когда дверь в офис Элизабет Фрай открылась и вошли три человека. Наши сердца колотились так громко, что я была уверена, что они их услышат. Один из людей подошел к столу и взял металлическую корзину для мусора, как вдруг громко заработала машина. Я был так поражен, что нечаянно сел и ударился головой о стол, но звук машины, в которой мы теперь узнали пылесос, заглушил глухой стук. Это был обслуживающий персонал. В течение нескольких душераздирающих минут они убирали офис. К счастью, они проделали паршивую работу, потому что, если бы они пылесосили под столом, нас бы либо поймали, либо, если бы мы сошли с ума, напали бы на них в отчаянии с нашими любительскими инструментами для взлома. Я не знаю, сколько раз я читал в газетах о преступниках, которые в панике теряли всякий рассудок и нападали или убивали кого-то в отчаянной попытке спастись от относительно незначительной криминальной ситуации, подобной той, в которой мы оказались.

Как только они закончили уборку и двинулись дальше по коридору, мы собрались с мыслями и снова продолжили нашу миссию по получению фотографий. Наша главная проблема заключалась бы в том, чтобы выбраться, не пересекаясь снова с уборщиками.

Мы отодвинули стул, и мне удалось забраться через окно в другую комнату. Несмотря на то, что мы производили довольно много шума, шум пылесоса и смех уборщицы легко заглушали нас, когда они быстро проходили через офисы дальше по коридору.

У меня не было особых проблем с поиском фотографий или возвращением в главный офис. Хотя мы вернули отделку на место вокруг окна, некоторые гвозди в процессе погнулись, так что не было бы ничего удивительного, если бы окно отвалилось в следующий раз, когда кто-нибудь открыл ее, чтобы немного проветрить помещение. Наконец мы открыли дверь комнаты Элизабет Фрай и выглянули в коридор, прислушиваясь изо всех сил к голосам уборщицы. Конечно, они выбрали идеальное время, чтобы вести себя абсолютно тихо. Мы вышли, заперли за собой дверь и быстро пошли по коридору к лестнице. Проходя мимо лифта, мы увидели причину, по которой шумная команда уборщиков стала такой тихой. Свет в лифте показал, что они были в лифте, направлявшемся вниз к нашему этажу – или, возможно, к первому этажу, куда мы должны были спуститься, чтобы выйти. Мы вздохнули с облегчением, когда огни показали, что они останавливаются этажом выше нашего пункта назначения. Получив эту информацию, мы поспешили вниз по лестнице на первый этаж, открыли главную дверь и вышли на улицу, как будто ничего не случилось. Когда мы заперли за собой тяжелую главную дверь, я с облегчением обмякла. Миссия выполнена. У нас были фотографии для нашего слайд-шоу.

Энджи сделала копии сделанных фотографий, но вместо того, чтобы вернуть их в том виде, в каком мы их получили, мы спросили нашу инсайдерскую подругу, может ли она сама вернуть их обратно. Учитывая, как близко мы были к тому, чтобы быть пойманными, она согласилась это сделать.

Благотворительный фонд «Женщины против тюрем» имел большой успех. Хотя мужчины могли присутствовать, большинство пришедших были женщинами. Мы решили пригласить членов Общества Элизабет Фрай, которое в итоге организовало для нас частное шоу в рамках публичной презентации нашего слайд-шоу. После часа дикой женской панк-музыки в исполнении женской группы The Moral Lepers свет погас, и мы представили наше слайд-шоу, сопровождаемое исключительно радикальной критикой тюремных условий. Мы с Энджи стояли в углу, одним глазом следя за слайд-шоу, а другим – за членами группы Элизабет Фрай.

После показа слайдов одна из женщин из «Элизабет Фрай» подошла ко мне и Энджи и представилась. «Это было невероятное слайд-шоу!» – восторженно воскликнула она. «Я с Элизабет Фрай. Меня зовут Хайди.»

«Да, это было бешено, да? А я Энджи.»

«Это, конечно, не было никаких запретов. Вы знаете, у нас есть несколько фотографий, но мы никогда не смогли бы сделать презентацию, подобную вашей, с такой радикальной критикой тюремной системы, не поставив под угрозу наше финансирование. Конечно, должно быть, было трудно получить фотографии изнутри тюрьмы». Она бросила на Энджи пронзительный взгляд, который я истолковал как попытку разрушить иллюзию обмана Энджи. Но Энджи была не из тех, кто легко сдается и признается.

Энджи кивнула. «Да, было очень трудно получить эти фотографии. Вы можете себе представить, насколько опасно было приобретать фотографии внутренней части тюрьмы, тем более что нам даже не разрешают посещать тюрьму».

«Почему это?» спросила Хейди, недоверчиво подняв брови.

«Я полагаю, потому, что мы постоянно разоблачаем несправедливость, которая там творится», – как ни в чем не бывало ответила Энджи.

«Да. Так что, я полагаю, это был настоящий подвиг, включающий в себя определенную степень скрытной работы плаща и кинжала? – Хайди, казалось, была в настроении для спарринга. Энджи оказалась на высоте положения. Она не таяла под давлением и любила бросать вызов.»

«Ты не представляешь, как это было трудно», – улыбнулась она. «Как вы получили свои фотографии?»

«Ну, как организация, финансируемая правительством, мы не могли прибегнуть к чему-либо незаконному, поэтому мы просто попросили, и Исправительные службы предоставили нам кое-что из своих архивов». Хейди улыбнулась в ответ. «Ты знаешь, что они удивительно похожи на твои». Туше, подумал я.

«К сожалению, – парировала Энджи, – правительство никогда не предоставит нам фотографии или не поможет нам, потому что у нас более критический взгляд на тюремную систему, чем у Элизабет Фрай. Как вы знаете, старое клише «ты не можешь укусить руку, которая тебя кормит» особенно верно в тех случаях, когда организация, подобная вашей, финансируется правительством».

На мгновение Хайди сделала паузу и, казалось, решала, продолжать ли курс или объявить перемирие. Наконец, примирительным тоном она сказала: «Поздравляю с вашим шоу, потому что женщины в тюрьмах нуждаются в таких группах, как ваша, которые свободны и ничем не обременены, чтобы «рассказать все как есть», как они говорят». Затем, наклонившись к Энджи, она прошептала: «Между нами говоря, я хотела бы, чтобы мы могли дать вам наши фотографии для использования, потому что они просто пылятся в ящиках нашего офиса». В последнем ударе она повернулась и подмигнула мне с теплой улыбкой на лице. Я мог бы сказать, что эта женщина завоевала уважение Энджи на этом этапе разговора.

«Мы действительно играем определенную роль, – согласилась Энджи, ища точки соприкосновения, – но женщины в тюрьме также нуждаются в людях в лице Элизабет Фрай. Ваша организация должна соблюдать правила тюремной системы и правительства, но я знаю, что в этих рамках вы делаете все возможное, чтобы представлять интересы заключенных, и без Элизабет Фрай эти женщины остались бы без сторожевого пса внутри системы, который представлял бы их. По крайней мере, ваши надзиратели за условно-досрочным освобождением и исправительные учреждения пытаются внедрить философию реабилитации, а не наказания».

«Если вам понадобится какая-либо помощь в будущем, пожалуйста, дайте мне знать», – тепло сказала Хайди, протягивая руку. Энджи энергично пожала ей руку, и я почувствовал, что в этот вечер произошло что-то хорошее. Остаток ночи мы корчились, тряслись и танцевали до самозабвения. Иногда это было так освобождающе – раствориться в настоящем моменте.

Глава четвёртая

Решение принято

В начале февраля 1981 года я вылетел обратно в Онтарио. Я прожил в Ванкувере всего несколько месяцев, но столько всего произошло, что казалось, прошли годы. Мне так понравились мои новые друзья, что я бы не уехал, если бы в этом не было практической необходимости.

Моя семья жила в Онтарио, но я отдалился от них. По сей день я несу груз стыда и вины за полное пренебрежение, которое я проявлял в свои двадцать лет по отношению к семье, которая всегда поддерживала и понимала меня. В то время я бы приписал это различиям в политике и ценностях, но, оглядываясь назад, я понимаю, что настоящая причина заключалась в моей нетерпимости ко всем, чьи взгляды не совпадали с моими. Я больше не отмечал такие традиции, как дни рождения и Рождество, потому что считал их просто капиталистическими атрибутами, и поэтому я даже не звонил своей семье по таким поводам. Мне не приходило в голову, что в те времена было важнее признать свою семью, чем заставлять их волноваться и думать, что я не забочусь о них.

Тем не менее, я не звонил и не навещал их во время моего короткого визита в Онтарио. Я остановился у своего друга, Джима Кэмпбелла, который взял на себя задачу ежеквартально выпускать Бульдозер. Я также связался с Ником.

Интересно, меня все еще влечет к нему? Ник был высоким, с темными волосами и резкими чертами лица, но не физическая привлекательность привлекала меня к людям. В тот момент моей жизни я искал кого-то, кто разделял бы мою политическую страсть, кого-то, с кем я мог бы реализовать свои амбиции. Ник был воинствующим теоретиком, который ничего так не любил, как писать о радикальных политических действиях и идеях, стоящих за ними, но он был не из тех, кто действует в соответствии с теорией. Он всегда был из тех людей, которые анализировали события постфактум, безопасно, на расстоянии. Меня тянуло к актерам; к тем, кто был достаточно смел, чтобы реализовать теорию о том, что Ник мог артикулировать опаздывает так хорошо. Мое влечение к Бренту возросло за последние несколько месяцев и начало превосходить мои чувства к Нику.

Я позвонил Нику, и мы договорились встретиться на следующий день за ланчем в «Марсе», маленьком ресторанчике на Колледж-стрит. За огромной тарелкой сырных блинчиков мы поделились впечатлениями друг от друга. Я рассказала ему все о группе «Женщины против тюрем», о моем участии в группе поддержки Сальвадора и о наших планах провести несколько небольших акций вокруг шахты Амакс. Я ничего не рассказал ему о моих ночных встречах с Брентом и Дугом.

«Я помогал Джиму собирать бульдозер и писал письма заключенным», – с энтузиазмом объяснил он. «Я получил замечательные письма от некоторых политических заключенных в Штатах, таких как Standing Deer и Kuwasi, но я очень взволнован этой брошюрой, которую хочу выпускать пару раз в год. Я думаю, что назову это Сопротивлением. Видите ли, «Киллдозер» публикует письма от самых разных заключенных, но он не фокусируется исключительно на политических заключенных. Я хочу рассказать кое-что о вооруженных группировках борьбы в Европе и Штатах. Во всем мире есть много политических заключенных, которые участвовали в какой-то воинственной борьбе, и, насколько я знаю, у них нет газеты, в которой они могли бы публиковать свои письма или коммюнике. Это то, что я хочу сделать».

«Это отличная идея», – подбодрил я его. «Я мог бы помочь, написав своим друзьям во Франции, чтобы получить информацию о Королевских ВВС и Красных бригадах, которая была переведена на английский, и если это только на французском, я думаю, что мой французский достаточно хорош, чтобы я мог это перевести».

Мы обсуждали его идею с таким энтузиазмом, что к концу обеда Ник намекал на поездку в Ванкувер. Я не поощрял и не отговаривал его, потому что был смущен своими чувствами к нему. В конце концов, я решила, что если он все-таки придет, мы могли бы стать друзьями, но я бы дала понять, что меня не интересуют исключительно любовные отношения. Я просто хотел отношений по расчету, без каких-либо обязательств.

Мы провели ночь вместе. Как только я легла рядом с ним, его нежные, любящие объятия взволновали меня, и мы занялись чем-то вроде отчаянной, но приятной любви. Когда все закончилось, мы лежали в объятиях друг друга, разделенные нашими собственными мыслями и, с моей стороны, чувством одиночества, которое я не мог прогнать. Через некоторое время он заснул, а я сел на край кровати и закурил сигарету. На какое-то время я позволил себе пофантазировать, что мы были партнерами-революционерами, героически связанными вместе в выполнении важной миссии, ради которой мы были готовы рисковать своими жизнями. Я воображал, что мы были часть большого движения отважных молодых революционеров, которые были готовы рискнуть всем, чтобы спасти мир природы от разрушения.

Меня оторвало от моих фантазий тревожное осознание того, что мои сны так сильно отличались от снов большинства женщин моего возраста. Большинство женщин в возрасте двадцати шести лет сидели бы здесь, мечтая выйти замуж за этого доброго, умного мужчину рядом с ними и иметь детей и хороший дом в пригороде – или, что менее традиционно, быть партнерами, но иметь успешную карьеру и семью. Все мои сестры вышли замуж за своих школьных возлюбленных, скопили деньги, родили двоих или троих детей и жили в новых пригородных домах. Судя по всему, они были счастливы в браке с порядочными мужчинами и вносили свой вклад в развитие своих общин. Почему я был таким другим?

Нельзя винить в этом мое семейное воспитание. Я часто сравнивал свое детство с телевизионным шоу пятидесятых годов «Проделки Бивера»: типичная, хорошо устроенная нуклеарная семья. История нашей семьи была безупречна. Не было ни злоупотребления психоактивными веществами, ни физического насилия, ни эмоционального насилия – мое детство было таким же идиллическим, как и все, о чем я читал или слышал. Может быть, в этом и была проблема.

Я вырос в Конкорде, маленьком городке на окраине Торонто. Мои родители родились в Дании, но после Второй мировой войны эмигрировали в Канаду, потому что Канада была страной, где мечты могли сбыться для тех, кто был готов усердно работать. Имея небольшое образование, но сильную трудовую этику, моим родителям удалось осуществить мечту: иметь дом, машину и пятерых здоровых детей. Они купили небольшой дом с достаточным участком земли, чтобы мой отец мог выращивать и продавать вечнозеленые растения в качестве второй работы по сравнению с его основной работой менеджера по производству в крупном продовольственном магазине. Моя мать оставалась дома и воспитывала детей, шила всю нашу одежду и готовила всю нашу еду. Я не помню, чтобы в детстве мы с семьей когда-нибудь ходили в ресторан. Мы были семьей рабочего класса, которая усердно трудилась ради всего, что у нас было.

Наш маленький район, окруженный скотоводческими фермами, лесными участками и ручьями, был далек от социальных болезней большого города. Большая часть моего детства прошла в мире фантазий, в котором я была красивым молодым сорванцом, живущим в пионерские дни на конной ферме. Я всегда скакал галопом по полям и через ручьи от одного приключения к другому на своем черном жеребце. За исключением часов, которые я проводил в школе и разговаривал с семьей за ужином, все остальное время моего бодрствования я проводил на своей фантастической лошади, проезжая одно остросюжетное приключение за другим.

К тому времени, когда я был подростком, соседи спрашивали мою маму, когда я перестану бесцельно бегать по полям, молотя копытами воздух и ржа, как лошадь.

В конце концов я стал застенчивым и начал запирать свой фантастический мир в своей голове вместо того, чтобы разыгрывать его на поле. Каждый день после школы я отправлялся на долгие прогулки, погруженный в драмы, разыгрывающиеся в моей голове, пока не оказывался вдали от посторонних глаз, где я мог пуститься галопом, и никто не мог наблюдать за моими действиями и обвинять меня в странностях.

Я любил эту землю. Я наслаждался запахами времен года, ощущением грязи между пальцами ног, звуками ручья, пением птиц и шелестом ветра в кронах деревьев. Мои отношения с природой были настолько плодотворными, что погружение в эти воспоминания даже сегодня является самой терапевтической вещью, которую я могу сделать, чтобы успокоить свой разум, когда он обеспокоен.

К сожалению, этот район, расположенный к северу от Торонто, был предназначен для промышленного освоения. Став старше, я стал свидетелем того, как застройщики скупали старые фермы и оставляли их гнить, поскольку цены на землю стремительно росли. К тому времени, когда я был подростком, участки этой земли были покрыты бетоном и превращены в фабрики. Возможно, это свидетельство того, насколько идиллическим было мое детство, когда я говорю, что наблюдение за этой трансформацией было одним из самых тревожных переживаний моей юности. Мне было больно и сердито видеть, как прекрасные лесные участки вырубают и превращают в автостоянки, а ручьи направляют в водопропускные трубы и отводят в пруды для канализации. Мои прекрасные пастбища, когда-то заполненные коровами, мирно жующими свою жвачку, были заасфальтированы и покрыты различными промышленными предприятиями, производящими еще больше мусора для города.

В конце 1960‐х идеи хиппи, которые я почерпнул из газетных статей, показали мою боль и гнев в перспективе. Несмотря на то, что газеты описывали демонстрации и протесты шестидесятых с критической точки зрения, мне удалось разгадать это и отождествить себя с этими длинноволосыми уродами и страстно желать быть частью их движения. Я носила синие джинсы и отрастила длинные волосы. Я начал перерабатывать и прочитал о сепаратистском движении в Квебеке. В моем уединении на окраине Торонто я начал превращаться в полноценного хиппи.

Моим матери и отцу не очень нравилось то, что, по их мнению, происходило со мной. Все свое детство я была их звездой, любящим природу сорванцом, который с радостью помогал по дому, пропалывал сорняки в вечнозеленых насаждениях по выходным и хорошо учился в школе. В насколько я помню, в мои допубертатные годы в семье было очень мало разногласий. Даже в течение первых трех лет учебы в средней школе у меня были оценки выше среднего. Я была болельщицей, и меня даже выбрали представлять нашу школу в качестве «Девушки недели» на конкурсе газет, в котором участвовали молодые женщины из каждой старшей школы – девушки, которые были привлекательными и успешными в спорте и учебе. Что же пошло не так?

Я начал спорить с отцом о ценностях. Я сказал ему, что хочу жить в коммуне, когда уйду из дома; он выразил беспокойство по поводу семейных реликвий, поскольку я был старшим ребенком. Я бесконечно проповедовал о загрязнении окружающей среды, тяжелом положении индейцев и эскимосов, моем отвращении к материальным благам и моем беспокойстве о судьбе крупного рогатого скота, кур и свиней. Я ненавидел промышленное развитие, вторгшееся в наш пасторальный район, и не хотел иметь ничего общего с обществом, которое могло бы оправдать это. Как бы нетерпимо я ни относился ко всем, кто не разделял моей всепоглощающей страсти к моему новообретенному общественному сознанию, я боготворил протестующих шестидесятых и брал их за образец для подражания. Я был пятнадцатилетним хиппи, живущим в изоляции на окраине Торонто, и просто ждал возможности вырваться на свободу и присоединиться ко всем этим родственным душам, о которых я мог только читать в газетах и смотреть по телевизору.

Возможно, мое идиллическое воспитание в этом защищенном анклаве, вдали от городской суеты, усилило мою чувствительность к присущим нашему обществу бедности, загрязнению окружающей среды и другим негативным аспектам. Я прожил защищенное детство, никогда не видя бездомного пьяницы, перемещенного индейца или бойни. Даже сейчас я все еще не знаю, почему я не мог принять эти недостатки как часть нашего общественного устройства. Я не знаю, почему мои три сестры и брат смогли «нормально» повзрослеть и принять социальное зло как необходимую часть жизни. Почему я инстинктивно тяготел к «философии хиппи» шестидесятых там, в Конкорде, за много миль от любого длинноволосого общественного движения?

Сейчас, спустя годы в Торонто, ответы на эти вопросы все еще оставались для меня загадкой. Я сидел на краю кровати, настолько погруженный в свои мысли, что только сигарета, обжигающая пальцы, вернула меня к реальности. По каким-то причинам я был революционером, стремящимся найти других единомышленников для реализации своих амбиций. Я знала, что Ник никогда не сможет разжечь во мне огонь, столь необходимый для настоящих любовных отношений.

На следующее утро я отправился на поиски небольшого жилого дома по соседству с Джимом, где я мог бы снять свою временную квартиру.

Водительские права отправлены по почте, и вы сможете их забрать. Побродив по нескольким пансионам, я нашел один, где почту просто бросали на радиатор в прихожей. Затем я отправилась в лицензионное бюро, чтобы написать свой тест под именем Мэри Милн.

Остальная часть моего пребывания в Онтарио прошла без происшествий. Я получил временную лицензию по почте как раз перед вылетом моего самолета. Я прикинул, что в следующем году, примерно в то же время, я вернусь и сдам дорожный экзамен, чтобы затем получить постоянные водительские права на имя Мэри Милн.

* * *

Через несколько недель после моего возвращения из Онтарио однажды утром мы сидели за столом и читали газету. Брент часто сидел и читал статьи вслух, что неизбежно приводило к бурным дискуссиям.

«Эй, они наконец-то приговорили тех людей из Альянса Чики-Дансмьюир», – сказал он. Затем он прочитал вслух: «18 марта 1981 года семь человек были приговорены по обвинению в неуважении к суду, связанному с тем, что они стояли перед бульдозерами, расчищающими подъездную дорогу на острове Тексада. Кэлвин Хилл был оштрафован на 500 долларов и получил шестимесячный условный срок. Пола Лори, Джон Леус и Маргарет Мюллер были оштрафованы на 100 долларов с четырнадцатидневным условным сроком, а Мюррей Кеннеди и Роуз Гибралтер были освобождены условно при условии, что они не нарушат судебный запрет в течение одного года. Рассмотрение дела против Сьюзан Райзинг-Мур было отложено. Председатель Верховного суда Британской Колумбии Аллан Макичерн, вынося им приговор, сказал: «Некоторые законопослушные граждане иногда впадают в беззаконие из-за проблем, которые не так важны, как они думают».

«Какая свинья!» – воскликнула Сапи, которая стояла у стола и расчесывала Бриджит волосы.

«Альянс Чики-Дансмьюир ведет эту битву уже три года, так что я думаю, что это конец», – сказал Брент. «К тому времени, когда их условные сбросы закончатся через год, линия будет построена».

Сапи фыркнула. «Кто-то на высоких постах, должно быть, считает эти вопросы важными, иначе они не позволили бы главному судье выносить приговор по обвинению в неуважении к суду».

«Я думаю, они хотят пресечь протест против Hydro в зародыше прямо сейчас, – объяснил Брент, – потому что это первый из серии мегапроектов, которые Hydro хочет построить в течение следующих десяти лет, и они не хотят отчитываться перед группой граждан каждый раз, когда они начинают один. Правительство приняло закон о коммунальных услугах Британской Колумбии. Миссия действует в последний день летней сессии, что, по сути, дает кабинету министров Британской Колумбии право утверждать любой гидропроект без публичных слушаний. Они приняли этот закон после всей шумихи вокруг Cheekeye в течение лета, чтобы подчеркнуть тот факт, что правительство не собирается создавать механизмы, позволяющие людям вмешиваться в планы Hydro».

«Я помню, как познакомился с этой Розой Гибралтер прошлым летом», – сказал Брент.

«Она была на какой-то акции протеста перед зданием парламента в Виктории. У нас был долгий разговор о линии Чики-Дансмьюир. Она была по-настоящему крутым человеком, у нее были дети и муж, и она с самого начала была вовлечена в борьбу с линией. Она знала, что они не победят, но была готова рискнуть быть арестованной и судимой, чтобы предать гласности отсутствие демократии, как она выразилась, в процессе принятия решений. Но главное для нее и других людей там было то, что они верят в нашу правовую систему и ценности нашего общества. Так что я готов поспорить, что теперь, когда их осудили, они примут приговор и прекратят свой протест против строительства линии. Разница между ней и мной в том, что я не уважаю правовую систему или правительство и поэтому не буду играть по их правилам».

«Да. Я тоже!» Сапи присоединилась к нему.

«Вы читали Энергетический план Hydro на 1980 год, который они выпустили прошлым летом?» – многозначительно спросил ее Дуг.

«Нет», – робко сказала она.

«Это возмутительно!» – сказал он с искренним чувством. «Почему бы тебе не откопать это, Брент, и не дать ей взглянуть на это».

Брент прошел в гостиную и начал рыться в брошюрах на книжных полках. Через несколько минут он вернулся с Планом, а также с подборкой брошюр, выпущенных Альянсом Чики-Дансмьюир и другими группами протеста. Он поставил их на стол перед Сапи и Бриджит.

Бриджит взяла чертеж Гидро. «Где ты это взял?»

«В офисе гидроэлектростанции Британской Колумбии. У них есть библиотека со всевозможной информацией об истории Hydro, их текущих проектах и планах. Я просто заскочил туда однажды перед закрытием и взял это с собой», – объяснил Брент.

Бриджит начала бегло просматривать брошюры и перефразировать их части для Сапи. План гидроэнергетики представлял собой десятилетний план, предусматривающий строительство еще четырех плотин на четырех реках северной части Британской Колумбии в дополнение к строительству угольной электростанции в Хэт-Крик. Необходимость в этих мегапроектах была обоснована исходя из убеждения, что рост шахт и целлюлозно-бумажных заводов Британской Колумбии замедлится, если B.C. Hydro не сможет поставлять им огромное количество электроэнергии. Возможность того, что большое количество этой электроэнергии также может быть произведено для экспорта в Соединенные Штаты, была виртуальной сноской.

В брошюре Cheekeye-Dunsmuir объяснялось, что линия электропередачи была спроектирована для транспортировки электроэнергии не только на остров Ванкувер, но и обратно на материк. Эта возможность вызвала у людей подозрения, что у Hydro были долгосрочные планы когда-нибудь построить там атомную электростанцию. Первоначально линия электропередачи Чикай-Дансмюр должна была питаться от существующей плотины Ревелсток на севере Британской Колумбии, но в конечном итоге она будет подключена к мегапроектам, изложенным в Проекте, через плотину участка С на реке Пис. Все эти плотины затопили бы некоторые из лучших сельскохозяйственных угодий провинции и уничтожили бы местную рыбную промышленность в этих районах.

Альянс C-D утверждал, что линия была не столько необходимостью, сколько стратегией правительства по превращению острова в промышленный парк вопреки желанию общественности. Это утверждение было основано на убеждении, что девять крупных промышленных фирм уже потребляют почти половину электроэнергии острова и по-прежнему будут основными бенефициарами любого увеличения выработки электроэнергии на Острове. Тем не менее, основным бенефициаром потенциального загрязнения воды от гербицида 2–4‐D, который будет использоваться вдоль линии электропередачи, будут люди, живущие вблизи линии, – точно так же, как те, кто живет рядом с линиями или под ними, будут реальными бенефициарами потенциального воздействие электромагнитного излучения, испускаемого линией. Ученые все еще не могли однозначно сказать, что такой уровень радиации не вызовет рака.

Бриджит отложила брошюры и откинула голову назад, чтобы получить максимум удовольствия от ухода Сапи. Я уже собиралась взять брошюры и продолжить чтение, но Дуг, что было нехарактерно для меня, устремил на меня свои нежные голубые глаза и начал говорить. Я никогда не слышал, чтобы он говорил так долго. Это, а также его привычка расхаживать взад-вперед, чтобы выпустить пар, отражали страсть, которую в нем вызывали планы B.C. Hydro.

