Айрис Чан

Нанкинская резня

Iris Chang

The Rape of Nanking. The Forgotten Holocaust of World War II

© 1997 by Iris Chang

© 2011 by Brett Douglas

© Перевод на русский язык ООО «Питер Класс», 2023

© Издание на русском языке, оформление ООО «Питер Класс», 2023

* * *

Сотням тысяч жертв Нанкинской резни

Предисловие к российскому изданию

Скорее всего, большинство из вас даже не слышало об этом событии. Нанкинская резня, история о том, как японцы в декабре 1937 года истребили сотни тысяч невинных мирных жителей в столице их врага. Сегодня разные независимые друг от друга источники говорят как минимум о 300 тысячах убитых с чрезмерной жестокостью жителей Нанкина. Для сравнения, число погибших среди гражданского населения в Хиросиме и Нагасаки составило 210 тысяч человек.

Резня в китайском городе и окрестностях длилась семь недель. Отдельные японские военные соревновались друг с другом количеством убитых и изобретенными новыми видами издевательств.

Под этой обложкой Айрис Чан собрала свидетельства не для слабонервной и впечатлительной публики.

Лишь немногие из местных жителей Нанкина сумели уцелеть, спрятавшись в квартале, где находилось к тому моменту уже брошенное персоналом американское посольство, своеобразной «зоне безопасности», куда японцы не смогли зайти из-за противодействия всего двух десятков (!) граждан из США, Германии, Дании и России.

Что является более циничным – пройти мимо очередного бесчеловечного военного эпизода или попытаться, пусть испытывая естественное отвращение, заразить совершенно неподготовленного читателя чем-то нестерпимо невыносимым, тем, что останется в его памяти на всю жизнь? Навечно.

Об ужасах Второй мировой знают практически в каждой российской семье. На фронтах, в плену и в тылу погибли, были замучены и умерли от голода миллионы человек. Любая военная трагедия близка сердцу любого из нас, поэтому мы надеемся, что книга будет принята российской аудиторией.

Отдельного внимания заслуживает биография автора «Нанкинской резни». Айрис Чан (Iris Chang) родилась в США в семье тайванских эмигрантов. Ее дед и все его семейство чудом не погибли, сбежав из города буквально за несколько дней до трагических событий. Еще с детства Айрис слушала рассказы о страданиях ее семьи и китайского народа во время войны.

При жизни Айрис успела издать три книги, одна из которых, «Нанкинская резня. Забытый холокост Второй мировой войны», принесла ей славу и признание в исторических и писательских кругах. Выход книги в 1997 году был приурочен к печальной дате – 60-летию нанкинских событий. И, что самое удивительное, труд Айрис стал первой англоязычной монографией, посвященной теме шестидесятилетней давности.

«Нанкинская резня, учиненная японской армией в городе с населением в 1 миллион человек, стала, пожалуй, самым мрачным и изобилующим ужасами эпизодом варварства за столетие. И все же это было в значительной степени забыто, пока Айрис Чан не сделала это своей темой», – отреагировал в рецензии на 15-е (!) переиздание за первый год продаж (!) книги «Нанкинская резня» обозреватель «The Washington Post» Джордж Уилл. – «Ее книга <…> стала бестселлером, стимулировала проведение семинаров и конференций в Гарварде, Йеле, Принстоне и многих других местах и помогает тем уважаемым японцам, которые борются с официально навязанной их стране амнезией относительно того, что делала Императорская армия в декабре 1937 и январе 1938 годов»[1].

Популярность исторического произведения Айрис оказалась настолько высока, что добралась даже до стен Конгресса США, который после ряда слушаний принял резолюцию, призвавшую правительство Японии покаяться за военные преступления прошлых лет.

Нужно ли говорить, что в Японии многие в штыки встретили книгу Айрис. Труд американской писательницы с китайскими корнями долгое время был под запретом на островах, но и после кратковременного разрешения к публикации, произведение вновь оказалось изъятым из продажи под давлением экстремистов правого крыла.

Известный японский писатель Харуки Мураками, автор «Андеграунда»[2], обладающий определенной смелостью в собственных высказываниях, отреагировал на запрет книги «Нанкинская резня» так: «Сегодняшние японцы не хотят видеть то, чего они видеть не хотят. Они предпочитают выбирать из всего только светлые стороны. Возможно, они устали быть обвиняемыми. Я не знаю. Но для меня самое важное, что такое может случиться снова. Я очень боюсь этого. Если б я был уверен, что ничего такого больше не случится, никогда, – меня бы не волновало, что японцы забыли свое прошлое. Но я не уверен. Я принадлежу к поколению идеалистов 60-х. Мы действительно верили, что мир станет лучше, если очень постараться. Мы очень старались – но в каком-то смысле все равно проиграли. Однако я пытаюсь пронести чувство этого идеализма через всю жизнь. И до сих пор верю, что идеализм способен сделать много хорошего в будущем… Если честно, я даже не знаю, что сказать обо всех этих ревизионистских движениях. Я думаю, они (японские националисты) – просто безмозглые идиоты»[3].

Работа над «Нанкинской резней» не прошла даром для здоровья писательницы. После выхода книги Айрис погрузилась в депрессию, приведшую в 2004 году к нервному срыву. На короткое время ее поместили в психиатрическую клинику с подозрением на маниакально-депрессивный психоз. Утром 9 ноября 2004 года Айрис была найдена мертвой, скончавшейся «от огнестрельного ранения, нанесенного себе самой в своей машине на сельской дороге к югу от Лос-Гатоса, Калифорния»[4]. На момент смерти Айрис было всего 36 лет.

В 2007 году в память об Айрис режиссер Билл Гуттентаг снял по мотивам книги «Нанкинская резня» документальный фильм «Нанкин», который сразу же попал в шортлист номинантов на премию «Оскар» в категории «За лучший документальный фильм».

Геноцид не возникает на пустом месте. По мнению американского психолога Эрвина Стауба[5], геноциду предшествуют «трудные времена» в самом широком смысле этого понятия. «Тяжелые времена» всегда сопутствуют военным действиям. Депрессия, обреченность, чувство окруженности врагами, а также реакция на несправедливость, месть – все провоцирует запуск бесконтрольных и массовых расправ.

Феномен жестокого массового насилия и геноцида похож на массовое помешательство людей, только с той поправкой, что глаза у последних залиты кровью и яростью. Самое интересное, что большинство из тех, кто участвует в актах геноцида, – психически здоровые люди.

Вся ненависть без остатка выливается на врагов, ведь «из-за них все началось». Только уничтожив врага – не важно военного или мирного, – «жить станет гораздо легче». Безусловно, не станет. Но мотив-оправдание – есть один из механизмов неосознанной психологической защиты.

Не той же психологической природы оказалось долгое замалчивание нанкинского геноцида? Айрис Чан так и пишет в представляемой российскому читателю книге: «Голливуд не снял о резне ни одного фильма, хотя сюжет ее не менее драматичен, чем у “Списка Шиндлера”»[6].

После выхода в Соединенных Штатах исторического труда Айрис многое изменилось. Сначала книга быстро разлетелась по американским городам с большим количеством китайского населения: Сан-Франциско, Лос-Анджелесу, Вашингтону, Хьюстону, Ванкуверу и Торонто. Продажи достигли критической массы, что запустило сарафанную рекламу среди читателей, рецензентов и книготорговцев.

Джордж Уилл замечает: «Задержка в отправлении правосудия не обязательно означает отказ в правосудии. Действительно, отсроченное правосудие может быть особенно ярким, если оно осуществляется на историческом расстоянии, оставляя правдивый след в памяти человечества»[7]. Айрис Чан на страницах «Нанкинской резни» напоминает нам слова Эли Визеля, выжившего в Освенциме, лауреата Нобелевской премии: «Забыть холокост – значит убить дважды».

Публикацией книги Айрис Чан на русском языке мы закрываем очередной исторический пробел. Всегда хочется надеяться на то, что подобные военные преступления не повторятся впредь.

Егор Яковлев,

историк

Места Нанкинской резни

Предисловие

13 декабря 1937 года Нанкин, столица националистического Китая, был захвачен японцами. Для Японии это стало решающим поворотным пунктом в войне, триумфальной кульминацией полугодового сражения с войсками Чан Кайши в долине реки Янцзы. Для китайской армии, чья героическая оборона Шанхая в конце концов пала и чьи лучшие войска понесли сокрушительные потери, падение Нанкина стало горьким, возможно, роковым поражением.

Мы теперь можем считать Нанкин поворотным пунктом иного рода. То, что произошло внутри стен этого древнего города, укрепило решимость китайцев восстановить его и изгнать захватчиков. Китайское правительство отступило, перегруппировалось и в конечном итоге продержалось дольше японцев в войне, закончившейся лишь в 1945 году. За эти восемь лет Япония оккупировала Нанкин, создав правительство из китайских коллаборационистов, но она никогда не смогла бы править на основе доверия или законности и никогда бы не заставила Китай сдаться. Для мира в более широком смысле Нанкинская резня – как тотчас же назвали эти события – изменило отношение общества к Японии так, как мало что другое могло его изменить.

Оно до сих пор остается таковым в Китае, где уже несколько поколений изучают преступления Японии, не в силах забыть и примириться с ними и поныне. Шестьдесят лет спустя призраки жертв Нанкина все еще омрачают китайско-японские отношения.

И это неудивительно. Разграбление и террор японцев в этом китайском городе стали чудовищным событием. Массовая казнь пленных солдат, а также убийства и изнасилования десятков тысяч гражданских совершались вопреки всем правилам войны. До сих пор потрясает тот факт, что все это происходило публично, явно имея своей целью терроризировать население, причем на виду у международных наблюдателей, и, как правило, вне зависимости от любых их попыток помешать. И это вовсе не было случайным нарушением воинской дисциплины, поскольку длилось семь недель. Такова кошмарная история, которую столь подробно излагает Айрис Чан в этом первом англоязычном исследовании трагедии Нанкина.

Возможно, мы никогда не узнаем точно, что подвигло японских командиров и солдат на столь зверское поведение. Но Чан просто более ясно, чем в любых предыдущих аналогичных повествованиях, показывает нам, чем именно они занимались. С этой целью она использует обширный набор источников, включая свидетельства сторонних наблюдателей – иностранных миссионеров и бизнесменов, остававшихся в беззащитном городе, когда туда вошли японцы. Одним из таких источников, обнаруженных Чан, является дневник – на самом деле небольшой архив – Иоганна Рабе, немецкого бизнесмена и национал-социалиста, возглавившего усилия международных организаций по предоставлению убежища населению Нанкина. Глазами Рабе мы видим страх и отвагу беззащитных жителей Нанкина, вынужденных противостоять японскому террору. Читая повествование Чан, мы можем оценить смелость Рабе и других, пытавшихся помочь городу, где пылали пожары и массово гибли жители, где были закрыты больницы и переполнены морги, где царил хаос. Мы прочитаем также о тех японцах, которые понимали, что происходит, и стыдились этого.

Эта книга тем более важна, что Нанкинская резня в основном забыта на Западе. Называя его «забытым холокостом», Чан проводит связь между убийством миллионов невинных в Европе и Азии во время Второй мировой войны. Да, Япония и нацистская Германия лишь позже стали союзницами, причем не самыми лучшими. Но события в Нанкине против которых вряд ли возражал Гитлер позднее сделали их обеих моральными сообщницами, жестокими агрессорами, виновными в том, что в конечном счете было названо «преступлениями против человечества». Уистен Хью Оден, побывавший на китайской войне, провел эту связь раньше многих других:

Флажки на карте приведут в места,

Где Зло потешилось на славу —

Нанкин, Дахау.

Уильям С. Кирби,

профессор современной истории Китая и глава исторического факультета Гарвардского университета

Введение

Хроника жестокости человечества к себе подобным имеет долгую и печальную историю. Но если проявления жестокости вообще можно сравнивать друг с другом, то мало что в мировой истории может сравниться по интенсивности и масштабам с Нанкинской резней во время Второй мировой войны.

Американцы считают началом Второй мировой войны 7 декабря 1941 года, когда японские самолеты атаковали со своих авианосцев Пёрл-Харбор. Европейцы датируют его 1 сентября 1939 года, когда произошло нападение на Польшу гитлеровских Люфтваффе и танковых дивизий. Жители Африки отсчитывают начало войны еще раньше, с вторжения Муссолини в Эфиопию в 1935 году. Однако азиатам следует относить начало войны еще раньше, к первым шагам Японии к военному господству в Восточной Азии – оккупации Маньчжурии в 1931 году.

Так же как и пять лет спустя гитлеровская Германия, Япония использовала свою высокоразвитую военную машину и менталитет расового превосходства, чтобы заявить о своем праве властвовать над соседями. Маньчжурия быстро пала под натиском японцев, которые основали свое правительство в Маньчжоу-го, якобы во главе с их марионеткой, низложенным императором Китая, но на самом деле полностью подконтрольное японским военным. Четыре года спустя, в 1935 году, были оккупированы части провинций Чахар и Хэбэй. Затем, в 1937 году, пали Пекин, Тяньцзин, Шанхай и, наконец, Нанкин. Тридцатые годы были тяжкими для Китая, и фактически последний японец был изгнан с китайской земли лишь по окончании Второй мировой войны в 1945 году.

Четырнадцать лет господства японских военных были отмечены бесчисленными проявлениями неописуемой жестокости. Нам никогда не суждено узнать о том, что происходило во многих городах и селениях, находившихся в то время под сапогом завоевателя. По иронии судьбы, история Нанкина известна нам лишь потому, что некоторые иностранцы стали свидетелями кошмара и сообщили об этом остальному миру, а также от выживших китайских очевидцев. Если какое-то событие можно рассматривать как пример абсолютного тотального зла, таящегося под самой поверхностью разнузданного военного авантюризма, таковым является Нанкинская резня. Данная книга – рассказ о нем.

Подробности Нанкинской резни никем не оспариваются, за исключением японцев. В ноябре 1937 года, после успешного вторжения в Шанхай, японцы обрушили массированную атаку на новую столицу Китайской республики. Когда 13 декабря 1937 года город пал, японские солдаты устроили жестокую оргию, равную которой вряд ли можно найти в мировой истории. Десятки тысяч молодых мужчин были согнаны на окраины города, где их расстреливали из пулеметов, использовали для отработки штыкового боя или, облив бензином, сжигали живьем. В течение месяцев улицы города были завалены горами трупов, повсюду стояла вонь разлагающейся человеческой плоти. Годы спустя эксперты Международного военного трибунала по Дальнему Востоку (МВТДВ) оценили количество погибших от рук японских солдат мирных жителей Нанкина в конце 1937 и начале 1938 годов в более чем 260 тысяч, хотя некоторые исследователи приводят число жертв свыше 350 тысяч[8].

Эта книга является лишь кратким изложением совершенных японцами жестокостей и варварств в городе, поскольку ее цель состоит не в том, чтобы представить количественную информацию, позволяющую рассматривать данное событие как одно из величайших злодеяний в истории, а в том, чтобы понять его суть, извлечь уроки и озвучить предупреждения. Разница в количестве, однако, порой отражает разницу в качестве, так что приходится привести некоторую статистику, чтобы дать читателю представление о масштабах резни, происшедшей в 1937 году в городе под названием Нанкин.

По оценке одного из историков, если бы мертвецы из Нанкина взялись за руки, их цепочка протянулась бы от Нанкина до города Ханчжоу, на расстояние примерно в две сотни миль[9]. Их кровь весила бы 1200 тонн, а их тела заполнили бы 2500 железнодорожных вагонов. Сложенные друг на друга, они достигли бы высоты 74-этажного здания.

Даже по одной лишь численности погибших Нанкинская резня превосходит самые дикие проявления варварства на протяжении многих веков. Японцы превзошли римлян в Карфагене (в той резне погибли лишь 150 тысяч)[10], христиан во времена испанской инквизиции и даже Тамерлана, который убил 100 тысяч пленников в Дели и сложил две башни из черепов в Сирии в 1400 и 1401 годах[11].

Не подлежит никакому сомнению, что в XX веке, когда средства массового уничтожения стали намного более эффективными, Гитлер убил около шести миллионов евреев, а Сталин – более 40 миллионов русских, но этот процесс занял несколько лет, в то время как при Нанкинской резне убийства происходили в течение лишь нескольких недель.

Даже по стандартам самой разрушительной войны в истории Нанкинская резня является одним из худших примеров массового истребления[12]. Чтобы представить ее сравнительный размер, придется набраться самообладания еще для некоторой статистики. Количество погибших в Нанкине – лишь одном китайском городе – превосходит число жертв среди мирного населения в некоторых европейских странах за всю Вторую мировую войну (Великобритания потеряла 61 тысячу гражданских, Франция – 108 тысяч, Бельгия – 101 тысячу и Нидерланды – 242 тысячи). Те, кто изучает подобные темы, считают одним из самых ужасающих средств массового уничтожения воздушные бомбардировки. Однако даже самые массовые атаки с воздуха во время той войны не превзошли то, что творилось в Нанкине. Вероятно, в Нанкине погибло больше людей, чем во время британских налетов на Дрезден и последовавшего за этим огненного шторма (в то время международно признанным считалось число 225 тысяч, но, по более объективным сведениям, число жертв в Дрездене оценивается в 60 тысяч погибших и не менее 30 тысяч раненых)[13]. Даже если использовать самые меньшие цифры – 260 тысяч, или самое большее, 350 тысяч – повергает в шок сама мысль о том, что число смертей в Нанкине намного превосходит число погибших от американских налетов на Токио (по оценкам историков, от 80 до 120 тысяч), и даже общее количество жертв двух атомных взрывов в Хиросиме и Нагасаки в августе 1945 года (по оценкам ученых, соответственно, 140 и 70 тысяч)[14].

Нанкинская резня должна оставаться в памяти не только из-за числа убитых, но и из-за жестокости, с которой многие столкнулись, встретив свою смерть. Китайских мужчин использовали для тренировок по штыковому бою и состязаний по обезглавливанию. По оценкам, были изнасилованы от 20 до 80 тысяч китайских женщин[15]. Многие солдаты, помимо изнасилования, вспарывали женщинам животы, отрезали им груди, прибивали их живьем к стенам[16]. Отцов заставляли насиловать собственных дочерей, сыновей – своих матерей, и все это на глазах у других членов семьи. Обычным делом стало не только закапывание живьем в землю, кастрация, вырезание органов и зажаривание живьем, но и более дьявольские пытки, когда людей подвешивали за язык на железном крюке или зарывали по грудь в землю, глядя, как их затем разрывают на куски немецкие овчарки. Зрелище было столь тошнотворным, что повергало в ужас даже находившихся в городе немецких нацистов, один из которых потом назвал происходившие события «работой машины зверств»[17].

И тем не менее Нанкинская резня до сих пор остается малоизвестным событием. В отличие от атомных ударов по Японии или еврейского холокоста в Европе, об ужасах Нанкинской резни практически не знает никто за пределами Азии. Ее обходит стороной большинство исторической литературы, опубликованной в Соединенных Штатах. Тщательное изучение школьных учебников истории в США показало, что лишь в немногих мельком упоминается о Нанкинской резне. Почти ни в одной всесторонней или «авторитетной» истории Второй мировой войны, которую читает американская публика, она не обсуждается хоть сколько-нибудь подробно. Например, ни одной фотографии с места событий и даже ни единого слова нет в «Американской иллюстрированной истории Второй мировой войны» (The American Heritage Picture History of World War II) (1966), в течение многих лет являвшейся лучшей из когда-либо опубликованных однотомных фотографических историй войны. Ни слова о резне нет и в знаменитых «Мемуарах о Второй мировой войне» (Memoirs of the Second World War) (1959) Уинстона Черчилля (1065 страниц) или в классической «Второй мировой войне» (Second World War) (1975) Генри Мичела (947 страниц). Нанкинская резня лишь дважды упоминается в объемном «Мире на войне» (A World at Arms) (1994) Герхарда Вайнберга (1178 страниц). Лишь в книге «Освобожденные от зла: сага о Второй мировой войне» (Delivered from Evil: The Saga of World War II) (1987) Роберта Леки (998 страниц) я нашла единственный абзац: «Ничто из того, что могли сделать нацисты под руководством Гитлера для дискредитации собственных побед, не может соперничать с жестокостью японских солдат под командованием генерала Иванэ Мацуи»[18].

На протяжении всей книги я использую написание китайских имен в соответствии с предпочтениями их носителей (как в визитных карточках или переписке) или на основе большей популярности одной транслитерации по сравнению с другой (например, Чан Кайши вместо Цзян Цзеши). Для китайских и японских личных имен я использую традиционную систему указания фамилии перед именем. Для городов и мест я обычно (но не всегда) использую транслитерацию, применявшуюся в эпоху повествования, к примеру, Нанкин вместо нынешнего Наньцзин.

Впервые я узнала о Нанкинской резне еще в детстве по рассказам моих родителей, которые пережили годы войны и революции, прежде чем обрести новую безмятежную родину, став преподавателями в американском университетском городке на Среднем Западе. Выросшие в Китае в годы Второй мировой войны, они бежали после войны вместе со своими семьями сперва в Тайвань, а затем в Соединенные Штаты, где учились в Гарварде и сделали научную карьеру. В течение трех десятилетий они мирно жили среди научного сообщества в Шампейн-Эрбана, штат Иллинойс, занимаясь исследованиями в области физики и микробиологии.

Но они никогда не забывали об ужасах китайско-японской войны и не хотели, чтобы о них забыла я. В особенности им не хотелось, чтобы я забыла о Нанкинской резне. Никто из моих родителей не был ее свидетелем, но в детстве они слышали рассказы о ней, которые и передали мне. Как я от них узнала, японцы резали младенцев не только пополам, но также на три и четыре части; воды реки Янцзы на много дней покраснели от крови. Дрожащими от гнева голосами мои родители называли Великую Нанкинскую резню, или Наньцзин Датуша, самым дьявольским преступлением японцев в войне, убившей более десяти миллионов китайцев.

На протяжении моего детства Наньцзин Датуша оставалась погребенной в глубинах моего разума как метафора невыразимого зла. Но ей недоставало фактических подробностей и человеческого измерения. Трудно было также провести черту между мифом и историей. Еще в школе я искала в местных публичных библиотеках любую информацию об этой резне, но ничего не обнаружила, что показалось мне странным. Если Нанкинская резня действительно была столь кровавой, одним из худших эпизодов человеческого варварства в мировой истории, как утверждали мои родители, то почему никто не написал об этом книгу? Но в детстве мне не пришло в голову продолжить исследования, пользуясь гигантской библиотечной системой Университета Иллинойса, и мое любопытство на эту тему вскоре угасло.

Прошло почти два десятилетия, прежде чем Нанкинская резня вновь вторглась в мою жизнь. К тому времени я вышла замуж и вела спокойную жизнь профессионального литератора в Санта-Барбаре, штат Калифорния, где я услы-шала от друга-кинематографиста, что некие продюсеры на Восточном побережье недавно закончили снимать документальный фильм о Нанкинской резне, но столкнулись с трудностями при получении средств на его прокатное удостоверение.

Его рассказ вновь пробудил мой былой интерес. Вскоре я уже говорила по телефону не с одним, а с двумя продюсерами документальных фильмов на эту тему. Первый, Шао Цзыбин, китайско-американский активист, который работал в ООН в Нью-Йорке, был в прошлом председателем Союза памяти жертв Нанкинской резни и помогал при создании видеофильма «Свидетельство Мэйджи». Другой была Нэнси Тун, независимый кинематографист, которая сняла вместе с Кристиной Чой документальный фильм «Во имя императора». Шао Цзыбин и Нэнси Тун помогли мне включиться в сеть активистов, многие из которых, китайские американцы и канадцы в первом поколении, подобно мне, испытывали необходимость засвидетельствовать это событие, задокументировать его сделать достоянием общественности и, возможно, даже потребовать возмещения за злодеяния в Нанкине до того, как умрут все оставшиеся в живых жертвы этого преступления. Другие хотели передать свои воспоминания военных лет детям и внукам, опасаясь, что их ассимиляция в североамериканскую культуру может заставить их забыть столь важную часть их исторического наследия.

Еще бо́льшую силу этому вновь возникшему движению активистов придали события на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, подтолкнувшие выходцев из Китая по всему миру к образованию сообществ в знак протеста против действий Китайской Народной Республики. Движение за демократию оставило после себя обширную замысловатую сеть взаимоотношений в интернете, из которой и произросли сообщества, распространявшие правду о Нанкине. В городах с высокой концентрацией китайцев – Сан-Франциско, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Торонто и Ванкувере – китайские активисты организовывали конференции и просветительские кампании, распространяя информацию о преступлениях японцев во время Второй мировой войны. Они демонстрировали фильмы, видеозаписи и фотографии Нанкинской резни в музеях и школах, выкладывали статьи и фотографии в интернете и даже размещали полностраничную рекламу на данную тему в таких газетах, как «Нью-Йорк Таймс». Некоторые из активистских групп были столь технологически подкованы, что могли нажатием кнопки отправлять сообщения более чем четверти миллиона читателей по всему миру.

То, что Нанкинская резня из моих детских воспоминаний была не просто неким народным мифом, но реальной историей, стало мне окончательно ясно в декабре 1994 года, когда я побывала на конференции, спонсировавшейся Всемирным альянсом за сохранение истории Второй мировой войны в Азии и проводившейся в память о жертвах нанкинских зверств. Конференция проходила в Купертино, штат Калифорния, пригороде Сан-Хосе, в самом сердце Кремниевой долины. Организаторы подготовили в конференц-зале фотоплакаты Нанкинской резни – самые страшные фото, которые я когда-либо видела в жизни. Хотя я столько слышала о Нанкинской резне в детстве, я оказалась не готова полностью к этим строгим черно-белым изображениям отрубленных голов, вспоротых животов и обнаженных женщин, которых насильники принуждали принимать разнообразные порнографические позы, с застывшими на их лицах незабываемыми выражениями мук и позора.

Вдруг в одно мгновение я осознала всю хрупкость не просто жизни, но и самого человеческого исторического опыта. Все мы в детстве узнаём о смерти. Мы знаем, что любого из нас может сбить грузовик или автобус, мгновенно лишив жизни. И, если только наша религиозная вера не говорит иначе, мы рассматриваем подобную смерть как бессмысленную и нечестную. Но мы также знаем об уважении к жизни и смерти, которые разделяют большинство людей. Если вас сбил автобус, кто-то может украсть вашу сумочку или бумажник, пока вы лежите раненый, но многие другие придут вам на помощь, пытаясь спасти вашу драгоценную жизнь. Кто-то позвонит в «911», кто-то со всех ног помчится по улице, чтобы позвать полицейского. Кто-то еще снимет пальто, свернет его и подложит вам под голову, чтобы, даже если это в самом деле последние мгновения вашей жизни, вы могли умереть хотя бы с небольшим комфортом, зная, что кто-то о вас позаботился. Фотографии на той стене в Купертино иллюстрировали, что не просто один человек, но сотни тысяч могут лишиться жизни по прихоти других и на следующий день их смерть будет лишена всякого смысла. Но еще более впечатляло то, что причинившие все эти смерти (самую ужасающую, пусть даже неизбежную, человеческую трагедию) могли еще и унижать своих жертв, вынуждая их погибать в муках и с позором. Меня внезапно охватила паника при мысли, что подобное жуткое неуважение к смерти, подобный атавизм в эволюции человеческого общества может стать лишь исторической сноской, воспринимаемой как некий безобидный сбой в компьютерной программе, который может больше не вызвать никаких проблем – если кто-то не вынудит мир навсегда о нем запомнить.

Во время конференции я узнала, что в работе уже находятся два романа о Нанкинской резне («Небесное дерево» и «Шатер оранжевого тумана», оба опубликованы в 1995 году)[19], а также иллюстрированное издание («Нанкинская резня: неопровержимая история в фотографиях», опубликована в 1996 году). Но в то время никто еще не написал полноразмерного популярного изложения о Нанкинской резне на английском языке. Углубляясь далее в историю резни, я узнала, что исходный материал для подобной книги всегда существовал и был доступен в Соединенных Штатах. Американские миссионеры, журналисты и военные оставляли для потомства в дневниках, фильмах и фотографиях свой собственный взгляд на эти события. Почему же никто из других американских авторов или ученых не разрабатывал эту богатую жилу, чтобы написать документальную книгу или даже диссертацию, полностью посвященную Нанкинской резне?

* * *

Вскоре я получила частичный ответ на странную загадку, почему Нанкинская резня остается относительно неизвестной в мировой истории. Она не проникла в мировое сознание так же, как холокост или Хиросима, потому, что продолжали хранить молчание сами ее жертвы.

Но каждый ответ предполагает новый вопрос, и мне стало интересно, почему жертвы этого преступления не призывали к справедливости. Или если все же призывали, то почему их просьбы никто не услышал? Вскоре мне стало ясно, что хранителем завесы тишины была политика. Китайская Народная Республика, Китайская Республика Тайвань и даже Соединенные Штаты причастны к историческому пренебрежению данным событием по причинам, корни которых уходят в холодную войну. После коммунистической революции 1949 года в Китае ни Китайская Народная Республика, ни Китайская Республика не потребовали военных репараций от Японии (как Израиль от Германии), поскольку оба правительства соревновались за торговлю с Японией и политическое признание с ее стороны. И даже Соединенные Штаты, столкнувшись с угрозой со стороны коммунистических режимов Советского Союза и материкового Китая, стремились обеспечить дружбу и лояльность своего бывшего врага, Японии. Таким образом, напряженность времен холодной войны позволила Японии избежать той интенсивной критики, которой вынуждены были подвергнуться ее военные союзники.

Более того, атмосфера страха в Японии сдерживала открытую научную дискуссию о Нанкинской резне, еще больше подавляя распространение информации об этом событии. В Японии высказывание истинного мнения о китайско-японской войне могло – и до сих пор может – угрожать карьере и даже жизни. (В 1990 году Мотосима Хитоси, мэр Нагасаки, был застрелен за слова, что император Хирохито несет некоторую ответственность за Вторую мировую войну.) Подобное всепроникающее чувство опасности не способствовало желанию многих серьезных историков посещать японские архивы с целью проведения исследований по данной теме. И мне неоднократно говорили в Нанкине, что Китайская Народная Республика редко позволяет своим ученым поездки в Японию из-за опасений за их физическую безопасность. В таких обстоятельствах получение доступа к японским архивным источникам о Нанкинской резне стало крайне сложным для людей, не принадлежащих к островной нации. Вдобавок большинство ветеранов, участвовавших в Нанкинской резне, по большей части не проявляют никакого желания давать интервью о тех событиях, хотя в последние годы некоторые отважно бросили вызов остракизму и даже смертельным угрозам, опубликовав свои рассказы.

Больше всего озадачивал и огорчал меня в процессе написания этой книги настойчивый отказ японцев признать собственное прошлое. Дело не только в том, что Япония выделила пострадавшим менее одного процента от той суммы, которую выплатила Германия в качестве военной репарации своим жертвам. Ведь, в отличие от большинства нацистов, которые, если даже не оказались за решеткой за свои преступления, то были, по крайней мере, исключены из общественной жизни, многие японские военные преступники продолжали после войны занимать влиятельные должности в промышленности и правительстве. Тем более, что, пока немцы неоднократно приносили извинения жертвам холокоста, японцы похоронили своих военных преступников в храме в Токио – поступок, который один из американцев, ставший военной жертвой японцев, назвал политическим эквивалентом «возведения собора в честь Гитлера посреди Берлина»[20].

В процессе этого долгого и тяжелого труда движущей силой для меня был постоянный отказ многих известных японских политиков, ученых и промышленников признать, несмотря на многочисленные свидетельства, что Нанкинская резня вообще имела место. В противоположность Германии, где учителям запрещено законом вычеркивать холокост из программы по истории, японцы в течение десятилетий систематически убирали упоминания о Нанкинской резне из своих учебников. Они изъяли фотографии Нанкинской резни из музеев, отредактировали оригинальные источники и вычеркнули из популярной культуры любые упоминания о ней. Даже уважаемые профессора-историки вступили в ряды правых сил, чтобы совершить то, что они считают своим национальным долгом: дискредитировать любые сведения о Нанкинской резне. В документальном фильме «Во имя императора» один японский историк целиком отрицает Нанкинскую резню со словами: «Даже если бы погибли двадцать или тридцать человек, это стало бы громадным шоком для Японии. До этого времени японские войска вели себя образцово». Именно эта преднамеренная попытка некоторых японцев исказить историю больше всего утвердила меня в необходимости данной книги.

Однако сколь бы мощным не являлся этот конкретный фактор, данная книга является также реакцией на нечто совершенно иное. В последние годы искренние попытки вынудить Японию повернуться лицом к последствиям ее поступков стали называться «избиением Японии». Важно отметить, что я вовсе не утверждаю, будто Япония была единственной империалистической силой в мире или даже в Азии в первой трети XX века. Китай сам пытался расширить свое влияние на соседей и даже вступил в соглашение с Японией о разграничении зон влияния на Корейском полуострове, так же как европейские державы в свое время делили коммерческие права на Китай в XIX веке.

Что еще важнее, было бы плохой услугой не только мужчинам, женщинам и детям, лишившимся жизни в Нанкине, но и самому японскому народу заявлять, что любая критика поведения японцев в определенное время и в определенном месте является критикой японцев как народа. Цель этой книги не состоит в том, чтобы унизить японский характер или генетический код народа, способного на подобные поступки. Это книга о могуществе пропагандистских сил, способных либо превратить всех нас в дьяволов, лишив тонкой оболочки социальных ограничений, которая делает людей людьми, или, напротив, укрепить ее. Германия во многом изменилась к лучшему, поскольку евреи не позволили этой стране забыть о том, что она сделала во время Второй мировой войны. Американский Юг изменился к лучшему, признав зло рабства и законы Джима Кроу, последовавшие за освобождением чернокожих. Японская культура не сделает шаг вперед, пока также не признает не только перед всем миром, но и перед собой, насколько недостойными были ее действия во время Второй мировой войны. Несомненно, меня удивило и обрадовало количество японцев, присутствовавших на конференциях на тему Нанкинской резни. Как высказался один из них: «Мы хотим знать об этом столько же, сколько и вы».

* * *

Эта книга описывает два взаимосвязанных, но различных злодеяния. Одним из них является сама Нанкинская резня, история о том, как японцы истребили сотни тысяч невинных мирных жителей в столице их врага.

Второе – сокрытие истины, история о том, как японцы, поощряемые молчанием китайцев и американцев, пытались стереть факты о Нанкинской резне из общественного сознания, лишая таким образом ее жертв надлежащего места в истории.

На структуру первой части моей книги – историю резни – во многом повлиял «Расёмон», знаменитый фильм, основанный на рассказе («Ябунонака», или «В роще») японского писателя Акутагавы Рюносукэ об изнасиловании и убийстве в Токио X века. Внешне сюжет рассказа выглядит просто: бандит подстерегает странствующего самурая и его жену; жена изнасилована, а самурая находят мертвым. Но сюжет становится сложнее, когда он рассказывается с точки зрения каждого из персонажей. Бандит, жена, мертвый самурай и свидетель преступления излагают разные версии происшедшего. Читателю предоставляется свести вместе все их воспоминания, доверяя или не доверяя каждому полностью или отчасти, и создать на основе субъективных и часто своекорыстных показаний более объективную картину того, что произошло на самом деле. Этот рассказ стоило бы включать в программу любого курса по уголовному судопроизводству. Суть его уходит в самое сердце истории.

О Нанкинской резне рассказывается с трех различных ракурсов. Первый из них – японский. Это рассказ о запланированном вторжении – о том, что, как и почему было приказано выполнить японским военным. Второй ракурс – с точки зрения китайцев, жертв резни. Это рассказ о судьбе города, правительство которого было неспособно защитить своих граждан от вторгшихся захватчиков. Этот раздел включает отдельные рассказы самих китайцев, истории о поражении, отчаянии, предательстве и выживании. Третий ракурс – с точки зрения американцев и европейцев, оказавшихся на какой-то момент героями, по крайней мере, в китайской истории. Горстка оказавшихся на месте событий представителей Запада рисковала жизнью, помогая китайским мирным жителям во время резни и сообщая остальному миру о происходивших прямо у них на глазах зверствах. Лишь в следующей части книги, относящейся к послевоенному периоду, мы рассмотрим равнодушное отношение американцев и европейцев к тому, что рассказывали им собственные сограждане, присутствовавшие на месте событий.

В последней части моей книги исследуются силы, тайно сговорившиеся о сокрытии Нанкинской резни от внимания общественности в течение более чем полувека. Я также опишу недавние усилия, направленные на то, чтобы подобное искажение истории не осталось без ответа.

Любые попытки прояснить ситуацию должны пролить свет на причины, по которым японцы как нация впадают в коллективное беспамятство – и даже отрицание фактов, – когда заходит речь об их поведении в тот период. Их реакция – не просто вопрос оставленных в книгах по истории пробелов в слишком болезненных для них местах. Самые уродливые и жестокие стороны поведения японских военных во время китайско-японской войны действительно исключены из программы обучения японских школьников. При этом также замалчивается роль нации в развязывании войны посредством тщательно культивируемого мифа, будто бы японцы были жертвами, а не зачинщиками Второй мировой войны. Ужас, который испытал японский народ во время атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, помогает этому мифу смягчить историю собственных зверств.

Когда речь идет о раскаянии за собственные действия во время войны перед судом мирового общественного мнения, Япония и поныне остается нацией-отступницей. Даже в период непосредственно после войны, несмотря на судебные процессы о военных преступлениях, признавшие виновными ряд их лидеров, японцы сумели избежать морального осуждения со стороны цивилизованного мира, которое пришлось принять немцам за их поступки в то кошмарное время. Продолжая избегать осуждения, японцы стали зачинщиками другого преступления. Как предупреждал много лет назад нобелевский лауреат Эли Визель, «забыть холокост – значит убить дважды».

Я очень надеюсь, что данная книга вдохновит других авторов и историков на исследования свидетельств выживших в Нанкине, до того как последние голоса из прошлого, число которых сокращается с каждым годом, смолкнут навсегда. Что, возможно, еще важнее – надеюсь, что она пробудит совесть японцев, вынудив их признать ответственность за случившееся.

Эта книга была написана с мыслью о бессмертном предупреждении Джорджа Сантаяны: «Кто не помнит своего прошлого, обречен пережить его вновь».

Часть первая

1. Путь к Нанкину

При попытках понять мотивы поступков японцев самыми очевидными становятся вопросы, громче всего требующие ответа. Что именно из случившегося на месте событий позволило японским солдатам полностью отринуть все ограничения, свойственные большинству людей? Почему японские офицеры позволяли и даже поощряли подобный беспредел? Какова была в этом роль японского правительства? По крайней мере, какова была его реакция на доклады, которые оно получало по своим собственным каналам, и к чему оно прислушивалось из зарубежных источников с места событий?

Чтобы ответить на эти вопросы, нам придется слегка углубиться в историю.

Японская идентичность XX века возникла в условиях тысячелетней системы, в которой социальная иерархия устанавливалась и поддерживалась посредством военного соперничества. С незапамятных времен могущественные феодальные властители островов использовали частные войска для ведения нескончаемых сражений друг с другом. К Средневековью эти войска эволюционировали в специфический японский класс воинов-самураев, кодекс поведения которых назывался «бусидо» («Путь воина»)[21]. Умереть, служа своему господину, было величайшей честью, которую только мог заслужить в своей жизни воин-самурай.

Подобный кодекс чести определенно не является изобретением именно японской культуры. Римский поэт Гораций первым определил понятие долга юношей каждого поколения перед их правителями – «Dulce et decorum est pro patria mori» («Сладка и прекрасна за родину смерть»). Но философия самураев намного выходила за рамки определения военной службы как чего-то подобающего мужчине и единственно правильного. Их кодекс был настолько жестким, что наиболее примечательной его чертой являлось моральное требование совершить самоубийство в случае невозможности достойно исполнить обязанности военной службы, что часто сопровождалось церемониальным и крайне болезненным ритуалом харакири, когда воин, не дрогнув, встречал свою смерть, вспарывая себе живот на глазах свидетелей.

К XII веку глава правящей (и, соответственно, наиболее могущественной) семьи, называвшийся теперь сёгуном, предлагал императору, которому поклонялись как прямому потомку богини Солнца, военную защиту своих самураев в обмен на божественную поддержку всего правящего класса. Заключался договор. Со временем самурайский кодекс, которому вначале следовал лишь небольшой процент населения, глубоко проник в японскую культуру и стал моделью наиболее достойного поведения среди всех молодых мужчин.

Время не повлияло на силу этики бусидо, впервые появившейся в XVIII веке и практикующейся даже в наши дни, вплоть до самых крайних проявлений. Во время Второй мировой войны печально знаменитые самоубийственные вылеты камикадзе, когда японские пилоты направляли свои самолеты прямо на американские корабли, впечатлили Запад готовностью молодых японцев жертвовать своей жизнью за императора. Но это была не просто небольшая элитная группа, придерживавшаяся взгляда, что лучше умереть, чем сдаться. Поражает тот факт, что в то время, когда войска союзников сдавались в соотношении один пленный на каждых трех погибших, японцы сдавались в соотношении лишь один к 120[22].