Своим быстрым, отрывистым голосом он объяснил, что Чикай-Дансмюр, как и все мегапроекты Hydro в Проекте, будет финансироваться за счет различных форм налогообложения населением провинции для обеспечения электроэнергией нескольких крупных целлюлозно-бумажных заводов и шахт. Эти компании, в свою очередь, забрали бы ресурсы из Британской Колумбии, но прибыль оставляют себе. В итоге люди, которые все это финансировали, получили бы очень мало, за исключением нескольких рабочих мест на этапе строительства, разрушенной окружающей среды и огромных провинциальных долгов, и все это без какого-либо прямого указания на то, действительно ли им нужны проекты.

Дуг никогда не испытывал недостатка в фактах. Чтобы доказать свою точку зрения, он объяснил, что в настоящее время долг Hydro составляет 5,2 миллиарда долларов, что составляет шестьдесят девятьпроцентов от долга провинции, однако в течение следующего десятилетия ей потребуется еще 13 миллиардов долларов для реализации своих планов. Откуда возьмутся эти 13 миллиардов долларов? От народа, через налоги. Как Коронная корпорация. Hydro получала свои деньги из субсидируемых правительством кредитов и пенсионных фондов учителей, которые предоставлялись Hydro по ставкам ниже рыночных. В результате пенсии и ссуды не приносили столько денег под проценты, как если бы они были выданы взаймы на международном денежном рынке.

Мало того, что налогоплательщики финансировали мегапроекты, которые в значительной степени принесли бы пользу крупным корпорациям, но Hydro установила свою структуру ставок, чтобы препятствовать сохранению, чтобы потребность в новых мегапроектах оставалась ненасытной. Чем больше электроэнергии потреблял потребитель, тем меньше он платил, поэтому промышленные потребители платили меньше за киловатт-час, чем бытовые потребители. До тех пор, пока гидроэнергетика была защищена от более высоких затрат на финансирование проектов, это вряд ли могло препятствовать чрезмерному использованию энергии или поощрять использование проектов по энергосбережению, таких как тепловая когенерация и свиноводство.

Пока Дуг говорил, я смутно слышала звонок в дверь, но так как я стояла спиной к двери, то не могла разглядеть, кто это был. В этом доме было так много движения внутри и снаружи, что звонок в дверь не был событием.

Когда Брент заканчивал свою небольшую речь, я ахнула, когда пара холодных рук закрыла мне глаза. Я сразу узнала в них Ника. Он убрал руки с моих глаз, наклонился и поцеловал меня в губы. Мое острое осознание присутствия Брента парализовало меня. В Торонто я была сбита с толку приездом Ника сюда, но теперь я подозревала, что это была огромная ошибка.

Ник встал передо мной и улыбнулся, ожидая реакции. Я чувствовал себя так, словно был голым. Я была уверена, что все в комнате видели мою плохо замаскированную попытку казаться взволнованной и взволнованной, увидев его. Конечно, они могли видеть мое разочарование и страх. «Вау, я всегда рада тебя видеть». Я попыталась улыбнуться, но я умирал от желания выбраться из комнаты, подальше от публики. Может быть, я мог бы проявить немного привязанности наедине.

– Ты взяла с собой чемодан или что-нибудь в этом роде?

«Они все еще на крыльце». Он не выказал никаких признаков разочарования моей реакцией. Может быть, я все-таки не была голой. Может быть, никто не мог сказать, что я не была рада его видеть. «Я принесу их тебе». Я вскочил со стула и буквально выбежал за дверь. Выйдя на улицу, я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Я почувствовал, как напряжение покидает мое тело, когда я выдохнул. Я слышала, как остальные внутри дома засыпают Ника взволнованными вопросами о его работе в Торонто. Брент знал Ника по предыдущим поездкам в Онтарио.

Через некоторое время Ник вышел, чтобы узнать, почему мне потребовалось феноменально много времени, чтобы вернуться с его чемоданами. «Что случилось?» – невинно спросил он. «Они слишком тяжелые для тебя?»

«Нет», – слабо ответил я. «Я просто хотел дать тебе немного пространства с остальными.».

«Прости, что не предупредил тебя о своем приезде раньше», – сказал он, возможно, почувствовав мой дискомфорт. «У кого-то был билет до Ванкувера, которым он не мог воспользоваться. Я купил его дешево и спонтанно решил приехать». Чтобы компенсировать свое холодное приветствие, я обняла его и тепло обняла. «Давайте войдем внутрь».

Остаток утра мы просидели за столом с Брентом, Сапи и Бриджит, обсуждая то, что мы делали. Дуг снова ретировался в свою комнату. В то время как Ник рассказал нам о своем начинающем информационном бюллетене. Сопротивляясь, я пыталась сообразить, как мне быть с его приходом.

Около полудня Ник начал проявлять признаки усталости, поэтому я предложил ему вздремнуть на чердаке. Ник принял мое предложение и через несколько минут спокойно спал. Дуг, Брент и я прошли по улице к «Бино» и заказали кофе.

«Сопротивление звучит как отличная идея», – сказал Брент. «Если мы когда-нибудь предпримем какие-либо боевые действия, это будет отличная брошюра для наших коммюнике и дискуссий о партизанских действиях. Как ты думаешь, Нику было бы интересно заняться чем-нибудь воинственным?

«На самом деле он не очень заинтересован в незаконных действиях. Он больше относится к аналитическому, интеллектуальному типу. Но мы могли бы включить его в одну из тех акций Amax, о которых мы говорили. Они не настолько тяжелые, чтобы напугать его, но они были бы хорошим способом проверить его.

«Я искал место, где можно было бы купить пишущие машинки», – сказал Брент. У нашего дома был старый, но он был сломан, и мы не знали никого другого, у кого был бы такой, которым мы могли бы воспользоваться. Если бы Ник был чтобы подавить Сопротивление, нам понадобилась бы хорошая электрическая пишущая машинка. Брент сказал, что нашел место, куда мы могли бы легко проникнуть ночью и выбрать то, что нам нужно. «А как насчет сегодняшнего вечера?» – спросил он. «Это идеальное действие для Ника, и он увидит в этом необходимость, поскольку у него нет пишущей машинки, чтобы подавить Сопротивление».

«Мне это не нравится», – сказал Дуг. «Я действительно не заинтересован в этих действиях низкого уровня или в том, чтобы выпускать воинствующие тряпки. Рассчитывайте на меня, когда будете готовы получить немного динамита, оружия, денег или реальных действий».

«Дуг, мы не можем просто появиться из ниоткуда и устроить грандиозную бомбардировку», – возразил я. «Должно быть какое-то воинствующее сообщество, которое поддержит нас, иначе мы будем полностью изолированы, без поддержки или людей, чтобы продолжать жить, если нас убьют или поймают».

«Ну, это хорошо, но это не моя сумка». Дуг читал о динамите и о том, как проникать в места – журналы, – где они его хранят. Он не хотел иметь никакого отношения к B и E. К этому времени я уже понял, что как только Дуг принял решение, его уже не изменить.

Когда мы вернулись из кафе, Ник ел тост. Он колебался, когда я рассказал ему о нашей идее, но согласился присоединиться, поскольку пишущие машинки были необходимы для его издательского проекта.

Около трех часов ночи мы проехали мимо одноэтажного офисного здания в смешанном жилом и коммерческом районе. Мы припарковались в квартале от дома и подошли к задней части здания. Брент вошел до закрытия и оставил окно туалета незапертым. В то время как он использовал воронью палку, чтобы открыть ее, мы с Ником действовали как разведчики. Мы с Брентом легко протиснулись внутрь, а Ник остался снаружи, наблюдая за полицейской машиной или кем-то еще, кто проходил мимо. Брент быстро переходил из одной комнаты в другую, неся пишущие машинки и другие канцелярские принадлежности к окну туалета. Его философия заключалась в том, что, раз уж он ворует, он должен получить как можно больше, поскольку последствия будут практически одинаковыми, независимо от того, купишь ты одну пишущую машинку или десять. Я бегал рядом с ним с маленьким фонариком, пытаясь предугадать, куда он направляется, чтобы осветить путь.

Как только мы собрали все пишущие машинки в здании, а также степлеры, перфораторы и принадлежности для бумаги, сложенные у окна, Брент замедлил шаг и начал рыться вокруг, больше из любопытства, чем по какой-либо другой причине. Я видел, что у нас было все, за чем мы пришли, и мне не терпелось уехать. Я раздраженно прошептал ему, чтобы он убирался оттуда к чертовой матери. Но он только жестом пригласил меня следовать за ним по коридору к тому, что, как я предположил, должно быть кабинетом президента, поскольку в противном случае все здание состояло из одной главной комнаты, разделенной на множество кабинок подвижными перегородками, окруженных небольшими помещениями, используемыми для ксерокопирования, хранения, приготовления кофе и туалетов. Единственной другой просторной комнатой была та, куда меня вел Брент.

Мы открыли тяжелую дубовую дверь и подошли к главному столу. Брент открыл каждый ящик и просмотрел содержимое. Из нижнего ящика он вытащил дюжину порнографических журналов. Он повернулся и посмотрел на меня, как бы говоря: «Миссия выполнена», затем начал открывать каждый журнал на центральной обложке и стратегически расставил их по всей комнате, чтобы они были первым, что увидит любой, кто войдет в офис утром. Перед самым уходом он подошел к бару с напитками и взял пару бутылок.

Вернувшись к окну туалета, он свистнул Нику, чья голова появилась из кустов, окаймляющих парковку. Брент жестом подозвал Ника к окну. «Тебе придется взять машину и припарковать ее здесь», – прошептал он. «Было бы более опасно нести все эти пишущие машинки по улице, чем загружать их в машину здесь».

В тот момент мне казалось, что то, добьемся мы этого или нет, зависит от судьбы. Я смотрела, как Ник бросился через кусты к машине. Я высунулась в окно, чтобы Брент мог передать мне пишущие машинки. К тому времени, как мы вытащили двоих, Ник подъехал на машине без включенных фар. Он вышел и открыл багажник. Менее чем за пять минут мы загрузили пишущие машинки и все остальное в машину. Брент закрыл окно, запрыгнул в машину, и мы выехали со стоянки, включив фары, как только благополучно выехали на улицу. Несмотря на мои агностические убеждения, я произнес небольшую благодарственную молитву Богу за то, что он позволил нам благополучно выйти из этой ситуации. В молитве не было никакого вреда.

«Так куда же теперь?» – спросил Брент.

– Пойдем к Бино и развлечемся, «предложил Ник.

Мое тело все еще пульсировало от адреналина, поэтому я приветствовал идею расслабляющей чашки чая, которая, как я надеялся, может вызвать сон. В ресторане Брент посмеивался. «Когда утром первые люди прибудут и войдут в кабинет своего босса, они увидят настоящего мужчину, скрывающегося за этим лицом».

«Как ты думаешь, они будут смеяться и в каком-то смысле чувствовать себя заговорщиками при этом взломе?» – спросил Ник с серьезным выражением лица.

«Что вы имеете в виду?»

«Неужели ты думаешь, что, когда они войдут, они будут в ужасе от ощущение нарушения их безопасности, или вы думаете, что они будут отождествлять себя с нами?»

«Я почти уверен, что они придут в ужас от того, что в их офис вломились, и подумают: «Эти преступники могли ворваться в мой дом», – сказал Брент.

«Я думаю, что степень удовольствия, которое они испытывают, видя порножурналы своего босса, разбросанные по всему офису, будет зависеть от того, насколько хорошо они с ним ладят – и от того, есть ли у них самих дома порнографические журналы», – добавил я.

«Очевидно, что это не должно было быть какой-то откровенно политической акцией», – сказал Брент. «Это было необходимым шагом, чтобы получить пишущие машинки для сообщества, чтобы вы могли оказать сопротивление, и мы могли позволить людям печатать информационные бюллетени, плакаты или любую другую хрень, которую они делают».

«В долгосрочной перспективе самая большая проблема, с которой столкнутся такие люди, как мы, – это привлечь рабочих на нашу сторону», – продолжил Ник. «Они просто не могут отождествить себя с нашими методами, нашими целями или даже с нашим образом жизни. Насколько я понимаю, у нас никогда не будет никакого народного сопротивления правительству, если рабочие не будут на нашей стороне».

Я согласился. «Мы не просто выступаем против загрязнения окружающей среды, ядерных технологий и всего такого прочего. Мы выступаем против всего образа жизни и ценностей этого общества. Даже беднейшие из бедных в Северной Америке верят в капиталистический образ жизни. Каждый хочет машину, телевизор и работу. Такие люди, как мы, а их не так много, не хотят работать не потому, что мы ленивы, а потому, что большинство рабочих мест связаны с работой в компании, которая, по сути, разрушает планету».

«Возьмем, к примеру, целлюлозно-бумажный комбинат», – сказал Брент. «Я не хочу работать, когда вырубают леса, чтобы их можно было превратить в бумажную продукцию с помощью какого-то промышленного процесса, который сбрасывает отходы в реки или сжигает их и выбрасывает в воздух. В конце концов, большая часть этой бумаги используется для упаковки миллионов потребительских товаров, которые мы либо не нужны, либо устарели в мгновение ока. Я не мог бы с чистой совестью работать на целлюлозно-бумажном комбинате».

«Что, если они пересадили деревья, использовали какие-то устройства для борьбы с загрязнением на целлюлозно-бумажных заводах и переработали всю бумажную продукцию?» – спросил Ник.

Брент пожал плечами: «Я бы передумал, я думаю».

«Проблема, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, что работники в нашем обществе отождествляют себя с ценностями владельцев компаний и стремятся иметь их образ жизни», – заявил Ник. «Я совершенно уверен, что если бы им дали выбор: жить, как мы, или жить, как люди, на которых они работают, они бы выбрали последнее. Профсоюзы борются за то, чтобы рабочие приобретали больше товаров, они не борются за то, чтобы изменить предпосылки, на которых основано это общество. Они далеки от революционности».

«Так вот почему ты так увлекся профсоюзом, когда работал оператором печатного станка в Торонто?» – спросила я. «Вы пытались сделать профсоюз более революционным?»

«Я догадываюсь. Ничего не изменится, если мы не сможем привлечь рабочих на борт. Если они полностью отчуждены от нашего дела, то мы просто пускаем дым по ветру», – сказал Ник.

Брент выбрал другую тактику. «Даже лидеры освободительной борьбы в слаборазвитых странах не могут понять того, что мы говорим, потому что они изо всех сил пытаются получить контроль над своей собственной экономикой. И как только они это получат, они захотят промышленности, богатства и потребительских товаров для своего народа. Они хотят того, что у нас уже есть». Он сделал паузу. «Революция нашего типа может произойти только в Северной Америке или Европе, где мы уже испытали все, что может предложить капитализм. У большинства из нас есть телевизоры, машины. Мы могли бы получить работу, образование и все такое. Мы можем позволить себе критиковать образ жизни богатых потребителей и развивать видение, отличное от всего, что было раньше. Мы не марксисты, не коммунисты и не социалисты. Мы не укоренены в рабочем классе. Мы уходим корнями в отчужденную молодежь, пожилых хиппи, которые не утратили своих идеалов, интеллектуалов, которые осмеливаются сформулировать новую философию, которая критикует материализм, технологии и спрашивает: «Что, черт возьми, такое прогресс?»

«Ну, я не питаю иллюзий относительно того, что нахожусь на пороге неминуемой революции», – сказал я. «Я в этом надолго». Несколько минут мы втроем сидели в тишине, позволяя разговору улечься в наших усталых умах. Я чувствовала, как действует успокаивающее действие чая, и мне захотелось спать. «Давай поедем домой».

Это было редкое время для бодрствования. Когда мы ехали на север по Кингсуэй в 5:30 утра, солнце только начинало подниматься над горами, окрашивая небо в пастельные тона. Все окна небоскребов в центре города пылали, отражая огненное сияние утреннего солнца. Улицы были пусты. Легкий ветерок подтолкнул к нам обертки от фаст-фуда, выброшенные накануне вечером.

Я чувствовала себя такой усталой. Когда мы подъехали к дому на старом «Вольво» Энджи, из дома через дорогу вышла молодая туземка. Ее длинные темные волосы были собраны в тугой конский хвост. Даже хотя было прохладное мартовское утро, на ней были шорты, которые обнажали половину ее ягодиц, а рубашка была завязана узлом под грудью, обнажая ложбинку между грудями. Ее красивые черты были сильно накрашены, как будто она собиралась на вечеринку-маскарад. Было ужасно рано для того, чтобы она отправлялась на работу, но я подумал, что у нее могут быть клиенты, которые зайдут в ее уголок, чтобы сделать быстрый минет по дороге на работу. Она была такой худой, что, должно быть, была наркоманкой, решил я, и, конечно, ничто другое не заставило бы кого-то выйти на работу так рано одетым, как она. Да, я так устала.

Иногда я жалел, что не был так одержим идеей стать революционером. Когда я в последний раз проводил день на берегу океана или гулял в лесу? Я чувствовал себя таким далеким от тех детских дней, когда я дико скакал по полям, фыркая и молотя копытами воздух в экстазе. Если бы я закрыл глаза и сосредоточился, я мог бы вернуть запах сухой травы и грязи, жужжание пчел в воздухе и ощущение солнца и ветра, обжигающего мою кожу. Почему я не мог игнорировать четко очерченные горные склоны или желтое загрязнение на берегах реки Фрейзер? Почему я не могла просто устроиться на какое-нибудь конное ранчо, встретить хорошего парня, накопить немного денег и купить небольшой участок земли, где я могла бы воплотить в жизнь свои детские фантазии? Я мог бы иметь простую хижину, бам и лошадей и жить, как мое детское альтер-эго.

Был ли я привлечен к этой революционной миссии потребностью в опасности и волнении или, возможно, даже каким-то подсознательным суицидальным влечением? Я не знал. Мне нужно было поспать. У этой бедной туземной девушки, вероятно, не было другого выбора, кроме как стать проституткой. Согласно обычной статистике, она, вероятно, была из неблагополучной семьи алкоголиков, где в детстве подверглась сексуальному насилию. С небольшим образованием и не на что надеяться, кроме как на благополучное существование в заповеднике, было понятно, что она окажется на улицах Ванкувера, стирая свои воспоминания наркотиками и влача существование, делая единственное, чему она когда-либо научилась, могло дать ей то, что она хотела.

У меня не было плохих воспоминаний, которые нужно было стереть. Ни по какой причине в мире я не мог поступить в университет, получить отличную работу и добиться успеха. Почему я выбрал этот путь, который неизбежно привел бы к саморазрушению с незначительными социальными изменениями или вообще без них? Мой мозг устал. Я знала, что в отличие от местной девушки, я одна несу ответственность за выбор этого жизненного пути, который приведет к моей собственной гибели.

Но даже с этими сильными сомнениями я не мог удержаться от того, чтобы не пойти по тротуару к дому, где, как я знал, я буду продолжать строить планы боевых действий. Все статьи, которые я прочитал, все телепрограммы, которые я смотрел, и все разрушения природы, свидетелями которых я был, заложили бессознательную основу для принуждения выполнить эту миссию, чтобы всеми возможными способами бороться с обществом, которое сделало будущее этой местной девочки неизбежным. Я искренне верю, что если бы существовал Бог, и он или она предстал передо мной и сказал: «Энн, если ты готова умереть, прямо сейчас, больше никакие животные не вымрут от рук человека, лошади не будут бегать на свободе, реки больше не будут выгребными ямами для фабрик, и больше туземным девушкам не придется быть проститутками», – я бы охотно пожертвовала собой.

Я не был героем. Каждый готов отдать свою жизнь за кого-то или что-то, что он любит. Сколько матерей или отцов не отдали бы свою жизнь, чтобы их ребенок мог жить? Сколько людей не отдали бы свои жизни за место или страну, которые они любят? Я просто устала, и иногда мне хотелось забыться и просто насладиться красотой того, что осталось в мире природы. Я прошла по тротуару вслед за Брентом и Ником в дом. Не говоря ни слова, мы с Ником поднялись на чердак, а Брент поплелся в свою крошечную спальню. Оказавшись в постели, я перевернулась на бок лицом к стене, подальше от Ника. Последнее, что я помню перед тем, как провалиться в черную бездну сна, был Ник, нежно положивший руку мне на спину.

Глава пятая

«Прямое действие»

В апреле 1981 года, после многих ночных встреч у Бино, мы, наконец, нашли время для проведения акции Amax. Этот вопрос не привлек большого внимания прессы, но оказал бы разрушительное воздействие на индейцев нишга, живущих в Элис-Арм. Это также был вопрос, который ясно показал, как правовая система была создана для защиты интересов крупного бизнеса в противовес принципам справедливости. Чтобы предотвратить загрязнение морской пищевой цепи, федеральное правительство ввело в действие правила STRIA, касающиеся количества токсичных отходов добычи, которые любая компания может легально сбрасывать непосредственно в океан. Но в случае с Amax правительство провинции дало специальное разрешение на сброс в восемь тысяч раз больше, чем существующие федеральные стандарты. Права на Запрет на сброс токсичных отходов шахт непосредственно в океан отменил право индейцев нишга продолжать свой традиционный образ жизни, основанный на рыболовстве и других видах деятельности как на море, так и на суше.

Мы решили сделать акции небольшими и простыми, чтобы люди могли участвовать в них, не опасаясь серьезного тюремного заключения в качестве следствия. Мы были небольшой группой из пяти молодых белых людей, не имевших никакого отношения к Нишге, кроме наших благих намерений предать гласности их бедственное положение.

«Что вы думаете об этом прекрасном улове!»

Бриджит ворвалась в дверь с пластиковым пакетом, полным частично разложившейся рыбы.

«Отлично». Брент даже не поднял глаз. Он был слишком занят кипящей кастрюлей, полной стеклянных банок.

– Какого черта ты делаешь? – спросила Сапи, вошедшая вместе с Бриджит.

«Я кипячу эти банки, чтобы удалить все отпечатки пальцев на случай, если копы отнесутся к этому маленькому действию очень серьезно и проверят». Он осторожно снял кастрюлю с вареными банками с плиты.

«Я собираюсь оставить их здесь, чтобы они немного остыли, так что не прикасайся к ним», – крикнул он, направляясь вниз по лестнице. Вернувшись наверх, он положил старую банку ярко-красной краски и коробку с крупными камнями на газеты, которыми был устлан весь кухонный стол. План состоял в том, чтобы бросить камни в окно офиса Amax, а затем банки с краской и рыбой.

* * *

В начале 1980‐х панк был музыкой восстания, заменив кооптированную рок-музыку 1970‐х годов. У детей, которые приходили в «Будду», были родители, которые выросли в конце пятидесятых и шестидесятых, слушая рок-н-ролл, «Роллинг Стоунз» и Боба Дилана. Повзрослев, эти дети слышали много рока по радио и семейному стерео. К началу 1980‐х бунтарские тексты групп шестидесятых резко контрастировали с образом жизни и образами ныне богатых, стареющих музыкантов. Было что-то пронзительно лицемерное в том, что сорокапятилетний миллионер в дизайнерских джинсах поет о «катящемся камне, без направления домой». Эти музыканты больше не были способны выражать чувства и чаяния поколения детей, выросших в более позднюю эпоху.

Родители поколения панков выросли после Второй мировой войны на постоянной диете надежд и возможностей в эпоху, когда идеализм все еще был возможен. Там было много работы и денег. Но когда война во Вьетнаме начала сказываться на американской молодежи, она также пробудила у молодых людей осознание социальных проблем, которые угрожали их мечтам об идеальном обществе.

Книга Рэйчел Карсон «Тихая весна» 1962 года предупреждала, что люди могут уничтожить планету из-за загрязнения. Движение за гражданские права подчеркивало, что даже в середине шестидесятых право голоса чернокожих существовало только в теории, а противозачаточные таблетки побуждали женщин становиться сексуально раскрепощенными и требовать равных возможностей в рабочей силе.

Бэби-бумеры боролись за свои идеалы и во многом победили. Они помогли положить конец войне во Вьетнаме. Чернокожие получили право голоса, и школы были десегрегированы. В 1965 году Закон об избирательных правах отменил обязательные тесты на грамотность и «избирательные налоги», которые ранее не позволяли большинству чернокожих в Южных штатах участвовать в голосовании, в качестве предварительного условия для голосования. Женщин больше не заставляли иметь большие семьи, сидеть дома и заботиться о них. Но борьба шестидесятых годов не привела к революции. Корпоративная Америка научилась кооптировать оппозицию и отлаживать капиталистическую машину. Много денег можно было бы заработать, продавая вещи, о которых мечтали бэби-бумеры, такие как здоровое питание, синие джинсы, переработанные продукты и рок-концерты. Пришлось пойти на некоторые жертвы, но в конце концов машина заработала более плавно, чем когда-либо.

Война во Вьетнаме закончилась, были приняты законы о борьбе с загрязнением окружающей среды, и были реализованы программы позитивных действий, чтобы компенсировать долгую историю дискриминации как в отношении женщин, так и цветных людей. Но под этими символическими изменениями на самом деле ничего не изменилось. Лошадь другого цвета все равно остается лошадью. Борьба шестидесятых годов не изменила экономическую систему или ценности, на которых она была основана. Корпоративные и политические лидеры, движимые в первую очередь жадностью и властью, прятались за священными мотивами прибыли и материального роста.

Родители детей-панков были склонны к самоуспокоенности с помощью ловкого маркетинга иллюзии, что корпоративная Америка движется к обществу, свободному от загрязнения, с равными возможностями для всех. И мужчины, и женщины могли ездить в свои корпоративные офисы на своих BMW, слушая звуки Боба Дилана или Rolling Stones. По выходным работающие женщины могли надеть сандалии Birkenstock и отправиться за покупками в местный франчайзинговый магазин здорового питания или выбрать «натуральные» продукты из ряда за рядом упакованных «зеленых» продуктов в супермаркете. Теперь у женщин был выбор работать вне дома, хотя этот выбор становился все более и более выбором для богатых, поскольку традиционный дом, машина и двое или трое детей теперь, казалось, требовали двух работающих родителей, чтобы приобретать и поддерживать. Но под этими иллюзиями движущая сила экономики оставалась неизменной: прибыль любой ценой.

В отличие от своих родителей, дети-панки выросли, узнав о загрязнении окружающей среды, ядерной войне и контроле над рождаемостью еще со школьной скамьи. Их также учили не разговаривать с незнакомцами и не отходить далеко от своих дворов, потому что извращенцы и опасности были повсюду. Тот же общественный парк, который в 1960‐х годах вызывал в воображении образы детей, невинно играющих на качелях и в песочницах, теперь стал потенциально опасным местом, где дети находились под пристальным наблюдением на случай, если они найдут грязный шприц в песочнице, или если мужчина, сидящий на скамейке в парке, разоблачит себя – или, что еще хуже, похитит ребенка.

В школе детей заставляли принимать решения о своей будущей карьере к двенадцати годам, чтобы они оказались в правильном потоке, который привел бы к хорошо оплачиваемой работе для немногих привилегированных, которые могли позволить себе поступить в университет. У них не осталось бы детских воспоминаний о том, как они играли без присмотра в местном ручье или играли в бейсбол на коровьем поле. Вместо этого они вспоминали, как сидели в своих спальнях, играя в компьютерные игры или посещая какие-то организованные спортивные мероприятия под руководством команды взрослых.

Дети в «Улыбающемся Будде» были теми, кто пресытился или устал от постоянного надзора и контроля со стороны взрослого мира. Часто это были те, кто не происходил из семей, которые могли позволить себе дорогостоящее образование, столь необходимое для работы. Как часто напоминала нам их музыка, их мир был без будущего, без надежды. Их музыка была наполнена предупреждениями о самоубийстве и смерти, криками боли, отчаяния и гнева.

Глава шестая

Борьба начинается

По выражению его лица я могла сказать, что Брент был так же удивлен, как и я, когда Джули и Джерри действительно появились у нашей двери на следующий вечер. Они были одеты в одинаковые кожаные костюмы, сильно украшенные металлическими цепями, браслетами и серьгами. Джули обвела свои светло-голубые глаза толстым слоем черной туши, придав ей почти египетский вид. Жаль, что у меня не хватило смелости одеться так же экзотично.

«Привет!» – Джули просияла с тем, что, как я предположил, было ее характерным энтузиазмом. «Мы с Джерри просто катались по окрестностям, и я подумал, что заскочу и покажу вам плакат, который я разработал для благотворительного мероприятия».

Она осторожно вытащила плакат из большого черного портфеля и разложила его на столе. Отступив назад, она склонила голову набок, рассматривая его под разными углами. Я заглянул через ее плечо, и хотя я не был большим искусствоведом, я мог сказать, что картина была хорошо сбалансирована, а черные силуэты вертолетов, крестьян и церквей были впечатляющими. «Это действительно хорошо!»

«Она семестр изучала искусство в колледже Дугласа», – сказал Джерри, гордо обнимая ее за плечи. «Но у нее есть природный талант».

«Да» – сказала Джули.

«Мне пришлось уволиться, потому что у меня просто не было денег, и у моей семьи тоже нет денег, чтобы заплатить за это. Может быть, в следующем году. Мне все равно не нужна степень, чтобы заниматься искусством, а, Джер? Я некоторое время работаю в Woodlands. Я могла бы вернуться».

Однажды поздно вечером в пятницу Джули заглянула к нам домой, чтобы мы могли подготовиться к нашей экспедиции. Она привезла с собой чемодан, полный одежды и косметики. Вскоре я обнаружил, что она считала себя экспертом по маскировке. Я был впечатлен уровнем продуманности, который она придала этой миссии, и я с готовностью отказался от контроля над решениями, связанными с нашей маскировкой. Она объяснила, что мы должны выглядеть как секретарши, если собираемся слоняться по офисам, чтобы никто не счел наше присутствие там подозрительным. Одежда, которую она приготовила для меня, была из гардероба ее сестры. К сожалению, ее сестра была примерно на фут ниже меня, так что то, что должно было быть юбкой до колен, превратилось на мне в мини-юбку. Красивая шелковая блузка, которая свободно сидела бы на ее сестре, превратилась в облегающую рубашку, сжимающую мою грудь вверх и наружу, так что первое и единственное, что мог увидеть любой, кто смотрел на меня, было мое декольте. Поскольку у меня не было лифчика, Джули предложила мне надеть бюстгальтер ее сестры, который только подчеркивал то, что и так было выставлено напоказ.

Я знала, что Джули справлялась с одеванием нас гораздо лучше, чем это могла бы сделать я, но даже она была несколько оторвана от обычной секретарской одежды. Ее модный опыт в большей степени касался панковской кожи, яркого макияжа и превращения одежды Sally Ann в панковскую моду. Поэтому, когда она взялась за эту задачу, ее опыт не мог не повлиять на конечный продукт. Вместо нежного розового оттенка помады мы использовали ярко-красный блеск для губ, который, как я подозревала, будет светиться в темноте. Черная тушь, обрамляющая наши глаза, вероятно, делала нас более привлекательными для самцов енотового вида, чем для людей. Что еще хуже, я никогда не пользовалась тушью, поэтому не могла удержаться, чтобы не потереть глаза и не размазать черную слизь по всему лицу. В конце концов мы, пошатываясь, вышли из дома на своих высоких каблуках, выглядя менее похожими на секретарш, чем обычно, в нашей соответствующей одежде панков и хиппи.

Первое суждение о нашей маскировке пришло, когда мы осторожно прогуливались по тротуару. Пара строителей, ремонтировавших крышу дома через дорогу, закричали на нас: «Шлюхи из трущоб!»

Чтобы не смущаться, Джули отмахнулась от их оскорблений, ткнув пальцем в нас: «Эти парни приняли бы любых секретарш в этом конце города за проституток».

Всю дорогу до центра города в автобусах люди пялились на нас. Джули, казалось, не обращала на них внимания и по-прежнему гордилась делом своих рук. Я не осмелилась сказать ей, как мне было стыдно, что все эти взгляды были сосредоточены на моем декольте. К тому времени, как мы добрались до офисного здания, мои ноги в туфлях на высоких каблуках так сильно распухли, что я не смогла бы их снять без садовых ножниц. В лифте пара бизнесменов хихикнули друг над другом, думая, что мы не смотрим – возможно, им было интересно, кого мы обслуживаем на их этаже. Несмотря на благие намерения Джули, наша маскировка послужила цели, противоположной той, что была задумана. Мало кто из сотрудников офисов Amax мог забыть тот день, когда на их этаж поднялись две проститутки.

Тем не менее, нам удалось узнать, что в пятницу днем рабочие исчезали как по маслу к 5:00 вечера, и неделю спустя пятеро из нас приступили к работе. Как обычно, один из нас остался в машине в качестве водителя, а остальные поднялись в офис. Один человек, действуя в качестве наблюдателя, околачивался вокруг лестничной клетки, откуда она также могла наблюдать за лифтом. Другой стоял в пределах видимости дозорного, чтобы передать сообщение о любых незваных гостях. Оставшиеся двое из нас начали размазывать надписи «Amax Kills», «Борьба за выживание» и «Сопротивляйтесь корпоративной жадности» огромными жирными мазками по всем стенам офиса. Ярко-красная краска устрашающе стекала по белым стенам офиса, создавая зловещее впечатление, что впереди еще много чего.

На выходе из здания мы остановились и вложили коммюнике в газетную коробку. Затем мы остановились на безопасном расстоянии от места акции, чтобы позвонить в ежедневную газету и сообщить им, где мы спрятали коммюнике. На случай, если кто-то другой получил сообщение раньше репортера, мы облегчили им работу, прочитав его по телефону. «На Amax напали люди, возмущенные молибденовым рудником компании на северо-западе Британской Колумбии, где по меньшей мере 90 миллионов тонн токсичных отходов будут сброшены в Элис-Арм…»

На следующее утро в газете появилась короткая статья и фотография нарисованных лозунгов, в которых утверждалось, что ответственность за нападение несут «еху».

Несмотря на то, что мы не связали три акции Amax с использованием названия для нашей маленькой группы, газеты сделали это за нас, снова навесив на нас ярлык «еху», описание, которое мы сочли унизительным. Мы не ожидали, что понравимся властям, но мы хотели, чтобы нас уважали и воспринимали всерьез, и термин определенно не вписывался в этот список.

* * *

Единственное, чего нам не хватало, так это транспортного средства. Мы могли бы позаимствовать у Энджи, но она жила в другом доме и работала над другими проектами, чем люди в нашем доме. Мы могли бы арендовать машины для походов по магазинам, но выезжать за город было проблемой.

С момента публикации Проекта Hydro 1980 года по всей Британской Колумбии формировались массовые группы для организации оппозиции различным мегапроектам, изложенным в нем.

Все из нашего дома хотели поехать, но у нас не было достаточного количества транспортных средств, чтобы перевезти нас всех, что означало бы путешествие на автобусе. Кроме того, было много случаев, когда я находил жизнь неудобной без машины. К сожалению, жизнь на пособие не оставила мне в конце месяца никаких дополнительных денег на его покупку, поэтому я начал думать. Одним из побочных продуктов нелегального образа жизни стало мое новообретенное криминальное мышление. Сочетание этого с регулярными обсуждениями технических аспектов преступления привело меня к мысли об ограблении места, чтобы получить деньги на автомобиль. Я не мог сделать это сам, поэтому я поделился своей идеей с Дугом и Брентом на одной из наших ночных встреч у Бино.

«Нам нужна машина, и я хотел бы ее купить», – начал я.

«Это хорошая идея», – согласился Брент.

«Единственное препятствие – это деньги. Я бы хотел совершить ограбление», – сказал я.

«Что?» – недоверчиво переспросил Брент.

«Ты слышал меня. Я хочу совершить ограбление».

Последовало долгое молчание, пока Брент и Дуг обдумывали эту идею. «Идея совершить ограбление мне нравится», – сказал Дуг. «Но я действительно не так уж сильно нуждаюсь в деньгах. Я уверен, что в конце концов мне придется совершить несколько ограблений, если мы собираемся осуществить наши планы, но я не собираюсь торопиться с одним из них сейчас.».

Брент тоже решил передать эту идею. Он был известен своей бережливостью и не особенно нуждался в деньгах. Он был единственным человеком, которого я когда-либо встречал, способным экономить большие суммы денег, получая при этом пособие.

В течение этого периода мы включили в наши акции Amax ряд людей, которые были заинтересованы в действиях боевиков, но не допускали действий, которые потенциально могли привести к значительному тюремному заключению. Одним из таких людей был молодой человек по имени Гектор, который переехал в наш дом весной 1981 года. Мы знали его уже некоторое время, и он часто жаловался на нехватку денег и проявлял интерес к грабежам. Частота этих разговоров возросла после того, как его лишили социального обеспечения. Я никогда не воспринимала Гектора всерьез, но теперь, когда я знала, что об ограблении Дуга и Брента не могло быть и речи, все его комментарии пришли мне на ум.

Несколько ночей спустя мы снова отправились на поиски нужного нам автомобильчика «Пинто». К сожалению, если владелец не наклеил предупреждающую наклейку на лобовое стекло, у нас не было возможности заранее узнать, есть ли в автомобиле противоугонное устройство. Мы снова объехали подземные парковки и нашли еще один «Пинто», опять белый. Несмотря на то, что во второй раз я почувствовал себя еще большим параноиком, в этой машине не было противоугонной сигнализации, и все прошло гладко, как только я выключил зажигание, я вставил отвертку в отверстие, где было зажигание, и завел машину. Он с ревом вздрогнул в похожем на пещеру подземелье. Брент прыгнул рядом со мной. Было еще слишком рано улыбаться, но мы включили фары и поехали дальше.

Когда мы проезжали мимо Дуга, наши фары осветили его сияющее лицо в кустах. Он быстро прошел через квартал к нашей припаркованной машине и последовал за нами в район, который мы определили как место, где можно оставить «горячую машину» на несколько дней, пока ее описание как угнанной машины не станет менее заметным в умах полиции Ванкувера.

Несколько дней спустя я поехал на автобусе в этот район и небрежно прошелся по жилой улице с целью перевести машину в другой район. На мне не было «маскировки», которую Джули придумала для нашего корпуса Amax, но я взял за правило одеваться в неприметную одежду, чтобы никто не вспомнил, что видел меня, если машину когда-нибудь найдут. Когда я шел к тому месту, где мы его припарковали, я вытянул шею в ожидании – и да, он все еще был там.

Один раз я прошел мимо машины, оглянувшись, чтобы посмотреть, не выставлена ли она. Эта идея была совершенно параноидальной, потому что у копов нет времени следить за каждым угнанным автомобилем, который они находят, если, может быть, они не найдут тот, который использовался при совершении серьезного преступления. Но я все еще был новичком в этой работе и был склонен ошибаться в сторону осторожности. Я обошел один раз вокруг квартала, планируя, как я сяду и заведу машину, не вызывая подозрений. Был жаркий летний день, поэтому перчатки, которые мне пришлось бы использовать, чтобы открыть дверь, чтобы не оставить отпечатков пальцев, могли привлечь внимание. Подойдя к машине, я огляделся по сторонам, стараясь не слишком сильно двигать головой. Я взял перчатку на ладонь и открыл дверцу машины, не соприкасаясь с кожей. Оказавшись внутри, я надел перчатки, воткнул отвертку в потрошенное зажигание и включил его. Машина ожила. На несколько секунд я оставил его в покое, пока осматривал местность в поисках любопытных соседей. Поскольку никого не было видно, я нажал на газ и поехал в сторону района, в котором мы решили оставить его следующим.

Мы решили, что полицейский, вероятно, не остановит меня, если я не нарушаю никаких правил дорожного движения. Я проехал несколько миль, когда мне пришло в голову проверить указатель уровня топлива. Конечно же, он был почти пуст. Черт! Я начал оглядываться в поисках самообслуживающего. Когда я нашла одну из них, то поняла, что перчатки могут привлечь нежелательное внимание в жаркий солнечный день. Я припарковался рядом с насосом, снова надел перчатку на ладонь и открыл дверцу. Когда я вышел, рядом со мной остановилась машина. Мне пришлось открыть крышку топливного бака, прежде чем я смог заправиться, что означало повторное использование перчатки. Парень в машине рядом со мной оглянулся, и я улыбнулась ему так привлекательно, как только могла, полагая, что моя улыбка может отвлечь его от наблюдения за перчаткой в моей руке. Так оно и было. Он улыбнулся в ответ. Я вставила газовую форсунку в бак и наполнила его, все время идиотски улыбаясь ему. Как только он подошел, чтобы заплатить за бензин, я быстро завел машину с помощью отвертки и уехал.

Мы несколько недель передвигали «Пинто», прежде чем Брент и Дуг бросили учебу, и я включил Гектора в этот план. Теперь, когда у нас была машина для побега, возникла реальность совершения ограбления. Мы с большим волнением начали составлять наши планы, анализируя каждый аспект будущего ограбления, как если бы это была тема для докторской диссертации.

* * *

Хотя моим первоначальным мотивом для совершения ограбления была покупка фургона, чтобы поехать на Сбор выживших в Хэт-Крик, было не похоже, что мы сможем вовремя совершить кражу. Фургон, который я имел в виду, принадлежал Але, крупному блондину литовского происхождения, который много работал на различные экологические цели.

В пятницу утром в начале июля 1981 года все из нашего дома, кроме Дуга, погрузились в фургон и направились по Трансканадскому шоссе в сторону долины Хэт-Крик, в двухстах километрах к северо-востоку от Ванкувера, недалеко от города Эшкрофт.

Первая часть поездки была прекрасной поездкой вдоль реки Фрейзер, которая течет с гор, создавая обширную плоскую пойму, прежде чем она достигнет океана. Проехав пару часов на север по этому прямому участку шоссе, мы начали извилистое путешествие вдоль реки Фрейзер в горы. Когда мы направились в горы, безмятежный характер реки сменился бурной белой водой, бурлящей через скалистые пропасти, которые она образовала в склонах гор. Настроение Алы изменилось так же резко, как и река, когда вождение стало довольно коварный, как только мы добрались до гор. Шоссе, врезавшееся в склоны каньона реки Фрейзер, нависало в опасной близости над зубчатыми скалами и белой пеной бурлящей внизу реки. Еще через час мы свернули с Трансканадской трассы и поехали другим маршрутом, направляясь в глубь Британской Колумбии, где ландшафт был намного суше, а горы превратились в большие холмы. Климат в этом районе был пустынным, потому что большая часть влаги, которую ветры приносили во время своего путешествия через Тихий океан, была сброшена на западную сторону гор. К тому времени, когда ветры достигали центральной части Британской Колумбии, они, как правило, высыхали, собирая влагу вместо того, чтобы сбрасывать ее.

«Знаешь, что меня беспокоит в этом собрании?» – Сказал Брент, ни к кому конкретно не обращаясь. «Там будут все эти маленькие группы, борющиеся за защиту своих собственных интересов. Вероятно, здесь будут люди из Альянса Чики-Дансмьюир, индейцы из групп Кэш-Крик и Лиллует, белые защитники окружающей среды из Ванкувера – это мы – и, возможно, несколько человек с севера, которые борются против объекта С или плотин Стикин-Искут. Они все будут объединены против B.C. Hydro как одного общего врага, но я не знаю, собирается ли кто-нибудь представить общую картину».

«Что ты имеешь в виду?» – спросила Ала.

«Ну, проблема с канадскими радикалами в том, что у них нет революционного анализа, поэтому они объединяются вокруг одного вопроса за другим вместо того, чтобы рассматривать их конкретную проблему в национальной и международной перспективе», – сказал Брент. Далее он рассказал о том, как левые продвинулись бы дальше вперед, если бы все различные группы были организованы и сражались против общего врага вместо того, чтобы каждая группа вела свою собственную битву в изоляции от других. В то время люди по всей стране организовывались для борьбы с мегапроектами, запланированными провинциальными правительствами и компаниями. Например, люди в Онтарио организовались против строительства атомной электростанции в Дарлингтоне, в получасе езды к востоку от Торонто; а люди в Квебеке организовывались против проекта гидроэлектростанции Джеймс-Бей в течение последних пятидесяти лет или около того.

Но, утверждал Брент, «Нет никакой национальной преемственности, никакого связанного анализа или практики со стороны этих отдельных групп. Мы были бы намного эффективнее в Хэт-Крик, если бы, например, были связаны с людьми в Онтарио и Квебеке».

Для Брента, да и для всех нас тоже, все это восходит к исторической экономике Канады, основанной в основном на экспорте природных ресурсов. Работа различных провинциальных правительств всегда заключалась в том, чтобы дать частному сектору возможность добывать природные ресурсы, и одним из способов, которым правительство делало это, было обеспечение инфраструктуры – электричество, дороги, мосты, вода, все то, что было необходимо компаниям для фактической вырубки деревьев и добывайте полезные ископаемые. Эта инфраструктура иногда вторгалась в жизнь обычного человека. Например, плотины разрушили бы естественную среду обитания, от которой коренные жители зависели в своем традиционном образе жизни – охоте и рыбной ловле. Некоторые из мегапроектов различных провинциальных коммунальных служб уничтожили бы сельскохозяйственные угодья фермеров или изменили течение реки, от которой зависел город.

Обсуждение закончилось, когда мы шумно тряслись по изрытой выбоинами дороге. Через несколько миль мы проехали по другому указателю, указывающему на тропу, более подходящую для вездеходов. Огромные сорняки росли на разделительной полосе между двумя следами шин. Мы медленно ехали по тропе, пока не наткнулись на длинные ряды ветхих машин и пикапов, припаркованных по обе стороны от путей. Очевидно, что Собрание не привлекло большого количества людей с высоким доходом.

Глава седьмая

Приобретение оружия

Когда мы вернулись в Ванкувер, я решил, что мне самое время получить сертификат на приобретение огнестрельного оружия – или FAC. Гектор и я должны были совершить наше ограбление где-то летом, и пистолет был частью плана.

Получить КВС было отнюдь не сложно. Для этого нужно было пойти в местный полицейский участок и заполнить анкету, чтобы они могли проверить, не было ли у меня судимости или истории психических заболеваний. Поскольку у меня не было ни того, ни другого, мне дали FAC, который я мог взять с собой в любой оружейный магазин и использовать для покупки оружия, отличного от пистолета. В Канаде для покупки пистолета требуется ограниченное разрешение на ношение оружия, которое включает в себя более строгие критерии, чем винтовка.

Я не был в восторге от покупки винтовки. Это была просто необходимая предпосылка для того, чтобы быть партизаном. У меня никогда не было никакого интереса к оружию, ни на практическом, ни на психологическом уровне. Я уверен, что есть много людей, которые мечтали бы стать городскими партизанами, потому что в глубине души им хотелось бы обладать силой, присущей ношению оружия. И есть много людей, которые хотели бы носить оружие для дополнительной защиты в мире, полном жестоких и психически ущербных людей. У меня действительно есть некоторые психологические причуды, но любовь к оружию не входит в их число. Просто мы решили, что нам понадобится оружие в качестве силовика и для защиты при ограблении – и нам, вероятно, понадобится оружие, чтобы помочь осуществить политические действия, которые мы обсуждали. Чем более комфортно и умело мы обращались с оружием, тем меньше вероятность того, что мы запаникуем, случайно нажмем на спусковой крючок или прицелимся не туда. По крайней мере, такова была теория.

Я остановил свой выбор на Ruger Mini-14, уменьшенной и легкой гражданской модели американской военной штурмовой винтовки M-1. Около тридцати дюймов в длину, его теоретически можно было использовать для охоты, но чаще всего его покупали любители оружия для тренировки в стрельбе по мишеням в местных оружейных клубах. Mini-14 был бы слишком большим и громоздким для нас, чтобы использовать его в нашем ограблении, но примерно за 400 долларов мы могли бы купить его, чтобы стать более опытными в обращении с оружием. После того, как я купил винтовку, мы начали организовывать экспедицию в горы, чтобы испытать ее. Очевидно, что Брент, Дуг и я пошли бы, но кто еще? Поскольку Джули и Джерри проявляли наибольший интерес к нашей партизанской политике, а я отодвинул свои опасения на задний план, мы решили, что они должны быть первыми из наших друзей, кто пойдет с нами. Мы полагали, что в долгосрочной перспективе привлечение людей, которые поддерживали воинствующую политику, к тренировкам в стрельбе по мишеням было бы хорошим способом оценить, насколько они заинтересованы в том, чтобы претворять свою политику в жизнь.

Прекрасным июльским утром мы погрузились в машину Джули с винтовкой, боеприпасами и обедом. Мы были в хорошем настроении, смеялись и подпитывались адреналином друг друга. Остановившись на заправочной станции, мы проехали по Второму мосту Нарроуз и поднялись на холм Капилано к шоссе 99, которое ведет к горе Уистлер. Брент вспомнил, что видел лесовозные дороги, убегающие в горы к северу от Сквомиша, когда подростком проезжал по этому шоссе по пути на горнолыжные курорты Уистлера.

Мы болтали обо всем на свете, когда Джерри сделал объявление, которое привлекло наше внимание. «Я ухожу из Недочеловеков».

– Что?! – в голосе Брента звучало недоверие.

«Это верно. Я ухожу. Я сыт по горло всем этим дерьмом на музыкальной сцене. Я занимаюсь этим с 78‐го года, и мне нужен перерыв. Я бы очень хотел построить хижину в Чилкотинах, но у меня нет денег. На все нужны деньги».

«Мы с Джерри думаем через несколько месяцев поехать в Джаспер, чтобы найти работу и потусоваться в горах», – сказала Джули.

Дуг, Брент и я не разделяли их энтузиазма по поводу ухода в горы. В любом случае, Брент предложил Джули приобрести FAC, а затем купить Mini-14, потому что он думал, что у них будет прекрасная возможность отточить свои навыки стрельбы в дикой местности национального парка Джаспер. Джули подумала, что это отличная идея. Джерри промолчал.

Как только мы миновали целлюлозно-бумажный городок Сквомиш, мы начали искать лесовозные дороги, отходящие от шоссе, их было много, но мы искали что-то конкретное. Нам нужна была дорога, которая больше не использовалась, которая вела бы в район, достаточно удаленный от главного шоссе, чтобы наши выстрелы не были слышны.

* * *

В течение последних нескольких недель мы с Гектором усердно искали возможные места для нашего ограбления. В конце концов мы остановились на кинотеатре Cineplex, где менеджер и еще один сотрудник в конце вечера отнесли субботнюю съемку к банковскому депозитному ящику. Наши приготовления были тщательными. Мы провели несколько субботних вечеров, сидя в нашем «Пинто» на задней стоянке, следя за тем, чтобы процедура ночного внесения депозита была последовательной. Я посетила субботний дневной показ фильма «Супермен 2» просто для того, чтобы посмотреть, сколько людей ходило в кино днем. Однажды в пятницу вечером мы засиделись на стоянке допоздна, чтобы посмотреть, сделали ли они ночной депозит, что повлияло бы на то, сколько денег мы могли бы получить в субботу. Мы по очереди сидели там весь субботний день, чтобы посмотреть, не сделали ли они больше одного депозита в день. Мы зашли внутрь, чтобы опознать менеджера и других сотрудников, чтобы случайно не ограбить кинозрителей, которые могли просто зайти в банк после ночного просмотра фильма. Мы болтались вокруг весь день, чтобы посмотреть, не подъехал ли бронированный автомобиль ранее в тот же день, что наводило на мысль, что ночной депозит может быть просто бумажной волокитой. Мы провели много других дней, перебирая все мыслимые маршруты бегства.

Сначала мы ездили в кинотеатр на автобусе и вели наблюдение с автобусной остановки или ресторана, откуда открывался вид на театр и банк. Но через некоторое время мы обленились и поиграли с идеей водить «Пинто». Мы уже начали использовать его в течение дня для выполнения домашних обязанностей, которые были законными. К тому времени машина была украдена уже около месяца назад, и мы решили, что маловероятно, что полиция будет иметь в виду именно этот белый «Пинто», если увидит нас. Несмотря на то, что на нем все еще были его оригинальные номера, как часто полицейские прогоняли номера через свой компьютер без всякой причины? Пока мы не делали ничего, что могло бы вызвать у них подозрения, казалось вполне безопасным продолжать ездить на нем. Мы просто должны были тщательно соблюдать правила дорожного движения – от ограничения скорости до правильного использования поворотников, – и мы должны были убедиться, что нет механических неисправностей – например, неисправных стоп-сигналов или проблем с глушителем. В результате мы, вероятно, были лучшими водителями на дороге, никогда не отставали и не ехали слишком медленно по встречной полосе.

Наконец мы были готовы. Я должен был быть водителем для побега, а Гектор должен был совершить ограбление. Двумя неделями ранее мы угнали еще одну машину, которую собирались использовать в качестве первой машины для побега. Затем, через несколько кварталов, мы пересаживались на Пинто. Я стащила из магазина черный парик, который назывался «Долли Партон»: у него были такие же длинные волосы, как у Долли, но черные. Эта конкретная модель была представлена в трех цветах: обесцвеченный блонд, каштановый и черный. Мне показалось, что черный цвет кажется самым «естественным», хотя это неточное употребление этого слова. К сожалению, в отделе не было большого выбора, тем более что я был ограничен париками, которые можно было украсть в магазине.

Одеваясь, я поняла, как сильно нервничала. В предыдущие дни мне удавалось блокировать свои страхи, но теперь, когда до события оставалось всего несколько часов, я больше не мог хоронить их в своей повседневной рутине. У меня болел живот, и я знаю, что мои глаза были огромными. Неудивительно, что скудная доступная информация о совершении преступления всегда советует преступнику никогда никому не смотреть в глаза перед совершением деяния. Даже знакомый стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Все остальные в доме вышли из дома. Это был всего лишь Гектор, со своей спортивной сумкой в руках и в остальном выглядевший как студент университета.