Другим фактором, придавшим Японии ее своеобразный характер, стала ее изоляция, как географическая, так и самостоятельно возложенная на себя. В конце XV и начале XVI веков Японией правил клан Токугава, полностью отрезавший островную нацию от иностранного влияния. Подобное уединение, целью которого было обеспечение защиты от внешнего мира, в итоге изолировало японское общество от новых технологий и происходившей в Европе промышленной революции. За 250 лет японская военная технология не продвинулась дальше лука, меча и мушкета.

К XIX веку неподконтрольные Японии события выдернули нацию из кокона, в котором она пребывала, оставив ее в опасном и отчаянном положении, полном ксенофобии. В 1852 году президент США Миллард Филмор, проявляя недовольство из-за отказа Японии открыть свои порты для торговли и оправдывая европейскую экспансию распространенной в то время идеей «бремени белого человека», решил покончить с изоляцией Японии, отправив на острова командора Мэтью Перри. Перри, тщательно изучавший японскую историю, решил вынудить японцев покориться, продемонстрировав им всю мощь американской военной силы. В июле 1853 года он послал в Токийский залив флотилию изрыгающих черный дым кораблей, впервые показав народу Японии мощь паровых машин. Окружив себя 60 с лишним агрессивного вида мужчинами с саблями и пистолетами, Перри вошел в столицу сёгуна, потребовав встречи с самыми высокопоставленными официальными лицами Японии.

Сказать, что японцев ошеломило прибытие Перри, было бы серьезным преуменьшением. «Аналогично бы выглядела ситуация, если бы астронавты объявили, что к Земле летят странного вида космические аппараты»[23], – писал о случившемся историк Сэмюэль Моррисон. Перепуганные аристократы Токугавы приготовились к сражению, попрятали свои драгоценности и в панике совещались между собой. Но в итоге у них не осталось иного выбора, кроме как признать превосходство американской военной технологии и принять делегацию. Посредством этого единственного визита Перри не только вынудил Токугаву подписать договор с Соединенными Штатами, но и открыл двери для японской торговли с другими странами, такими как Британия, Россия, Германия и Франция.

Унижение, испытанное этим гордым народом, оставило после себя осадок в виде яростного негодования. Некоторые члены японской властной элиты тайно выступали в поддержку немедленной войны с западными державами, но другие призывали к благоразумию, утверждая, что эта война ослабит лишь Японию, но не иноземцев. Те, кто занимал последнюю позицию, убеждали власти умиротворить пришельцев, учиться у них и спокойно планировать возмездие:

Поскольку мы не равны иноземцам в механическом искусстве, следует установить взаимоотношения с другими странами, учиться их умениям и тактике, а когда [японские] нации станут едины, как одна семья, мы сможем отправиться за границу и отдать земли в иноземных странах тем, кто отличился в бою; солдаты будут соперничать друг с другом, показывая свое бесстрашие…[24]

Хотя подобный взгляд не преобладал, слова эти оказались пророческими, поскольку описывали не только стратегию, которой следовала Япония, но и долгосрочные горизонты для тех, кто рассматривал жизнь с точки зрения государства, а не отдельных людей.

* * *

Не имея перед собой четкого плана, клан Токугава решил наблюдать и ждать – и этим решением подписал смертный приговор своему правлению. Проводившаяся сёгуном политика умиротворения, столь отличавшаяся от того, что он ранее требовал от своих преданных сторонников, вызывала у многих недовольство и служила оружием для его противников-ястребов, которые считали благоразумную реакцию сёгуна не более чем подобострастным раболепием перед иностранными варварами. Убежденные, что сёгун лишился своего мандата на правление, мятежные кланы заключили союзы с целью свержения режима и восстановления власти императора.

В 1868 году мятежники одержали победу под флагом императора Мэйдзи и разожгли революцию с целью преобразовать лоскутное одеяло враждующих феодальных владений в современную могущественную Японию. Они возвели культ солнца Синто в ранг государственной религии и использовали императора как национальный символ, чтобы покончить с межплеменными распрями и объединить все острова. Полное решимости достичь в конечном счете победы над Западом, новое имперское правительство приняло самурайскую этику бусидо в качестве морального кодекса для всех граждан без исключения. Внешняя угроза стала дальнейшим поводом для очищения и единения кланов. В эпоху, известную позднее как «революция Мэйдзи», по всей Японии звучали националистические лозунги, такие как «Почитай императора! Изгони варваров!» или «Богатая страна, сильная армия!».

С удивительной быстротой японцы устремились в современность – в научном, экономическом и военном отношении. Правительство отправляло лучших студентов изучать науку и технологии в западные университеты, подчинило себе промышленность, создавая военные заводы, и сменило разрозненные феодальные войска на национальную призывную армию. Оно также тщательно анализировало военные системы Соединенных Штатов и Европы, отдавая предпочтение немецкой. Но знание западных технологий и оборонительных стратегий, привезенное обучавшимися за рубежом студентами, разрушило былую уверенность страны в японском военном превосходстве, вызывая глубокие сомнения в неизбежности победы в ее будущем поединке с Западом.

* * *

К концу XIX века Япония была готова поиграть мускулами, проверяя свою новую силу на азиатских соседях. В 1876 году правительство Мэйдзи отправило в Корею флотилию из двух канонерок и трех транспортов, вынудив корейское правительство подписать торговый договор, – это очень напоминало то, к чему Перри вынудил Японию.

Затем последовало столкновение с Китаем из-за Кореи. По договору 1885 года Корея становилась совместным протекторатом Китая и Японии, но не прошло и десятилетия, как разразилась война после попытки Китая подавить корейский мятеж, поддерживаемый японскими ультранационалистами. В сентябре 1894 года, всего через шесть недель после объявления войны, японцы не только захватили Пхеньян, но и сокрушили в море китайский северный флот. Правительство Цин было вынуждено подписать унизительный для себя договор Симоносэки, по которому китайцы должны были выплатить японцам 200 тысяч лянов в качестве репарации и отдать Японии Тайвань, Пескадорские острова, провинцию Ляодун в Маньчжурии и еще четыре порта. Позднее эти события были названы первой китайско-японской войной.

Триумф Японии мог бы быть полным, если бы его позднее не омрачило вмешательство западных держав. После войны японцы получили крупнейший военный трофей – полуостров Ляодун, но вынуждены были его отдать после трехстороннего вторжения России, Франции и Германии. Подобная демонстрация возможностей далеких европейских правительств диктовать японцам свою волю лишь укрепила решимость Японии добиться военного превосходства над западными странами. К 1904 году нация удвоила численность своей армии и обрела самодостаточность в производстве вооружений.

И данная стратегия вскоре окупилась. Япония смогла добиться военной победы не только над Китаем, но и над Россией. После русско-японской войны 1905 года, вновь захватив Порт-Артур на полуострове Ляодун и одержав морскую победу в Цусимском сражении, Япония получила половину острова Сахалин и торговое превосходство в Маньчжурии. Это был головокружительный успех для гордой страны, 50 лет страдавшей от унижений со стороны западных наций. Один из японских профессоров, явно опьяненный триумфом, подытожил настроения своей страны, заявив, что Японии «суждено расширяться и править другими нациями»[25].

В значительной степени благодаря этим успехам начало XX века стало для Японии временем эйфории. Модернизация промышленности принесла стране не только военный престиж, но и беспрецедентное экономическое процветание[26]. Первая мировая война создала огромный спрос на продукцию японского производства, в частности – сталь и чугун, а также на японский текстиль. Цены на акции японских предприятий взлетели до небес, и магнаты вышли из тени, ошеломив страну своей расточительностью. Даже японские женщины, традиционно находившиеся на вторых ролях в обществе, где всецело властвовали мужчины, проигрывали целые состояния в казино и на скачках.

Возможно, если бы подобное процветание длилось и дальше, в Японии мог бы возникнуть крепкий и многочисленный средний класс, способный сдерживать имперское военное влияние. Но вместо этого Японии вскоре предстояло столкнуться с самым катастрофическим экономическим кризисом в ее современной истории – кризисом, который уничтожил все предыдущие достижения, поставив страну на грань голода и толкнув ее на путь войны.

* * *

В 1920-е годы на золотую эпоху японского процветания опустилась тень кризиса. Когда завершение Первой мировой войны положило конец прежде ненасытному спросу на военную продукцию, японские военные заводы закрылись, в результате чего сотни тысяч людей остались без работы. Биржевой крах 1929 года в Соединенных Штатах и последовавшая за ним депрессия также привели к сокращению покупок американцами предметов роскоши, отчего серьезно пострадал экспорт японского шелка.

Важно отметить, что многие зарубежные бизнесмены и потребители в послевоенное десятилетие стали сторониться японской продукции, хотя Япония во время Первой мировой войны была их союзником. В то время как европейские нации, равно как и японская, расширили свои заморские приобретения за счет территориальных трофеев Первой мировой войны, на японскую экспансию смотрели иначе. Испытывая неприязнь к агрессивным действиям Японии в отношении Китая в первые десятилетия нового века, и еще больше – к нападкам Японии на колониальную политику в бывших немецких колониях, которые она теперь контролировала в соответствии с послевоенными договоренностями, западные финансисты начали намного серьезнее вкладываться в Китай. В свою очередь, Китай, разозленный решением предоставить Японии по Версальскому договору немецкие права и концессии на полуострове Шаньдун, организовал массовый бойкот японских товаров. Эти события еще больше навредили японской экономике, дав повод для широко распространенного среди японцев мнения, будто бы их страна вновь стала жертвой международного заговора.

Экономический спад оказался сокрушительным для рядового японского общества. Закрывались предприятия, росла безработица. Обнищавшие крестьяне и рыбаки продавали своих дочерей в публичные дома. Растущая инфляция, забастовки и чудовищное землетрясение 1923 года лишь усугубили и без того тяжелое положение.

В период депрессии в народе росло мнение, что Япония нуждается в завоевании новых территорий, чтобы избежать массового голода. Население выросло с 30 миллионов во время реставрации Мэйдзи до почти 65 миллионов в 1930 году[27], отчего Японии становилось все сложнее прокормить свой народ. С немалыми усилиями японские крестьяне увеличивали урожай с каждого акра, затем его рост остановился, и к 1920-м годам сельскохозяйственное производство вышло на уровень плато. Продолжающийся рост населения вынуждал Японию во многом полагаться на ежегодный импорт продовольствия, и между 1910-ми и концом 1920-х годов импорт риса вырос втрое. Прежде он оплачивался за счет доходов от экспорта японского металла и текстиля, но тот серьезно пострадал от сократившегося зарубежного спроса, значительной конкуренции и зачастую дискриминационных пошлин.

К 1920-м годам молодые радикалы в японской армии утверждали, что военная экспансия имеет ключевое значение для выживания страны. В своей книге «Обращение к молодежи» подполковник Хасимото Кингоро писал:

У Японии осталось лишь три пути избежать гнета чрезмерной перенаселенности… эмиграция, продвижение на мировые рынки и территориальная экспансия. Первый путь, эмиграция, закрыт для нас из-за антияпонской иммиграционной политики других стран. Второй путь… перекрывается тарифными барьерами и аннулированием торговых договоров. Что остается Японии, когда два из трех путей перед ней закрыты?[28]

Другие японские авторы указывали на обширные территории других стран, жалуясь на несправедливость, особенно с учетом того, что эти другие страны не брали всего возможного от своей земли, пытаясь добиться высоких урожаев, которые получали на своей земле японские крестьяне. Они с завистью смотрели не только на громадные территориальные ресурсы Китая, но и на западные страны. Почему, спрашивал военный пропагандист Араки Садао, Япония должна удовлетворяться 142 270 квадратными милями, большинство из которых бесплодны, для прокорма 60 миллионов ртов, в то время как страны вроде Австралии и Канады имеют свыше трех миллионов квадратных миль, чтобы кормить шесть с половиной миллионов человек каждая?[29] Подобные несоответствия территорий казались японцам несправедливыми. Для ультранационалистов Соединенные Штаты обладали одним из самых больших преимуществ: как указывал Араки Садао, США имели не только три миллиона квадратных миль своей территории, но и 700 тысяч квадратных миль колоний.

Если очевидной целью Соединенных Штатов XIX века была экспансия на запад к Тихому океану, то таковой целью для Японии XX века являлся Китай. С почти неизбежной уверенностью можно было утверждать, что однородная японская нация, бывшая о себе весьма высокого мнения, станет воспринимать социально расколотые и не имевшие жесткой власти просторы Китая как нечто, что она могла бы обратить себе на пользу. При этом алчные намерения Японии не ограничивались только Азией[30]. В 1925 году, всего через три года, после того как Япония заключила договор об ограничении морских вооружений с Соединенными Штатами, Великобританией, Францией и Италией, отводивший ей роль третьей морской державы в мире, Окава Сюмэй, национальный активист, написал книгу, в которой настаивал не только на том, что предназначение Японии состоит в «освобождении» Азии, но также и на неизбежности мировой войны между Японией и Соединенными Штатами. В заключительной главе своей книги он оказался бо́льшим пророком, чем представлял, когда предсказывал невероятное, почти апокалиптическое, сражение между двумя державами: «Прежде чем возникнет новый мир, должна случиться смертельная битва между державами Запада и Востока. Эта теория реализуется в виде вызова, который Америка бросает Японии. Сильнейшая страна в Азии – Япония, и сильнейшая страна, представляющая Европу – Америка… Этим двум странам суждено сразиться. Лишь одному Богу ведомо, когда это произойдет»[31].

* * *

К 1930-м годам японское правительство погрязло в интригах – те, кто предпочитал использовать вновь обретенные технологические умения Японии для построения лучшего общества, соперничали с влиянием тех, кто хотел использовать военное превосходство нации над ее соседями, чтобы начать зарубежные завоевания. Экспансионистская идеология получила горячую поддержку правых ультранационалистов, призывавших к военной диктатуре, которая ограничила бы личное богатство, национализировала собственность и властвовала бы в Азии. Подобными идеями подпитывались амбиции младших армейских офицеров, которые вследствие своего крестьянского происхождения и молодости естественным образом не доверяли токийским политикам, а также стремились немедленно получить доступ к власти. Хотя офицеры зачастую враждовали между собой, цель их была единой: пересмотреть принципы функционирования общества и устранить все бюрократические, экономические и политические препятствия к тому, что они считали божественной миссией Японии: отомстить европейцам и овладеть Азией.

Шаг за шагом сторонники сильной руки вынуждали умеренных политиков в правительстве идти на ряд компромиссов. Однако, разочарованные скоростью перемен, они начали строить заговор с целью свергнуть правительство. В 1931 году планировался переворот, от которого в последний момент отказались. В 1932 году группа морских офицеров организовала террористический акт в Токио, жертвой которого стал премьер-министр Инукаи Цуёси, но военное положение введено не было.

26 февраля 1936 года группа молодых офицеров устроила дерзкий путч, стоивший жизни нескольким государственным деятелям. Хотя заговор парализовал центр Токио более чем на трое суток, в конце концов он провалился и его зачинщики были заключены в тюрьму или казнены. Власть в правительстве перешла от экстремистов к более осторожной группировке, хотя важно отметить, что даже эта группировка разделяла многие из фанатичных взглядов молодых офицеров, когда речь шла о праве Японии на доминирующую роль в Азии.

* * *

Вскоре некоторым японским ультранационалистам стало ясно, что, если они хотят контролировать Китай, им нужно действовать быстро, поскольку имелись признаки того, что Китай, вынужденный подчиниться японским требованиям в 1895 году, пытается укрепиться как нация – признаки, придававшие японским экспансионистам ощущение безотлагательности их миссии.

Китай действительно воспользовался прошедшими двумя десятилетиями, чтобы преобразоваться из разваливающейся империи в развивающуюся национальную республику. В 1911 году войска мятежников нанесли поражение имперским силам Цин, покончив с более чем двумя столетиями правления маньчжуров. В 1920-е годы националисты под руководством Чан Кайши одержали победу над военачальниками Северного Китая в борьбе за объединение страны. Они также объявили своей целью аннулирование несправедливых соглашений, навязанных династии Цин иностранными державами. По мере того как движение Чан Кайши набирало силу, оно начало угрожать японским интересам в Маньчжурии и Монголии. Японцам требовалось что-то предпринять, и сделать это быстро, прежде чем Китай станет слишком могущественным, чтобы его завоевать.

С одобрения японского правительства военные начали более агрессивно вмешиваться в китайские дела. В 1928 году они организовали убийство Чжан Цзолиня, военного правителя Маньчжурии, когда он отказался с ними сотрудничать. Случившееся лишь разозлило китайский народ, устроивший новые бойкоты японских товаров.

К 1930-м годам Япония начала против Китая необъявленную войну. 18 сентября 1931 года японская армия взорвала принадлежавшую Японии железную дорогу в южной Маньчжурии, надеясь спровоцировать несчастный случай. Когда с помощью взрывов не удалось свести с рельсов поезд-экспресс, японцы вместо этого убили китайских охранников и сфабриковали для мировой прессы историю о китайских саботажниках. Этот инцидент стал для японцев оправданием захвата Маньчжурии, которую они переименовали в Маньчжоу-го и поставили там в качестве марионетки Пу И, последнего императора Китая и наследника маньчжурской династии. Захват Маньчжурии, однако, стал лишь новым поводом для антияпонских настроений в Китае, подстегиваемых активистами-националистами. Эмоции нарастали с обеих сторон, что вылилось в итоге в кровопролитие в 1932 году, когда толпа в Шанхае напала на пятерых японских буддистских священников, убив одного из них. Япония немедленно ответила бомбардировкой города, убив десятки тысяч мирных жителей. Когда бойня в Шанхае вызвала критику во всем мире, Япония в ответ изолировалась от международного сообщества и в 1933 году вышла из Лиги Наций.

* * *

Готовясь к неизбежной войне с Китаем, Япония в течение десятилетий обучала военному делу своих мужчин. Подготовка юношей к службе в японских вооруженных силах начиналась с раннего детства, и в 1930-е годы военное влияние проникло во все аспекты жизни японских мальчиков. Магазины игрушек стали, по сути, храмами войны, продавая арсеналы игрушечных солдатиков, танков, шлемов, мундиров, ружей, зенитных пушек и гаубиц. В мемуарах того времени описываются мальчишки, ведущие сражения на улицах с бамбуковыми палками вместо ружей. Некоторые даже привязывали к своей спине деревянные ящики, воображая себя героями-смертниками, взрывающими самих себя[32].

Японские школы напоминали воинские подразделения в миниатюре. Некоторые учителя и в самом деле были военными, которые рассказывали ученикам об их долге помочь Японии исполнить ее божественное предназначение, завоевав Азию и встав в ряды сильнейших в мире наций. Они учили маленьких мальчиков обращаться с деревянными моделями оружия, а тех, кто постарше, – с настоящим. Учебники стали орудиями военной пропаганды; в одном из учебников географии даже очертания Японии использовались как оправдание для экспансии: «Мы выглядим как авангард Азии, отважно выступая в Тихий океан. В то же время мы выглядим готовыми защищать азиатский континент от атаки извне»[33]. Учителя также внушали мальчикам ненависть и презрение к китайскому народу, психологически готовя их к будущему вторжению в материковый Китай. Один историк рассказывает про впечатлительного японского школьника, который расплакался, когда ему велели разрезать лягушку. Учитель ударил мальчика костяшками пальцев по голове, вскричав: «Что ты плачешь из-за какой-то паршивой лягушки? Когда ты вырастешь, тебе придется убивать сотнями!»[34]

И все же, при всем подобном психологическом программировании, суть на самом деле намного сложнее. «В японском обществе наблюдалось крайне двойственное отношение к Китаю», – замечает оксфордский историк Рана Миттер. Оно вовсе не было презрительно-расистским, как к корейцам: с одной стороны, они признавали Китай как источник культуры, из которой во многом черпали знания сами; с другой стороны – их раздражала неразбериха, царившая в Китае в начале XX века. Исивара Кандзи, творец «маньчжурского инцидента» 1931 года, был большим поклонником революции 1911 года. Многие китайцы, включая Сунь Ятсена и Юань Шикая, получали от Японии помощь и обучение как до, так и после революции. Японцы также финансировали образовательную программу «Боксерское возмещение» и больницы Додзинкай для китайцев, а такие ученые, как Токио Хасимото, по-настоящему ценили китайскую культуру. Работавшие в Китае специалисты министерства иностранных дел Японии и военные часто были прекрасно обучены и глубоко осведомлены о стране[35]. Однако эти знания и соответствующее отношение редко передавались обычным солдатам.