Я улыбнулась ему, пытаясь выглядеть спокойной, но я уверена, что он мог прочитать страх на моем лице. Я знаю, что могла видеть это в его глазах. Не говоря ни слова, он сел за кухонный стол и натянул пару латексных перчаток. Вытащив из сумки пистолет, он отстегнул обойму и отполировал каждую из пуль, прежде чем вставить их в нее. Мы тщательно следили за тем, чтобы ни на чем не оставить отпечатков пальцев. Как только он зарядил свой пистолет и поставил его на предохранитель, он спросил, готов ли я.

«Настолько, насколько кто-либо может быть готов к чему-то подобному», – сказала я с ободряющей улыбкой.

Мы прошли несколько кварталов до того места, где держали «Пинто». Я надела «Долли» только после того, как мы оказывались в другой угнанной машине. По дороге к этой машине мы еще раз перебрали детали ограбления, напоминая друг другу о том, что мы, возможно, инстинктивно склонны делать, но не должны.

«Так что ты будешь делать, если парень откажется передать тебе деньги?» – спросил я.

«Скажу ему еще раз и предупрежу: «Я убью тебя, если ты этого не сделаешь», – сказал Гектор. Мы решили, что лучше не оставлять у нашей жертвы никаких сомнений в том, что мы настроены серьезно, в надежде, что он будет более сговорчивым.

– А что, если он все равно откажется? – повторила я.

«Тогда я скажу ему, чтобы он продолжал идти, и мы уберемся».

Мы решили, что лучше прервать ограбление, чем начинать какое-либо физическое столкновение или стрелять из пистолета, что только привлечет внимание других людей и тем самым увеличит риск быть пойманным.

«Так что ты будешь делать, если увидишь, как коп въезжает на парковку, пока я занимаюсь ограблением?» – спросил Гектор.

«Я просто остаюсь на месте, пока он не сделает что-то, что на сто процентов указывает на то, что он знает, что происходит ограбление». Мы оба понимали, как легко было бы слишком остро отреагировать на появление полицейского.

Мы продолжали это упражнение с вопросами и ответами, пока не дошли до другой угнанной машины. Я вылезла из «Пинто».

Скользнув на сиденье другой машины, я завел ее с помощью отвертки и поехал в сторону кинотеатра Cineplex. Тонкая пелена пота покрывала все мое тело, делая мои руки скользкими внутри латексных перчаток.

Когда я приблизился к Кинотеатру, мне пришлось свернуть на улицу на пути нашего бегства. Я пошел вниз по улице, где мы должны были оставить «Пинто». Гектор уже был там и ждал. Я припарковалась в квартале от него и наблюдала в зеркало бокового обзора, как он идет ко мне, выглядя как любой студент университета, размахивая своей спортивной сумкой. Не поворачивая головы, я огляделась в поисках людей и быстро натянула на голову черный парик. Он сел вместе со мной. Мы проехали шесть кварталов до кинотеатра Cineplex, который стоял в стороне от дороги, окруженный огромной парковкой. Мы припарковались недалеко от того места, где управляющий и один из его клерков всегда ходили пешком по пути в банк.

Даже в 11:30 вечера улица перед кинотеатром была оживленной из-за ресторанов, магазинов и жилых кварталов, окружающих его. Но для меня машины, проносящиеся по главной улице, останавливающиеся и трогающиеся с места на перекрестке, проносятся мимо бесшумным размытым пятном, не имеющим отношения к происходящим событиям.

Темнота ночи резко контрастировала с яркими огнями, освещавшими деятельность сотрудников, убиравших закусочную в вестибюле Cineplex. Внезапно вестибюль взорвался людьми, хлынувшими из трех кинозалов. Одновременно мое сердце забилось еще быстрее. С каждым изменением сценария этот момент приближался. Двери кинотеатра распахнулись, и оттуда высыпали толпы людей, смеющихся, разговаривающих, некоторые с грустным видом. Они разделились на пары, тройки и четверки и рассыпались веером по всей парковке, некоторые даже направлялись к нашей машине. Мы с Гектором съежились чуть ниже на своих сиденьях, пытаясь исчезнуть, стать невидимыми. Я наблюдала, как молодая пара неторопливо направилась к нам, держась за руки и целуя друг друга в щеку. Они подходили все ближе и ближе. Я мог бы поклясться, что они знали. Конечно, они должны задаться вопросом: почему мы там сидели? Мои черные пышные волосы были так явно фальшивы! Почему Гектор смотрел прямо перед собой, на дверь кинотеатра? Я был уверен, что они постучат в наше окно и спросят, что мы делаем. Они собирались позвонить в полицию, как только доберутся до телефонной будки.

После того, как молодая пара прошла мимо нас, я с подозрением наблюдал за ними в зеркало заднего вида, когда они садились в свою машину на несколько мест позади нас. Они уехали. Со всех сторон вокруг нас выезжали машины, заслоняя нам обзор кинотеатра. Когда каждая машина проезжала мимо нас, я смотрел мимо них, чтобы они не смотрели мне в глаза, не заглядывали мне в голову и не знали, что мы замышляем недоброе. Почему они ехали так медленно? И почему они все уставились на нас?

Наконец стоянка освободилась, и мы снова смогли сосредоточьтесь на вестибюле и следите за менеджером, несущим свою маленькую коричневую сумку подмышкой. Из нашего исследования мы узнали, что прошло около двадцати минут после того, как ушел последний кинозритель и двери были заперты, прежде чем они закончили бухгалтерию и отнесли деньги в банк. Мы сидели, замерев, наблюдая, как оставшиеся две женщины убирают закусочную и болтают между собой. Еще десять минут. Я сделала глубокий вдох.

Мимо прошла пара подростков, направляясь к входной двери кинотеатра, пиная перед собой пустую банку из-под газировки. «Им лучше убраться к чертовой матери оттуда, или они все испортят», – прошептал Гектор. Каждый раз, когда они пинали банку с газировкой, от лязга об асфальт у меня волосы вставали дыбом. Они нанесли ему последний удар по изгибу, поднялись по лестнице к парадным дверям кинотеатра и сели на бетонную сеялку. Одна из женщин внутри открыла входную дверь и что-то сказала им.

А потом произошло нечто невероятное. Из-за угла Кинотеатра, откуда ни возьмись, появилась полицейская машина. Как только он появился, он включил свою воющую сирену и мигающие красные огни. Каждый импульс в моем теле говорил: «Беги!», но Гектор прошептал: «Подожди». Полицейская машина быстро проехала через стоянку к нам и мимо нас и быстро остановилась рядом с подростками. Его огни все еще вращались, омывая наши лица пульсирующими волнами яркого света. После короткого обмена репликами с полицейскими мальчики спрыгнули с сеялки и неторопливо направились к улице. Полицейские помахали женщинам внутри, затем выключили вращающиеся фары и уехали.

Мы с Гектором просто посмотрели друг на друга. Невероятно. Очевидно, это место не предназначалось для ограбления. Я почувствовал, как волна облегчения захлестнула меня, но тут же сменилась волной сильного разочарования. Я знал, что нам придется пройти через все это беспокойство в другой раз. Мы уехали и, снова припарковав украденную машину, поехали на «Пинто» к Бино выпить.

«Женщины в закусочной, должно быть, вызвали полицию, чтобы избавиться от этих детей до того, как менеджер внесет свой ночной депозит», – сказал Гектор. «Слишком странно».

«Я думаю, это было послание не делать этого места», – сказал я. Обычно мы с Гектором не были суеверны, но в данном случае решили прислушаться к своим инстинктам и отказаться от этого. Был еще один кинотеатр, который мы тоже рассматривали. Вместо этого мы бы попробовали это сделать в следующую субботу. Он был меньше и находился на более тихой торговой улице, но имел похожий распорядок дня. Мы знали, что после того, как закончилось последнее шоу, в 11:30 вечера менеджер пересчитал деньги и вместе со служащим прошел по улице два квартала, чтобы опустить деньги в ночной депозитный лоток банка. Мы были уверены, что ничего не изменилось с тех пор, как мы осматривали это место несколько субботних вечеров в прошлом, так что все, что нам нужно было сделать, это повторить маршрут бегства. Единственная причина, по которой мы остановили свой выбор на первом Cineplex, заключалась в том, что он был больше и, вероятно, принес бы больше денег.

Следующий субботний вечер прошел точно так же, как и предыдущий. Гектор был в той же одежде, а я носила свои пышные черные волосы. Мы припарковали «Пинто», а затем вместе сели во вторую угнанную машину.

«Ты нервничаешь?» – мпросил я Гектора.

– Нет.

Его глаза рассказывали совсем другую историю. Тем не менее, если он чувствовал то же, что и я, он и близко не был таким нервным, как в предыдущую субботу.

Даже субботним вечером на тротуарах и улицах в этом районе было тихо. Мы припарковались между кинотеатром «Синеплекс» и банком, рядом с тротуаром, по которому менеджер ходил по дороге в банк. Чтобы удобнее было наблюдать за выходом Cineplex, мы сели лицом к нему, но такая позиция также давала менеджеру возможность видеть нас, когда он шел к банку. Избегать зрительного контакта, когда он приближался к нам, было бы крайне важно.

Как только мы приехали, кино закончилось, и люди высыпали на тротуар, создавая хаотичную суету, которая, по нашему мнению, так действовала нам на нервы. Мы обнаружили, что невозможно, не пристально вглядываясь в каждого проходящего мимо, убедиться, что менеджера нет в толпе людей, проходящих мимо нашей машины. Несмотря на то, что мы чувствовали себя очень неуютно, у нас не было другого выбора, кроме как смотреть в сторону, потому что он мог просто оторваться от своей рутины и решить внести свой депозит пораньше. К моему чувству дискомфорта примешивалось сожаление по поводу моего решения украсть в магазине этот возмутительный парик вместо того, чтобы потратить сотню долларов на покупку более изящного.

Мы получили не так уж много денег от этого ограбления – ровно столько, чтобы купить фургон и помочь Гектору выжить какое-то время. Я справился со своим беспокойством по поводу ограбления, выковыривая ржавые секции боковых панелей фургона и колесные колодцы. Вероятно, потому, что это был первый автомобиль, который я купил сам, я испытывал определенную гордость за то, что привел его в порядок, чтобы он выглядел как можно лучше.

* * *

После конференции ENGO осенью 1981 года Брент, Дуг и я начали развивать наши партизанские планы. Мы приходили к выводу, что других людей, готовых участвовать в каких-либо серьезных партизанских действиях, нет, но мы решили начать хотя бы приобретать материалы для будущих действий. Таким образом, когда люди всплывут на поверхность и наступит подходящее время, инфраструктура будет на месте. Стратегии, разработанные на конференции по борьбе с B.C. Мегапроекты Hydro могли бы быть легко осуществлены другими защитниками окружающей среды без нашего участия, но вокруг не было людей, которые действительно могли бы остановить мегапроекты, если политический процесс потерпит неудачу. Мы могли бы быть такими людьми.

В то время как остальные из нас днем занимались организацией конференции ENGO, а ночью учились угонять машины, Дуг был занят исследованиями взрывчатых веществ и оружия. Он узнал, что Департамент автомобильных дорог использовал взрывчатку под названием Товал для подрыва горных пород с горных склонов вдоль автомагистралей. Товал был изготовлен в форме геля и упакован в динамитные шашки диаметром около полутора дюймов. Динамит приводился в действие капсюлями-детонаторами, воспламеняемыми электрическим зарядом. Дуг узнал все о том, как обращаться со взрывчаткой. Товал нельзя было взорвать при нагревании – даже если его бросить в огонь, он не воспламенится, – но шок от прокалывания динамитной гильзы острым предметом с определенной скоростью мог привести к взрыву. Если бы мы хотели справиться с этим, нам пришлось бы быть предельно осторожными.

Дуг придумал простой, но оригинальный способ взлома одного из магазинов динамита, которые мы заметили во время наших пробегов targetpractice. Совершив еще одну поездку по Сквомишскому шоссе, чтобы убедиться, что журнал все еще на месте, мы решили проверить его метод. Мы соорудили небольшой динамитный магазин из фанеры размером два на четыре дюйма и покрасили его в камуфляжные цвета, чтобы можно было спрятать его на каком-нибудь отдаленном склоне горы, пока он нам не понадобится. Однажды воскресным днем мы отправились по шоссе к другой заброшенной лесовозной дороге. В конце концов мы вылезли из фургона и потащили стены нашего самодельного журнала вверх по склону горы через густой кустарник в такое место, куда, казалось, вряд ли кто-нибудь сунется. Используя дрель на батарейках, мы собрали магазин и оставили его зарастать и исчезать из виду в густом подлеске.

В другой прекрасный воскресный день, неся с собой необходимые инструменты, мы отправились к тому месту, где увидели нечто похожее на лесовозную дорогу, перекрытую сетчатыми воротами, что означало, что неподалеку находится склад динамита. Мы взломали висячий замок на воротах с помощью сверхмощных болторезов, затем въехали на фургоне и снова подняли ворота с цепью. Брент остался позади, спрятавшись на нескольких камнях с видом на шоссе, чтобы он мог предупредить нас, если кто-то решит остановиться и прогуляться по нашей лесовозной дороге.

Мы с Дугом, пошатываясь, поднялись по заросшей лесовозной дороге в моем фургоне и сумели проехать в сотне ярдов от магазина. Мы не хотели тащить неуклюжие пятидесятипятифунтовые ящики дальше, чем это было в наших силах, и особенно не хотели рисковать, роняя динамит на острые камни, торчащие из земли.

Огромные склады динамита выглядели как ржавые стальные обелиски, монументальные напоминания о вездесущности человечества даже в этом отдаленном раю дикой природы. Птицы оставили свои ответные заявления, разбросанные по всем журналам в оттенках зеленого, серого и белого помета. Магазин был размером примерно с комнату десять на десять, вход в которую охраняла большая тяжелая стальная дверь на петлях. Замок был покрыт такой же толстой стальной пластиной, чтобы воры не могли его вскрыть или просверлить. Чтобы преодолеть эту проблему, Дуг взял с собой электрическую пилу для сверления отверстий под ключ, предназначенную для сверления металла, для чего также потребовался автомобильный аккумулятор и преобразователь переменного / постоянного тока. Добрых пять минут мы по очереди держали дрель, пока она вгрызалась в стальную пластину, разбрасывая на землю осколки блестящего серого металла. Нам приходилось постоянно останавливать и поливать долото охлаждающей смазкой, чтобы оно не расширялось и не застревало в металле. Наконец, успех: внезапным рывком круглое долото пробило пластину. Не имея времени праздновать, Дуг быстро вставил прямое металлическое долото и приступил к несложной задаче сверления в мягких выступах шпоночного паза. Как только они были разбиты и извлечены из замочной скважины, мы просто вставили отвертку и открыли дверь. Она медленно со скрипом отворилась, тяжелая на своих петлях, обнажив тайник с шестью аккуратно сложенными ящиками динамита. На минуту мы были поражены благоговейным страхом. Все упражнение прошло так безупречно, что мы почти ожидали, что магазин окажется пустым, но это был еще один из наших счастливых дней.

Пока Дуг шарил в темноте магазина своим фонариком в поисках важной коробки с капсюлями-детонаторами, для меня началась медленная, трудоемкая и нервная операция по транспортировке одного ящика за другим в фургон. Когда мы закончили погрузку, мы смахнули наши следы с пыльного пола магазина веткой с листьями и попытались стереть любые другие улики, которые могли бы помочь установить нашу личность. Когда мы в последний раз возвращались к фургону с аккумулятором и инструментами, я понял, что все время, пока мы работали, местные птицы кричали и каркали, предупреждая других животных о нашем вторжении на их территорию. Теперь, когда мы уходили, они могли вернуться к своей обычной рутине поиска пищи и охоты.

Мы ехали еще более осторожно обратно по лесовозной дороге, потому что на этот раз у нас в фургоне было лишних 330 фунтов. Я затаила дыхание, пока мы не поставили сетчатые ворота на место, и Брент благополучно сидел между нами на корпусе двигателя. По дороге в наш самодельный журнал мы были на естественном подъеме, смеялись и болтали друг с другом, не каждая миссия проходила так безупречно.

* * *

Хотя у нас не было никаких конкретных планов относительно динамита, просто знание того, что он находится в нашем распоряжении, вдохновило на новые дискуссии о возможных будущих действиях. После организации конференции ENGO и того, как мы были так поглощены разработкой стратегий по остановке различных мегапроектов в Британской Колумбии, мы активно выступали за то, чтобы предпринять действия против одного из них. Другим вопросом, который мы начинали обсуждать, была крылатая ракета.

На следующий день после Дня памяти, 11 ноября 1981 года, мы, как обычно, пили утренний кофе и читали газету. Одна статья, в частности, бросилась нам в глаза. Это был небольшой материал о группе под названием «Проект конверсии крылатых ракет», которая организовала блокаду подъездной дороги к заводу Литтона в Торонто. Именно там дочерняя компания гигантской американской транснациональной компании Litton Systems изготовила систему наведения для крылатой ракеты, двадцатифутового беспилотного летательного аппарата, который можно было оснастить ядерной боеголовкой. Во время блокады двадцать один человек был арестован и обвинен в незаконном проникновении на чужую территорию. Мы решили быть в курсе событий, связанных с борьбой за то, чтобы помешать компании Litton изготовить систему наведения для круиза. Бизнес Литтона позволил Канаде сыграть ключевую роль в производстве ядерного оружия.

Идеальные действия были бы направлены вокруг вопросов, которые привлекли народную поддержку, но исчерпали все законные возможности противодействия. Мы полагали, что в этих случаях критически настроенные представители общественности смогут понять и, возможно, даже поддержать воинствующие прямые действия, поскольку они ясно видят, что политический процесс их подвел. Возможно, со временем мы сможем вдохновить других людей на прямые действия, тем самым начав медленный процесс развития воинствующего движения. Если наши действия не будут одобрены, мы всегда сможем вернуться к нашему подпольному образу жизни, но этот вариант будет открыт только до тех пор, пока мы не допустим ошибок и не оставим никаких улик.

Мы поняли, что если мы хотим осуществить какой-либо из наших смутных планов, нам придется обзавестись пистолетами, фальшивыми документами и деньгами, чтобы вести подпольный образ жизни. Эта фаза быстро приближалась. Нас не остановило осознание того, что наша партизанская группа может быть ограничена только Брентом, Дугом и мной.

Никому из нас не нравилась мысль о том, чтобы жить в подполье, бросив любимых и друзей, но если бы мы собирались совершать действия с серьезными последствиями, мы не могли позволить себе жить в сообществе, где мы стали бы легкой мишенью для полицейского надзора и ареста в случае, если бы мы оставили улики. Продолжение незаметного курса по приобретению денег, оружия и документов дало бы нам драгоценное время, необходимое для того, чтобы смириться с неизбежным одиночеством и стрессом подпольного образа жизни. Как только мы решимся на серьезную, незаконную политическую акцию, пути назад уже не будет, поэтому очень важно, чтобы мы были морально готовы к последствиям.

Наше оружие пока ограничивалось Ruger Mini-14 и очень ненадежным пистолетом Llama 38 калибра, который так часто давал осечку, что мы могли использовать его только как приманку. Нам не нужен был арсенал оружия, но нам нужно было несколько скрытых пистолетов для защиты во время акции. Строгие критерии покупки пистолета затрудняли, если не делали невозможным, его легальную покупку, хотя мы в любом случае исключили этот вариант, поскольку не хотели, чтобы полиция смогла проследить наличие пистолета у кого – либо из нас. Мы решили, что у нас есть только один путь: проникнуть в дом владельца оружия и проникнуть в него.

Брент периодически заглядывал в различные оружейные магазины города, просто чтобы осмотреться. У него был особый талант добывать конфиденциальную информацию, используя методы воображения, которые оказались удивительно полезными для развития нашей маленькой группы. Я называю это талантом, потому что это не то, чему можно научиться или развить, а сложный дар, включающий в себя спонтанность, воображение, дальновидность и смелость. Однажды в конце ноября он бродил по местному оружейному магазину, когда заметил листовку, рекламирующую предстоящее заседание исполнительного комитета Ассоциации горной стрельбы Томпсона. В листовке были перечислены имена руководителей. Осознав полезность этой информации, Брент взял листовку и по дороге домой зашел в правительственное учреждение, где хранилась информация о регистрации избирателей.

Глава восьмая

Фальшивые документы

Всего через несколько недель после моего возвращения из Онтарио наши поиски качественной фальшивой идентификации приняли неожиданный поворот к лучшему. До сих пор у каждого из нас был набор фальшивых удостоверений личности, которые мы получили из информации опроса. Проблема заключалась в том, что эти люди все еще жили в Британской Колумбии, а это означало, что мы все будем вовлечены в отношения друг друга с системой уголовного правосудия. У нас не было решения этой проблемы, пока Брент не наткнулся на нее.

Однажды холодным январским вечером, когда он шел домой со встречи, он мельком увидел большой металлический контейнер для мусора – мусорный контейнер – размером с комнату площадью десять квадратных футов, стоящий в дальнем углу парковки консульства США. У большинства людей этот фоновый объект не вызвал бы никакой мозговой активности, но у Брента он вызвал вдохновляющую мысль. Американское консульство – мусор – отношения могут быть довольно интересными. Любознательная и творческая натура Брента в сочетании с его неортодоксальным мышлением порой могла породить гения.

Брент знал, что вход на стоянку посольства с охранниками в будке находился с другой стороны здания. Он быстро подтянулся, перелез через низкую бетонную подпорную стенку и оказался на парковке. У него был талант незаметно перемещаться по магазинам и, в данном случае, по парковкам. Через несколько секунд он уже стоял за мусорным контейнером, выглядывая из-за его угла, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы шпионить за ним. На другом конце похожего на пещеру пространства он мог разглядеть пару парковщиков, разговаривающих между собой в своей стеклянной кабинке с подогревом.

В остальном вокруг больше никого не было. Холодным воскресным вечером в посольстве было не слишком оживленно. Как вор-домушник, Брент тихо перелез через борт и спустился в металлический мусорный контейнер. К его облегчению, он был единственным живым, дышащим существом внутри него.

У Брента не было предвзятого представления о том, что он ищет, но у него было предчувствие, что в мусоре посольства США должно быть что-то интересное. Когда он наклонился, чтобы собрать макулатуру, то заметил лицо на фотографии, выглядывающее из-под его ботинка. Лицо было на части формы, разорванной пополам. Другая половина была прямо рядом с ним. Форма представляла собой заявление, заполненное некой Аннет Лилликропп, на получение статуса законного иммигранта в Соединенных Штатах. Мозг Брента сразу же осознал важность этой находки. Он быстро просмотрел бланк и увидел, что в нем указаны все ее статистика жизнедеятельности – номер социального страхования, девичья фамилия матери, дата рождения, описание внешности, краткая личная история. Чтобы сделать находку еще более монументальной, повсюду были разбросаны десятки других форм, просто разорванных пополам. Для таких людей, как мы, планирующих жить как беглецы, подобная находка была сродни тому, что открытие первой двуногой окаменелости Люси стало для археологического сообщества. Эти формы предоставили бы нам данные о реальных канадцах, которые переехали в Соединенные Штаты; их деятельность, задокументированная с помощью их идентификации, позволила бы никогда не конфликтуйте с нашими. Так быстро, как только мог, Брент собрал бумаги и запихнул их в большую коробку, которую он также нашел в мусорном ведре. Когда коробка наполнилась, он принялся запихивать бланки в брюки, рубашку и во все другие места, которые смог найти на своем теле. У него было так много разорванных бланков, спрятанных в укромных уголках и закоулках его одежды, что, когда он крался обратно со стоянки, несколько листков бумаги вырвались и безвредно рассыпались по бетонному полу.

* * *

В течение оставшейся части января и февраля мы занимались рассылкой и получением новых удостоверений личности. Нам также удалось раздобыть значительную сумму денег, достаточную для того, чтобы мы трое могли прожить по крайней мере год. Хотя на самом деле у нас не было острой необходимости уходить в подполье и начинать военную кампанию, теперь, когда у нас были все необходимые документы, оружие и деньги, у нас было ложное чувство срочности. Во время серии встреч у Бино мы решили подвергнуть себя небольшому эксперименту, чтобы проверить, готовы ли мы психологически к образу жизни городских партизан. Мы подозревали, что это будет трудно, но у нас хватило дальновидности понять, что было бы разумнее сначала добровольно изолироваться, а не устраивать взрыв, а затем быть вынужденными жить в изоляции, не будучи готовыми к последствиям.

Мы решили, что наш эксперимент с жизнью в качестве беглецов также даст нам возможность сформулировать на бумаге политическую философию и стратегию, на которых мы могли бы основывать нашу будущую боевую деятельность. Дуг ненавидел писать политические трактаты, но мы с Брентом уже довольно давно понимали, что без четко сформулированной политической теории наши действия будут бессмысленными. Если люди не поймут, почему мы действуем, они могут принять нас за правых линчевателей, или наемников, или, может быть, даже просто детей, совершающих опасные шалости. В нашем случае мы были обязаны объяснить радикальному сообществу наши действия, поскольку они неизбежно понесли бы на себе основную тяжесть последствий наших действий.

Куда бы мы пошли? Одной из особенностей Дуга была боязнь покинуть Британскую Колумбию, но весь смысл жизни под землей состоял в том, чтобы избегать встреч с кем-либо, кого мы знали, даже случайно. После многих лет активной деятельности Дуг и Брент могли легко встретить кого-то, кого они знали, в любой точке провинции. Ближайшим крупным городом за пределами провинции был Калгари. Почему не в Калгари?

Переезд туда был бы несущественным для нас с Брентом, но для Дуга это стало бы настоящим испытанием на целеустремленность. Когда Брент предложил Калгари, мы внимательно изучили лицо Дуга в поисках реакции, потому что мы знали, что он никогда не станет открыто выражать свои чувства. Как бы сильно он ни хотел быть мужчиной-феминистом, способным выражать эмоции, Дуг по натуре был подавленным человеком. Когда мысль о жизни в Калгари начала вызревать у него в голове, его лицо приняло озабоченное выражение, а веки быстро заморгали. Несколько минут мы с Брентом просто беззастенчиво смотрели на него, ожидая какого-нибудь ответа. Наконец он начал расхаживать взад-вперед перед кухонным столом.

«Хорошо», – сказал он, резко садясь. «Мы подадим уведомление и уедем первого марта. Кому-то придется остаться здесь, чтобы забрать документы, которых мы все еще ждем».

Он бросил на нас пронзительный взгляд, как будто мы убили кого-то из его семьи.

«Ты хочешь остаться ради этого?» – осторожно спросил я его.

«Нет, я думаю, мы с Брентом должны пойти первыми. Женщине всегда лучше зайти в эти многоквартирные дома, чтобы забрать документы. Мужчины всегда кажутся более подозрительными», – сказал он резким, резким голосом.

«Это не дает нам много времени, чтобы увидеть Энджи, Рейчел и Ника, не так ли?» – сказал Брент, приветствуя наших разных любовников.

«Я думаю, они знают, к чему мы шли последние несколько лет», – сказал Дуг. «Я просто собираюсь сказать Рейчел, что мне нужно уехать на некоторое время. Она поймет. Как и Ник и Энджи».

Мы с Брентом посмотрели друг на друга, приподняв брови, зная, что Дуг только что проявил большую приверженность к тому, чтобы стать городским партизаном, чем кто-либо из нас. Мы часто слышали, как он говорил, что единственный способ пересечь границу Британской Колумбии – это сесть в ящик. Сможем ли мы принести такую же психологическую жертву, когда придет время?

* * *

К середине марта все документы, на которые мы отправили документы, были готовы. Мне пора было уходить. Я проснулась рано, чтобы мы с Ником могли позавтракать вместе, но когда я перевернулась и посмотрела, как он глубоко дышит, у меня не хватило духу разбудить его. Утреннее солнце играло на его алебастровой коже, маня меня обнять его. Внизу звуки начинающего гудеть городского транспорта нарушили безмятежность момента, напомнив мне, что я должен был идти. Было бы так приятно и безопасно остаться здесь. Но я знал, что через час в моем теле будет пульсировать другой вид энергии, побуждающий меня к новому приключению. Я просто еще не был готов к предсказуемой, размеренной жизни. Я должен был следовать своей мечте, невзирая ни на какие последствия. Я в последний раз поцеловала Ника в щеку, затем скатилась с кровати.

Два часа спустя я сидела в автобусе, направлявшемся в Калгари, с одной только одеждой на спине и сумочкой в руке. Я уже преодолела свое нежелание расставаться с Ником и с нетерпением ждала встречи с Дугом и Брентом снова. Вот-вот должна была начаться новая глава в моей жизни. На самом деле все было гораздо драматичнее: вот – вот должна была начаться новая жизнь – новая личность, внешность и образ жизни. Подобно гусенице, я собирался превратиться из одного существа во что-то совершенно другое. Я бы вышел из этого металлического кокона в Калгари, чтобы превратиться в бабочку по имени Лилликропп; очень простую бабочку, которая могла бы незамеченной летать по улицам, через торговые центры в любые места, которые я имел в виду. Я был бы не экзотической разновидностью с огромными разноцветными крыльями, а скорее простым существом, похожим на мотылька, которого никто бы не заметил.

С автовокзала в Калгари я пересела на городской автобус, направлявшийся в университет, на наше условленное место встречи. Проезжая через город, я наблюдал за проплывающим мимо пейзажем, пытаясь прочувствовать свой новый дом. По сравнению с Ванкувером Калгари выглядел скучным городом. Ванкувер окружен захватывающими дух горами, которые могли бы поднять мне настроение после города в любое время, когда я посмотрел вверх. Это город, кишащий различными этническими группами, которые привносят колорит и разнообразие в любые холодные бетонные здания, в которых они заняты. Ярко окрашенные деревянные загородные дома, расположенные в центре города на склонах холмов, отражают множество альтернативного образа жизни.

По дороге в автобусе в свою квартиру я пыталась смириться со своей внешностью. Что-то хорошее обычно приходит из плохого опыта, и этот случай не был исключением. До этого совершенно незнакомый человек мог бы сделать вывод по моей внешности – моим естественным длинным волосам и одежде из секонд-хенда, – что я идентифицирую себя как бунтаря с корнями в субкультуре хиппи. Я пришла к выводу, что моя индивидуальность так же основана на моей внешности, как и индивидуальность любой женщины, которая следит за последними тенденциями моды.

Теперь, в моих шерстяных брюках, черных туфлях-лодочках и стрижке под пуделя, я была больше не Энн, а Лилли, я действительно чувствовала себя отчужденной от образа, который я представила миру, и с этого момента каждый из поверхностных аспектов моей жизни будет соответствовать этому образу. Я надеялся, что смогу смириться с этим, но не потерять себя прежнего. Наша личность складывается из множества мелочей: еда, которую мы едим, вид дома, в котором мы живем, наша одежда, то, как мы ходим, наши друзья и партнеры. Единственной связью, которая была бы у меня со старой мной, были бы Брент и Дуг. Наши отношения были бы так важны. Я уже мог представить, как это было бы разрушительно, если бы они начали рушиться. Без друзей, которых можно навестить, без семьи, с которой можно поделиться прошлым, без доступа ко всем культурным мероприятиям, которые мы посещали, давление на наши взаимоотношения было бы огромным. Не было бы никого другого, с кем мы могли бы поделиться своими разочарованиями, поделиться своими страхами, радостями и любовью. До меня дошла чудовищность нашей изоляции, и я почувствовала себя такой одинокой.

Я вышел из автобуса в нашем милом районе с одинаковыми многоквартирными домами из красного кирпича, не запятнанными мусором или проститутками на углах улиц. Я не жил в таком районе с тех пор, как был ребенком. Я поднялся по лестнице, перешагивая через ступеньку, к нашей квартире и отпер дверь. Брент и Дуг сидели вместе на диване и читали. Когда они увидели меня, они расхохотались, разрушив чары депрессии, которые окутали меня.

«Я не могу поверить, насколько по-другому ты выглядишь!» – Дуг усмехнулся. «Никто из прошлого ни за что не узнал бы тебя, идущего по улице. Откуда у тебя эти шмотки?»

Глава девятая

Взрывы в Чикай-Дансмюр и Литтоне

Где-то в апреле Энджи сказала Бренту, что собирается съездить в Онтарио навестить свою семью. Поскольку наш предполагаемый крайний срок для акции в Чикай-Дансмюр был не раньше мая, Брент решил сопровождать ее и использовать возможность для обсуждения возможных будущих действий против роли Канады в производстве и разработке крылатой ракеты. Компания Litton Systems в Итобикоке, Онтарио, производила систему наведения для крылатой ракеты, а Соединенные Штаты оказывали давление на Канаду, чтобы она согласилась провести испытания невооруженной крылатой ракеты в северной Альберте.

Устройство, которое планировали испытывать, представляло собой не ракету, а летательный аппарат длиной от четырех до шести метров с компьютером для пилота. Пролетая на уровне верхушек деревьев и тем самым избегая радаров, он мог следовать заранее запрограммированным курсом через систему наведения. Он позволял наносить точечные бомбовые удары, поскольку был спроектирован так, чтобы нести ядерную боеголовку, которая взрывалась в радиусе сорока метров от цели. Одна из многих причин, по которой вокруг Litton Systems развернулось протестное движение, заключалась в том, что она была дочерней компанией Litton Industries из Калифорнии и получила контракт на сумму 1,3 миллиарда долларов от США. Министерство обороны изготовит систему наведения в Канаде – с помощью грантов и беспроцентных займов в размере 48 миллионов долларов от Производственного департамента оборонной промышленности канадского правительства. В дополнение к системе управления полетом, на которую приходилось всего 30 % производства завода, Литтон также производил все, от микроволновых печей до программ отображения CF-18 в кабине пилота и систем безопасности для атомных электростанций.

Мы внимательно следили за развитием борьбы с испытаниями крылатых ракет и созданием системы наведения. У Дуга был особый интерес к этому вопросу, потому что в апреле 1980 года, когда он был связан с сообществом Pacific Life, он помог организовать первый антиядерный митинг в Ванкувере. На этом митинге присутствовало около пяти тысяч человек. Пасхальная прогулка за мир в апреле 1982 года собрала в Ванкувере тридцать пять тысяч человек – самый крупный марш за всю историю города на тот момент – и, по самым скромным подсчетам, более ста тысяч человек приняли участие в аналогичных маршах по всей Канаде в тот день. Марши состоялись через два дня после того, как Канада согласилась на испытание ядерного оружия для Соединенных Штатов на полигоне Примроуз-Лейк в Альберте.

Официально Пентагон утверждал, что обширные заснеженные пустоши региона делают его похожим на Сибирь, но некоторые критики, в том числе писатель Питер К. Ньюман в своей книге «Истинный Север: не сильный, но свободный», указывали, что полеты к заранее определенным советским целям будут осуществляться над промышленно развитой Восточной Европой, а не над сушей сравнимо с северной Альбертой. Премьер-министр Трюдо утверждал, что испытания были необходимы для выполнения обязательств Канады перед НАТО и что полеты могут быть использованы в качестве рычага переговоров в переговорах по разоружению с Советским Союзом. Но, утверждал Ньюман, эти крылатые ракеты не были связаны с оружием, которое обсуждали на женевских переговорах по разоружению. Эта ракета была стратегическим оружием второго поколения под командованием США, а не НАТО.

Затянувшаяся кампания в Онтарио против крылатых ракет, нацеленная на завод «Литтон Системз» в Этобикоке, была инициирована группой под названием «Проект конверсии крылатых ракет» (CMCP), целью которой было убедить руководство завода «Литтон» преобразовать его производство, связанное с войной, в общественно полезное производство. Каждую неделю CMCP распространяла среди работников у ворот завода листовки с информацией о разоружении и сообщением о том, что перевод завода на гражданские технологии создаст больше рабочих мест, а также предоставит рабочим более общественно полезную профессию.

* * *

Пока Брент и Энджи были в Онтарио, мы с Дугом собирались провести предварительное обследование всей линии Чикей-Дансмьюир, чтобы убедиться, что строительство линии идет в соответствии с графиком, а также проверить осуществимость проекта. Единственный график, который у нас был, был больше года назад, и строительные проекты были печально известны тем, что отставали. Мы хотели, чтобы наши действия нанесли существенный физический ущерб, который задержал бы строительство и сделал линию менее финансово осуществимой. Мы надеялись, что успешные действия боевиков заставят инвесторов и политиков дважды подумать о поддержке проектов, которые были политически спорными и дорогостоящими для защиты. Мы не разделяли идею символических действий, направленных только на просвещение. Почему бы не предпринять действия, которые могли бы фактически остановить строительство мегапроекта или, по крайней мере, помешать инициированию других проектов?

Было много факторов, которые мы должны были учитывать, прежде чем переносить акцию на «Чикай-Дансмьюир». Мы не хотели саботировать проект после его запуска в эксплуатацию, потому что хотели избежать отключения электроэнергии в жилых районах. Обычные люди почувствовали бы на себе всю тяжесть последствий, если бы больницы, светофоры или другие жизненно важные службы были закрыты, а мы этого не хотели. Лучшее время для саботажа линии было бы непосредственно перед тем, как она была готова к вводу в эксплуатацию. Мы также должны были посмотреть, какая часть линии была самой дорогой. Взрыв нескольких гидроопор или обрушение линий электропередачи не привели бы нанесите большой экономический ущерб, и столбы и линии можно было бы легко отремонтировать. Но если бы мы могли саботировать подстанцию как раз в тот момент, когда она достраивалась, мы нанесли бы удар по B.C. Hydro в ее кошельке. После значительного времени, проведенного в библиотеке за изучением компонентов линий гидроэлектростанций, Дуг пришел к выводу, что реакторы, расположенные на каждой подстанции, были наиболее ценным оборудованием для саботажа. Если бы мы могли взорвать динамит под реакторами, когда они были заполнены маслом, используемым для их охлаждения, они не только были бы повреждены, но и загорелись бы.

Время будет иметь решающее значение. Слишком рано, и мы не нанесли бы максимального ущерба. Слишком поздно, и мы вызвали бы серьезное отключение электроэнергии, что, в свою очередь, настроило бы общественное сочувствие против нас. Мы хотели точно определить наши действия против физических структур, которые угрожали здоровью и счастью населения в целом. Мы не хотели делать ничего такого, что могло бы быть расценено как терроризирование общественности или даже отдельных членов властной элиты. Мы были строго заинтересованы в саботаже проекта, который, как ясно понимали обычные люди, представлял угрозу их наилучшим интересам. Возможно, акт саботажа против линии Чикай-Дансмюр был бы несколько непонятной целью для людей за пределами Британской Колумбии, но люди, живущие в провинции, знакомы с этой проблемой и поймут, что мы выступали против индустриализации острова Ванкувер, а не просто против потока электроэнергии.

Мы также должны были проверить всю линию, чтобы решить, какая подстанция наиболее удобна для доставки взрывчатки и эвакуации с нее. Мы, конечно, не хотели оказаться в ловушке в таком крошечном местечке, как остров Тексада, после взрыва, и мы не хотели, чтобы нас видели несущими тяжелые ящики со взрывчаткой на подстанцию в густонаселенном районе.

Попрощавшись с Брентом и Энджи перед их поездкой в Онтарио, мы с Дугом занялись подготовкой по линии Чикей-Дансмюр. Мы загрузили наш не очень надежный грузовик всем новым снаряжением для кемпинга, накопленным во время наших многочисленных походов по магазинам. Я с нетерпением ждала нашей поездки как возможности для нас с Дугом сблизиться, поскольку мы редко проводили время наедине. У Брента и Дуга была гораздо более давняя история дружбы, и им было комфортно делать все вместе.

Хотя нам было весело, мы почти ничего не говорили. Каждый раз, когда наступало неловкое молчание, моя совесть навязчиво цеплялась за назойливую мысль, что сейчас самое подходящее время признаться в своей неверности. Моя дружба с Дугом была такой, что мое чувство вины из-за того, что я скрывала сексуальную природу своих отношений с Брентом, росло все больше и больше. Внутренние дебаты продолжались: должен ли я признаться или нет? И вот наступило тяжелое молчание.

Дуг был не из тех, кто заводит разговор сам. Я всегда был тем, кто вел разговор между нами, но в этот день злой глушитель, чувство вины, заткнул мне рот. Что еще хуже, он, вероятно, подумал, что мое молчание было вызвано моим дискомфортом в его присутствии. Иначе с чего бы мне быть такой тихой? Нам было весело, и, казалось, больше ничего не шло не так. Если бы только мне не пришлось нести это тяжелое бремя обмана всю поездку. Но если бы я признался, мне пришлось бы нести ответственность за последствия самостоятельно, потому что Брент уехал с Энджи. Что бы я ни делал, это повлекло бы за собой страдания. Если я признаюсь, Дуг может прийти в такую ярость, что решит отказаться от наших планов. Тогда остались бы только Брент и я. Как бы то ни было, мы едва могли осуществить наши планы втроем. Если бы их было только двое, мы бы определенно выглядели преступниками, использующими политику для оправдания каких-то фантастических взрывов. Так или иначе, двое не составляли политическую группу, но трое составляли. Нет, мне лучше было держать рот на замке и страдать от вины за обман, чем ставить под угрозу наши благородные планы.

На следующий день нам удалось проследить маршрут до реакторной станции на острове Тексада, но все, что удалось сделать B.C. Hydro, – это расчистить кустарник для установки башен. После еще одной короткой поездки на пароме до острова Ванкувер мы остановились в Кортни, чтобы спокойно пообедать рыбой с жареной картошкой в приморском ресторане.

Подстанция казалась идеальной для акции во всех отношениях. В пределах видимости не было ни домов, ни зданий. Четыре гигантских дорогостоящих реактора были прикреплены с помощью стальных опор к большим бетонным площадкам, расположенным в форме идеального прямоугольника с небольшим зданием управления, расположенным более чем в ста метрах от ближайшего реактора. Я подумал, что они немного похожи на маленькие космические станции, готовые к запуску на своих бетонных посадочных площадках. Единственными другими предметами внутри корпуса были нефтеперекачивающая установка для реакторов и переносной кран, который, без сомнения, использовался для установки их на место. В остальном это место представляло собой огромное бесплодное ограждение, покрытое гравием, препятствующим укоренению любых растений в его пределах.

Реакторы можно было легко вывести из строя, подложив под них динамит. Несмотря на то, что внутри огороженного двора стоял строительный трейлер, в нерабочее время там никого не было, хотя мы должны были бы подтвердить это, вернувшись поздно вечером. Нам нужно было бы проверить, нанимала ли Hydro охранника в трейлере по ночам или патрулировала его. Даже осматривая местность, мы держались настороже в поисках транспортных средств на случай, если для ежечасного патрулирования была нанята охранная фирма. Это была политически противоречивая линия власти, и оппозиция ей уже имела историю гражданского неповиновения. Для нас имело смысл только то, что Hydro усилила бы меры безопасности для этой подстанции, которая так близка к завершению. Обойдя подстанцию несколько раз, мы пришли к выводу, что нам следует вернуться за неделю до акции и перелезть через забор, чтобы сократить расстояние и поближе взглянуть на реакторы.

* * *

Первые лучи рассвета только начали пробиваться над горами, когда 30 мая 1982 года Дуг остановился перед моей квартирой. Мне было трудно проснуться, когда зазвонил будильник, потому что накануне мы провели день в горах к северу от Сквомиша, перетаскивая около 350 фунтов динамита в пятидесятипятифунтовых ящиках вниз по склону заросшей горы в грузовик. К тому времени, когда мы вернулись, было уже поздно, но я по глупости предложила приготовить бутерброды на весь день, так что мне пришлось задержаться еще дольше, выполняя свой домашний долг.

Я выглянула в окно и увидела, как Дуг выходит из нашего пикапа. Динамит был аккуратно сложен внутри грузовика и накрыт коробками и одеялами, так что его не мог увидеть никто, достаточно любопытный, чтобы заглянуть в кузов грузовика. Я достала сэндвичи из холодильника и положила их вместе с газировкой в холодильник, стоящий у двери. К тому времени, как Дуг постучал в мою дверь, я уже надела кроссовки и была готова к выходу.

Большую часть прекрасного пятидесятипятикилометрового пути на север до подстанции Дансмьюир мы просидели в тишине. Каждый из нас уважал потребность другого подготовиться к этому судьбоносному действию, самому крупному из тех, что мы предприняли до сих пор, и самому опасному. В прошлые выходные мы провели два дня, разбив лагерь в миле вниз по заброшенному железнодорожному полотну от подстанции Дансмюр. Сменяясь, каждый из нас сидел на холме с видом на подстанцию и смотрел в бинокль, высматривая патрули службы безопасности или какие-либо признаки жизни. Затем, когда над горизонтом забрезжил ранний рассвет, все мы перелезли через забор безопасности и осмотрели реакторы, измерив расстояние, чтобы уточнить наши планы на раннее утро 31 мая.

Когда мы завернули за поворот шоссе, в просвете между деревьями показались темные океанские воды Кваликум-Бич, сверкающие на солнце. Большую часть утра было пасмурно, но теперь, когда мы приблизились к подстанции, облака начали рассеиваться. В животе у меня заурчало, когда шины грузовика с ревом пронеслись мимо небольшого ручья Нил, впадающего в залив всего в километре с небольшим от подстанции Дансмьюир. Я сбавил скорость, чтобы мы не проехали мимо лесовозной дороги. Вот оно! Я посмотрел в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что сзади никто не заметил, как мы сворачиваем с главной магистрали. мчались по пустынной лесовозной дороге в облаке пыли, пока не добрались до заросшей тропы, которая сворачивала влево. Проехав несколько сотен метров по тропе, мы выехали на поляну и припарковались. Мы столько раз репетировали наши планы, что не было необходимости разговаривать. Без колебаний каждый из нас схватил рюкзак с крыши грузовика и начал маршировать вниз по железнодорожному полотну гуськом, как солдаты на задании. Я был так погружен в свои мысли и эмоции, что на этот раз не обратил внимания ни на пение птиц, ни на шум ветра в кронах деревьев. На двоих мы несли около 150 фунтов динамита, а также детонирующий шнур, капсюли-детонаторы, устройство синхронизации и болторезы, так что, само собой разумеется, груз был тяжелым. Мысль о том, чтобы вернуться за вторым грузом, ничуть не облегчала задачу. Я не хотел показаться слабым, поэтому каждый раз, когда я чувствовал необходимость отдохнуть, я говорил себе пройти еще сто метров, давая себе время, чтобы обрести второе дыхание. Мы не очень торопились, но было уже далеко за полдень, и нам хотелось немного расслабиться и отдохнуть до захода солнца и того, как придет время закладывать взрывчатку.

Добравшись до подстанции, мы спрятали наши рюкзаки в кустах на опушке леса и снова сели на краю холма над огромным семидесятиакровым загоном. Мы по очереди смотрели в бинокль, высматривая какие-либо признаки человеческой деятельности. Гигантские стальные реакторы выглядели как гротескные скульптуры, выставленные на какой-то неуместной выставке в этой прекрасной дикой местности острова. Я надеялся, что олень и ее оленята не будут питаться травой, окружающей вольер, когда взорвутся бомбы. Я поймал себя на том, что жалею, что нам не нужно было этого делать, но я выбросил эту мысль из головы. Было уже слишком поздно. План был в действии.

Там вообще не было никаких признаков человеческой деятельности. Был только ястреб, парящий на ветру над головой, возможно, высматривающий мышь, которую можно убить. Было так безмятежно и тихо, что трудно было представить, что мы действительно заложим достаточно динамита под эти четыре гигантских монолита, чтобы разрушить их. Каждый реактор весил сто тонн и стоил около 1 миллиона долларов. Стоимость нефтеперекачивающей установки оценивалась в 400 000 долларов. Когда солнце начало клониться к горизонту, Дуг встал и пошел к кустам, чтобы разложить динамит и другое снаряжение. Будет почти темно, когда он помещать их под реакторы, поэтому он хотел быть полностью подготовленным заранее. Только две вещи могли пойти не так с этим действием, прежде чем мы благополучно вернулись в Ванкувер. Во – первых, кто-то мог бы найти динамит до того, как он должен был взорваться, но такая возможность была маловероятной, потому что мы не видели ни души ни в один из выходных, когда мы проводили раскопки. Единственной другой проблемой могло быть что-то не так с устройством синхронизации, но после изучения и создания устройств синхронизации в течение прошлого года Дуг стал экспертом. Он сотни раз испытывал тот, который сам же и сконструировал, и он никогда не срабатывал в нужное время. Так что я не слишком беспокоился о том, что что-то пойдет не так на этом этапе акции. Мой самый большой страх был связан с реакцией общественности. Мы не могли реально остановить завершение строительства линии Чикей-Дансмюр. Мы могли бы сделать его более дорогим и менее политически жизнеспособным, но политическая часть зависела от реакции общественности на этот взрыв. В любой партизанской кампании, малой или большой, успех зависит от широкой народной поддержки.

Наконец солнце скрылось за деревьями на горизонте, и в течение часа свет стал тусклым. Моя роль состояла бы в том, чтобы помочь перенести динамит вниз, в ограждение, затем вернуться на холм и наблюдать в бинокль за незваными гостями. Я должен был свистнуть, если кого-нибудь замечу. Дуг встал и натянул перчатки, затем направился вниз по склону к забору безопасности. Я последовал за ним, таща тяжелый рюкзак через плечо. Поскольку забор безопасности был высотой в восемь футов с рядом колючей проволоки, идущей по верху, мы решили прорезать в нем большую дыру, чтобы мы могли просто войти с тяжелыми рюкзаками. Пока Дуг резал забор парой тяжелых болторезов, я бегал взад и вперед вверх по холму, неся вниз два других рюкзака. Через несколько минут Дуг целеустремленно шел к первому реактору, в то время как я быстро направился вверх по холму, чтобы занять свою позицию наблюдателя.

Дуг аккуратно сложил динамит у стального основания реактора, прямо под панелью управления. Затем он протянул детонирующий шнур от этого реактора к следующему, где аккуратно прикрепил его к другой куче динамита. Я был впечатлен тем, как эффективно и быстро он двигался. Ему потребовалось не более получаса, чтобы подложить динамит и детонирующий шнур под все четыре реактора. Света было как раз достаточно, чтобы я мог разглядеть детонирующий шнур, тянущийся, как длинная пуповина, соединяющая все четыре огромных черных реактора, и Дуга, беззвучно двигающегося между ними, как тень. К тому времени, когда он склонился над последним реактором, предположительно устанавливая устройство синхронизации, ночное небо стало темно-фиолетовым, и звезды начали мерцать. В остальном не было никаких признаков человеческой деятельности – ни огней вдалеке, ни даже отдаленного шума шин на шоссе, который обычно досаждал даже самым отдаленным загородным убежищам. Я чувствовал себя полностью расслабленным.

На протяжении всего этого времени Дуг шел быстро, но ни разу не перешел на бег. Не было никакой необходимости спешить, потому что у нас было достаточно времени, чтобы успеть на паром до того, как хронометражное устройство будет установлено на 1:30 утра. На самом деле, мы бы уже ложились спать, когда раздался бы взрыв. Первое, что мы узнаем о результатах наших действий, появится в новостях где-нибудь на следующий день. Когда Дуг закончил, я едва могла разглядеть его фигуру в темноте, когда он протиснулся через дыру в заборе.

Затем, впервые за все время, он перешел на легкую трусцу вверх по холму ко мне.

«Все прошло отлично! Пошли!» – сказал он, схватив меня за руку и потянув вверх. Сейчас нет времени на разговоры. Я снова почувствовал себя солдатом на задании, когда мы трусцой бежали вдоль железнодорожного полотна к грузовику. Я выехал обратно, не включая фары. Когда мы приблизились к шоссе, мы увидели, что удача была на нашей стороне: снова не было никаких машин. Я включил фары и помчался в сторону Нанаймо. Мне пришлось сосредоточиться на том, чтобы держать акселератор чуть ниже предельной скорости. Мои нервы заставляли меня чувствовать, что я превышаю скорость, но я знал, что это может быть смертельной ошибкой.

Как только мы благополучно направились к парому, мы взволнованно обсудили каждую деталь акции, перепроверив, чтобы убедиться, что мы ничего не оставили на подстанции. Это было гораздо менее страшно, чем магазинная кража, подумала я, и безопаснее. Возможность того, что что-то пойдет не так, казалась очень отдаленной. Я откинулся на спинку сиденья и сосредоточился на том, чтобы вести машину идеально.

«Не забудь остановиться у почтового ящика, чтобы я мог отправить эти коммюнике» – Дуг натянул пару латексных перчаток, прежде чем вытащить стопку конвертов из пластикового пакета из своего рюкзака.

Мы остановились у первого попавшегося красного почтового ящика, и Дуг, не снимая перчаток, опустил туда коммюнике. Мы ни на чем не оставляли отпечатков, но наша судьба была предрешена. В течение двадцати четырех часов четырнадцать организаций и средств массовой информации получат наши коммюнике, в которых будет взята на себя ответственность за взрыв подстанции Дансмьюир.

* * *

После взрыва в Чикей-Дансмюире наша группа держалась в Ванкувере крайне сдержанно. Мы понимали, что живем в опасности, оставаясь там, но мы не были готовы окунуться в андеграунд так скоро после Калгари. Вместо этого мы использовали все возможные меры предосторожности, используя фальшивые документы для аренды квартир, избегая публичных мероприятий, где мы могли столкнуться со знакомыми, и ограничивая наши социальные контакты одним другом на каждого, плюс Джерри, Джули и мать Дуга. Даже в рамках этой ограниченной социальной сферы мы не признались в совершении взрыва. Несмотря на эти меры предосторожности, мы знали, что дни нашей жизни в Ванкувере сочтены. Мы просто откладывали отъезд до следующего действия.