Исторические корни милитаризма в японских школах уходят к временам реставрации Мэйдзи. В конце XIX века японский министр просвещения заявил, что школы существуют не для пользы учащихся, но для блага страны. Учителей начальной школы готовили подобно военным-новобранцам, поселяя студентов в казармы и подвергая их жесткой дисциплинарной и идеологической обработке. В 1890 году вышел императорский рескрипт об образовании, где излагался этический кодекс, которому должны были следовать не только ученики и учителя, но и все японские граждане. Рескрипт являлся гражданским аналогом японских военных кодексов, в которых ценилось прежде всего подчинение власти и безусловная преданность императору. В каждой японской школе экземпляр рескрипта хранился на видном месте рядом с портретом императора и каждое утро извлекался для прочтения. Известны случаи, когда учителя, случайно запнувшиеся на словах при прочтении рескрипта, совершали самоубийство, чтобы искупить оскорбление священного документа[36].

К 1930-м годам японская образовательная система стала полностью регламентированной и не допускала отклонений. Посетитель начальной школы мог с приятным удивлением наблюдать, как тысячи детей размахивают флагами и маршируют в ногу стройными рядами; он вполне отчетливо видел дисциплину и порядок, но не ту жестокость, которая требовалась для их поддержания[37]. Для учителей обычным делом было вести себя подобно садистам-сержантам, давая детям пощечины, избивая их кулаками или колотя их бамбуковыми и деревянными мечами. Учеников заставляли таскать тяжести, сидеть на корточках, стоять босиком на снегу или бегать до полного изнеможения по игровой площадке. И в то время в школах было не встретить возмущенных или даже просто озабоченных родителей истязуемых детей.

Давление на школьника усиливалось, если он решал стать солдатом. Жестокая муштра и безжалостное следование иерархии обычно выбивали из него все остатки индивидуализма. Послушание расхваливалось как великая добродетель, и чувство собственного достоинства сменялось ощущением своей ценности как маленького винтика в едином большом механизме. Чтобы окончательно подавить личность ради общего блага, офицеры или старшие солдаты часто беспричинно избивали новобранцев, в том числе тяжелыми деревянными палками. По словам автора Иритани Тосио, офицеры оправдывали несанкционированные наказания словами: «Я бью тебя не потому, что я тебя ненавижу. Я бью тебя потому, что забочусь о тебе. Думаешь, мои руки распухли и в крови оттого, что я сошел с ума?»[38] Некоторые юноши умирали в столь жестоких условиях, другие кончали с собой, но большинство превращались в закаленные сосуды, куда военные могли влить новый набор жизненных целей.

Не менее ужасающим был и процесс обучения будущих офицеров. В 1920-е годы все кадеты должны были пройти через Военную академию в Итигае. Своими переполненными казармами, неотапливаемыми классами и скудной едой она напоминала скорее тюрьму, чем военное училище. Интенсивность обучения в Японии превосходила большинство европейских военных академий[39]: в Англии офицер получал звание после 1372 часов учебы и 245 часов самоподготовки, но в Японии стандарты составляли 3382 часа учебы и 2765 часов самоподготовки. Кадетам приходилось жить в изнуряющем ежедневном режиме физических упражнений и занятий по истории, географии, иностранным языкам, математике, естественным наукам, логике, черчению и каллиграфии. Вся учебная программа была нацелена на совершенствование и будущий триумф. Прежде всего, японские кадеты должны были обрести «волю, не знающую поражений». Кадеты настолько боялись малейшего намека на неудачу, что результаты экзаменов хранились в секрете, чтобы минимизировать риск самоубийства.

Академия напоминала остров, отрезанный от всего остального мира. Японский кадет не имел ни личного пространства, ни возможности проявить собственные лидерские качества. Материалы для чтения подвергались тщательной цензуре, а свободного времени у кадетов просто не существовало. История и естественные науки искажались с целью создать образ японцев как высшей расы. «В течение всех этих лет они были отгорожены от всех посторонних удовольствий, интересов и влияний, – писал один западный автор о японских офицерах. – Атмосфера узкой колеи, вдоль которой они двигались, была пропитана особой национальной и военной пропагандой. Изначально принадлежа к психологически далекой от нас расе, они отдалялись еще больше»[40].

* * *

К лету 1937 года Япония наконец сумела спровоцировать полномасштабную войну с Китаем. В июле японский полк, расквартированный по договору в китайском городе Тяньцзинь, проводил ночные маневры возле древнего моста Марко Поло. Во время перерыва в сторону японцев были сделаны в темноте несколько выстрелов, и один японский солдат не явился на поверку. Воспользовавшись этим инцидентом как оправданием для применения японской силы в регионе, японские войска подошли к китайскому форту Ваньпин возле моста и потребовали открыть ворота для поисков солдата. Когда китайский командир отказался, японцы обстреляли форт из пушек.

К концу июля Япония захватила весь регион Тяньцзинь – Пекин, а к августу японцы вторглись в Шанхай. Вторая китайско-японская война стала неотвратимой.

Однако завоевание Китая оказалось более сложной задачей, чем предполагали японцы. В одном лишь Шанхае китайские войска превосходили японских морпехов вдесятеро, а Чан Кайши, глава националистического правительства, оставил в резерве для сражения своих лучших солдат. В том же августе, пытаясь высадить 35 тысяч своих солдат на пристани Шанхая, японцы столкнулись с первым препятствием. Китайская артиллерия открыла огонь из укрытия, убив несколько сотен человек, включая двоюродного брата императрицы Нагако[41]. В течение нескольких месяцев китайцы с выдающимся бесстрашием обороняли город. К недовольству японцев, битва за Шанхай продвигалась медленно: улица за улицей, баррикада за баррикадой.

В 1930-е годы японские военачальники хвалились – и всерьез верили в это, – что Япония сможет завоевать весь материковый Китай за три месяца[42]. Но когда сражение за один лишь китайский город затянулось с лета до осени, а затем с осени до зимы, фантазии японцев о легкой победе рассыпались в прах. Примитивный народ, неграмотный в военном плане и плохо обученный, сумел намертво удерживать превосходящие силы отлично вымуштрованных японцев. Когда в ноябре Шанхай наконец пал, имперские войска пребывали в весьма мрачном настроении и многие, как говорили, жаждали мести, маршируя в сторону Нанкина.

2. Шесть недель ужаса

Гонка к Нанкину

Японская стратегия относительно Нанкина была проста. Имперская армия воспользовалась тем фактом, что город с двух сторон был окружен водой. Древняя столица располагалась к югу от изгиба реки Янцзы, которая течет на север, а затем сворачивает на восток. Наступая на Нанкин полукольцевым фронтом с юго-востока, японцы могли использовать естественную преграду в виде реки, чтобы завершить окружение столицы и отрезать все пути для бегства.

В конце ноября три японские армии параллельно устремились к Нанкину. Одна армия двигалась на запад вдоль южного берега Янцзы. Ее войска высадились в дельте Янцзы, через бухту Баймоу к северо-западу от Шанхая и вдоль железной дороги Нанкин – Шанхай, где японская авиация уже взорвала большинство мостов. Эту армию возглавлял Накадзима Кэсаго, работавший в свое время в японской армейской разведке во Франции, а позднее ставший главой японской тайной полиции императора Хирохито. О Накадзиме написано немного, но написанное демонстрирует крайне негативное отношение к этому генералу. Давид Бергамини, автор книги «Японский имперский заговор», называл его «маленьким Гиммлером, специалистом по контролю мыслей, запугиванию и пыткам»[43] и цитировал других, описывавших Накадзиму как садиста, взявшего в свое путешествие в Нанкин специальное масло для сжигания тел. Даже его биограф Кимура Кунинори упоминал, что Накадзиму описывали как «зверя»[44] и «жестокого человека».

Другая армия приготовилась к отважной десантной атаке через Тайху, озеро на середине пути между Шанхаем и Нанкином. Эти войска двинулись на запад от Шанхая южнее войск Накадзимы. Их возглавлял генерал Мацуи Иванэ, хрупкий худой туберкулезник с крошечными усиками. В отличие от Накадзимы, Мацуи был правоверным буддистом из семьи ученых. Он также был главнокомандующим японской имперской армией во всем шанхайско-нанкинском регионе.

Третья армия двигалась еще южнее войск Мацуи, свернув на северо-запад к Нанкину. Во главе этого войска стоял генерал-лейтенант Янагава Хэйсукэ, лысый коротышка, очень интересовавшийся литературой. Возможно, его жизнь во время вторжения окутана тайной в большей степени, чем у многих других японцев, участвовавших в Нанкинской резне. По словам его биографа Сугавары Ютаки, фашистская клика, захватившая власть в японской армии, изгнала Янагаву из своих рядов, поскольку он пытался помешать их путчу 1932 года. После отправки в резерв Янагава служил командиром в Китае, где совершил «немалые военные достижения… включая окружение Нанкина», но армия воздержалась в то время от публикации его имени и фотографии. Соответственно, Янагава известен многим в Японии как «сёгун в маске»[45].

Гонка к Нанкину

Мало кого щадили по пути к Нанкину. Японские ветераны наверняка помнят свои набеги на маленькие крестьянские общины, где они забивали дубинками или закалывали штыками всех, кто попадался под руку. Но жертвами становились не только мелкие селения, сравнивались с землей целые города. Возьмем, к примеру, Сучжоу[46], город на восточном берегу озера Тайху. Будучи одним из древнейших городов Китая, он ценился своими изящными вышивками по шелку, дворцами и храмами. Благодаря своим каналам и древним мостам город заслужил свое западное прозвище «китайской Венеции». Дождливым утром 19 ноября японский авангард вошел в ворота Сучжоу, надев капюшоны, не позволявшие китайским часовым их опознать. Оказавшись в городе, японцы в течение нескольких дней грабили и убивали, сжигая древние достопримечательности и обращая тысячи китайских женщин в сексуальное рабство. В результате вторжения, по сведениям China Weekly Review[47], население города сократилось с 350 тысяч до менее чем 500 человек.

Британский корреспондент имел возможность описать то, что осталось от Сосновой Реки (Сунцзян, пригород Шанхая) через девять недель после того, как через него прошли японцы. «Вряд ли осталось хоть одно здание, не уничтоженное пожаром, – писал он. – Дымящиеся руины и опустевшие улицы представляют собой жуткое зрелище, и единственные живые существа среди этого смертельного хаоса – собаки, неестественно растолстевшие от пожирания трупов. В прежде густонаселенном Сунцзяне, где жило примерно сто тысяч человек, я увидел всего пять китайцев – стариков, со слезами на глазах прятавшихся в комплексе зданий французской миссии»[48].

Асака принимает командование

Но худшее было еще впереди.

7 декабря, когда японские войска сосредоточились вокруг Нанкина, генерал Мацуи слег с лихорадкой в своей полевой штаб-квартире в Сучжоу из-за очередного рецидива хронического туберкулеза[49]. Болезнь сразила Мацуи как раз в тот момент, когда командование перешло от него к члену императорской семьи. Всего пятью днями раньше император Хирохито повысил Мацуи, отправив ему на замену на фронт своего собственного дядю, принца Асаку Ясухико. В соответствии с новым приказом, Мацуи должен был возглавить весь театр военных действий в центральном Китае, в то время как Асака, тридцать лет прослуживший в войсках генерал-лейтенант, брал на себя роль нового главнокомандующего армией вокруг Нанкина. Будучи членом императорской семьи, Асака обладал властью, превосходившей полномочия любого другого человека на Нанкинском фронте. Он также был близок с генерал-лейтенантом Накадзимой и генералом Янагавой, поскольку провел вместе с ними три года в Париже в качестве офицера военной разведки.

О том, почему Хирохито решил в этот критический момент дать Асаке эту должность, мало что известно, хотя Бергамини считает, что целью было испытать Асаку, который выступил против Хирохито на стороне Титибу, брата императора, в политическом споре во время военного мятежа в феврале 1936 года. Из всех придворных Хирохито выделил Асаку как единственного члена императорского дома, отличавшегося «нехорошим»[50] отношением к семье, и, видимо, назначил своего дядю в Нанкин, дав ему возможность искупить вину.

В то время подобная замена выглядела малозначащей, но, как выяснилось позднее, она оказалась критичной для жизней сотен тысяч китайцев.

Трудно описать, что на самом деле происходило за кулисами японской армии, поскольку многие подробности по этому делу приводились Мацуи и его коллегами многие годы спустя на трибунале по военным преступлениям или в источниках, которые могут быть ненадежны, так что цитировать их следует с осторожностью. Но если верить их свидетельствам, становится известным следующее: опасаясь новоприбывшего родственника императора и его злоупотребления властью, Мацуи сделал ряд моральных предписаний относительно вторжения в Нанкин. Он приказал своим войскам перегруппироваться в нескольких километрах от городских стен, войти в китайскую столицу лишь несколькими элитными батальонами и завершить захват таким образом, чтобы армия «блистала в глазах китайцев и заставила их поверить в Японию»[51]. Он также созвал у своей постели штабных офицеров, заявив:

Вступление императорской армии в чужеземную столицу – великое событие в нашей истории… привлекающее внимание всего мира. Потому ни одно подразделение не должно войти в город неорганизованно… Заранее сообщите им о том, что следует помнить и о чужих правах и интересах жителей в стенах города. Полностью запретите им любой грабеж. Расставьте по необходимости часовых. Грабежи и поджоги, даже по неосторожности, должны строго наказываться. Вместе с войсками в город должна войти военная полиция, чтобы предотвратить неправомерное поведение[52].

Но в другом месте уже развивались события, над которыми Мацуи был невластен. 5 декабря принц Асака покинул Токио на самолете и три дня спустя прибыл на фронт. В заброшенном сельском доме возле полевой штаб-квартиры примерно в десяти милях к юго-востоку от Нанкина принц Асака встретился с генералом Накадзимой, своим коллегой по Парижу, который выздоравливал после ранения в левую ягодицу. Накадзима сообщил Асаке, что японцы намерены окружить 300 тысяч китайских солдат в окрестностях Нанкина и что, судя по предварительным переговорам, те готовы сдаться.

Говорят, что после того, как Асака услышал этот доклад, его штаб-квартира издала ряд приказов с его личной печатью и грифом «Секретно, по прочтении уничтожить»[53]. Теперь мы знаем, что суть этих приказов была проста: «Убить всех пленных». Неясно лишь, отдал ли эти приказы лично сам Асака[54].

К тому времени, когда японские войска вошли в Нанкин, приказ об уничтожении всех китайских пленных был не только зафиксирован на бумаге, но и роздан нижестоящим офицерам. 13 декабря 1937 года японский 66-й батальон получил следующее распоряжение:

В 2:00 получен приказ командира полка: в соответствии с приказом штаба командования бригады все военнопленные должны быть казнены. Метод казни: разделить пленных на группы по несколько десятков человек и расстрелять по отдельности.

В 3:30 созвано совещание командиров рот для обмена мнениями о том, как ликвидировать пленных. В результате обсуждения решено, что пленные будут поровну разделены между каждой из рот (1-й, 2-й и 4-й ротами) и выведены из мест заключения группами по 50 человек для казни. 1-я рота действует в поле к югу от гарнизона; 2-я рота действует в низине к юго-западу от гарнизона; и 4-я рота действует в поле к юго-востоку от гарнизона.

Окрестности места заключения должны надежно охраняться. Пленные никоим образом не должны догадываться о наших намерениях.

Каждая рота должна завершить приготовления до 5:00. Казни должны начаться к 5:00, и акция должна быть завершена к 7:30[55].

В приказе имелась своя безжалостная логика. Пленных невозможно было кормить, и потому их следовало уничтожить. Их убийство не только решило бы проблему с едой, но и уменьшило бы вероятность возмездия. Более того, мертвые враги не могли организоваться в партизанские отряды.

Но с исполнением приказа все было не так просто. Когда японские войска в ранние предрассветные часы 13 декабря сокрушили городские стены, они столкнулись с подавляющим численным превосходством китайцев. По оценкам историков, в Нанкине оказались в ловушке свыше полумиллиона гражданских и 90 тысяч китайских военных, по сравнению с 50 тысячами осаждавших город японских солдат. Генерал Накадзима понимал, что убийство десятков тысяч китайских пленных – чудовищная задача: «Когда имеешь дело с тысячей, пятью тысячами или десятью тысячами, невероятно сложно даже просто их разоружить… И если с ними возникнут какие-то проблемы, это станет катастрофой для нас»[56].

Убийство военнопленных

Из-за своей ограниченной численности японцы во многом полагались на обман, а не на силу. Стратегия массового уничтожения включала в себя несколько шагов: обещание китайцам хорошего отношения в обмен за прекращение сопротивления, уговоры их сдаться японским завоевателям, разделение их на группы от 100 до 200 человек, а затем заманивание их в разные места в окрестностях Нанкина, чтобы убить. Накадзима надеялся, что, ввиду невозможности дальнейшего сопротивления, большинство пленных упадут духом и подчинятся любым распоряжениям, отданным японцами.

Все оказалось даже легче, чем предполагали японцы. Сопротивление носило единичный характер, и по сути его практически не существовало. Многие китайские солдаты, до этого бросавшие оружие и пытавшиеся бежать из города при приближении японцев, вернулись к японцам сами, надеясь на хорошее отношение. Как только они сдались и позволили связать себе руки, остальное было уже просто.

Возможно, пассивность китайских солдат лучше всего проиллюстрирована в дневнике бывшего японского солдата Адзумы Сиро, который описал сдачу в плен тысяч китайцев вскоре после падения Нанкина. Его собственные солдаты расположились на постой на одной из городских площадей, когда им внезапно был отдан приказ согнать около 20 тысяч военнопленных.

Адзума и его земляки прошли в поисках пленных около девяти или десяти миль. Наступила ночь, и японцы наконец услышали какой-то шум, а также увидели множество мерцающих в темноте огоньков от сигарет. «Это было величественное зрелище, – писал Адзума. – Семь тысяч пленных собрались в одном месте вокруг двух закрепленных на сухой ветке белых флагов, которые развевались в ночном небе»[57]. Пленные представляли собой разношерстную компанию людей в синей военной форме, синих шинелях и фуражках. Некоторые покрывали голову одеялами, у кого-то были мешки из камыша, а кто-то нес на спине матрас-футон. Японцы выстроили пленных в четыре колонны, с белым флагом во главе. Группа из тысяч китайских солдат терпеливо ждала, пока японцы соберут их и отправят туда, где должен был состояться следующий этап процесса их сдачи в плен.

Нежелание китайской армии сражаться поразило Адзуму. Для человека, происходившего из военной культуры, где пилотам давали мечи вместо парашютов и где самоубийство было во много раз предпочтительнее плена, было непостижимо, что китайцы вообще не собираются биться с врагом. Его презрение к китайцам стало еще сильнее, когда он обнаружил, что пленные многократно превосходят численностью тех, кто их пленил.

«Мне стало смешно и в то же время грустно, когда я представил, как они собрали всю белую ткань, какую сумели найти, прикрепили ее к сухой ветке и отправились сдаваться в плен», – писал Адзума.

Я подумал о том, как они могли сдаться в плен, располагая теми силами, которые имели, – свыше двух батальонов – и даже не пытаясь продемонстрировать хоть какое-то сопротивление. Вероятно, на такое количество солдат должно было приходиться немалое количество офицеров, но не осталось ни одного – видимо, все они ускользнули прочь и сбежали. Хотя у нас было всего две роты, и этих семь тысяч пленных уже разоружили, они вполне могли бы уничтожить наших солдат, если бы решили восстать и взбунтоваться.

Адзуму переполняло множество противоречивых чувств. Ему было жаль китайских солдат, страдавших от жажды и напуганных, они постоянно просили воды и заверений, что их не убьют. Но в то же время их трусость вызывала у него отвращение. Адзуме вдруг стало стыдно, что он втайне опасался китайцев в прошлых сражениях, и естественным порывом для него стало расчеловечить пленных, сравнивая их с насекомыми и животными.

Они шли рядами, будто ползущие по земле муравьи. Будто толпа бездомных с ничего не выражающими лицами.

Словно стадо безмозглых баранов, они шагали во тьме, перешептываясь друг с другом.

Они ничем не напоминали врага, который лишь вчера стрелял в нас и создавал нам проблемы. Невозможно было поверить, что это солдаты противника.

Глупо было считать, будто мы сражаемся насмерть с этими невежественными рабами. А некоторым из них было даже по двенадцать или тринадцать лет.

Японцы отвели пленных в близлежащее селение. Адзума вспоминал, что, когда некоторых китайцев сгоняли в большой дом, они колебались, будто чувствуя, что их ведут на бойню. Но в конце концов они сдались и двинулись через ворота. Некоторые пленные стали сопротивляться лишь тогда, когда японцы попытались забрать у них одеяла и матрасы. На следующее утро Адзума и его товарищи получили приказ патрулировать другой участок местности. Позднее они узнали, что, пока они были в патруле, китайских пленных распределили по ротам группами от 200 до 300 человек, а затем убили.