Единственное, что мы решили, – это приобрести еще один грузовик. Стало очевидно, что грузовик, который Брент и Дуг купили в Калгари, был ненадежным, что, безусловно, было неприемлемым качеством в мире городских партизан. Мы не могли позволить себе уехать с места событий и сломать наш грузовик, поэтому мы начали поиск нового транспортного средства – не нового со стоянки, а скорее нового с улицы. Мы поднаторели в наших знаниях превращения украденных автомобилей в легальные, читая малопонятные брошюры, заказанные с последних страниц журнала Soldier of Fortune.

Из нашего чтения мы узнали, что мы можем снять идентификационный номер автомобиля с нашего грузовика и поставить его на угнанный автомобиль той же марки и модели, даже если они были разных годов выпуска. До тех пор, пока грузовики находились на расстоянии нескольких лет друг от друга, только эксперт мог бы отличить их друг от друга. Даже угнанный автомобиль другого цвета не был проблемой, потому что мы просто должны были уведомить страховую компанию о том, что мы его перекрасили. Никто никогда не вышел бы, чтобы проверить, действительно ли он был нарисован. И вот начались наши поиски другого грузовика.

Куда бы мы ни ехали, мы осматривали грузовики, припаркованные вдоль обочин дорог, в поисках одного, похожего на наш, но в лучшем состоянии. Наконец мы нашли один – красивый, большой, коричневый полноприводный автомобиль, который мы в конце концов назовем «Боб». Я полагаю, мы дали ему человеческое имя, потому что это было так важно для нас. Это было больше, чем просто средство передвижения – это было средство бегства. Во многих ситуациях наша безопасность будет зависеть от надежности Боба. У нас появились сильные чувства к Бобу: доверие, чувство комфорта и зависимости.

Украсть Боба было легко, избавиться от грузовика с лимонами из Калгари – нет. Для этого нам пришлось арендовать баллоны с ацетиленом и горелки, чтобы мы могли снять с него серийные номера, прежде чем его утилизировать. Мы сняли идентификационный номер автомобиля Боба и заменили его законным номером с нашего грузовика Lemon. Затем мы поехали на «Лимоне» к северу от Сквомиша, нашли скрытый овраг недалеко от нашей тренировочной площадки и начали процедуру демонтажа старого грузовика из деталей, которые мы могли бы использовать на Бобе в будущем. Затем мы начали выжигать серийные номера с рамы, оси и двигателя, на случай, если кто-нибудь найдет тушу и сообщит о ней в полицию. Потратив целый день на его демонтаж, не осталось ничего, кроме скелета. Еще через десятилетие или два совокупность элементов окружающей среды этого района расщепит его на металлические соединения, из которых он произошел. Вскоре, рассудили мы, это будет гораздо менее вредно для окружающей среды, чем когда мы ездили на нем, используя ископаемое топливо и изрыгая выхлопные газы.

Я начал уделять значительное количество времени заботе о нуждах Боба, особенно потому, что его благополучие оказало бы большое влияние на наше. Я прочитал руководство Чилтона по пикапам Chevy и подружился с механиком, который мог посоветовать мне, если у меня возникнут проблемы. Я решил отремонтировать Боба сам, потому что он был украден, и мы не хотели рисковать, чтобы механик заметил замененный VIN.

Тем временем мы с Брентом все еще обдумывали идею вовлечения Джули и Джерри в наши планы. Несмотря на то, что мы чувствовали, что тяжесть ответственности за их участие ляжет на наши плечи, конечно, амбиции и энтузиазм Джули не позволяли ей сопротивляться. Когда мы услышали от Сапи, что Джули сердится на нее за то, что ее исключили из нашей деятельности, Брент отправил ей сообщения, призывающие ее вложить часть денег, которые она заработала в Джаспере, в покупку Mini-14. Затем мы пригласили ее и Джерри потренироваться с нами в стрельбе по мишеням к северу от Сквомиша. Когда мы узнали, что и Джули, и Джерри купили Mini-14, мы восприняли это как еще одно доказательство того, что они серьезно настроены стать боевиками. Несмотря на то, что мы не отказались от своих оговорок относительно вовлечения их в серьезные действия, мы договорились о тренировках по стрельбе по мишеням в июле. Дуг тоже хотел пойти с ними – он сказал, что им понадобится его помощь в прицеливании их винтовок.

Наконец, после передачи сообщений туда и обратно через Saphie, настал день, когда мы загрузили грузовик разнообразным оружием после ограбления МакКлюра и поехали за Джули и Джерри. Наши планы обеспечения безопасности были непоследовательными. Несмотря на то, что мы договорились не навещать их в их квартире, в тот день мы забрали их. Мы сказали себе, что после Дансмьюира прошло уже несколько месяцев и нет никаких оснований полагать, что их квартира, расположенная прямо под квартирой Сапи, будет находиться под наблюдением.

Как только мы подъехали, Джули вышла из парадной двери с большим рюкзаком и сумкой для винтовки. Джерри, неуклюже ковыляя, последовал за ней с гораздо меньшим энтузиазмом. Он положил сумку с винтовкой и рюкзак в кузов грузовика, затем забрался туда рядом с Брентом. В передней части грузовика было место только для трех человек, так что Джули, Дуг и я делили переднее сиденье. Мы даже не успели выехать из города, как Джули начала высказывать свои опасения по поводу отсутствия у нас интереса к работе с ней и Джерри. Она была не из тех, кто сдерживает свои чувства. «Я уверен, что Сапи сказала тебе, что я злюсь из-за того, что вы, ребята, никогда не приходили повидаться со мной и Джерри». Она многозначительно посмотрела на Дуга.

«Да, она это сделала», – осторожно сказал Дуг. «Я как раз собирался это прояснить. Видите ли, Сапи не имеет никакого отношения к этому решению или, по сути, ко всему, что мы делаем».

«Что ж, я собираюсь перейти прямо к делу», – продолжила она. «Мне было очень больно, что вы, ребята, просто бросили меня как друга после того, как мы вернулись из Джаспера».

«Я не могу объяснить тебе всего, Джули», – сказал Дуг несколько нервно. «Ты нам нравишься, но есть веские причины, по которым мы не задерживаемся, и ты просто должен уважать это».

Она не стала развивать эту тему дальше, но ее лицо говорило само за себя. Я взглянул на нее и увидел, что она слегка надулась. Она была решительным человеком, и когда ей чего-то хотелось, она не принимала отказа. После этого короткого разговора безжалостный стук больших грузовых шин по асфальту создал завораживающий фон для атмосферы тишины, которая охватила нас. Пару часов спустя мы с облегчением увидели уютную маленькую заправочную станцию «Гэри Гилмора», расположенную у подножия гор, приближающуюся к нам, когда мы обогнули один из извилистых поворотов прибрежного шоссе. Как обычно, мы остановились, чтобы размять ноги и выпить кофе. Пока Брент, Дуг и Джули зашли в дом, чтобы купить кофе, Джерри подошел ко мне и начал разглядывать грузовик, как потенциальный покупатель.

* * *

На следующее утро я проснулся в пять, надел свою лучшую и самую чистую одежду и стал ждать Джули. У нас все еще был динамит, оставшийся от нашей первой кражи динамита, но его было недостаточно, чтобы провести еще одну крупную акцию. Джули и Джерри не были вовлечены в дело Чикай-Дансмьюир, и я чувствовал себя подозрительно, делая это расследование с Джули. Впоследствии она будет скомпрометирована любыми будущими действиями, связанными с динамитом, независимо от того, принимала она участие или нет.

Мы добрались до двора Департамента автомобильных дорог вскоре после шести, как раз вовремя, чтобы поискать место, где мы могли бы припарковаться, подождать и незаметно наблюдать, пока грузовик со взрывчаткой не выедет со двора. Мы свернули на боковую дорогу, всего в сотне ярдов от нас, и припарковались. У меня редко была возможность поговорить с Джули наедине, поэтому я воспользовался возможностью, чтобы изложить ее идеи о воинственных действиях. Она сказала мне, что занялась политикой, потому что хотела получить ответы на вопросы о бедности и страданиях. На встречах, посвященных конфликту в Сальвадоре, она обнаружила, что ее привлекает Брент, потому что у него, казалось, были какие-то ответы. Она заметила, что власти игнорируют мирные протесты и законнические призывы по таким вопросам, как крылатая ракета и порнография с применением насилия. Поэтому она начала изучать тактику партизан в Европе, читая книги, которые дал ей Брент. Наконец, когда она начала громить с нами здания, связанные с Amax, по ее словам, это дало ей ощущение силы и заставило ее чувствовать себя менее беспомощной.

Я только начал рассказывать ей, как я стал политически активным, когда мы заметили грузовик, выезжающий со двора Департамента автомобильных дорог, и, конечно же, сразу за ним ехал грузовик со взрывчаткой. Мы подождали, пока он отъедет немного, прежде чем тронуться с места, а затем последовали за двумя грузовиками на приличном расстоянии. В шесть утра движение на горном шоссе было редким, но не было ничего необычного в том, что одна машина следовала за другой по извилистой дороге. Наше наблюдение шло так гладко, что я был немного удивлен, увидев, как мигают поворотные огни на грузовике со взрывчаткой, который вскоре прибыл на нашу миссию.

Дуг, Брент и я все еще тратили много времени на изучение и обсуждение возможных будущих действий. Мы с Брентом очень хотели что-то сделать с круизной проблемой. Мы не хотели, чтобы Direct Action считалась провинциальной группой, а скорее группой с международной политикой, действующей по всей Канаде. Хотя мы не приняли никакого окончательного решения относительно действий против роли Канады в разработке крылатой ракеты, нам понадобится больше динамита, что бы мы ни планировали делать. Мы быстро решили взломать склады с динамитом и забрать все, что в них было.

Несмотря на наши опасения по поводу Джули и Джерри, у них был задний двор, где мы могли вырезать фанеру и раскрасить наш журнал в зеленые и коричневые камуфляжные цвета. Как только это было сделано, мы загрузили его под навес Боба и поехали в отдаленный район недалеко от нашей тренировочной площадки по стрельбе по мишеням, где находился наш второй магазин, спрятанный в лесу на склоне горы. Это был немалый подвиг – дотащить фанеру и собрать ее на склоне этой горы. Мы выбрали участок, который был крутым, покрытым густым, колючим подлеском и усеян острыми, зазубренными камнями. Природные особенности сделали его непривлекательным для туристов и охотников, а также очень опасным для нас, даже без багажа.

Через несколько дней после того, как журнал был готов, мы отправились в путь в воскресенье вечером, в то время, когда большинство людей рано ложились спать, чтобы в понедельник утром отправиться на работу. Мы были благодарны, что у Боба был полноприводный автомобиль с грузоподъемностью около тысячи фунтов, что означало бы, что его можно было загрузить большим количеством динамита, прежде чем разряды прекратятся. В тот вечер мы как раз собирались проезжать мимо двора Департамента автомобильных дорог, когда сочетание любопытства и смелости Брента вдохновило нас на идею.

Когда мы выехали на лесовозную дорогу, я проверил наличие фар в зеркале заднего вида, затем повернул и быстро подъехал к цепному забору, который не был виден с дороги. Брент выскочил из машины и побежал к воротам. Он жестом подозвал Джули, и она поспешила за ним. Секунду спустя она посветила фонариком на замок, чтобы он мог опробовать ключи. И снова инстинкты Брента оправдались. Он победоносно вскинул в воздух кулак с крепко сжатым открытым замком, затем жестом показал мне проезжать. Заперев цепные ворота, мы медленно поехали по лесовозной дороге с выключенными фарами. Ночь была безоблачной, так что лунного света было как раз достаточно, чтобы направлять нас вверх по тропе. Еще через несколько минут перед нами зловеще выросли черные силуэты журналов. Мы начали выгружать ящики с инструментами на росистую траву. Воздух был неподвижен, если не считать стрекота сверчков и лягушек-быков в каком-то лесистом болоте. С шоссе внизу не доносилось ни звука. Мы выбрали для этого подходящую ночь. Едва я поставил ящик с инструментами на пол, как услышал, как Брент взволнованно тявкнул, как койот, что, как я понял, означало, что он нашел ключ от магазина динамита. Да, он был счастливым человеком.

Он подождал, пока мы с Джули окажемся рядом с ним, чтобы открыть дверь. Это было знаменательное событие. Будет ли он пуст или будет полон драгоценного динамитного груза, за которым мы пришли? Он потянул за толстый металлический выступ, закрывавший замок, и тяжелая стальная дверь с шумом распахнулась на металлических петлях. Скрип петель в ночи казался жутким. Дикая природа вокруг нас меня не пугала, но, открыв металлическую дверь, я увидел неизвестное, и у меня по спине пробежал холодок. Может быть, оттуда выпал бы мертвый труп? Опасность и темнота подпитывали мое живое воображение.

Когда дверь медленно открылась, Брент посветил фонариком в густую темноту стальной комнаты, но увидел не паутину, дохлых крыс или трупы, а ряды коробок, аккуратно сложенных на металлических полках. Маленький круглый огонек блуждал внутри, освещая металлическую комнату, тщательно вычищенную. Он посветил фонариком на одну из коробок, чтобы прочесть черную надпись: TOVAL, имя, знакомое нам по изучению взрывчатых веществ Дугом. Это был вид динамита, используемого при удалении породы, потому что он был мощным, но не летучим. Он не мог быть воспламенен огнем или встряхиванием.

Вскоре мы начали осторожно перетаскивать пятидесятипятифунтовые ящики с динамитом из магазина в кузов грузовика. Бренту также потребовалось некоторое время, чтобы найти коробку с запальным шнуром и три коробки капсюлей-детонаторов, необходимых для взрыва. Через некоторое время рама грузовика опускалась все ниже и ниже, пока колодцы для колес едва не касались шин.

Это было очень много динамита, чтобы переместить его. За последние несколько месяцев я разработал строгий режим упражнений, который включал бег трусцой, тяжелую атлетику и отжимания, но даже это не подготовило меня к нагрузке, связанной с переноской коробки за коробкой с тяжелым материалом. Через короткое время у меня заболели руки. Я подумал, что Джули, должно быть, устала, но, будучи настоящим солдатом, она не жаловалась и не отдыхала, пока я этого не делал. Хотя она была примерно на девять лет моложе меня, я знал, что ей, должно быть, больно, поэтому я должен был восхищаться ее выдержкой.

«Это все, что мы можем унести в грузовике с таким грузом», – наконец сказал Брент, когда мы с Джули с благодарностью опустились на землю. Несколько минут мы лежали на спине в мокрой траве, глядя в черное небо, усыпанное звездами. Вдалеке мы могли слышать характерное тявканье койотов, предупреждающих друг друга о своих территориальных границах.

С тем, что, по нашим прикидкам, составляло около тысячи фунтов динамита в грузовике, судя по тому, как он падал при ударах, мы очень медленно поехали по тропе к воротам. И снова Брент запер ворота после того, как мы проехали, так что место происшествия осталось точно таким, каким оно было раньше, без каких-либо следов злоумышленников, кроме наших следов. Наши самодельные магазины находились всего в десяти милях к северу по Сквомишскому шоссе. Ранним воскресным утром мы не пропустили ни одной машины.

По дороге по другой лесовозной дороге, ведущей к нашим магазинам, мы затаили дыхание, покачиваясь вверх и вниз по выбоинам, молясь, чтобы шины выдержали вес и удары, которые они получали. Теперь началась настоящая работа. Вскоре я понял, что никогда раньше не делал ничего более утомительного, чем таскать сотни фунтов динамита в неуклюжих ящиках вверх по склону этой горы. Я помню, как собрал коробки и начал подниматься в темноте, спотыкаясь об огромные осколки камня, которые проделали дыры в моих синих джинсах, сделав меня еще более уязвимым для колючих кустов по пути. В лунном свете я мог видеть белое лицо Джули, покрытое потом и порезами от падений в зарослях и о камни.

По мере того как ночь тянулась, я так вымотался, что перестал беспокоиться о том, чтобы уронить ящики с динамитом на острые камни. Мне было на все наплевать. Я не мог видеть, куда ступаю, потому что пот заливал мне глаза и обжигал порезы на лице. Я не чувствовал собственных конечностей. Я чувствовал себя солдатом в джунглях Вьетнама, выполняющим ночью поисково-уничтожающую миссию. Ближе к концу я действительно пожелал, чтобы, если я уроню коробку, она взорвалась и страдания быстро закончились. Я был уверен, что сила и скорость взрыва будут такими быстрыми, что у меня не будет времени понять, что я умру. Это было бы мгновенно. Живым это показалось бы только ужасной смертью. На самом деле, смерть – это то, о чем я думал во время той миссии – как факт смерти безболезненен, но мысль о смерти – это то, что пугает и причиняет боль.

Невероятно, но мы решили вернуться за добавкой. Я не знаю, что двигало нами дальше. Что ж, Брент так и сделал. Я знал, что Джули не стала бы призывать его остановиться, опасаясь потерять его уважение. Я думаю, что я просто согласился со своей практической стороной, которая говорила, что лучше много страдать сейчас и покончить с этим, чем делать это снова. Мы получили бы столько динамита, что могли бы совершать множество действий, и нам никогда не пришлось бы повторять эту пытку.

К тому времени, когда мы несли последние коробки из последней партии, у меня начался бред. Мысль о том, что одна из коробок взорвется, если мы ее уроним, заставила нас громко рассмеяться. Не было бы никаких признаков ни журналов, ни нас, только огромная воронка в земле. Они должны были бы идентифицировать нас по пуговицам на наших рубашках, которые, вероятно, упали бы на шоссе далеко внизу. Когда я нес одну из последних коробок через подлесок, периодически роняя ее на то, что было под ногами, я заметил липкую желтую слизь на своих руках: содержимое динамитной шашки, которую я проколол, без сомнения. Мне было бы все равно.

Когда мы, наконец, отправились домой, на восточном горизонте в ночном небе появились оттенки серого с розовыми разводами. Мне потребовалась вся моя концентрация, чтобы не заснуть. Я совсем забыла о плане Брента вернуть ключи, но он этого не сделал. Когда мы подъехали ко двору Департамента автомобильных дорог, он разрушил мои размышления, крикнув: «Стой!».

Каким-то образом ему удалось снова подняться, перелезть через забор и вернуть ключи. Все это время я был уверен, что его увидят. Было около 5:00 утра, и я думал, что дневные рабочие прибудут в любую секунду. Как только Брент скользнул в наш грузовик и захлопнул дверцу, я увидела на горизонте машину. Я нажал на акселератор и тронулся с места, прежде чем он подъехал достаточно близко, чтобы можно было разглядеть наш грузовик или номерной знак. Когда мы помчались в сторону Сквомиша, в зеркало заднего вида я увидел, как машина свернула во двор Департамента автомобильных дорог. «Фух» – это было все, что я мог сказать.

Въезжая в Ванкувер, я выдавила из себя улыбку. Одежда Джули и Брента была разорвана в клочья. Ветки и листья цеплялись за их одежду, а царапины и синяки появлялись везде, где была обнажена их кожа. Но хуже всего была липкая слизь, которая каплями стекала по их штанам, рукам и даже лицам. Вероятно, он был наполнен нитроглицерином. Лучше не курить. Что за путешествие!

* * *

В то утро, когда я наконец вернулась в свою квартиру, потребовалось несколько часов, прежде чем я смогла достаточно расслабиться, чтобы заснуть, но как только я это сделала, то уже не смогла проснуться. На следующий день звуки детей на тротуаре внизу, возвращающихся домой на обед, подсказали мне, что уже перевалило за полдень. Я сел в постели, посмотрел на желтую слизь и красные пятна крови на своих простынях и быстро вспомнил нашу экскурсию. Теперь, когда я чувствовал себя хорошо отдохнувшим, я понял, насколько глупо мы поступили, пытаясь втащить так много динамита на этот опасный горный склон в темноте. Только наша удача спасла нас от быстрой и безвременной смерти.

Я была в душе, когда услышала стук Брента в мою дверь. Я обернула полотенце вокруг тела и открыла дверь. Он вошел бодрым и бодрым, размахивая в воздухе парой утренних газет. «Ну, это уже в новостях». Он подошел и обнял меня, но я хотела сначала прочитать газету и оттолкнула его.

– Тебя больше интересует газета, чем я? – сказал он, притворяясь обиженным.

«Ну, мне любопытно, а ты можешь подождать». Я улыбнулся и сел за стол, чтобы прочитать короткую статью о рекордной краже динамита возле Сквомиша. В основном в нем говорилось, что полиция была озадачена кражей двух тысяч фунтов динамита из порохового склада департамента автомобильных дорог 28 июля. Не было никаких признаков взлома стального сарая, в котором хранилась взрывчатка, а другой сарай остался нетронутым. История заканчивалась тем, что полиция полагала, что замок был либо взломан, либо открыт ключом, либо оставлен незапертым дорожным рабочим.

«Я надеюсь, что водителя грузовика со взрывчаткой не уволят из-за этого», – сказала я.

В тот день мы поехали в квартиру Джули и Джерри и обнаружили, что они играют на своих гитарах вместе в сцене домашнего панк-блаженства. Джули все еще хотела поехать в Онтарио, пока ее единственным участием в акции был телефонный звонок с предупреждением. Пока мы разговаривали с ней, Джерри тихо сидел и бренчал на своей гитаре с угрюмым выражением лица. Мы попытались вовлечь его в разговор, но он просто кивнул головой в ту или иную сторону и сказал, что какое бы решение ни приняла Джули, он поддержит ее. Он повторил, что поедет к Чилкотинам, чтобы начать работу над своей хижиной. Я увидела на его лице разочарование из-за того, что Джули предпочла поехать с нами, а не отправиться с ним в горы. Что касается Джули, то она, казалось, была уверена в своем решении и не выказывала никаких признаков сомнения.

Мы планировали уехать в середине сентября, до того, как выпадет снег и вождение станет опасным. Единственным препятствием, оставшимся на пути к завершению нашего плана, был Дуг. Удивительно, но он поддержал меня. Он еще раз выразил свои опасения по поводу того, что мы возьмем Джули с собой, но поскольку он не хотел идти, а нам нужен был кто-то, кто мог бы позвонить, Джули была единственной другой возможностью. Его поддержка основывалась на его убеждении, что прямые действия должны что-то сделать против производства и испытаний крылатой ракеты и что акция в Онтарио покажет, что мы не являемся региональной группой.

Прежде чем мы смогли уехать, нужно было провести много приготовлений. Август мы потратили на приобретение походного снаряжения для поездки по Канаде, изучение противоядерной проблемы и, в частности, крылатых ракет, а самое главное, на совершенствование устройства синхронизации, которое было бы надежным на сто процентов. Наконец, в прекрасный солнечный день в середине сентября мы стояли перед квартирой Брента, чтобы попрощаться. Джерри приподнял окно кабины грузовика на несколько дюймов, заглянул внутрь и рассмеялся.

«Я не могу поверить, что там 550 фунтов динамита», – тихо усмехнулся он. «Что бы ты ни делал, не попади в аварию. Если бы вы это сделали, никто бы не узнал, что произошло. Все, что осталось бы, – это огромная воронка на шоссе и несколько крошечных частей тела, разбросанных на многие мили вокруг».

У Брента, Джули и меня кружилась голова от предвкушения отправиться в Торонто в фургоне, набитом динамитом, кое-какой одеждой и достаточным количеством денег, чтобы пройти через это. Наш план на тот момент состоял из смутной идеи бомбардировки завода в Литтоне, но поскольку мы не могли проработать никаких деталей, пока не добрались туда, удовольствие от путешествия через всю страну затмило любые опасения, которые мы, возможно, питали по поводу серьезности того, что мы собирались сделать. Это была бы моя первая возможность установить открытые отношения с Брентом – почти как медовый месяц, – а для Джули это была бы ее первая поездка за пределы Британской Колумбии, за исключением нескольких коротких экскурсий в Сиэтл. Мы были очень наивны.

Мы добрались до окраин Торонто поздно вечером, смертельно уставшие от долгой дороги. Первый же дешевый мотель, который мы увидели, привлек нас, и на этот раз не было никаких разговоров о том, где спать. Утром, когда шум уличного движения в час пик за пределами нашей комнаты не давал мне больше спать, я встал и купил торонтскую газету. Я просмотрел объявления и обвел квартиры в нашем ценовом диапазоне. За завтраком в пончиковой мы внимательно изучили мой выбор и решили присмотреться к меблированной однокомнатной квартире в ист-энде города. Мы позвонили по телефону и договорились о встрече с хозяином квартиры. Помимо квартиры, нам также пришлось бы арендовать гараж, потому что мы полагали, что бомба должна быть установлена внутри фургона. Детали того, как, когда и где, еще предстояло определить.

Проезжая через город, мы проезжали один этнический район за другим. Это был тот аспект Торонто, который мне нравился больше всего – различные этнические сообщества, которые придавали городу его жизнь, колорит и колорит. В карибском сообществе в Вест-Энде повсюду были маленькие танцевальные бары и ямайские мясные котлеты. Когда мы проезжали через центр города, узкие улочки, вдоль которых выстроились крошечные магазинчики, изобилующие копчеными утками, восточными овощами и лысыми цыплятами, подвешенными за шею, обозначали Чайнатаун. Когда мы добрались до района ист-энд, где находилась квартира, рестораны, рекламирующие мусаку и сувлаки, сказали нам, что это греческая община.

Квартира, расположенная в нескольких кварталах от Данфорт-авеню, представляла собой полуподвальную квартиру в жилом доме. Два основных этажа дома также были заняты арендуемыми квартирами, так что нам не пришлось бы иметь дело с чересчур дружелюбным хозяином. Анонимность была важна. Квартира имела отдельный вход с заднего двора и была меблирована. Удивленные нашей удачей в столь быстром поиске жилья, мы сразу же заплатили арендную плату за первый и последний месяцы, а затем, после ухода домовладельца, осмотрели наш дом и обнаружили, что кухня кишит тараканами. В остальном все было идеально. Мебель состояла из дивана, кресла и телевизора в гостиной; стола, стульев и еще одного дивана на кухне, а также двуспальной кровати и комода в спальне. После того, как Джули обошла и попробовала все стулья, кровати и диваны, она объявила, что будет спать на длинном диване на кухне. Это заявление успокоило мой разум.

«Так куда же нам девать динамит?» – спросила Джули, оглядывая скудно обставленную гостиную. Там не было достаточно большого шкафа для этого, и мы решили просто поставить его на одну сторону комнаты, рядом с телевизором, чтобы не было никаких посетителей. «Пока мы помещаем капсюли-детонаторы и детонирующий шнур в другое место – сказал Брент, – я уверен, что все будет в порядке».