Вероятно, крупнейшая массовая казнь военнопленных во время Нанкинской резни произошла возле горы Муфу, находившейся прямо на север от Нанкина, между городом и южным берегом реки Янцзы; по оценкам, были казнены 57 тысяч гражданских и бывших солдат[58].

Убийства происходили тайно и постепенно. 16 декабря корреспондент газеты «Асахи Симбун» Ёкото сообщал, что японцы взяли в плен 14 777 солдат возле артиллерийских фортов у горы Улун и горы Муфу и что сама численность пленных представляла проблему. «Японская армия столкнулась с немалыми сложностями, поскольку впервые было взято в плен столь огромное количество людей, – писал Ёкото. – Не хватало солдат, чтобы казнить их»[59].

По словам Курихары Риити, бывшего капрала японской армии, который вел дневники и заметки о тех событиях, японцы разоружили тысячи пленных, забрав у них все, кроме одежды и одеял, и препроводили их в ряд временных строений с соломенными крышами. Когда японские военные получили 17 декабря приказ убить пленных, они действовали крайне осторожно. В то утро японцы объявили, что собираются переправить китайских пленных на Багуачжоу, маленький остров посреди реки Янцзы. Они объяснили пленным, что потребуется особая предосторожность, и связали им руки за спиной – на что потребовалось все утро и большая часть первой половины дня.

Примерно между четырьмя и шестью часами вечера японцы разделили пленных на четыре колонны и повели их на запад, обогнув холмы и остановившись на берегу реки. «После трех или четырех часов ожидания, не зная, что происходит, пленные не видели никаких приготовлений к переправе через реку, – писал капрал. – Стало темнеть. Они не знали… что японские солдаты уже окружили их полукругом вдоль реки и что они находятся под прицелом множества пулеметов»[60].

К тому времени, когда началась казнь, китайцам уже поздно было бежать. «Внезапно раздались выстрелы из всех видов оружия, – писал Курихара Риити. – Звуки выстрелов смешались с отчаянными криками и воплями». В течение часа китайцы в отчаянии метались вокруг, пока крики наконец не смолкли. С вечера до рассвета японцы протыкали тела раненых штыками.

Немалую проблему для японцев составило избавиться от трупов. Лишь небольшая часть погибших в Нанкине и его окрестностях была убита у горы Муфу, но на зачистку потребовалось несколько дней. Одним из методов стало закапывание в землю, но генерал Накадзима жаловался в своем дневнике на трудности с рытьем достаточно больших рвов, чтобы закопать груду из семи с лишним тысяч трупов. Другим способом стала кремация, но японцам часто не хватало топлива, чтобы довести дело до конца. К примеру, после бойни у горы Муфу японцы вылили на тела несколько бочек бензина, чтобы их сжечь, но бензин закончился до того, как огонь смог превратить останки в пепел. «В итоге образовалась гора из обугленных трупов», – писал японский капрал[61].

Многие тела просто сбросили в реку Янцзы.

Убийство гражданских[62]

После массовой сдачи солдат в плен в городе не осталось практически никого, кто мог бы защитить его жителей. Зная это, японцы хлынули в Нанкин 13 декабря 1937 года, занимая правительственные здания, банки и склады, и без разбору расстреливая случайных людей на улицах, многих в спину, когда те пытались убежать. Японцы стреляли из пулеметов, револьверов и ружей по толпам пожилых женщин и детей, собравшихся на улицах Чжуншань Северной и Центральной, а также в близлежащих переулках. Они также выискивали и убивали китайских мирных жителей во всех частях города – в крошечных закоулках, на больших бульварах, в землянках, в правительственных зданиях, на городских площадях. По мере того как все больше жертв со стонами и криками падали наземь, по улицам, переулкам и канавам павшей столицы растекались реки крови, в том числе тех, кто был еще жив, но уже не имел сил, чтобы убежать.

Японцы методично убивали жителей города, обыскивая дом за домом в поисках китайских солдат в Нанкине. Но они также уничтожали китайцев в ближайших пригородах и сельской местности. Горы трупов высились за городскими стенами, вдоль реки (в буквальном смысле покрасневшей от крови), у прудов и озер, а одинокие хижины на холмах и в горах были набиты мертвецами[63]. В селениях возле Нанкина японцы расстреливали любого попадавшегося им молодого мужчину под предлогом, что это может быть бывший китайский солдат. Но они также убивали и тех, кто вряд ли мог оказаться китайским солдатом – например, пожилых мужчин и женщин, – если те медлили или даже просто не понимали приказы на японском языке идти туда-то или туда-то.

В течение последних десяти дней декабря японские мотоциклетные бригады патрулировали Нанкин, в то время как японские солдаты с заряженными винтовками охраняли входы на все улицы, проспекты и переулки, убивая любого, кто попадался им на глаза. Войска шли от двери к двери, требуя от владельцев лавок, чтобы те приветствовали победоносную армию. Как только те подчинялись, японцы открывали по ним огонь. Имперская армия уничтожила таким образом тысячи и тысячи людей, а затем начала методично грабить магазины и сжигать все, что казалось бесполезным.

Японские журналисты

Подобные зверства потрясли даже многих японских корреспондентов, следовавших за войсками в Нанкин[64]. Репортер «Майнити Симбун» в ужасе наблюдал, как японцы выстроили китайских пленных на стене возле ворот Чжуншань и закололи их примкнутыми к винтовкам штыками. «Один за другим пленные падали со стены, – писал репортер. – Все вокруг было забрызгано кровью. Волосы вставали дыбом, от страха дрожали руки и ноги. Я стоял в полной растерянности, не зная, что делать»[65].

Он был не одинок в своей реакции. Многие другие репортеры – даже закаленные военные корреспонденты – съеживались от ужаса при виде жестокой оргии, и их восклицания оказались запечатлены на бумаге. От Имаи Масатакэ, японского военного корреспондента:

На пристани Сягуань виднелся темный силуэт сложенной из трупов горы. Там трудились от пятидесяти до ста человек, таская тела и сбрасывая их в реку Янцзы. Тела истекали кровью, некоторые были еще живы и слабо стонали, дергая конечностями. Работа шла в полной тишине, напоминая пантомиму. В темноте с трудом можно было различить противоположный берег реки. В тусклом свете луны на пристани слабо поблескивала большая грязная лужа. Господи! Это была кровь!

Вскоре кули закончили таскать трупы, и солдаты выстроили их вдоль реки. Послышался треск пулеметных очередей. Кули упали в реку, и их тут же поглотило бурное течение. Пантомима закончилась.

По оценке присутствовавшего при этом японского офицера, было казнено 20 тысяч человек[66].

От японского военного корреспондента Оматы Юкио, который видел, как китайских пленных привели в Сягуань и выстроили вдоль реки:

Тех, кто был в первом ряду, обезглавили, тех, кто был во втором, заставили сбросить трупы в реку, прежде чем обезглавили их самих. Убийства продолжались непрерывно, с утра до ночи, но таким образом удалось убить лишь две тысячи человек. На следующий день, устав убивать в подобной манере, японцы поставили пулеметы, открыв перекрестный огонь по выстроенным в ряд пленным. Пленные пытались бежать в воду, но никто не сумел добраться до другого берега[67].

От японского фотожурналиста Кавано Хироки:

Перед «церемонией вступления в город» я видел до сотни трупов, плывущих по реке Янцзы. Погибли ли они в бою или их убили после того, как взяли в плен? Или это были убитые гражданские?

Я помню пруд совсем рядом с Нанкином. Он напоминал кровавое море, игравшее всеми оттенками красного цвета. Если бы только у меня была цветная пленка… до чего же потрясающая могла получиться фотография![68]

Сасаки Мотомаса, японский военный корреспондент в Нанкине, отмечал: «Я видел груды трупов во время Великого землетрясения в Токио, но с количеством жертв в Нанкине это не может сравниться»[69].

Изнасилование Нанкина

Затем японцы переключили свое внимание на женщин.

«Женщины пострадали больше всего, – вспоминал бывший солдат 114-й дивизии японской армии в Нанкине. – Ни молодые, ни старые не избежали изнасилования. Мы посылали грузовики для перевозки угля из Сягуаня на городские улицы, хватая множество женщин. После каждую из них отдавали полутора десяткам солдат для сексуальных утех и издевательств»[70].

Оставшиеся в живых японские ветераны заявляют, что армия официально поставила вне закона жестокость по отношению к женщинам противника[71]. Но насилие столь глубоко внедрилось в японскую военную культуру, что никто не воспринимал эти правила всерьез. Многие считали, что изнасилование девственниц придаст сил в бою. Известно даже, что солдаты носили амулеты из лобковых волос своих жертв, считая, будто те обладают магической силой против ран[72].

Военная политика, запрещавшая насилие, лишь поощряла солдат к тому, чтобы затем убивать своих жертв. Во время интервью для документального фильма «Во имя императора» Адзума Сиро, бывший японский солдат, откровенно рассказывал об изнасилованиях и убийствах в Нанкине:

Сперва мы использовали всякие чудные слова вроде «биганьгань». «Би» – значит «бедра», «ганьгань» – значит «смотреть». «Биганьгань» значит «посмотрим, как женщина обнажает ноги». Китайские женщины не носили нижнего белья. Вместо этого они носили штаны, подвязанные веревкой, без пояса. Если потянуть за веревку, обнажались ягодицы. Мы «биганьгань». Мы смотрели. Потом мы говорили что-то вроде: «Сегодня мой день принять ванну», – и по очереди насиловали их. Может, все было бы в порядке, если бы мы их просто насиловали. Хотя вряд ли мне стоит так говорить. Но затем мы всегда их убивали. Потому что мертвые молчат[73].

С той же прямотой, что и Адзума, высказывался Такокоро Кодзо. «После изнасилования мы их убивали, – вспоминал он. – Женщины бросались бежать, как только мы их отпускали. А потом мы стреляли им в спину, чтобы прикончить»[74].

По словам оставшихся в живых ветеранов, многие солдаты не чувствовали практически никакой вины. «Возможно, когда мы ее насиловали, мы воспринимали ее как женщину, – писал Адзума, – но, когда мы ее убивали, мы воспринимали ее как свинью»[75].

Подобное поведение не ограничивалось только солдатами. В оргии участвовали офицеры всех уровней. (Даже Тани Хисао, генерал и командующий японской 6-й дивизией, позднее был признан виновным в изнасиловании около 20 женщин в Нанкине[76].) Некоторые не только побуждали солдат к массовому насилию в городе, но и предупреждали их, что от женщин после утехи следует избавляться, чтобы устранить свидетельства преступления. «Либо платите им деньги, либо убивайте их в каком-нибудь укромном местечке, после того как закончите», – говорил один офицер своим подчиненным[77].

Прибытие Мацуи Иванэ

Убийства и изнасилования пошли на убыль, когда утром 17 декабря в город прибыл для церемониального парада Мацуи Иванэ, все еще слабый после болезни. Придя в себя после приступа туберкулеза, он отправился вверх по реке на катере, а затем подъехал на автомобиле к тройной арке Горных ворот с восточной стороны Нанкина. Там он сел на гнедую лошадь, развернул ее в сторону императорского дворца в Токио и произнес тройное «банзай» императору для японской национальной радиовещательной компании: «Великому фельдмаршалу на ступенях неба – банзай – десять тысяч лет жизни!»[78] Проехав по тщательно очищенному от трупов бульвару, вдоль которого выстроились десятки тысяч радостно приветствовавших его солдат, Мацуи прибыл в отель «Метрополитан» в северной части города, где в тот вечер в его честь был дан банкет.

По имеющимся сведениям, во время этого банкета Мацуи начал подозревать, что в Нанкине что-то всерьез пошло не так. В тот же вечер он собрал совещание в штабе и приказал вывести из города все войска, в которых не было необходимости. На следующий день западная пресса сообщила, что японская армия участвовала во всеобщем заговоре молчания против Мацуи, чтобы помешать ему узнать всю правду о зверствах в Нанкине[79].

Когда Мацуи начал осознавать весь масштаб насилия, убийств и грабежей в городе, он пришел в оторопь. 18 декабря 1937 года он говорил одному из своих гражданских помощников: «Теперь я понимаю, что мы неосознанно произвели на город самое худшее впечатление. Когда я думаю о чувствах и настроениях многих моих китайских друзей, бежавших из Нанкина, и о будущем двух наших стран, меня охватывает уныние. Я чувствую себя крайне одиноким в своем убеждении и никогда не смогу радоваться этой победе»[80]. Он даже выразился с некоторым сожалением в заявлении, сделанном в то утро для прессы: «Лично я сожалею о человеческих трагедиях, но наша армия должна продолжать наступление, пока Китай не раскается. Сейчас, зимой, у нас есть время на размышления. Я выражаю свое глубокое сочувствие миллионам невинных»[81].

Позже, в тот же день, когда японское командование провело похоронный обряд по погибшим во время вторжения японским солдатам, Мацуи осудил 300 офицеров, командиров полков и других, за насилие в городе. «Никогда прежде, – писал японский корреспондент Мацумото, – начальник еще не устраивал своим офицерам столь серьезный разнос. Военные не могли поверить, что Мацуи мог так себя вести, поскольку один из присутствовавших офицеров был принцем императорской крови»[82].

В воскресенье 19 декабря Мацуи перебрался в загородную штаб-квартиру Асаки, а на следующий день отправился на эсминце в Шанхай. Но, оказавшись там, он совершил еще более шокирующий поступок, поделившись своими тревогами с «Нью-Йорк Таймс» и даже рассказав американскому корреспонденту, что «японская армия, вероятно, сегодня самая недисциплинированная армия в мире»[83]. В том же месяце он отправил смелое послание начальнику штаба принца Асаки. «По слухам, беззаконие продолжается, – писал он. – Воинскую дисциплину и моральный дух следует тем более строго поддерживать, поскольку нашим командиром является принц Асака. Любой, кто ведет себя неподобающим образом, должен быть сурово наказан»[84].

Во время празднования Нового года Мацуи все еще был недоволен поведением японских солдат в Нанкине. За тостом он признался одному японскому дипломату: «Мои солдаты совершили нечто дурное и достойное крайнего осуждения»[85].

Но убийства продолжались. Похоже, даже Мацуи был не в состоянии их остановить. Если верить тому, что рассказывал Мацуи годы спустя, короткий визит в Нанкин заставил его прослезиться перед своими коллегами. «Сразу же после поминального обряда я собрал высших офицеров и разрыдался перед ними от злости и бессилия, – рассказывал Мацуи буддистскому исповеднику перед своим повешением в 1948 году. – Там были… как принц Асака, так и генерал-лейтенант Янагава. Я сказал им, что все было потеряно в одно мгновение из-за зверств солдат. И можете представить – даже после этого солдаты надо мной смеялись»[86].

Женщины для удовольствия: наследие Нанкина

Одним из наиболее причудливых последствий случившегося в Нанкине массового насилия стала реакция японского правительства на возмущение со стороны западных государств. Вместо того чтобы наказать виновных солдат, японское верховное командование запланировало создание гигантской подпольной системы военной проституции, вовлекшей в свою сеть сотни тысяч женщин по всей Азии. «Японский экспедиционный корпус в Центральном Китае отдал приказ открыть на этот период дома удовольствия, – отмечает Ёсими Ёсиаки, выдающийся профессор-историк Университета Чуо, – поскольку Япония опасалась критики со стороны Китая, Соединенных Штатов Америки и Европы после случаев массового насилия в промежутке между сражениями в Шанхае и Нанкине»[87].

План был прост. Заманив, купив или похитив от 80 до 200 тысяч женщин – большинство из японской колонии в Корее, но многих также и из Китая, Тайваня, Филиппин и Индонезии, – японские военные надеялись снизить процент беспорядочного насилия над местными женщинами (уменьшив возможность для международной критики), сдержать распространение венерических заболеваний посредством использования презервативов и таким образом вознаградить солдат за долгое пребывание на фронте. Естественно, позднее, когда мир узнал об этом плане, японское правительство отказалось признать свою ответственность, настаивая в течение последующих десятилетий, что военными борделями заведовали местные частные предприниматели, а не имперское правительство. Однако в 1991 году Ёсими Ёсиаки обнаружил в архивах японского министерства обороны документ под названием «О наборе женщин для военных борделей»[88]. На документе стояли личные печати представителей японского высшего командования, и в нем содержался приказ о немедленном строительстве «заведений для сексуального удовольствия», чтобы прекратить насилие военных над женщинами в контролируемых японцами регионах Китая.

Первый официальный дом удовольствий открылся в окрестностях Нанкина в 1938 году. Слово «удовольствия» в отношении как женщин, так и домов, в которых они жили, выглядит смехотворно, поскольку оно наводит на мысль об идиллических образах прекрасных гейш, играющих на лютнях, купающих мужчин и делающих им массаж «шиацу». В реальности условия в этих борделях были крайне убогими с точки зрения большинства цивилизованных людей. Бессчетное множество этих женщин (которых японцы называли «общественными уборными») кончали с собой, узнав о своем предназначении; другие умирали от болезней или были убиты. Тех, кто остался в живых, ждали пожизненный позор и изоляция, бесплодие и разрушенное здоровье. Поскольку большинство жертв происходили из культур, идеализировавших женское целомудрие, даже те, кто выжил, редко рассказывали после войны (большинство – вплоть до самого недавнего времени) о том, что им пришлось пережить, в страхе перед еще большим позором и осмеянием. Азиатское конфуцианство – особенно корейское – возводило женскую непорочность в ранг большей добродетели, нежели сама жизнь, убежденно веря, что любая женщина, пережившая подобное унижение и не покончившая с собой, оскорбляет общество самим фактом своего существования. Соответственно, прошло полвека, прежде чем некоторые из «женщин для удовольствия» нашли в себе смелость нарушить молчание и потребовать денежной компенсации от японского правительства за их страдания.

Мотивы Нанкина

Теперь мы переходим к самому волнующему вопросу – умонастроениям японцев в Нанкине. Что именно толкало на подобные зверства юного солдата, которому вручили винтовку и штык?

Над этим вопросом задумывались многие ученые, но обнаружили, что на него практически невозможно ответить. Теодор Кук, написавший вместе со своей женой Харуко Таей книгу «Япония на войне: устная история», признаёт, что жестокость Нанкинской резни повергает его в смятение. Он не находит никаких аналогов в истории гражданской войны в Японии; систематическое уничтожение и массовые убийства населения городов походят, скорее, на часть монгольской, а не японской культуры. По его словам, попытки исследовать образ мыслей японцев в Нанкине напоминают заглядывание в «черную дыру»[89].

Многим нелегко соединить варварство Нанкина с изысканной вежливостью и хорошими манерами, которыми славятся японцы. Однако некоторые военные эксперты считают, что два эти внешне различных образа поведения на самом деле тесно переплетаются. Они указывают на внушающий страх статус древнего самурая, который в течение многих столетий обладал властью снести голову крестьянину, если тот не сумел вежливо ответить воину на его вопрос. «И поныне, – писал американский офицер флотской разведки о японской культуре во время Второй мировой войны, – японская идея вежливого ответа заключается в том, чтобы удовлетворить задающего вопрос. Стоит ли удивляться, что хорошие манеры являются национальной чертой японцев?»[90]

Часть экспертов приписывала японские зверства военного времени самой японской культуре. В своей книге «Хризантема и меч» американская ученая-антрополог Рут Бенедикт писала, что, поскольку моральные обязательства в японском обществе носят не всеобщий, но местный и обособленный характер, они легко могут быть нарушены на чужой земле[91]. Другие эксперты обвиняют нехристианскую природу японской религии, заявляя, что в то время как христианство ставит на первый план идею о том, что все люди братья – по сути, что все созданы по образу и подобию Господа, – синтоизм в Японии утверждает, что по образу Божьему созданы лишь император и его потомки. Указывая на эти различия, данные эксперты приходят к выводу, что некоторые культуры, сколь бы утонченными они ни стали, остаются по своей сути первобытно-племенными, где обязательства конкретного индивидуума перед другими членами племени сильно отличаются от обязательств перед чужаками.

Подобное предположение несет в себе определенную опасность, поскольку из него следует два вывода: во-первых, что японцы в силу их религии по своей природе менее гуманны, чем западные культуры, и их следует оценивать по иным стандартам (вывод, который я считаю безответственным и пренебрежительным), и, во-вторых, что иудео-христианские культуры менее способны на зверства, подобные Нанкинской резне. Нацисты в Германии, стране благочестивых христиан, в 1930–1940-е годы сумели ожесточить немецкую душу и даже демонизировать народы, объявленные врагами немцев. Итогом стал ряд худших преступлений против человечества, которые когда-либо видел мир.

Если оглянуться на тысячелетия истории, становится ясно, что ни одна раса или культура не имеет монополии на жестокости военного времени. Налет цивилизации выглядит крайне тонким и легко слетает, особенно под давлением войны.