Мы переехали в наших чемоданах, оставив наше самое важное имущества, 550 фунтов динамита, для перевозки после наступления темноты. Следующие несколько дней мы провели, обустраиваясь, но не так, как большинство людей. Джули стала чем-то вроде магазинной воровки, а от дурных привычек трудно избавиться. Хотя мы говорили о том, чтобы отказаться от магазинных краж, ей, казалось, нравился азарт или вызов, связанные с этим. Деньги не были проблемой. Перед отъездом мы заверили ее, что оплатим счет за эту поездку, поскольку это была наша идея. Но, возможно, она чувствовала себя виноватой за то, что не внесла финансового вклада. Довольно часто она приходила домой с такими мелочами, как свечи, чашки и дорогие продукты, которые не были важными, но придавали атмосферу нашей темной маленькой квартире.

Через пару дней после того, как мы приехали, я прогуливался по Чайнатауну, собирая еду на ужин, когда заметил, что вдоль задних переулков стоят маленькие деревянные гаражи. Я решил прогуляться по одному из этих закоулков. Они не были видны с главных улиц и были бы идеальным местом для гаража, чтобы установить нашу бомбу. И действительно, к двери одного из гаражей была прикреплена небольшая табличка «Сдается в аренду». Я записал номер телефона и поспешил домой.

«Мило», – вот и все, что сказал Брент, когда старый китаец показал нам внутреннюю часть гаража. Все было безупречно. «Теперь все, что нам нужно, – это фургон», – сказал он по дороге домой.

В ту ночь мы забрались в грузовик, чтобы осмотреть завод Литтона. Он состоял из семи зданий, обнесенных высоким забором из проволочной сетки, в двух шагах от шоссе 427, большой автострады, которая шла с севера на юг недалеко от международного аэропорта Торонто. Помещение со стеклянными окнами в башне у входа на завод свидетельствовало о высоком уровне безопасности производимой внутри продукции. Мы припарковались на обочине Сити Вью Драйв, улицы, обслуживающей все производственные предприятия, граничащие с автострадой. Другие машины, вероятно, принадлежащие заводским рабочим, были припаркованы параллельно впереди и позади нас. Мы приехали около десяти часов вечера в пятницу, чтобы посмотреть, есть ли ночная смена. Все, связанное с этим действием, должно быть проанализировано, и ничего не должно быть оставлено на волю случая. Главной заботой было гарантировать, что никто не пострадает при взрыве бомбы, и мы хотели выяснить, была ли ночь, когда на заводе никто не работал.

Пока мы сидели в темном грузовике, я не сводил глаз с неподвижного пейзажа завода. Кроме двух сотрудников, передвигавшихся внутри освещенной охранной вышки, не было никаких признаков жизни. «Похоже, они шутят и пьют кофе», – сказал Брент, наводя бинокль на комнату охраны. «Что еще им делать в пятницу вечером?»

* * *

Поздно ночью, когда большинство людей в Торонто ложились спать, мы медленно ездили взад и вперед по жилым улицам в поисках фургона, который мы могли бы использовать для нашей бомбардировки. Нам нужна была новейшая модель, у которой вряд ли были бы механические проблемы. В Ванкувере мы были неравнодушны к подземным парковкам, но в Торонто на таких стоянках обычно были запирающиеся двери или обслуживающий персонал. Мы недолго искали, когда Джули указала: «Есть один». Это был темно-синий фургон, которому, вероятно, было всего несколько лет, с надписью на боку «Gauley-Gage Cartage Co».

Как только я увидел, что он синий, я понял, что это тот самый. Я стал суеверно относиться к нашему гимну «Конец», и в песне говорилось о «синем автобусе, который зовет нас», хотя я должен был признать, что он также мог символизировать полицейский фургон.

Мы припарковались в полуквартале от дома на старой, обсаженной деревьями улице. Выйдя из нашего грузовика, я оглядел окрестности. Это был район среднего класса в Торонто, где жители были не из тех, кто сидит на своих верандах и пьет пиво поздно вечером. В больших старых домах, расположенных в стороне от улицы, были темные окна, а растительность на передних дворах была густой и разросшейся. Это был тот тип района, где поздно ночью было бы трудно увидеть кого-то, сидящего в припаркованном фургоне, из своего окна. Идеальный.

Брент пристроился позади нас с Джули, потому что собирался нырнуть в кусты рядом с фургоном, чтобы высмотреть потенциальных свидетелей и предупредить нас, если возникнет необходимость. Я уже начал привыкать к подобным вещам, но по лицу и голосу Джули я понял, что она нервничает, что меня удивило, потому что она была такой смелой магазинной воровкой. Позже, когда я спросил ее почему, она объяснила, что пребывание взаперти в транспортном средстве вызывает у нее клаустрофобию и уязвимость.

Когда мы добрались до фургона, я просунул «Слим Джим» между окном и дверной рамой и начал прощупывать запорный механизм внутри. Глухой щелчок, и выскочила кнопка блокировки двери. В мгновение ока мы оказались внутри. Джули включила крошечный фонарик и направила его на замочную скважину. Страх сделал ее раздражительной, и она прошептала мне: «Поторопись». Мне пришлось добросовестно выкинуть из головы все мысли, кроме тех, которые были связаны с поставленной задачей. Наконец, когда зажигание было полностью выключено, я выдохнул: «Отлично!» – и спросил Джули: «Ты хочешь сесть за руль грузовика?»

Покачав головой, она вышла из фургона и пошла по улице к нашему грузовику, в то время как Брент подошел и сел в фургон рядом со мной. Я воткнул отвертку в зияющее отверстие, где раньше было зажигание, и включил его. Это был решающий момент. Если бы фургон заглох или сделал что-нибудь необычное, мы бы им не воспользовались, но он тут же перевернулся и замурлыкал, как котенок. Я улыбнулась Бренту и нажала на акселератор.

Мы проехали через весь город в Чайнатаун и свернули в переулок. Джули уже была там, двери гаража были открыты. После того, как мы въехали и закрыли за собой дверь, я, наконец, вздохнула и расслабилась. Мы заколотили окно гаража досками, так что не было никакой опасности, что кто-нибудь узнает о происходящем внутри. Прежде чем Брент вышел из фургона, он открыл бардачок и вытащил красивый складной карманный нож с ручкой из розового дерева. У него была привычка брать трофеи за угоны автомобилей, и этот случай не должен был стать исключением. Я заметил, как он сунул нож в карман, но ничего не сказал.

Теперь, когда опасность миновала, настроение Джули поднялось.

* * *

Брент возвращался на завод Литтона каждую ночь на следующей неделе, всегда обнаруживая дюжину машин на парковке всю ночь напролет. Мы не слишком мучились из-за этого, но смирились с тем, что придумали как можно больше способов предупредить службу безопасности и полицию о бомбе. Чтобы снять напряжение с нашей миссии, мы отправились на концерт The Who, а позже на концерт Джонни Роттена из Sex Pistols в меньшем зале. Концерт Джонни Роттена был уступкой Джули, поскольку она не была большой поклонницей рока шестидесятых. Хотя те вечера были отвлекающим маневром от плана Литтона, я никогда не мог избавиться от своей личности незнакомца в городе, готовящегося осуществить этот грандиозный взрыв. Это было странное чувство – стоять в толпе на концерте и смотреть, как все эти дети веселятся или танцуют, зная, что они, вероятно, вернутся домой в школу или на работу, в то время как мы вернемся в нашу квартиру или гараж в Чайнатауне, чтобы продолжить подготовку к взрыву завода в Литтоне.

Наши планы относительно бомбардировки развивались. Когда мы начали работу над фургоном, мы решили установить бомбу так, чтобы было трудно найти детонирующий шнур и устройство синхронизации. Несмотря на то, что мы не собирались заминировать бомбу, потому что не хотели, чтобы кто-то пострадал, включая полицию, мы хотели создать иллюзию, что она может быть заминирована, чтобы они не вошли внутрь и не отключили устройство синхронизации.

Идея Брента спрятать детонирующий шнур, капсюли-детонаторы и устройство синхронизации под ковром, который мы приклеивали к полу фургона, сама по себе создавала некоторые проблемы. Когда наступила ночь приклеивания ковра, Брент вернулся из хозяйственного магазина с парой галлонов контактного цемента. «О’кей, давайте танцевать рок-н-ролл!» – воскликнул он, воодушевленный своей идеей. «Ковер разрезан, и мы готовы клеить!»

«Итак, согласно инструкции, – сказал я, прочитав упаковку клея, – нам придется работать быстро, потому что после того, как мы покрасили пол фургона и ковер клеем, мы должны оставить его только на несколько минут для высыхания, пока он не станет липким, прежде чем приклеивать они вместе. Нам лучше быть организованными, потому что, как только мы прижмем ковер к полу, мы не сможем поднять его обратно, так что шнур лучше держать в нужном месте».

Каждый из нас схватил большую малярную кисть и начал размазывать контактный цемент по всему полу и ковру. Это не заняло много времени, прежде чем мы израсходовали оба галлона. Но самым важным разделом инструкций был тот раздел, который я только что просмотрел. Еще до того, как мы закончили склеивать, мы начали хихикать и отпускать замечания, которые вызвали взрывы смеха, каких я никогда раньше не испытывал. Шутки не были запоминающимися, но смех, несомненно, был запоминающимся. Смеясь до истерики, я смутно вспомнил предупреждение о последствиях плохой вентиляции: пары клея могут вызвать головокружение или головную боль. Мы, конечно же, испытывали головокружение.

Мы прижимали ковер к детонирующему шнуру, когда Брент заметил, что ковер немного великоват. С заплаканными глазами он достал свой новый карманный нож и надавил так сильно, как только мог, чтобы отрезать лишний кусок ковра.

Динамит все еще был в нашей квартире. Мы не подключали его к капсюлям-детонаторам и электрическому шнуру, идущему к устройству синхронизации, до ночи взрыва. Мы выключили свет в гараже, заперли дверь и, спотыкаясь, вышли в переулок.

«Я думаю, нам нужно сходить куда-нибудь и привести себя в порядок, прежде чем ехать домой», – хихикнула Джули. «Я бы все сделал за один из этих ямайских мясных котлет».

Мы обняли друг друга за плечи и, спотыкаясь, побрели по улице к вест-индскому ночному клубу, где до поздней ночи продавали ямайские мясные котлеты. Мы идеально вписываемся в состав в основном пьяной клиентуры. Часами мы сидели за едой и смеялись над абсурдностью приклеивания ковра поверх электрического шнура, а затем перерезания шнура ножом. Последствия этой катастрофической ошибки еще не дошли до нас.

На следующее утро мы все проснулись со вторым побочным эффектом от нюхания клея: головными болями. «Это действительно утомительно!» – простонал Брент. «Если мы неправильно соединим провода, устройство синхронизации может не сработать». В молчаливом раскаянии мы сидели, удивляясь, как мы могли допустить такую глупую ошибку.

Когда мы вернулись в гараж, мы все еще чувствовали запах паров клея с прошлой ночи. На этот раз нам захотелось блевать, а не смеяться. Мы оставили дверь приоткрытой и сели снаружи на стулья, обдумывая, как мы снова соединим провода вместе. Нам не хватало уверенности в этой области – в конце концов, никто из нас не был торговцем. Наконец воздух показался пригодным для дыхания, и мы набрались смелости попытаться соединить чувствительные провода вместе.

Пока Брент делал сращивание, я наблюдал за его движениями орлиным взором. Мы не могли позволить себе потерпеть неудачу. После напряженных десяти минут мы подсоединили устройство синхронизации к электрическому шнуру и настроили его на срабатывание. Мы расставили наши стулья небольшим полукругом вокруг хронометражного устройства и с нетерпением ждали, когда в нужный момент начнет мигать маленький красный огонек. Через двадцать пять минут маленький красный глаз посмотрел на нас и начал медленно, успокаивающе моргать. Мы издаем коллективный вздох.

* * *

Через несколько дней после угона синего фургона мы решили угнать нашу машину для побега, чтобы в ночь взрыва было не так жарко. Последнее, в чем мы нуждались, так это в том, чтобы полиция остановила нас во время нашего побега, потому что они запомнили описание угнанного автомобиля. Опять же, мы ограничивались кражей старых автомобилей – мы так и не решили проблему отсоединения блокировочных рулевых колонок. Однако Джули гордилась тем, что может определить возраст автомобиля – навыку, которому она научилась у своего старшего брата.

Ранним утром 4 октября 1982 года мы снова бродили по жилым улицам в поисках надежного автомобиля старше пяти лет. Не потребовалось много времени, чтобы найти «Олдсмобиль» 1975 года выпуска, припаркованный в районе среднего класса, похожем на тот, где мы нашли фургон, и через несколько минут мы уже ехали на нем в другой район, чтобы оставить его на ночь. На следующий день мы вернулись и передвинули его. Мы должны были продолжать перемещать его каждый день до ночи бомбардировки.

На следующую ночь после угона «Олдсмобиля» мы снова отправились в путь, на этот раз, чтобы взять вторую машину, чтобы у нас было две машины для бегства, чтобы защитить наш грузовик от взрыва. Мы нашли один и, по иронии судьбы, припарковали его на стоянке отеля Skyline, всего в квартале от завода Литтона. Но у Chevelle 1974 года выпуска оказались проблемы с остановкой, поэтому на следующую ночь, когда пришло время перевозить его, Брент решил просто оставить его на парковке Skyline и забыть о нем, чтобы не рисковать механическими проблемами в ночь взрыва. Это означало, что нам пришлось потратить еще один месяц, разъезжая по улицам, чтобы найти подходящую вторую машину для побега.

Время приближалось. Я почти слышал, как часы тикают у меня в голове, куда бы я ни пошел. Мы назначили дату: четверг, 14 октября, в 11:45 вечера, в ночь перед взрывом, я в последний раз сидел в темноте при мерцании свечей, слушая «Конец». Наедине со своими мыслями, пока Джули и Брент ходили на полуночную пробежку, я поймала себя на том, что мечтаю просто уволиться, купить где-нибудь маленькую ферму с лошадьми и родить ребенка. Я устал от стресса и начал бояться, что что-то может пойти не так. Стоило ли это того, чтобы отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь? Или умереть? Совершать действия, которые подавляющее большинство людей сочло бы безумием? Я никогда не сомневался в своих мотивах. Я не чувствовал себя сумасшедшим, не чувствовал, что меня снедает гнев или у меня есть какие-либо другие психологические проблемы. Но я был глубоко обеспокоен тем, что я видел как продолжающееся разрушение природного мира, истощение человеческого потенциала, и из всего, что я читал, видел и испытал, я не мог видеть, что наше общество становится лучшим местом для жизни, пока основным мотивом является прибыль, постоянно растущий материальный богатство за счет всего остального. Хотя я и пытался представив себе, что я поселяюсь на своей ферме в сельской местности, я знал, что буду участвовать в общественной политике, как только узнаю о какой-нибудь несправедливости в этом районе. Но почему я почувствовал необходимость идти на такие крайности? Казалось, что любой другой курс действий, предложенный обществом, может быть кооптирован системой. Я вздохнул. Может быть, моя потребность действовать была бы удовлетворена после этой бомбардировки, и моя совесть позволила бы мне где-нибудь осесть и научиться извлекать из этого общества все, что только можно, радость. Все, что я знал, это то, что я очень устал и впал в депрессию. Мне нужна была радость, счастье и покой в моей жизни.

Когда песня закончилась, я быстро встал и выключил магнитофон. Почему я был так тронут этой мрачной песней? Было ли это своего рода желанием смерти? Я вздрогнула и задула свечи.

* * *

Вечер четверга, 14 октября, наступил слишком быстро. Когда я запихнула в рот несколько столовых ложек картофельного пюре, мне показалось, что меня сейчас стошнит. Я не могла припомнить, чтобы когда-нибудь так нервничала. У меня болел живот, а руки вспотели. Я оторвала взгляд от тарелки и посмотрела на Джули и Брента, которые ели в полной тишине, и не осмелилась выразить свой ужас словами. Так или иначе, озвучивание этого только заставило бы других нервничать еще больше. Может быть, они питали иллюзию, что я не боюсь, точно так же, как я делал это по отношению к ним. Брент, в частности, не выглядел нервничающим. Он запихивал в рот огромные куски мясного рулета и картофельного пюре. Каждый раз, когда я подносила ко рту ложку белой кашицы, я замечала, что моя рука дрожит. По прошлому опыту я знал, что ожидание действует на нервы гораздо сильнее, чем само событие. Я пожалел, что прямо сейчас не еду на фургоне в Литтон. Каждые несколько минут я смотрела на часы: 9:15 вечера, со вчерашнего дня время мучительно замедлилось.

Брент отодвинул от себя тарелку. Я подпрыгнул. Мои нервы определенно брали верх надо мной.

«Джули…»

Он нарушил молчание. «Я собираюсь дать тебе двести долларов на случай, если что-то пойдет не так и тебе придется уйти. Иди на автовокзал и садись на автобус до Ванкувера, на первый попавшийся, хотя я уверен, что ничего плохого не случится».

Он вытащил бумажник и отсчитал десять двадцаток. Лицо Джули было совершенно белым. Она ничего не сказала, просто положила деньги в карман.

«Ну, нам лучше идти», – сказал он, направляясь в спальню. Я последовал за ним. В спальне я обняла его, прижимая к себе. Возможно, это будет последний раз, когда я снова почувствую его.

Я положила бумажник с фальшивым удостоверением личности и водительскими правами, а также ключи и перчатки в маленькую черную сумочку, которую купила специально для этого случая. Затем я вернулся на кухню, где меня ждала Джули, одетая в свою «обычную» одежду. Мы сели в грузовик и молча поехали в Чайнатаун. Это казалось нереальным, как будто мы были актерами в кино.

Последнее, что нам нужно было сделать, это подсоединить устройство синхронизации к детонирующему шнуру. Это был пугающий шаг из-за малой вероятности того, что неожиданный электрический ток или заряд могут привести в действие капсюли-детонаторы, а следовательно, и динамит, прямо здесь, в центре Чайнатауна. В таком густонаселенном районе это означало бы массовое убийство.

Мы открыли боковые двери фургона, и Брент осторожно взял положительный и отрицательный провода и накрутил их на разъемы устройства синхронизации. Мы испустили коллективный вздох, когда ничего не произошло. 9:45 вечера Ничего не оставалось, как начать бомбардировку.

Брент открыл дверь фургона и помог мне забраться внутрь. Мы купили новые запалы для фургона и двух наших автомобилей для побега, чтобы нам не пришлось использовать отвертки в отверстиях для зажигания. Я вставил ключ в замок зажигания и включил его. От шума заводящегося двигателя мой желудок скрутило еще сильнее. Через несколько секунд выхлопные газы наполнили гараж фиолетовой дымкой. Впервые с тех пор, как мы привезли сюда фургон, Брент полностью открыл гаражные ворота. Желтый свет гаража отбрасывал яркую полосу на черный переулок и искрился в лужах, образовавшихся на выбоинах.

Словно для того, чтобы создать идеальный фон для бомбежки, пошел дождь. Ритмичный свист дворников на ветровом стекле, казалось, был идеально синхронизирован с моим сердцебиением и метрономом секунд, проходящих в моей голове. В 10:15 вечера я задним ходом вывел фургон из гаража и подождал, пока Брент закроет двери и сядет во вторую машину для побега, которую мы припарковали неподалеку. Капли воды на лобовом стекле были похожи на сотни капель масла, которые старые дворники размазали по стеклу, оставив налет, скрывающий все предметы в поле моего зрения. Черт! Нам следовало заменить дворники. Я вытащил из кармана несколько бумажных салфеток, вышел и отчаянно попытался стереть глазурь с лобового стекла, но безуспешно.

Наконец мы были готовы отправиться в путь. Каждое мое движение было обдуманным и целенаправленным. Абсолютно ничего не было у меня на уме, кроме 550 фунтов динамита, сложенного позади меня, и процесса вождения фургона. Мы решили ехать по автостраде до завода в Литтоне, потому что это потребовало бы меньше остановок, запусков и взаимодействия с другими транспортными средствами, что сводило бы к минимуму вероятность того, что произойдет что-то непредвиденное. Я наклонился вперед к рулю, вглядываясь сквозь засаленное ветровое стекло. Приближающиеся фары образовали размытое пятно белого света, устремившегося ко мне, как те, которые вы видите на замедленных фотографиях. Сначала я сжимал руль до тех пор, пока костяшки пальцев не побелели, затем сознательно ослабил хватку, чтобы иметь возможность реагировать на любые изменения в движении. В зеркало заднего вида я увидела, что машина Брента следует за мной по пятам. Он был просто темным силуэтом в темноте.

Мы поехали в район рядом с заводом Литтона, где мы припарковали «Олдсмобиль». Я остановил фургон и подождал, пока Брент выйдет из второй машины для побега и пересядет в «Олдсмобиль». 11:00 вечера Через несколько минут мы уже сворачивали на Сити-Вью-Драйв. Я замедлился до черепашьего темпа, опасаясь, что мы доберемся туда слишком рано, как раз в тот момент, когда все рабочие уходили со смены. Навстречу нам ехала пара отставших. 11:10 вечера. Оглянувшись в зеркало заднего вида, я увидел, что Брент ехал так близко от меня, что почти касался моего бампера. Почему он подъехал так близко? Если я остановлюсь, он ударит меня. Я сбавил скорость еще больше.

Вот оно: Завод № 402.

11:15 вечера я снова оглянулся и увидел, как Брент съехал на обочину и выключил фары. Затем я поднял глаза и был удивлен, увидев, как близко я был к башне безопасности. Яркие лампы дневного света внутри позволили мне разглядеть выражение лиц мужчин. Один парень сидел и просматривал журнал, в то время как другой парень наклонился к нему через плечо, чтобы он тоже мог это видеть. Что-то вроде журнала «Плейбой», подумала я. Посмотрите вверх, вы, идиоты! Для нашего плана было крайне важно, чтобы они увидели, как я паркую фургон. Как они могли скучать по мне?

Фургон слегка накренился, когда въехал через бордюр на лужайку перед домом № 402. Я молился, чтобы это падение не положило конец моему существованию, но я продолжал медленно двигаться по освещенной лужайке к западной стене здания. Я чувствовала себя такой уязвимой и голой, ведя машину по лужайке, а фургон был ярко освещен прожекторами. Я снова взглянул на вышку охраны, но мужчины все еще продолжали, улыбаясь, смотреть в свой журнал. Затем я остановился, дал фургону задний ход и прижал его к стене. Задние колеса смяли живую изгородь, окружавшую здание. Живая изгородь скрывала заднюю часть фургона от глаз охранников, но если бы они посмотрели, то увидели бы его переднюю часть. Я выключил мотор и почувствовал, как мое сердце забилось еще быстрее. Если бы только я мог двигаться так же быстро, как мое сердце.

Повернувшись на своем сиденье, я посмотрел на маленький тумблер хронометражного устройства и еще раз помолился, чтобы, когда я его включу, он не воспламенился преждевременно. Он щелкнул, а потом ничего. Я протянул руку и взял флуоресцентно-оранжевую картонную коробку с приклеенной сверху динамитной шашкой. Я вышел и аккуратно поставил коробку рядом с фургоном, затем запер дверь. На боковой стороне коробки мы напечатали инструкции огромными черными печатными буквами: «Взрывчатка» – внутри этого фургона 550 фунтов коммерческого динамита, который взорвется в любое время в течение 15–25 минут после фургона был припаркован здесь. Динамит будет приводиться в действие двумя совершенно отдельными системами детонации. Не входите в фургон и не двигайте его – он взорвется. Немедленно позвоните в полицию и попросите их перекрыть шоссе 27, Сити-Вью-драйв, Диксон-роуд и другие дороги, окружающие заводы Литтона, а рабочих внутри заводов перевести в охраняемые зоны. Близлежащие отели и фабрики также должны быть уведомлены, чтобы никто не пострадал от взрыва. Поверх этой коробки лежит подлинный образец динамита, находившийся внутри фургона. Это для того, чтобы подтвердить, что это настоящая бомба!

Два раздела этого предупреждения, которые не соответствовали действительности – две детонирующие системы и мина-ловушка – были включены только для того, чтобы быть уверенными, что никто не попытается подделать бомбу.

11:20 вечера Мои ноги были как желе, когда я быстро побежала к машине Брента. Как только я запрыгнул внутрь, я сказал ему, что я совершенно уверен, что охранники не видели, как я парковал фургон. «Я очень надеюсь, что телефонный звонок Джули пройдет нормально, иначе это может обернуться катастрофой!»

В течение пяти минут Брент ехал быстро, но в пределах допустимой скорости, к тому месту, где мы оставили нашу вторую машину для побега. Чем дальше мы удалялись от завода, тем лучше мы себя чувствовали, но я не мог подавить панику, поднимавшуюся во мне. «Все пошло не так, как мы планировали», – подумали мы, отъезжая на второй машине. Вскоре я увидел Джули, расхаживающую взад-вперед по автобусной остановке, где мы договорились встретиться, недалеко от ее телефонной будки. Мы остановились, и она скользнула на заднее сиденье и начала быстро говорить тихим, но испуганным голосом.

Мы бросили вторую машину для побега и пересели в наш грузовик. Примерно через сорок пять минут мы остановились на боковой улочке рядом с нашей квартирой. Тем не менее я чувствовала панику, и мой желудок неудержимо скрутило. Каменное молчание Брента и Джули убедило меня, что они разделяют мои чувства. Как только мы вошли в квартиру, я пошел в гостиную и включил телевизор, чтобы отвлечься от этой бомбежки. Если бы только был какой-то способ узнать, что произошло. Я бездумно переключал каналы в поисках отвлекающего маневра, как вдруг экран потемнел, и трезвый голос прогремел из динамика, объявляя, что программа прерывается важным выпуском новостей. Я никогда раньше не видел, чтобы нормальное вещание прерывалось подобным образом.

Диктор новостей объявил, что на заводе в Литтоне произошел взрыв. На следующем снимке была изображена вереница машин скорой помощи, прибывших на завод, их аварийные огни включились, посылая ярко-красный свет, вспыхивающий на том, что казалось пейзажем вартома. На экране появился репортер, стоящий перед огромным кратером, из которого валил дым. За кратером стоял остов здания с огромной зияющей дырой, вырванной из него бомбой. Толстые стальные опорные тросы свисали с огромных бетонных плит, которые были жестоко разорваны. Но хуже всего – и особенно с нашей точки зрения – было зрелище носилок с телами, накрытыми белыми простынями, которые несли к ожидающим каретам скорой помощи.

Репортер разговаривал с мужчиной, по лицу которого текла кровь из раны на голове. Он рассказывал ей, что ему только что сказали очистить здание, потому что снаружи была бомба, когда ужасный взрыв разнес здание на части и бросил его на землю. Яркие аварийные огни освещали катастрофическую сцену аварийных бригад, репортеров и раненых гражданских лиц, толпящихся вокруг руин завода Литтон позади них. Фургона нигде не было видно – только воронка и груды обломков вокруг него. Если бы я не знал ничего лучше, я бы предположил, что маловероятный сценарий внезапного бомбового удара по Канаде уже реализуется.