Как в таком случае объяснить неприкрытые зверства, творившиеся день за днем в Нанкине? В отличие от нацистских военных преступников, по большей части закончивших свои дни в тюрьмах или на эшафоте или проведших остаток жизни в бегах, скрываясь от возмездия, многие из их японских коллег продолжают жить в покое и комфорте, под защитой японского правительства. Соответственно, это одни из немногих людей на планете, которые, не беспокоясь о наказании со стороны международного суда, могут дать авторам и журналистам некоторое представление о своих мыслях и чувствах, когда они совершали злодеяния во время Второй мировой войны.

И вот что мы узнаём: японского солдата готовили не просто к сражениям в Китае; его готовили к выполнению задачи по уничтожению китайцев, как военных, так и мирного населения. Многие военные игры и учения, которые устраивала японская армия, имели целью притупить в солдатах человеческий инстинкт, запрещающий убивать тех, кто не нападает.

Например, по пути к столице японских солдат заставляли участвовать в состязаниях по убийствам, активно освещавшихся в японской прессе, подобно спортивным соревнованиям. Наиболее примечательное из них описано в выпуске «Японской газеты» от 7 декабря под заголовком «Состязание лейтенантов: кто первым положит сто китайцев»[92].

Младший лейтенант Мукаи Тосиаки и младший лейтенант Нода Такэси, оба из подразделения Катагири в Куюне, в дружеском состязании, кто из них первым положит сто китайцев в поединке на мечах до полной оккупации войсками Нанкина, приблизились к конечному этапу своей гонки, идя почти голова в голову. В воскресенье [5 декабря] … «счет», по информации «Асахи», составлял: младший лейтенант Мукаи – 89 и младший лейтенант Нода – 78.

Неделю спустя газета сообщила, что никто из двоих не смог решить, кто первым преодолел рубеж в сотню, и они подняли цель до ста пятидесяти. «Клинок Мукаи был слегка поврежден в процессе состязания, – сообщала “Японская газета”. – Он объяснил, что это случилось после того, как он разрубил китайца пополам вместе с каской и всем прочим. Как он заявил, состязание было “весьма веселым”».

Подобные зверства не были уникальны для Нанкина и окрестностей. Скорее, они были типичным лишавшим человеческих чувств упражнением, практиковавшимся японцами по всему Китаю на протяжении войны. В следующем свидетельстве японского рядового по имени Тадзима нет ничего необычного:

Однажды лейтенант Оно сказал нам: «Вы пока что еще никого не убили, так что сегодня мы немного потренируемся. Вы должны относиться к китайцу не как к человеку, но как к чему-то менее ценному, чем собака или кошка. Смелее! Кто хочет поучаствовать в тренировке добровольно – шаг вперед».

Никто не двинулся с места. Лейтенант разозлился.

«Трусы! – заорал он. – Никто из вас не достоин того, чтобы называться японским солдатом! Значит, добровольцев нет? Что ж, тогда слушайте мой приказ. – И он начал называть имена: – Отани! Фурукава! Уэно! Тадзима!» (Господи, и меня тоже!)

Дрожащими руками я поднял ружье со штыком и, подгоняемый почти истерическими ругательствами лейтенанта, медленно шагнул к охваченному ужасом китайцу, стоявшему возле ямы – могилы, которую он помогал копать. Мысленно попросив у него прощения, я закрыл глаза и, продолжая слышать ругательства лейтенанта, воткнул штык в окаменевшего китайца. Когда я снова открыл глаза, он уже свалился в яму. «Убийца! Преступник!» – обозвал я сам себя[93].

Для солдат-новичков ужас был естественной реакцией. В японских мемуарах времен войны описывается, как группа зеленых японских новобранцев не сумела скрыть потрясения, глядя, как закаленные солдаты пытают до смерти группу гражданских. Их командир ожидал подобной реакции и записал в своем дневнике: «Все новобранцы таковы, но вскоре они будут делать то же самое сами»[94].

Однако новичков-офицеров тоже требовалось лишить всего человеческого. Офицер-ветеран по имени Томинага Сёдзо живо вспоминал свое собственное превращение из невинного юноши в машину для убийства. Лейтенант Томинага, только что закончивший военную академию, был назначен в 232-й полк 39-й дивизии из Хиросимы. Когда его представили подчиненным, Томинага был потрясен. «В их глазах светилось зло, – вспоминал он. – Это были глаза не людей, но леопардов или тигров»[95].

На фронте Томинага и другие новоиспеченные офицеры прошли усиленную подготовку, призванную укрепить их выносливость на войне. В процессе обучения инструктор показал на худого истощенного китайца в центре содержания пленных и сказал офицерам: «Это сырой материал для вашего испытания на отвагу». День за днем инструктор учил их обезглавливать и закалывать штыками живых пленных.

В последний день нас отвели на место наших испытаний. Там сидели на корточках 24 пленных со связанными за спиной руками. Глаза их были завязаны. Рядом была выкопана большая яма – десять метров в длину, два в ширину и более трех в глубину. Командир полка, командиры батальонов и командиры рот заняли подготовленные для них места. Лейтенант Танака поклонился командиру полка и доложил: «Начинаем». Он приказал солдату из наряда подтащить одного из пленных к краю ямы; тот отбивался ногами, пытаясь сопротивляться. Солдаты приволокли его к яме и силой поставили на колени. Танака повернулся к нам и посмотрел каждому в лицо. «Головы следует рубить таким образом», – сказал он, доставая из ножен свой меч. Зачерпнув ковшиком воды из ведра, он полил клинок с обеих сторон. Стряхнув воду, он высоко поднял меч и, встав позади пленного, широко расставил ноги и срубил тому голову с криком: «Йо!» Голова отлетела более чем на метр. Из тела двумя фонтанами хлынула кровь, стекая в яму.

Сцена была столь ужасающей, что у меня перехватило дыхание.

Но постепенно Томинага Сёдзо научился убивать. И, набираясь опыта, он уже больше не замечал зла в глазах своих солдат. Для него жестокость превратилась в ежедневную рутину, почти банальность. Оглядываясь на пережитое, он писал: «Мы сделали их такими. Тех, кто дома был хорошими сыновьями, отцами, старшими братьями, отправили на фронт, чтобы убивать друг друга. Люди превратились в демонов-убийц. За три месяца дьяволом стал каждый».

Некоторые японские солдаты признавались, что им было легко убивать, поскольку их учили, что по сравнению с императором любая отдельная жизнь, даже своя собственная, не имеет цены. Адзума Сиро, японский солдат, бывший свидетелем ряда злодеяний в Нанкине, сделал емкое замечание насчет поведения своих товарищей в своем письме, адресованном мне. В течение двух лет военной подготовки в 20-м пехотном полку Киото-фу Фукути-яма его учили, что «преданность крепче горы, а наша жизнь легче перышка»[96]. Он вспоминал, что высшей честью для солдата во время войны было вернуться мертвым: умереть за императора считалось величайшей славой, а оказаться живым в плену врага – величайшим позором. «Если моя жизнь не имела значения, – писал мне Адзума, – жизнь врага неизбежно становилась намного менее важна… Подобная философия приводила к тому, что мы свысока смотрели на врага и в конечном счете так же относились к массовым убийствам и жестокому обращению с пленными».

Во многих интервью японские ветераны Нанкинской резни честно сообщали, что не испытывали никакого сожаления или ощущения, что делают что-то не так, даже когда пытали беспомощных мирных жителей. Нагатоми Хакудо откровенно рассказывал о своих чувствах в павшей столице:

Я помню, как меня везли в грузовике вдоль дороги, проложенной среди груд из многих тысяч мертвых тел, которые глодали дикие собаки. Мы остановились и вывели из кузова группу китайских пленных. Затем японский офицер предложил мне испытать свою отвагу. Вынув из ножен меч, он плюнул на него и, внезапно размахнувшись, опустил его на шею съежившегося возле нас китайского мальчишки. Чисто срезанная голова покатилась в сторону, а тело упало ничком, разбрызгивая из шеи фонтаны крови. Офицер предложил мне забрать голову домой в качестве сувенира. Я помню, как я гордо улыбнулся и, взяв свой меч, начал убивать людей[97].

После почти 60 лет переоценки ценностей Нагатоми стал другим человеком. Теперь он врач в Японии и построил в своей приемной храм покаяния. Пациенты могут увидеть видеозаписи, в которых он рассказывает о пережитом в Нанкине и кается в своих преступлениях. Мягкий и радушный характер врача полностью противоречит его кошмарному прошлому, и практически невозможно представить, что когда-то он был безжалостным убийцей.

«Мало кто знает, что солдаты насаживали младенцев на штыки и швыряли их еще живыми в котлы с кипятком, – рассказывал Нагатоми. – Они толпой насиловали женщин в возрасте от двенадцати до восьмидесяти лет, а потом, когда они больше не удовлетворяли их сексуальные желания, убивали. Я обезглавливал людей, морил их голодом, сжигал и закапывал живьем – всего свыше двух сотен. Ужасно, что я мог превратиться в зверя и творить подобное. Никакими словами не объяснить то, что я делал. Я был настоящим дьяволом»[98].

3. Падение Нанкина

Нанкин. Город, издавна славившийся как один из величайших литературных, художественных и политических центров Китая, город, являвшийся древней столицей Поднебесной с III по VI век, а затем, с перерывами, после XIV века[99]. Именно в Нанкине были сформированы каноны китайской каллиграфии и изобразительного искусства, там установилась четырехтоновая система китайского языка, там редактировались и переписывались самые знаменитые буддистские писания, и там возник классический стиль «Шести династий» (смесь китайской поэзии и прозы). Именно в Нанкине в 1842 году был подписан договор, положивший конец Опиумным войнам и открывший Китай для международной торговли. И именно в Нанкине в 1911 году лидер националистов Сунь Ятсен стал первым временным президентом зарождающейся Китайской Республики. Сегодня Нанкин может гордиться только тем, что там находится его могила[100].

Скажите «Нанкин» любому китайцу – и он нарисует вам образ города с древними имперскими дворцами, роскошными гробницами, музеями и мемориалами. Этот образ будет включать в себя резные каменные статуи воинов и животных, созданных во времена династии Мин, знаменитую Барабанную башню (оригинальную видел Марко Поло 700 лет назад, а нынешнюю построил три столетия спустя один военачальник, который бил на башне в огромный барабан, давая сигнал своим солдатам), и пейзаж в окрестностях Нанкина – храмы на вершинах близлежащих гор и холмов, чайные павильоны, цветущий лотос на озерах и массивный мост через реку Янцзы[101].

В течение столетий вода и горы не только украшали Нанкин, но и обеспечивали ему военную защиту. Река Янцзы на западе и Пурпурная гора на востоке защищали город, будто «свернувшийся кольцами дракон и крадущийся тигр» – древняя фраза, описывавшая природную силу Нанкина[102].

Но, как это ни печально, Нанкин трижды становился жертвой вторжения.

Первое вторжение случилось больше 1000 лет назад, в конце VI века, когда орды варваров разрушили все здания в городе и даже распахали землю внутри его стен. Второе произошло в позапрошлом веке, между 1853 и 1864 годами, когда город захватили тайпинские мятежники во главе с фанатичным лидером Хун Сюцюанем. Провалив экзамены, которые гарантировали бы ему место в национальной элите, он убедил себя и других, будто он младший брат Иисуса Христа. Возглавленная им затем попытка свергнуть династию Цин в итоге привела к гибели около 20 миллионов китайцев за 13 лет. Мятежники использовали Нанкин как свою столицу свыше десяти лет, пока их не изгнали оттуда, но за это время они превратили город в дымящиеся руины и даже разрушили Фарфоровую пагоду, многоцветную башню из покрытых глазурью изразцов, считавшуюся в Китае самым прекрасным сооружением в своем роде[103].

Оставшуюся часть XIX века Нанкин пребывал в безвестности и относительном покое. Когда маньчжурские императоры вновь начали править Китаем из северного города Пекина, Нанкин стал не более чем культурной реликвией древности. Прежнее значение он вновь обрел лишь тогда, когда националисты свергли династию Цин и объявили Нанкин столицей Китая, которой он официально стал в 1928 году.

К 1937 году, году резни, старый Нанкин династии Цин соперничал с новым Нанкином националистов. На улицах столицы сохранялись следы прежнего Китая: торговцы из ресторанов с шестами, с которых свисали корзины с крошечными мисками риса и чайниками; сгорбившиеся над своими станками ткачи шелка на расположившихся на открытом воздухе фабриках. Повсюду были работники лапшичных заведений, вручную растягивавшие лапшу, многочисленные жестянщики, бренчавшие своими изделиями на улицах, сапожники, чинившие обувь у дверей своих клиентов. На каждом углу продавались сладости, готовившиеся на глазах нетерпеливых детей, сжимавших в ладонях медные монеты с квадратной дырой посередине. По центру улицы сновали мужчины со скрипящими тачками, столь высоко нагруженными тростником, что не было видно ни тачки, ни человека. Но повсюду виднелось и новое – асфальт, постепенно сменявший землю и булыжник на улицах; электрические и неоновые лампы, сменявшие последние мерцающие газовые фонари, свечи и масляные лампы; вода, которая текла из кранов, а не продавалась на улицах. Гудящие автобусы и автомобили, забитые военными, чиновниками и иностранными дипломатами, лавировали среди рикш, запряженных мулами повозок с овощами и толп пешеходов и животных – собак, кошек, лошадей, ослов, а иногда даже буйволов или верблюдов[104].

Но часть старого Нанкина, казалось, не изменится никогда. Город окружала огромная древняя каменная стена, построенная во времена династии Мин, стена, которую один миссионер назвал одним из величайших чудес света. Как он заявлял, если бы кому-то позволили подняться на ее вершину, перед ним наверняка открылся бы один из самых впечатляющих видов на Китай[105]. С вершины стены на южной оконечности города можно было увидеть за серыми зубчатыми бастионами пыльно-серый кирпич рабочих районов, красные и синие черепичные крыши более богатых домов, а дальше на север – высокие современные здания правительственного района, построенные в западном стиле министерства и посольства.

Глядя на северо-восток, можно было различить сверкающий белый мавзолей Сунь Ятсена на фоне более темной Пурпурной горы и загородных вилл, принадлежавших самым богатым и могущественным жителям Нанкина. На северо-западе виднелись признаки промышленной деятельности на берегу реки – столбы дыма с заводов, чернильная полоса угольного порта, пароходы и канонерки возле пристани, рельсы Северо-китайской железной дороги и железной дороги Шанхай – Нанкин, которые пересекали город, встречаясь на станции в Сягуане, северном пригороде. Вдоль горизонта тянулись бурные, окрашенные в цвет хаки воды реки Янцзы, уходившей на северо-запад и за стены Нанкина.

Летом 1937 года все эти яркие и шумные районы Нанкина были погружены в дремоту. Из-за пропитанного влагой воздуха столица давно заслужила прозвище одной из «трех печей Китая». Жара, смешанная с вонью нечистот с близ-лежащих полей, гнала многих богачей из города на приморские курорты. Для тех, кто оставался в городе, лето было временем, когда люди в основном дремали, обмахивались тростниковыми или бамбуковыми веерами, завешивали дома бамбуковыми циновками, защищая их от солнца. Вечерами соседи сбегали от очагов в своих домах, выставляя на улицы складные кресла, чтобы провести ночь за сплетнями и поспать на открытом воздухе[106].

Мало кто мог предвидеть, что несколько месяцев спустя война подойдет к самому их порогу, предав их дома огню и залив их улицы кровью.

* * *

15 августа Чжан Сяосун, преподаватель психологии колледжа Гиньлин, только что прилегла вздремнуть, когда услышала вой сирены. «Это что, учения по гражданской обороне? – подумала она. – Тогда почему я не видела объявления в утренних газетах?»[107]

Когда в начале месяца началось сражение между китайскими и японскими войсками в Шанхае, вынудив правительство в Нанкине приготовиться к возможным атакам противника и в других местах, китайское руководство не только начало проводить в городе учения по гражданской обороне, но и приказало жителям замаскировать дома и строить бомбоубежища. По всему Нанкину закрашивали черной краской красные крыши и белые стены домов или рыли укрытия в земле. Казалось, будто город готовился к «крупномасштабным похоронам», мрачно вспоминает Чжан.

Так что, когда 15 августа Чжан услышала второй сигнал, он не остался для нее незамеченным. Но друзья в доме убедили ее, что это всего лишь очередные учения, и она снова легла спать, пока не услышала глухой грохот, будто от пушечного выстрела. «Да это всего лишь гром», – сказала одна подруга и продолжила читать роман. Чжан вернулась в постель, стыдясь своего чрезмерного волнения, пока не услышала звуки пулеметных очередей и пролетающих самолетов, которые невозможно было ни с чем спутать. Нанкин подвергся первой в своей истории бомбардировке с воздуха.

В течение нескольких последующих месяцев Нанкин пережил десятки японских воздушных налетов, вынуждавших жителей прятаться в подвалах, траншеях и ямах в земле. Японские пилоты бомбили столицу без разбора, разрушая школы, больницы, электростанции и правительственные здания, из-за чего тысячам людей, как богатых, так и бедных, пришлось бежать из города.

Фрэнк Син, в настоящее время специалист по восточной медицине в Сан-Франциско, вспоминает, в каких кошмарных условиях он и его родители покидали Нанкин осенью 1937 года. В то время 11-летний мальчишка, он упаковал в поездку свою драгоценную коллекцию рогаток и стеклянных шариков, в то время как бабушка отдала его отцу, механику на железной дороге, жадеитовые и серебряные браслеты, чтобы продать в случае нужды. Поезд, на котором их семья ехала в Ханькоу, был настолько забит людьми, что сотни беженцев, которым не хватило места, сидели на крыше, а другие в буквальном смысле привязывали себя под вагонами, так что их тела свисали всего в нескольких дюймах от шпал. Во время поездки до Сина доходили слухи о людях, свалившихся с поезда или попавших под колеса. Сам Син едва пережил путешествие, когда японские бомбардировщики атаковали поезд, вынудив его семью выпрыгнуть и спрятаться на кладбище[108].

Мои собственные дед и бабка едва не разлучились навсегда во время эвакуации из Нанкина[109]. Осенью 1937 года мой дед Чан Дяньчжунь, поэт и журналист, работал в китайском правительстве, преподавая чиновникам философию Националистической партии. Японская бомбардировка столицы вынудила его и его семью неоднократно жить в траншеях, накрытых досками и мешками с песком. К октябрю он решил, что моей бабушке (в то время беременной молодой женщине двадцати с небольшим лет) и моей тете (годовалому младенцу) стало совершенно небезопасно оставаться в Нанкине. В итоге они вернулись в сельский дом моей бабушки в деревне возле Исина, города на берегах озера Тайху, между Нанкином и Шанхаем.

В ноябре, в годовщину смерти Сунь Ятсена, мой дед покинул город и поехал в деревню, чтобы увидеться со своей женой и семьей. Вернувшись в Нанкин всего несколько дней спустя, он обнаружил, что все сотрудники его отдела пакуют вещи, готовясь к эвакуации из города. Узнав, что им предстоит отправиться на корабле из города Уху на берегах реки Янцзы, мой дед сообщил своей семье, чтобы те его там встретили.

Но это оказалось непросто. Бомбардировками японцы разрушили железнодорожные пути между деревней, где жила бабушка, и городом Уху. В итоге остался лишь единственный путь на лодке-сампане по запутанной сети крошечных водных путей, испещрявшей весь регион.

Четыре долгих дня мой дед с тревогой ждал на пристани, вглядываясь в лица прибывающих беженцев. Когда на четвертый день его семья так и не появилась, перед ним встал выбор, которого нельзя было пожелать никому: сесть на следующий (и последний) уходящий из Уху корабль, веря, что его жена и дочь сейчас не на пути в Нанкин, или остаться, прекрасно зная, что вскоре город будет захвачен.

В отчаянии он выкрикнул в небо имя своей любимой: «Ибэй!» И вдруг, будто далекое эхо, он услышал ответ, донесшийся с последнего приближавшегося к пристани сампана, в котором сидели его жена, его дочь и несколько родственников моей бабушки. Мать всегда рассказывала мне, что их воссоединение стало настоящим чудом.

* * *

В отличие от моих деда и бабушки, многие жители Нанкина оставались в городе большую часть ноября: некоторые предпочли подход «поживем – увидим», другие остались просто потому, что были слишком стары или слишком бедны. Для них ноябрь приносил одни лишь плохие новости – сражение в Шанхае шло не лучшим образом. Длинные колонны китайских солдат, многие из которых были еще мальчишки, иногда не старше 12 лет, возвращались с фронта, усталые, раненые и деморализованные, шагая в мрачной тишине или передвигаясь в огромных грузовиках с флагами Красного Креста. Те, кто мог, утешались тем фактом, что по улицам уже шагали новые подразделения тяжело вооруженных войск в сторону берега, где они грузились на джонки, которые шли на буксире в сторону фронта. Было ясно, что сражение не закончилось. Сквозь дождь и завывающий ветер по столице в сторону Шанхая с грохотом катились маленькие современные танки рядом с колоннами вьючных мулов, нагруженных военной формой, одеялами, винтовками и пулеметами[110].

Ближе к концу месяца до Нанкина добралась страшная новость. Шанхай – «китайский Нью-Йорк» – пал. Более 200 тысяч японских солдат теперь стояли между океаном и столицей, в то время как около 700 тысяч китайских солдат вынуждены были отступать[111]. Они принесли известие, которое никому не хотелось услышать. Превратив Шанхай в руины, японцы теперь направлялись к Нанкину.

Потеря Шанхая стала ударом для Чан Кайши, лидера националистов. Столкнувшись с потерей крупнейшего китайского города, Чан попытался разрешить трудную дилемму: оборонять Нанкин от японцев или переместить всю столицу в более безопасное место. Но вместо того, чтобы остаться и защищать Нанкин самому, он переложил бремя на другого – подчиненного по имени Тан Шэнчжи.

* * *

Отношения между Чан Кайши и Тан Шэнчжи были странными и крайне непростыми. Никто из них по-настоящему не доверял другому – по сути, в разные моменты жизни оба они бывали как партнерами, так и заклятыми недругами[112]. К примеру, во время Северной экспедиции, когда националисты пытались объединить страну, Тан помогал Чану вести борьбу против феодальных военачальников. Однако Тан никогда не демонстрировал особой преданности Чану, и борьба за власть между ними дважды привела к изгнанию Тана из Китая – сперва в Гонконг, а затем в Японию. Но в 1931 году, когда разразился кризис между китайцами и японцами из-за Маньчжурии, Чан снова призвал Тана на службу, пытаясь усилить китайскую оборону. Тан быстро поднялся в китайской военной иерархии и к 1937 году стал руководителем по военной подготовке у Чана.

В ноябре 1937 года, во время нескольких военных совещаний на высшем уровне по вопросу о том, защищать или покинуть Нанкин, Тан, по сути единственный среди советников Чана, высказался в поддержку обеспечения мощной обороны. Он утверждал, что, защищая Нанкин, китайские войска смогут одновременно замедлить наступление японской армии и дать остальным китайским военным шанс отдохнуть и перегруппироваться.

Однако когда Чан спросил, кто останется и возглавит оборону, Тан и другие официальные лица промолчали. Обратившись к Тану, Чан предъявил ему ультиматум: «Либо остаюсь я, либо остаешься ты»[113]. В присутствии других Тан, несомненно, почувствовал, что у него нет выбора. «Как мы можем позволить генералиссимусу остаться?» – сказал Тан. Он пообещал, что останется в Нанкине и будет сражаться насмерть.

Решение доверить Тану оборону Нанкина стало важной новостью. 27 ноября Тан дал пресс-конференцию с целью поднять моральный дух. Он выступил перед репортерами с воодушевляющей речью, поклявшись жить или умереть вместе с Нанкином[114]. Речь его была столь страстной, что, когда она завершилась, репортеры ответили бурными аплодисментами.

Некоторые репортеры, однако, отмечали, что Тан также казался крайне взволнованным. Собственно, он только что выздоровел после серьезной болезни и, по словам одного иностранного корреспондента, выглядел «ошеломленным и дезориентированным»[115]. Он столь обильно потел, что кто-то подал ему полотенце, чтобы вытереть лоб[116].

* * *

Возможно, Чан знал, что его советник далеко не в той форме, чтобы вести борьбу с закаленным японским войском, и назначил его лишь для того, чтобы создать видимость, будто китайцы в самом деле готовы обороняться до последнего. Или, возможно, осторожность подсказала Чану, что на всякий случай стоит иметь наготове еще один план. Точно известно, что во второй половине ноября этот другой план вступил в силу. Сперва Чан приказал большинству правительственных чиновников перебраться в три города к западу от Нанкина – Чанша, Ханькоу и Чунцин, распространяя при этом слухи среди немногих оставшихся, будто их бросили на произвол любой запланированной для них японцами судьбы[117]. В течение нескольких дней улицы были забиты автомобилями, нагруженными багажом, а затем столь же внезапно они полностью исчезли[118]. Автобусы и рикши также покинули город вместе с уезжающими правительственными чиновниками, оставив город без общественного транспорта. Вскоре пропали почти все грузовики, даже те, что главным образом использовались для доставки риса из сельской местности в Нанкин. А затем, в середине ноября, появились 50 тысяч китайских солдат, заняв место уехавших правительственных чиновников[119]. Прибыв из портов выше по течению реки, они сперва выгрузили на берег множество ящиков с оружием, после чего начали занимать по собственному выбору пустые правительственные здания[120]. К декабрю в Нанкине и окрестностях находилось примерно 90 тысяч китайских солдат[121].

Войска преобразили облик Нанкина[122]. Китайские солдаты рыли траншеи на улицах, прокладывали подземные телефонные кабели и натягивали колючую проволоку на городских перекрестках, начавших напоминать поле боя. Войска также укрепили городскую стену, установив пулеметные редуты вдоль древних бастионов. Они закрыли все ворота, за исключением трех, оставив лишь узкие проходы для военного транспорта. Ворота были забаррикадированы мешками с песком на глубину более трех метров и усилены деревом и угловым железом. Одни ворота были полностью заделаны бетоном.

В начале декабря военные также решили расчистить огнем боевую зону шириной в милю по всей окружности городских стен, чего бы это ни стоило[123]. Цена оказалась неисчислимой. В окрестностях города огненный ад поглотил топливо и боеприпасы, казармы, сельскохозяйственные экспериментальные лаборатории, полицейское училище и особняки в Мавзолейном парке. Солдаты поджигали соломенные хижины, сельские дома с тростниковыми крышами, деревья, бамбуковые рощи и кустарник. Пострадали даже крупные пригороды Нанкина. Войска загоняли жителей Сягуаня и районов вокруг Южных ворот в городские стены, прежде чем предать огню их жилища. Тем, чьи дома предназначались к уничтожению, было приказано покинуть их в течение нескольких часов под угрозой ареста как шпионов. Военные оправдывали сожжение как стратегический ход с целью ликвидировать любые сооружения, которыми потенциально мог воспользоваться захватчик. Однако один иностранный корреспондент отмечал, что обугленные стены могли послужить японцам в качестве укрытия от обстрелов не хуже целых зданий. Он предположил, что пожар стал на самом деле «выходом для гнева и разочарования»[124] китайцев, желавших оставить японцам лишь выжженную землю.

Так город готовился к вторжению. Все, кому хватало сил, разума и денег, начали его покидать. Упаковывались и вывозились целые музеи. 2 декабря сотни ящиков с сокровищами Дворцового музея – практически все культурное наследие Китая – были погружены на лодку и отправлены в безопасное место за городом[125]. Шесть дней спустя, 8 декабря, Чан Кайши, его жена и его советник покинули город на самолете[126]. Больше не оставалось никаких сомнений, что в ближайшее время начнется японская осада Нанкина.

* * *

В течение десятилетий одной из тайн Нанкинской резни оставалось то, каким образом при наличии такого количества китайских солдат город пал всего за четыре дня, вечером 12 декабря 1937 года. Войскам вполне хватало боеприпасов, чтобы выдерживать осаду по крайней мере пять-шесть месяцев. В итоге многие выжившие, а также журналисты и историки, приписывали падение города утрате мужества среди китайских солдат. Они также называли Тана злодеем, который бросил свои войска, когда те больше всего в нем нуждались.

Более позднее расследование, основанное на новых документах, рисует несколько иную картину. Во время сражения за Шанхай японская авиация, имевшая почти 3000 самолетов, намного превосходила крошечные китайские ВВС, у которых было всего 300 летательных аппаратов[127]. Иными словами, в воздухе китайцы не могли сравниться с японцами. Во время сражения за Шанхай учившиеся в Италии китайские пилоты посеяли в городе хаос, сбрасывая бомбы возле западных кораблей и даже на забитые людьми улицы и здания внутри иностранной колонии[128].

Но даже плохая авиация лучше, чем вообще никакой. И именно так выглядела ситуация, представленная Тану. 8 декабря, в день, когда Чан Кайши и его советники покинули город, их примеру последовали все китайские военно-воздушные силы. В течение последующих четырех дней Тан сражался, не имея никаких стратегических авиаданных о передвижениях японцев, из-за чего оказались существенно менее эффективными даже дорогие китайские крепостные орудия на холмах и горах вокруг Нанкина.

Во-вторых, правительственные чиновники, перебравшиеся в Чунцин, забрали с собой бо́льшую часть оборудования связи; соответственно, одна часть армии не могла координировать свои действия с другой[129].

В-третьих, военные были родом из разных регионов, и у них в буквальном смысле имелись проблемы в общении друг с другом. Один фельдшер в Нанкине вспоминал, что китайские военные врачи говорили на кантонском, в то время как китайские солдаты говорили на мандаринском, что вызывало бесконечное замешательство в госпиталях[130].

В-четвертых, многие «солдаты» в этой армии были солдатами поневоле, похищенными или призванными помимо их желания из сельской местности[131]. Немалое их число до Нанкина вообще никогда не держало в руках оружия. Поскольку патронов не хватало, их старались не тратить на обучение стрельбе этих новобранцев. Из тех солдат, кто уже имел опыт, многие только что вернулись из Шанхая. Усталые, голодные и больные, большинство были просто не в состоянии завершить необходимую подготовительную работу по строительству баррикад и рытью траншей в городе[132].

Что хуже всего, китайские солдаты не отличались чувством взаимовыручки или целеустремленности[133]. В своем докладе об условиях в Нанкине один китайский офицер отмечал, что каждый раз, когда войска занимали какую-то территорию, они предпочитали бездельничать, вместо того чтобы проявить инициативу и помочь другим, сражающимся поблизости с японцами. Командиры, похоже, были ничем не лучше. Как говорилось в докладе, они не доверяли друг другу, и потому японцы могли перемещаться с одной территории на другую, раз за разом нанося урон китайским войскам.

* * *

9 декабря японские самолеты начали разбрасывать в окрестностях Нанкина листовки, написанные Мацуи Иванэ, одним из трех японских генералов. Лучшим способом «защитить невинных гражданских и культурные реликвии в городе»[134], говорилось в них, была капитуляция. В листовках обещалось, что японцы будут «жестоки и безжалостны» к сопротивляющимся, но «добры и милостивы к мирным жителям и китайским солдатам, которые не станут проявлять враждебности к Японии». Предлагалось сдать город в течение суток, к полудню следующего дня, «иначе будут выпущены на свободу все ужасы войны».

Публично Тан выразил возмущение условиями ультиматума. Швырнув листовку на землю, он продиктовал два приказа, которые были распространены среди войск. Первый приказ запрещал армии отступать. «Наша армия должна сражаться, обороняя каждый дюйм линии фронта, – говорилось в нем. – Если кто-то не последует этому приказу и отступит, он будет сурово наказан»[135]. Второй приказ запрещал любой военной группировке частным порядком использовать лодки для пересечения реки. Если у какого-то подразделения имелись лодки, их требовалось сдать в транспортный отдел. Тан назначил 78-ю армию ответственной за транспортные вопросы и предупредил, что любые военные, застигнутые за использованием лодок в личных целях, подлежат наказанию.

Неофициально, однако, Тан вел переговоры о перемирии[136]. Несмотря на свое изначальное обещание сражаться до последнего человека, он, похоже, был готов на всё, чтобы избежать решающей схватки в городе. В этом его поддерживали немногие остававшиеся в городе американцы и европейцы. Эти самоотверженные люди, о которых мы узнаем несколько позже, решили остаться в Нанкине, делая все возможное, чтобы помочь, и создали Международный комитет Нанкинской зоны безопасности. Одним из их первых шагов стало оцепление части города и объявление ее Нанкинской зоной безопасности, или Международной зоной безопасности, в том смысле, что каждый китаец или человек другой национальности на выделенной территории в две с половиной квадратных мили был недоступен для японцев. Теперь же, в последней попытке спасти жизни, они предложили попробовать договориться с японцами о перемирии. Их план заключался в том, чтобы предложить трехдневное прекращение огня, во время которого японцы могли остаться на своих нынешних позициях и мирно войти в Нанкин, в то время как китайские войска отошли бы из города. Тан согласился с предложенным перемирием и попросил комитет отправить его послание Чан Кайши через посольство США. План был передан по радио генералиссимусу на американскую канонерку «Панай». Чан тотчас же его отверг.

10 декабря японцы ожидали сдачи города. В полдень двое японских штабных офицеров пришли к Горным воротам в восточной стене, чтобы узнать, отправит ли китайское правительство делегацию с белым флагом. Когда никто не появился, японское верховное командование приказало безжалостно бомбить город[137].

В последующие несколько дней шло напряженное сражение между китайскими и японскими войсками вокруг Нанкина. Японцы сбрасывали на город бомбы и обстреливали стены из орудий большого калибра. Тан позднее описал тяжесть положения возле некоторых городских объектов и ворот в длинной, многословной и отчаянной телеграмме Чан Кайши:

С 9 по 11 декабря японцы трижды пробивались через Гуанхуамэнь; сперва им пытался противостоять военно-учебный корпус, затем дала яростный отпор 156-я дивизия, уничтожив многих солдат противника и удержав ворота. Начиная с полудня 11-го стали поступать плохие новости из района Юхуатай. Андэмэнь и Фунтаймэнь пали под натиском врага, тогда я немедленно приказал 88-й дивизии сократить линию фронта и скоординировать действия с 74-й армией и быстро перебросил им на помощь 154-ю дивизию[138].

Но Тана ждали еще более плохие новости, и на этот раз не об успехах противника, но от самого Чан Кайши. В полдень 11 декабря генерал Гу Чжудун позвонил Тану по телефону и сообщил, что поступил приказ непосредственно от Чан Кайши о массовом отходе войск Тана[139]. Сам Тан должен был поспешить в Пукоу, местонахождение паромного и железнодорожного терминала на другом берегу реки, где его ждал еще один генерал, чтобы доставить в безопасное место.

Тан был в шоке. Помимо того что от него требовали бросить свои войска, что само по себе являлось позором для любого командира, имелась еще одна вполне реальная проблема – его войска в данный момент вели яростное сражение. Он сообщил Гу, что японцы уже прорвали линию фронта его войск и об организованном отступлении не может быть и речи, поскольку оно сразу же превратится в беспорядочное бегство.

«Меня это не волнует, – ответил Гу Чжудун. – В любом случае, сегодня вечером вы должны отступить».

Когда Тан снова обрисовал вероятные последствия внезапного и поспешного отступления, Гу напомнил, что ему, Тану, Чан Кайши лично приказал «сегодня вечером пересечь реку». «Если нужно, то оставьте кого-то из подчиненных, – сказал Гу Тану, – но сегодня вечером вы должны пересечь реку».

Тан ответил, что это невозможно и пересечь Янцзы он может не раньше следующего вечера. Гу предупредил его, чтобы он как можно скорее покинул город, поскольку ситуация не терпит отлагательства.

В тот же день Тан получил телеграмму от Чан Кайши, подтверждавшую приказ[140]. «Главнокомандующий Тан, если вы не можете удержать ситуацию, вам следует воспользоваться возможностью отступить, чтобы сохранить и перегруппировать [армию] для будущей контратаки. Кай, 11-го». Позже пребывающий в смятении Тан получил вторую телеграмму от Чана, в которой тот снова настаивал на отступлении.

Не выдержав давления, Тан подчинился. Итогом этого решения стала одна из худших катастроф в военной истории Китая.

* * *

В три часа утра 12 декабря Тан провел у себя дома предрассветное совещание. Собрав своих командиров и представителей штаба, он с печалью сообщил им, что фронт пал, что нет никакой возможности защитить городские ворота и что Чан Кайши приказал войскам отступать[141]. Он велел своим подчиненным подготовиться к отступлению, отпечатав копии приказа и других связанных с ним документов. В тот же день, в час дня, приказы были распространены среди китайских военных.

Но затем к Тану стали поступать тревожные доклады[142]. Тан рассчитывал отвести свои войска по реке Янцзы, но теперь он узнал, что японский флот минирует реку к востоку от острова Багуачжоу и на всех парах идет в сторону Нанкина. Его прибытие блокировало последний остававшийся путь бегства из города. Понимая всю тяжесть ситуации, Тан снова обратился к Международному комитету Нанкинской зоны безопасности в доме 5 по улице Нинхай, попросив Эдуарда Шперлинга, немецкого бизнесмена, помочь в переговорах о перемирии с японцами. Шперлинг согласился взять флаг и отправиться к японцам, но позднее сообщил Тану, что генерал Мацуи отказался от его предложения[143].

В тот же день, всего за несколько минут до того, как его командиры собрались на второе совещание, Тан смотрел из окна своего дома, как весь город обращается в бегство[144]. Улицы были забиты машинами, лошадьми и тележками с беженцами – молодыми и старыми, слабыми и сильными, богатыми и бедными. Любой, кому хватало ума, был готов убраться из города, пока еще есть возможность. В пять часов дня началось совещание, которое продолжалось всего десять минут. Многие из военной верхушки не явились, поскольку практически отсутствовала связь между полевыми командирами и центральным командованием. Другие так и не получили извещения о собрании, поскольку трезво оценили ситуацию и сбежали.

Тан сообщил собравшимся у него дома, что японцы уже ворвались в городские ворота и преодолели стену в трех местах. «Вы все еще уверены, что сумеете удержать оборону?» – спросил он. Хотя он несколько минут ждал ответа, все молчали.

После этой паузы Тан спокойно обсудил стратегию отступления. Эвакуация должна была начаться в ближайшие минуты – в шесть вечера – и продолжаться до шести утра следующего дня. Одна часть армии – 36-я дивизия и военная полиция – должна была пересечь реку в Сягуане и собраться в назначенном селении на другом берегу. Остальная армия, объявил он, должна пробиваться из японского окружения, со сбором выживших в южном регионе провинции Аньхуэй. Оставшееся оружие, боеприпасы и средства связи следовало уничтожить, а все дороги и мосты на пути отступающей армии сжечь.

Позже на том же совещании Тан изменил приказ. Он сообщил своим людям, что, если 87-я и 88-я дивизии, 74-я армия и военно-учебный корпус не смогут прорвать японское окружение, им также следует попытаться пересечь реку. На этот раз Тан дал полномочия на переправу через Янцзы пяти дивизиям, удвоив количество участвующих в операции людей. В тот же вечер Тан сам отправился на пристань. Это путешествие запомнилось ему на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Неудивительно, что приказ об отступлении вызвал немалое волнение среди китайских военных[145]. Некоторые офицеры беспорядочно бегали по городу, сообщая всем, с кем удавалось связаться, что нужно уходить. Другие ничего никому не говорили, даже своим собственным солдатам, спасая вместо этого собственную шкуру. Их солдаты продолжали сражаться с японцами; видя бегущих, они думали, что наблюдают массовое дезертирство, и расстреливали из пулеметов сотни своих же товарищей, пытаясь их остановить[146]. В спешке и замешательстве покидая город, по крайней мере один китайский танк раздавил на своем пути множество китайских солдат, остановившись лишь тогда, когда его подорвали ручной гранатой.

Даже несмотря на всю трагедию происходящего, в отступлении имелись комичные моменты. Отчаянно пытаясь смешаться с местным населением и избежать таким образом плена, солдаты врывались в магазины, похищая гражданскую одежду, и раздевались у всех на виду. Улицы вскоре заполнились не только полуголыми солдатами, но и полуголыми полицейскими, которые избавлялись от своей формы, чтобы их не приняли за солдат. Кто-то бродил в одном нижнем белье и цилиндре, вероятно, украденном из дома богатого правительственного чиновника. На ранних этапах отступления, когда еще оставалась некая видимость порядка, целые подразделения китайской армии сбрасывали форму, переодеваясь в гражданское, и шагали строем. Но когда отступление превратилось в паническое бегство, солдаты начали попросту набрасываться на прохожих, срывая с них одежду[147].

Имелся лишь один способ безопасно выбраться из города, не встретив японцев, – через северную пристань на реке Янцзы, где флотилия джонок ждала тех, кто сумеет оказаться там первым. Чтобы добраться до пристани, солдатам требовалось сперва пройти по главной артерии города, улице Чжуншань, а затем через северо-западные ворота, называвшиеся Ичжань, или Водяные ворота, прежде чем войти в северный портовый пригород Сягуань.