В своей голове я слышал, как я кричу. Оставалось сделать только одно – сдохнуть. Я не мог жить с этим. В этом я был уверен. Сколько людей погибло? Мы были массовыми убийцами. Как я должен покончить с собой? У нас был флакон валиума, который мы захватили с собой на случай какой-нибудь чрезвычайной ситуации, и это было все. Хватило ли этого на всех нас? Я сидел, застыв, как приклеенный к месту, не отрывая глаз от экрана.

Джули плакала, а Брент уставился в телевизор, не веря своим ушам. Как могли наши планы пойти так ужасно наперекосяк? «Нам придется бежать в Штаты», – заключил Брент приглушенным голосом.

«Нет», – заверил я его. «Я собираюсь покончить с собой. Я не могу смириться с этим».

«Эти люди. Мы не хотели никого убивать, и я, конечно, не смог бы сейчас предстать перед судом и чувствовать себя политически правым по поводу этого действия» – Джули ничего не сказала, но выражение ее лица говорило о многом.

Она уставилась на экран так, словно смотрела на собственную смерть – серые и белые изображения отражались от ее бледного лица.

Специальный выпуск новостей, казалось, продолжался вечно. Хотя не имело смысла, что кто-то мог знать, что мы это сделали, или знать, где мы живем, я продолжал ожидать, что дверь рухнет, и в комнату ворвется команда спецназа и скосит нас под дождем пулеметного огня. Достойный конец ужасному поступку. О чем мы только думали?

«Должно быть, он сработал рано», – сказал Брент тем же приглушенным голосом.

Как это могло случиться? Мы тестировали его сотни раз, и ни разу он не выходил из строя. Несколько минут мы сидели в тишине, обдумывая эту возможность. Охранники, должно быть, не очистили здание или не перекрыли дорогу.

Целый час продолжалась прямая телевизионная трансляция взрыва в Литтоне. Все это время репортеры, по-видимому, не могли точно сказать, сколько было жертв или раненых. Они будут держать аудиторию в курсе дальнейших событий. Я не помню, как спал в ту ночь. Мы сидели до тех пор, пока небо не посветлело, и обсуждали различные возможности. Должны ли мы покончить с собой или нам следует бежать в Штаты?

* * *

В дни, последовавшие за взрывом, мы ходили по квартире в оцепенении, ища выход из кошмара, от которого мы не могли проснуться. Независимо от того, с какой стороны мы смотрели, мы не могли оправдать или избежать ужасной реальности, в которой мы сильно облажались. Мой первоначальный план побега, самоубийство, начал исчезать вместе с выпусками новостей, уверяющими нас, что никто не погиб и не получил серьезных травм, хотя это никоим образом не освобождает нас от неизбежной вины за то, что мы серьезно ранили невинных людей.

Каждый раз, когда я смотрела на Джули, она, казалось, ходила взад-вперед, заламывала руки и стонала о том, как жаль, что мы использовали так много динамита, что мы не взорвали завод, когда не было никакой возможности, что кто-то может быть внутри, и что копы записали ее голос. Брент потратил много времени, делая заметки в отчаянной попытке найти идеальные слова объяснения и извинения, чтобы добавить их к нашему коммюнике. Я курил и спал, надеясь, что в следующий раз, когда я проснусь, все снова будет в порядке. Бодрствовать было больно – я никогда не мог найти перспективу, которая принесла бы душевное спокойствие.

Первоначально мы планировали отправить наше коммюнике по почте на следующее утро после взрыва. Но, учитывая травмы, мы отложили этот шаг до тех пор, пока не придумаем удовлетворительного объяснения. В стране, находящейся на пороге революции, травмы будут рассматриваться как неизбежное последствие борьбы между противоборствующими силами. Но в Канаде травмы будут рассматриваться в другом свете. Они, несомненно, заставили бы большинство людей поддержать полицию и правительство в любых действиях, которые казались бы необходимыми для подавления движения против круизов. Мы знали, что даже без раненых было бы трудно заручиться поддержкой населения в целом для бомбардировки.

* * *

Взрыв бомбы в Литтоне, безусловно, не был хорошо воспринят группами по разоружению. Они не только осудили взрыв, но и даже предположили, что это могла быть попытка дискредитировать движение. Активисты движения за мир были особенно разгневаны, поскольку они утверждали, что в коммюнике предполагается, что бомбардировка окажет положительное влияние на их усилия. По словам Джульетты Хантли из Христианского движения за мир, единственное воздействие, которое бомбардировка оказала на движение за мир, – это запугивание людей, чтобы они не вмешивались. Что касается какой-либо общественной ценности, которую мог иметь взрыв, общий консенсус движения за мир, по-видимому, заключался в том, что негативное влияние на общественное восприятие движения за мир намного перевешивало ценность того, что еще несколько человек знали о вкладе Литтона в гонку вооружений. Во всяком случае, активисты движения за мир полагали, что взрыв вызвал больше симпатий общественности к Литтону и полиции, что дало им зеленый свет на применение любой силы, которую они сочтут необходимой, на будущих демонстрациях.

В коммюнике также критиковались ненасильственные стратегии и содержался призыв к более агрессивным действиям, что вдохновило Мюррея Макадама из проекта конверсии крылатых ракет написать: «Общество достаточно жестоко, и крылатая ракета – просто ужасный пример этого насилия. Бомбардировки прямого действия увековечивают это насилие». Джульет Хантли написала, что очевидное опровержение стратегии Прямого действия было результатом их собственных бомбардировок: это было неэффективно для остановки Литтона и не вдохновило группы сторонников мира. На самом деле это напугало рабочих и общественность Литтона, что еще больше затруднило получение их поддержки в прекращении гонки вооружений. И Хантли, и Макадам писали, что для групп сторонников мира важно работать вместе в знак солидарности с другими движениями за социальные перемены – процесс, который явно невозможен для такой группы, как Direct Action.

Я констатировал очевидное. «Нам следовало бы потратить больше времени на поиск времени и места, где никого не было бы поблизости. Это было большой ошибкой».

Я предложил прогуляться по Стэнли-парку. Дуг любил гулять по большому городскому парку. Мы поехали вниз и провели остаток дня, гуляя и разговаривая. Это было здорово – снова иметь возможность поговорить с кем-то другим. За последние два месяца мы практически не разговаривали ни с кем, кроме Джули. До меня дошло, что наша социальная изоляция не позволяла нам сколько-нибудь подробно обсуждать плюсы и минусы того, что мы делали. Несмотря на то, что я все еще был привержен осуществлению воинственных действий, в те моменты, когда я испытывал сомнения или рассматривал возможность сделать перерыв, я обнаруживал, что не решаюсь выразите эти чувства. Большую часть времени я не хотел, чтобы меня называли продажным человеком, и, более того, я не хотел им быть. Уровень приверженности, необходимый для принятия мер, сопряженных с такими экстремальными рисками, означал, что мы изгнали все сомнения из наших умов или, по крайней мере, решили не высказывать их. Выражение сомнений в неблагоприятных ситуациях может быть подобно заражению людей со слабой иммунной системой. Если высказываться достаточно часто, сомнение начнет разрушать их решимость до тех пор, пока у них больше не останется решимости продолжать в том же духе.

Я часто задавался вопросом, возможно, у каждого из нас были сомнения, которые мы боялись выразить, опасаясь, что другие сочтут нас слабыми, напуганными или готовыми отказаться от нашей воинствующей политики ради более легкой жизни в качестве юридического активиста. Разве не было бы иронией, если бы мы продолжали совершать воинственные действия, даже если каждый человек предпочел бы остановиться и снова жить нормальной жизнью? Несмотря на то, что эти мысли приходили мне в голову, большую часть времени я все еще был полон решимости продолжать нашу работу. Тем не менее, я должен был признать, что взрыв в Литтоне дал трещины в моей решимости продолжать оставаться городским партизаном до бесконечности. Время от времени какой-то свет пробивался сквозь эти трещины и освещал другую жизнь: либо старую фантазию о жизни на ферме, либо новую – о жизни в Ванкувере в качестве радикала и, возможно, время от времени совершающего небольшие действия.

Часами мы разговаривали, анализируя наши ошибки в деле Литтона и обсуждая возможные будущие действия, но ни разу не обсуждали возможность остановки. Ближе всего я подошла к этой запретной теме, когда речь зашла о ребенке с Брентом, на что он быстро наложил вето. Какое-то время я самостоятельно боролась со своим материнским инстинктом, поклявшись никогда больше не поднимать эту тему. Мне было неловко признаваться, что я хотела иметь ребенка больше, чем быть героическим воином для спасения планеты.

После нашей встречи с Дугом мы отправились в подвальную квартиру Джули и Джерри на Чарльз-стрит, 1947. Я не был так искренне взволнован этим воссоединением. Я легонько постучал в дверь. Когда Джерри открыл его, я увидел тревогу в его глазах за широкой улыбкой, которая озарила его лицо.

* * *

Дующего холодного ветра было недостаточно, чтобы остановить пот, заливающий мне глаза. Еще один круг. Из всех парков, в которых я бегал трусцой за последние несколько лет, Белл-парк был худшим. Он был таким маленьким, что мне пришлось пробежать вокруг него около ста раз, чтобы пробежать пять миль, но оно того стоило. Согласно статьям, которые я читал, интенсивные физические упражнения стимулировали мозг выделять естественные эндорфины, которые действовали очень похоже на синтетический химический морфин, как обезболивающее. Я всегда чувствовал себя прекрасно после хорошей пробежки: энергичный, расслабленный, ясный и умиротворенный. Для меня бег трусцой служил двум целям. С одной стороны, это помогало поддерживать высокий уровень физической подготовки, что могло бы пригодиться, если бы мне когда-нибудь пришлось убегать от полиции, или убегать из здания, или просто убегать от охранника во время кражи в магазине. С другой стороны, бег трусцой помог мне справиться со стрессом, вызванным нашим неестественным образом жизни. Бег трусцой был для меня почти религиозным ритуалом. Каждое утро, после того как мы вставали и собирались вместе позавтракать, я всегда отправлялся на пробежку, где бы мы ни жили.

Закончив свой последний круг в тот день, я отправился на прогулку, чтобы освежиться перед возвращением домой. Наш дом на Салливан-стрит был ветхим, обшитым вагонкой, скрытым от маленькой жилой улицы деревьями и разросшимся кустарником. Прямо за домом находился торговый центр Lougheed, в котором, что весьма кстати, находился большой магазин Woolco, где Брент был свидетелем привлекательного пикапа Brink. Почти каждый день кому-то из нас приходилось ходить в торговый центр, чтобы позвонить по телефону или купить продукты, время доставки которых совпадало с временем доставки daily Brink сразу после полудня.

Когда я вернулся в дом, Брент собрал сигнальную лампу, новые свечи зажигания и инструменты, чтобы помочь мне установить время и заменить свечи зажигания на нашем грузовике. Мне не нужна была его помощь, но я догадался, что ему больше нечем заняться. Мне никогда не нравилась его помощь, потому что я обнаружила, что Брент, как и большинство мужчин, имел тенденцию брать верх и указывать мне, как все делать, прежде чем я успевала сама все обдумать. До того, как я связалась с женской группой Hat Creek, я никогда не могла до конца понять, почему я всегда чувствовала раздражение, когда парень помогал мне выполнять традиционные мужские обязанности. Благодаря нашим беседам в этой группе я осознал динамику, которая слишком часто влияет на отношения мужчин и женщин, когда они работают вместе. Мне казалось, что мужское эго часто нарушалось, когда женщина брала контроль на себя или знала больше о задачах, которые традиционно были мужской сферой. Большинство мужчин, казалось, были напуганы возможностью того, что женщина может быть лучше в автомеханике, столярном деле, сантехнике или любой другой работе подобного рода, и они чувствовали себя обязанными предложить свои предложения или взять инструменты, чтобы показать ей, как это должно быть сделано. Я не думаю, что у мужчин вообще есть плохие намерения, когда они делают это; это просто следствие пола. По моему мнению, Брент ничем не отличался от других.

Смирившись с необходимостью работать с ним, я решил, что не позволю ему взять верх ни морально, ни физически. С решительным видом я собрала инструменты, которые он разложил на кухонном столе, и пошла к грузовику, а Брент последовал за мной. Я открыл капот и начал наносить флуоресцентную маркировку на лопасти вентилятора, в то время как Брент нашел розетку, чтобы подключить газораспределительный пистолет.

Заключение

Как это всегда бывает во время любой воинствующей политической кампании, после взрывов последовала соответствующая кампания полицейских репрессий. Эта кампания преследовала целый ряд целей. Полиция смогла использовать безумный страх, который нагнетали средства массовой информации по поводу так называемой террористической угрозы, чтобы оправдать рейды и аресты общественных политических активистов, не опасаясь безнаказанности. Кампания использовалась для сбора разведданных о радикальном сообществе, но также была частью хорошо спланированной программы борьбы с повстанцами с явной целью криминализации и подавления той части левых, которая была вовлечена в какие-либо прямые действия. В условиях современной глобальной экономики эта стратегия ничем не отличается от кампаний в других частях мира.

Сразу же после взрывов в Red Hot Video некоторых женщин из феминистского сообщества полиция вызвала на допрос и пригрозила арестом, если они не будут сотрудничать. Им показали списки женских организаций и попросили указать женщин, которые, по их мнению, были причастны к взрывам. К счастью, ни одна из женщин не стала сотрудничать, и полиция не выполнила свои угрозы. Однако после наших арестов некоторых из этих женщин задержали и снова пригрозили обвинениями, если они не дадут информацию. Хотя женщины никогда не сотрудничали, запугивание оказало сильное влияние на их жизнь.

В Ванкувере после наших арестов была создана группа поддержки «Освободите пятерых», чтобы помочь нам с нашей юридической защитой. Полиция выделяла людей из этой группы – людей, которые, как они подозревали, были более уязвимыми и, возможно, менее информированными о своих правах, – и пыталась заставить их дать показания. И снова попытки найти информаторов провалились, но полиция продолжала следить и фотографировать наших близких сторонников. Слежка была настолько интенсивной, что включала наблюдение за нашими близкими друзьями в их домах, на рабочих местах и в местах встреч, слежку за их транспортными средствами, а также прослушивание их телефонов. Двое полицейских посетили босса активистки и сказали ей, что ее сотрудница подозревается в «террористической» деятельности. Другую женщину подобрали на улице и шантажировали угрозой уголовного преследования, если она не донесет на подругу, которую они подозревали в участии в «Прямом действии».

16 февраля 1983 года, после собрания сторонников, полиция провела обыск в домах четырех женщин, присутствовавших на собрании. В одном доме полиция сказала двум женщинам: «Мы знаем, что вы лесбиянки», подразумевая, что это была преступная деятельность. В другом доме полиция выбила дверь. Из этих домов полиция забрала дневники, плакаты, письма, заметки, адресные книги, фотографии, пишущие машинки, легальные винтовки, бронежилеты, кларнет, серьги, замки, ботинки, кроссовки, ремни для боеприпасов и бумагу с логотипом. Предметы, конфискованные в ходе этих рейдов, поражают своей законностью.

После наших арестов полиция также попыталась заручиться поддержкой Ванкуверского кредитного союза Community Congress for Economic Change (CCEC), чтобы проверить банковские счета Дуга Стюарта и Брента Тейлора. CCEC отказалась подчиниться, поскольку у полиции не было санкционированного ордера на обыск.

В Торонто кампания репрессий мало чем отличалась. 13 июня 1983 года полиция провела обыск в доме на Кембридж-авеню, где была сосредоточена большая часть вспомогательной работы в Торонто. Политическими преступлениями, перечисленными в ордере на обыск, были подстрекательство к клевете, саботаж с целью подрыва национальной безопасности, организация абортов и поджог оружейных складов в Монреале. Чрезмерное усердие полиции проявилось в использовании обвинения в подстрекательстве к клевете, обвинения настолько устаревшего, что оно не использовалось уже пятьдесят лет. Подстрекательская клевета означает пропаганду применения силы для свержения правительства без надлежащих полномочий. Возможно, для того, чтобы предоставить доказательства этого неясного обвинения, в ордере на обыск был указан ряд предметов, включая Бульдозер, видеозапись судебного процесса с помощью средств массовой информации и любую переписку с обвиняемым. На момент обыска выпуск «Киллдозера» находился в производстве, и в ордере на обыск указывалось, что при изъятии этого экземпляра полиция изъяла наборные галеры вместе с оригинальными статьями и списком рассылки.

Во время рейда полиция дала понять, что дом уже некоторое время находился под электронным наблюдением. Они выдвинули обвинения против женщины, которая не принимала непосредственного участия в политической деятельности, для которой слежка якобы была юридически оправдана. Эти обвинения были очень серьезными: организация аборта, приобретение инструментов для аборта и два обвинения в краже. Полиция предложила снять с нее обвинение в организации аборта, если она согласится донести на кого-либо из террористов «Литтон». Она не стала – и не могла – сотрудничать, потому что ничего не знала о взрыве в Литтоне. После обнаружения нескольких косяков полиция также предъявила обвинения еще четверым в хранении марихуаны.

Полиция использовала налет на дом на Кембридж-авеню, чтобы выдвинуть преувеличенное количество обвинений в тщетной попытке получить информацию о политической деятельности других людей. Следуя последовательной схеме, люди, живущие в доме, не доносили на других политических активистов, несмотря на то, что им угрожали в общей сложности восемнадцатью обвинениями.

Еще до наших арестов произошел еще один эпизод преследования (в дополнение к тем, которые упоминались ранее в книге), связанный с Брайаном Берчем, участником проекта конверсии крылатых ракет (CMCP). Он был подобран на улице полицией в машине без опознавательных знаков 11 января 1983 года. Его ложно обвинили в вождении, а затем в течение получаса допрашивали о взрыве, движении за мир и газете «Торонто Кларион». Полиция подобрала его и повез его по центру Торонто, сказав ему, что они ищут кого-то с его именем, который разыскивался за нарушение правил дорожного движения в Британской Колумбии. Он сказал: Они спросили меня, поддерживаю ли я взрыв, и я сказал, что да».

В июне 1983 года еще одному болельщику «Торонто» было предъявлено обвинение в мошенничестве с пособиями на сумму более 200 долларов. Это было через год после предполагаемого преступления, и это было в то время, когда он был частью группы поддержки, что заставило одну из них поверить, что обвинения были политически мотивированными. Он получил социальный чек на 700 долларов, когда был зарегистрирован с разрешением продавца на владение бизнесом под названием Focus Books and Art Store. Он также был вызван на допрос 9 августа 1983 года той же полицией, которая провела обыск в доме на Кембридж-авеню. Они сказали ему, что его могут обвинить в заговоре при взрыве в Литтоне, если он откажется давать показания против пяти человек, заключенных в тюрьму в Ванкувере.

Преследования, рейды и обвинения в Ванкувере и Торонто были частью продолжающейся кампании репрессий, которая началась в 1982 году с рейдов в офисах Альянса за ненасильственные действия CMCR (ANVA) и в домах активистов этих групп, выступающих против круизов. Многие из этих рейдов состоялись после наших арестов, в то время, когда полиция знала, что у них есть достаточно улик против нас, что еще раз наводит на мысль, что целью рейдов было запугать и привлечь к уголовной ответственности людей, поддерживающих наше дело. Полицейские репрессии, несомненно, вселили страх в радикальное сообщество, психологически удерживая некоторых людей от выполнения вспомогательной работы и особенно откладывая такую работу, как публикация «Киллдозера» и организации прочойсеров. Репрессии также вызвали раскол среди левых, поскольку люди начали сосредотачивать энергию на том, чтобы отстаивать свою поддержку воинствующих активистов или критиковать тех, кто это сделал.

Эпилог

После страшного пыточного следствия нам было приказано предстать перед судом по более чем ста обвинениям. Сначала мы обсуждали возможность использования судебных процессов в качестве политического форума для разоблачения проблем разрушения окружающей среды, ядерных технологий и порнографии, но вскоре мы поняли тщетность попыток достичь этой цели во время судебного процесса, полностью контролируемого системой правосудия.

Корона разделила наши обвинения на пять отдельных судебных процессов. Заговор Бринка будет первым. Мы ожидали, что этот судебный процесс фактически криминализирует наши действия, потому что было маловероятно, что присяжные или общественность поймут, что какое-либо из обвинений – в краже автомобилей, оружия и заговоре с целью совершения ограбления – носит политический характер. Мы понимали, что как только освещение этого первого судебного процесса в средствах массовой информации испортит отношение общественности, ни одному присяжному в Британской Колумбии будет практически невозможно понять политические мотивы, стоящие за другими обвинениями.

В марте 1984 года, еще до окончания суда над Бринком, Джули и Джерри решили признать себя виновными по пяти пунктам обвинения каждый: заговор с целью ограбления бронированной машины Бринка, хранение оружия с «целью, опасной для общественного спокойствия», кража трех автомобилей, хранение краденого имущества и поджог раскаленного видео в Порт-Кокитламе. Джули также признала себя виновной еще по двум пунктам обвинения: хранение взрывчатых веществ в опасных целях и организация взрыва в «Литтон Индастриз», Торонто. Джули приговорили к двадцати годам, а Джерри – к десяти.

Когда присяжные по делу о заговоре Брента вынесли свой вердикт, они признали его и меня виновными по всем пунктам обвинения. Дуг был признан виновным по обвинению в хранении оружия. К тому времени мы уже провели пятнадцать месяцев в тюрьме, и нам предстояло еще четыре судебных процесса. Когда наши адвокаты сообщили нам, что наш судья Сэм Той не собирался признавать допустимыми какие-либо доказательства, которые он не считает относящимися к делу, мы поняли, что не будет никакой возможности политизировать процессы над Cheekeye, Red Hot Video или Litton. Теперь, когда мы были в тюрьме и предстали перед судом, наши действия и способности политизация мероприятий была крайне ограничена. Мы больше не играли на нашей площадке. Мы играли по их правилам, и они определяли все правила. Судья Той совершенно ясно дал понять, что если бы мы использовали защиту по необходимости, в которой человек утверждает, что совершенные им «преступления» были необходимы для предотвращения еще более тяжкого преступления, его постановления определили бы узкую правовую границу допустимости доказательств. Тем самым он сделал бы этот вид защиты невозможным. Мы также полагали, что если бы мы продолжали представлять правовую защиту, то, по сути, дали бы доверие к судебной системе, что резко контрастировало бы с нашей политикой до нашего ареста. Я считаю, что даже признание себя невиновным во время суда над Бринком было ошибкой, потому что это заявление дало людям понять, что мы надеемся на оправдательный приговор и что мы готовы играть по правилам судебной системы, чтобы получить некоторую личную свободу. Вместо того чтобы продолжать посылать сбивающие с толку послания левым и, на личном уровне, позволять втягивать себя в многолетние судебные процессы, мы решили признать себя виновными и произнести речи с политическими приговорами. В конце концов, эти заявления были единственными политическими жестами, кроме неучастия в судебных процессах, которые нам были разрешены.

Через несколько месяцев после суда над Брентом мы признали себя виновными по обвинениям, которые у нас не было надежды опровергнуть, в то время как некоторые обвинения были либо сняты, либо оставлены в силе. Дуг Стюарт был приговорен к десяти годам лишения свободы после признания себя виновным во взрыве на гидроэлектростанции в Британской Колумбии и обвинении в хранении оружия. Брент Тейлор был приговорен к двадцати двум годам лишения свободы за незаконное хранение взрывчатых веществ и оружия, грабеж, заговор, взлом и кражу оружия, хранение краденого имущества, кражу трех автомобилей и взрыв в Литтоне. Я была приговорена к пожизненному заключению за сговор с целью ограбления инкассаторов, взрывы на гидроэлектростанции и в Литтоне, поджог в Red Hot Video, незаконное хранение взрывчатых веществ и оружия, угон автомобилей и хранение краденого имущества.

После нескольких лет перехода из тюрем строгого режима – через тюрьмы среднего – в тюрьмы минимального режима, к январю 1990 года мы все были освобождены условно-досрочно, хотя некоторые из нас все еще находились в исправительных учреждениях. Хотя мы вышли из тюремной системы без физических шрамов, никто никогда не выходит без эмоциональных и духовных шрамов, которые, по сути, превращают его или ее в другого человека, отличного от того, кто попал туда.

Стоят ли эти шрамы того? Способствовали ли взрывы каким-либо положительным образом прекращению строительства линии электропередачи Чикей-Дансмюр, расширению франшизы порнографии Red Hot Video или производству и испытаниям крылатой ракеты в Канаде? На эти вопросы нелегко ответить, потому что последствия взрывов не могут быть изолированы от совместных усилий многих людей, вовлеченных в различные движения вокруг этих проблем.

* * *

Когда «Прямое действие» начало свою воинственную кампанию, у нас не было никаких иллюзий относительно того, что мы сможем изменить общество самостоятельно. Мы знали, что ни одна демонстрация или бомбардировка не приведут к каким-либо существенным изменениям. Но мы надеялись привнести в движение за социальные перемены более воинственную политическую философию и действия. Мы надеялись показать людям, что мы не должны позволять юридическим границам, определенным теми, кто находится у власти, определять, как и когда мы будем протестовать.

Существует много различных форм прямого действия, некоторые из которых более эффективны, чем другие, в разные периоды истории, но в сочетании с другими формами протеста прямое действие может сделать движение за перемены более эффективным, открывая пути сопротивления, которые нелегко использовать или контролировать государству. К сожалению, люди внутри движения ослабляют свои собственные действия, не понимая и не поддерживая различные доступные тактики. Вместо того, чтобы сформировать единый фронт, некоторые активисты считают, что саботаж разрушительной собственности со стороны протестующих находится на том же уровне, что и насилие со стороны государства и корпораций. Это уравнение не более точно, чем утверждение, что покой концентрационного лагеря – это тот же самый покой, который можно найти в здоровом обществе. Если мы признаем, что все виды насилия одинаковы, тогда мы согласились ограничить наше сопротивление тем, что государство и корпорации сочтут приемлемым. Мы стали умиротворенными. Оставаясь пассивным перед лицом сегодняшнего глобального разрушения людей и окружающей среды, мы оставим более глубокие шрамы, чем те, которые являются результатом ошибок, которые мы неизбежно совершим, принимая меры.

Content

Энн Хэнсен
Прямое действие: мемуары городской партизанки

Радикальная борьба против капитализма и патриархата

Предисловие автора

Введение Где-то рядом со Сквомишем

Глава первая Как это началось

Глава вторая Европейское влияние

Глава третья В Ванкувере

Глава четвёртая Решение принято

Глава пятая «Прямое действие»

Глава шестая Борьба начинается

Глава седьмая Приобретение оружия

Глава восьмая Фальшивые документы

Глава девятая Взрывы в Чикай-Дансмюр и Литтоне

Заключение

Эпилог