Но перед воротами царила невероятная давка. Одна проблема заключалась в том, что тысячи солдат, многие на грузовиках, автомобилях и конных повозках, пытались протиснуться через узкий 20-метровый туннель. К пяти часам вечера струйка людей превратилась в реку, а к позднему вечеру – в поток, поскольку каждый пытался прорваться через крошечные ворота. Другая проблема состояла в том, что отступающие солдаты побросали бесчисленное множество оружия и обмундирования, чтобы облегчить себе путешествие через реку, и в итоге возле ворот путь перекрывали груды ручных гранат, пулеметов, шинелей, ботинок и касок. Половину дороги также преграждала построенная у ворот баррикада. Катастрофа выглядела неминуемой[148].

Тан наблюдал большую часть этого хаоса из окна своего черного автомобиля, везшего его на пристань. Когда машина лавировала среди скопления людей, он слышал ругательства пешеходов. «Как можно ехать в такое время в машине?» – кричали они, не зная, что пассажир автомобиля – сам Тан Шэнчжи. Тан сидел, притворившись, будто ничего не слышит, и закрыв глаза, пока машина с черепашьей скоростью двигалась к пункту его назначения. Предполагалось, что он будет на пристани к шести вечера, но, когда он наконец туда добрался, было уже восемь[149].

На берегу реки Тана встретил полнейший бедлам. Офицеры спорили друг с другом, какое снаряжение уничтожить, а какое переправить через Янцзы, в то время как солдаты пытались установить танки на рядах связанных вместе лодок, многие из которых перевернулись и затонули.

С наступлением ночи солдаты сосредоточились уже на том, чтобы хотя бы самим перебраться через реку, забыв о танках и снаряжении. Напряженность росла, по мере того как лодок становилось все меньше, и в конце концов около 10 тысяч человек сражались за две или три лодки, пытаясь забраться на борт или отпугнуть других выстрелами в воздух. Перепуганные матросы пытались удерживать наступающую толпу, с размаху опуская топоры на пальцы солдат, цеплявшихся за борта их джонок и сампанов[150].

Огромное количество людей погибло, пытаясь переправиться через реку той ночью. Многим даже не удалось добраться до ворот. В тот вечер на улице Чжуншань вспыхнул пожар и пламя пронеслось по грудам снаряжения, охватив дома и машины. Застрявшие в общем потоке лошади в панике вставали на дыбы, добавляя всеобщего замешательства. Охваченные ужасом солдаты стремились вперед, толкая сотни людей в огонь и еще больше в туннель, где их затаптывали. Видя перекрытые ворота и бушующий неподалеку пожар, солдаты, которым удавалось вырваться из толпы, отчаянно пытались перебраться через стену. Сотни людей разрывали одежду на полосы и связывали их ремнями и обмотками, делая веревочные лестницы. Один за другим они взбирались на бастионы и швыряли вниз с парапетов винтовки и пулеметы. Многие падали и разбивались насмерть[151].

Когда исчезли последние лодки, солдаты бросились в воду на импровизированных плавсредствах, держась или сидя на деревянных шпалах, бревнах, досках, ведрах, ваннах или дверях, снятых в близлежащих домах. Когда закончились последние куски древесины, многие пытались пересечь реку вплавь, почти наверняка рискуя утонуть.

Тан и двое его заместителей до девяти вечера ждали в работавшем на угле маленьком катере еще двоих штабных офицеров, которые так и не появились. С катера Тан слышал шум и крики дерущихся друг с другом людей, смешанные с более громкими звуками выстрелов из японских пушек. Небо ярко освещалось пламенем пылающего Нанкина.

Можно только представить себе то чувство унижения, которое испытывал Тан, когда его катер двинулся через реку. Он в последний раз увидел охваченный огнем Нанкин, отчаянно пытающихся спастись людей, своих собственных солдат, цеплявшихся за куски древесины, чтобы остаться на плаву в темных холодных водах Янцзы. Позднее он рассказывал друзьям, что, хотя ему довелось за 20 лет пережить сотни сражений, для него ни разу не наступал столь мрачный и тяжелый день, как этот[152].

4. Шесть недель кошмара

К тому времени, когда японцы вошли в ворота города, все его жители, имевшие хоть какие-то деньги, возможности и здравомыслие, уже покинули его. Ушла приблизительно половина изначального населения города: до войны оно превышало миллион человек, а к декабрю сократилось примерно до полумиллиона[153]. Однако город был забит десятками тысяч мигрантов из сельской местности, которые покинули свои дома, считая, что внутри городских стен им будет безопаснее. Среди тех, кто остался после ухода солдат, в основном были самые беззащитные: дети, старики и все те, кто был слишком беден или физически слаб, чтобы покинуть город.

Без какой-либо защиты и личных средств всем этим людям оставалось лишь надеяться на хорошее отношение японцев. Многие, вероятно, убеждали себя, что как только прекратятся бои, японцы, естественно, отнесутся к ним милостиво. Некоторые, возможно, даже считали, что японцы станут лучшими правителями, чем их собственные власти, которые открыто бросили их в тяжелое время. Уставшие от пожаров, бомбардировок и осады, разбросанные группы китайцев действительно бросились приветствовать японских захватчиков, когда те с грохотом въехали в город со своими танками, артиллерией и грузовиками. Некоторые вывешивали в окнах японские флаги, в то время как другие радостно встречали японские колонны, входившие через южные и западные городские ворота[154].

Но радостное настроение длилось недолго. Позже очевидцы рассказывали, что японские солдаты, бродившие по городу группами от шести до двенадцати человек, стреляли в каждого им встретившегося, как только вошли в столицу[155]. На мостовой находили лежащих ничком стариков, вероятно, расстрелянных в спину японскими солдатами; в каждом квартале лежали окровавленные тела китайских мирных жителей, многие из которых всего лишь пытались бежать при приближении японцев.

В протоколах военных преступлений и документах китайского правительства рассказы о том, что происходило дальше, начинают звучать почти буднично и монотонно, несмотря на весь их ужас. С небольшими вариациями все выглядит примерно так.

Японцы брали в плен всех попадавшихся им мужчин, не давая им воды и пищи, но обещая им еду и работу. После нескольких дней подобного отношения японцы крепко связывали запястья своих жертв проволокой или веревкой и отводили в какое-нибудь уединенное место. Слишком уставшие или истощенные, чтобы сопротивляться, китайцы охотно шли, думая, что их накормят. К тому времени, когда они увидели пулеметы или окровавленные мечи и штыки у ожидающих солдат, и огромные могилы, заваленные трупами их предшественников, бежать было уже поздно.

Японцы позднее оправдывали свои действия тем, что им приходилось казнить военнопленных, чтобы сэкономить собственные ограниченные запасы продовольствия и пред-отвратить мятежи. Но то, как поступили японцы с сотнями тысяч беспомощных китайцев в Нанкине, не может быть оправдано ничем. У тех не было оружия, и они были не в состоянии хоть как-нибудь противостоять захватчикам.

Естественно, не все китайцы с готовностью отправились на бойню в Нанкине. Нанкинская резня – история не только массового истребления, но силы и отваги отдельных личностей. Некоторые раненые мужчины выбирались из неглубоких могил или часами цеплялись за тростники в ледяной воде реки Янцзы, прежде чем дотащить свои изрешеченные пулями тела до больницы, держась лишь за счет отчаянной воли к жизни. Некоторые женщины неделями прятались в ямах или траншеях или бесстрашно вбегали в горящие дома, чтобы спасти своих детей.

Многие из этих выживших позднее рассказывали о пережитом репортерам и историкам или свидетельствовали на судебных процессах по военным преступлениям, проводившихся в Нанкине и Токио после поражения Японии. Взяв у нескольких из них интервью летом 1995 года, я узнала, что многие китайцы, судя по всему, были убиты японцами просто ради развлечения.

Вот рассказ 80-летнего жителя Нанкина Тан Шуньсаня, который чудом пережил японские состязания по убийствам в 1937 году.

Состязания по убийствам

В отличие от тысяч несчастных мирных жителей, которые после бомбардировки их домов оказались на улицах Нанкина, Тан сумел обеспечить себе относительно безопасное убежище во время этих событий[156]. Будучи тогда 25-летним учеником сапожника, Тан прятался в доме двух своих друзей-учеников на Сяомэньго, крошечной улочке в северной части города. Его друзья (которых Тан называет «Большой Монах» и «Маленький Монах») замаскировали вход в их дом, сняв дверь и заполнив пространство кирпичами, так что снаружи оно напоминало гладкую сплошную стену. В течение многих дней они просто сидели на земляном полу, прислушиваясь к крикам и выстрелам снаружи.

Проблемы Тана начались, когда он вдруг ощутил внезапное желание увидеть собственными глазами японского солдата. Всю жизнь он слышал, что японцы похожи на китайцев, но, поскольку он никогда не был в Японии, у него не было возможности убедиться в этом. Теперь же появился шанс посмотреть на японцев самому. Он попросил друзей разобрать кирпичи у входа и выпустить его.

Неудивительно, что друзья умоляли Тана никуда не ходить, предупреждая, что японцы убьют его, если увидят на улице. Но Тана не так-то легко было разубедить. Большой Монах и Маленький Монах долго с ним спорили, но в конце концов сдались. Рискуя своей собственной безопасностью, они разобрали кирпичи и выпустили Тана наружу.

Едва шагнув за порог, Тан тут же об этом пожалел. Его глазам предстала кошмарная, почти сюрреалистическая сцена. Он увидел тела мужчин и женщин – даже маленьких детей и стариков, – лежащие перед ним на улицах. Большинство были зарублены или заколоты насмерть. «Все вокруг было залито кровью, – вспоминал Тан тот страшный день, – будто с небес лил кровавый дождь».

Потом Тан увидел еще одного китайца, а за ним группу из восьми или девяти японцев, приближавшихся издали. Тан и незнакомец инстинктивно прыгнули в ближайший мусорный бак, накрывшись с головой соломой и бумагой. Оба дрожали от холода и страха, отчего вместе с ними дрожали борта бака.

Внезапно кто-то отшвырнул солому. Над ними навис японский солдат, яростно глядя на обоих, и, прежде чем Тан успел понять, что происходит, солдат обезглавил мечом сидевшего рядом китайца. Из шеи жертвы хлынула кровь, а солдат схватил голову, будто трофей. «Я был слишком напуган, чтобы шевелиться или даже мыслить, – вспоминал Тан. – Я подумал о своей семье и понял, что, если я тут умру, они никогда не узнают, что со мной случилось».

Потом голос по-китайски приказал Тану вылезти. «Гунь чу лай! (Вылезай!)» – крикнул какой-то китаец, который, как подозревал Тан, был предателем: «Гунь чу лай, или я тебя убью!»

Тан выбрался из мусорного бака. Увидев канаву возле дороги, он подумал было нырнуть в нее и попытаться бежать, но понял, что от страха даже не может пошевелить ногами. Затем он увидел группу японских солдат, гнавших вдоль улицы сотни китайцев. Тану приказали к ним присоединиться. Шагая рядом с другими пленными, он увидел сотни трупов, лежавших по обеим сторонам улиц, и от отчаяния ему хотелось умереть.

Вскоре Тан оказался возле пруда, рядом с только что выкопанной прямоугольной ямой, в которой лежало около полусотни трупов китайцев. «Как только я увидел свежевыкопанную яму, я подумал, что нас могут либо похоронить живьем, либо убить на месте. От страха я совершенно оцепенел. Внезапно у меня возникла мысль самому прыгнуть в яму, но тут я увидел двух японских волкодавов, пожиравших трупы».

Японцы приказали Тану и другим пленным выстроиться рядами по обе стороны от могилы. Сам он оказался в ряду, который был ближе всего к краю. Неподалеку ждали девять японских солдат, выглядевших впечатляюще в своей желтой форме, в фуражках со звездами и со сверкающими штыками и винтовками. С такого расстояния Тан вполне мог увидеть, что японцы действительно похожи на китайцев, хотя в данный момент ему было слишком страшно, чтобы это его могло интересовать.

Затем, к ужасу Тана, между солдатами началось состязание – кто может убивать быстрее всех. Пока один солдат стоял неподалеку с пулеметом, в любой момент готовый скосить любого, кто попытается бежать, восемь других солдат разделились на пары, образовав четыре команды. В каждой команде один солдат обезглавливал пленных мечом, в то время как другой подбирал головы и швырял их в общую груду. Пленные покорно стояли, застыв от страха и глядя, как один за другим падают их земляки. «Они убивали и считали, – вспоминал Тан. – Японцы смеялись, один даже фотографировал. Никакой жалости они не испытывали».

Его охватила глубокая тоска: «Бежать было некуда. Я приготовился умереть». Ему стало грустно при мысли, что его семья и любимые никогда не узнают, что с ним стало.

Тана вернула к реальности начавшаяся суматоха. Через два ряда от него беременная женщина сражалась за жизнь, отчаянно отбиваясь от солдата, который пытался оттащить ее в сторону, чтобы изнасиловать. Никто ей не помог, и в конце концов солдат убил ее, вспоров ей штыком живот и вырвав не только внутренности, но и корчащийся плод. Именно это, считает Тан, должно было стать поводом для того, чтобы все взбунтовались, сделали хоть что-то, попытались убить солдат, даже если бы все погибли при этом сами. Но, хотя китайские пленные намного превосходили числом своих мучителей и вполне могли их одолеть, никто не пошевелился. Все оставались странно покорными. Как ни печально, из всех, кто был вокруг ямы, вспоминает Тан, хоть какую-то смелость проявила лишь та беременная женщина.

Вскоре японский солдат с мечом приблизился к Тану, оказавшись всего за один ряд от него. И тут Тану повезло, почти чудом. Когда солдат обезглавил человека прямо перед Таном, тело жертвы упало ему на плечо. Под его тяжестью Тан опрокинулся назад и свалился вместе с трупом в яму. Никто этого не заметил.

Тан спрятал голову под одеждой трупа. Его уловка никогда бы не сработала, если бы японцы придерживались своей изначальной игры в обезглавливание. Сперва солдаты использовали головы жертв, чтобы вести счет. Но позже, чтобы сэкономить время, они стали убивать пленных, не срубая им головы, а просто перерезая горло. Именно это и спасло Тана – то, что десятки трупов громоздились над ним в яме.

Смертельная забава продолжалась около часа. Пока Тан лежал неподвижно, притворяясь мертвым, японцы сваливали на него оставшиеся тела. Затем, как вспоминает Тан, большинство солдат ушли, за исключением одного, который несколько раз ткнул штыком в могилу, убеждаясь, что все мертвы. Тан получил несколько штыковых ран, не издав ни звука, а затем лишился чувств.

Позже, около пяти часов вечера, друзья Тана Большой Монах и Маленький Монах пришли к яме, надеясь забрать его тело. Сквозь щель в кирпичной стене их дома они видели, как японцы увели Тана и других, и предположили, что он теперь уже мертв, как и остальные. Но, обнаружив шевелящегося под грудой трупов Тана, они тотчас же вытащили его и отнесли обратно в дом.

Из сотен людей, убитых в тот день во время состязания, выжил один лишь Тан.

Пытки

Пытки, которым японцы подвергали местное население Нанкина, превосходят пределы человеческого понимания. Вот лишь несколько примеров:

• Захоронение живьем. Японцы проводили операции по захоронению живых людей с эффективностью конвейера. Солдаты заставляли одну группу китайских пленных выкопать могилу, вторую группу – закопать первую, затем третью – закопать вторую, и так далее. Некоторых жертв закапывали частично по грудь или шею, вынуждая терпеть дальнейшие мучения – к примеру, их рубили на части мечами или давили лошадями и танками[157].

• Нанесение увечий. Японцы не только потрошили, обезглавливали и расчленяли своих жертв, но и прибегали к более изощренным разновидностям пыток. По всему городу они прибивали пленных гвоздями к деревянным доскам и проезжали по ним танками, распинали их на деревьях и электрических столбах, вырезали из них длинные полосы мяса, использовали для практики по штыковому бою. По имеющимся сведениям, у сотен человек выкололи глаза и отрезали носы и уши, прежде чем их сжечь. Еще две сотни китайских солдат и гражданских раздели догола, привязали к колоннам и дверям школы, а затем воткнули «чжуйцзы» – специальные иглы с рукоятками – в сотни мест на их телах, включая рот, горло и глаза[158].

• Смерть от огня. Японцы подвергали большое количество жертв массовому сожжению. В Сягуане один японский солдат связал китайских пленных по десять человек и столкнул их в яму, где их облили бензином и подожгли. На улице Тайпин японцы собрали большую группу лавочников для тушения пожара, после чего связали их веревками и швырнули в пламя. Японские солдаты даже придумывали игры с огнем. Один из способов развлечься заключался в том, чтобы загнать толпу китайцев на верхние этажи или крыши домов, разрушить лестницы и поджечь нижние этажи. Многие жертвы разбивались насмерть, прыгая из окон или с крыш. Другим развлечением было облить жертв бензином, а затем стрелять в них и смотреть, как тех охватывает пламя. Во время одного из подобных инцидентов японские солдаты загнали на площадь сотни мужчин, женщин и детей, облили их бензином и расстреляли из пулеметов[159].

• Смерть ото льда. Тысячи нанкинских жертв были преднамеренно заморожены насмерть. К примеру, японские солдаты пригнали сотни китайских пленных к краю замерзшего пруда, где им приказали раздеться догола, разбить лед и нырять в воду «за рыбой». Их замерзшие тела превратились в плавучие мишени, тут же изрешеченные японскими пулями. В другой раз японцы связали группу беженцев, швырнули их в неглубокий пруд и забросали ручными гранатами, вызвав «ливень из крови и ошметков плоти»[160].

• Смерть от травли собаками. Одним из дьявольских способов пытки было закопать жертв по грудь и смотреть, как их верхнюю часть раздирают на куски немецкие овчарки. Очевидцы наблюдали, как японские солдаты раздевали жертву догола и приказывали немецким овчаркам кусать ее за чувствительные места. Собаки не только вспарывали жертве живот, но и вытаскивали ее внутренности[161].

Все описанное выше – лишь часть способов, которые использовали японцы для мучений своих жертв. Японцы обливали жертв кислотой[162], насаживали младенцев на штыки[163], подвешивали людей за языки[164]. Японский репортер, позже расследовавший Нанкинскую резню, выяснил, что японские солдаты вырывали у китайцев сердце и печень, чтобы их съесть[165]. Возможно, поедались даже гениталии: китайский солдат, сбежавший из японского плена, видел на улицах несколько мертвецов с отрезанными пенисами[166]. Позже ему рассказывали, что солдаты продавали пенисы островным японцам, считавшим, что их поедание увеличивает мужскую силу.

Изнасилования

Если нам трудно постичь масштабы и природу творившихся в Нанкине казней, то же относится и к масштабам и природе изнасилований.

Это наверняка одно из величайших массовых изнасилований в мировой истории. Сюзан Браунмиллер, автор знаковой книги «Против нашей воли: мужчины, женщины и насилие», считает, что Изнасилование Нанкина – вероятно, худший пример насилия над гражданским населением в истории человечества, за единственным исключением: отношение к бенгальским женщинам со стороны пакистанских солдат в 1971 году (по оценкам, от 200 до 400 тысяч женщин были изнасилованы в Бангладеш во время девятимесячного кошмара, последовавшего за неудавшимся мятежом). Браунмиллер подозревает, что Изнасилование Нанкина превосходит по масштабам и насилие над женщинами в бывшей Югославии, хотя ей трудно сделать точные выводы из-за ненадежности боснийской статистики[167].

Невозможно определить точное количество женщин, изнасилованных в Нанкине. Оценки разнятся от 20 до 80 тысяч[168]. Но то, что делали японцы с женщинами Нанкина, невозможно свести к одной лишь статистике. Мы никогда не узнаем всех последствий случившегося для их психики, поскольку многие оставшиеся в живых женщины оказались беременны, а тема китайских женщин, оплодотворенных японскими насильниками в Нанкине, столь болезненна, что она никогда не исследовалась в полной мере. Насколько известно мне, а также китайским историкам и работникам мемориального комплекса, возведенного в память о Нанкинской резне, ни одна китайская женщина до сих пор не признала, что ее ребенок – результат изнасилования. Многие такие дети были втайне убиты; по словам одного американского социолога, бывшего в городе во время резни, многих детей-полукровок душили или топили при рождении[169]. Можно лишь догадываться, какое чувство вины, позора и презрения к себе испытывали китайские женщины, встав перед выбором, воспитывать ли ребенка, которого они не смогут полюбить, или совершить детоубийство. Вне всякого сомнения, многие женщины не смогли сделать этот выбор. В 1937–1938 годах один германский дипломат сообщал, что «бесчисленное множество»[170] китайских женщин сводили счеты с жизнью, бросаясь в реку Янцзы.

Стать жертвой изнасилования в Нанкине было крайне легко. Японцы насиловали нанкинских женщин из всех слоев общества: крестьянских жен, студенток, учительниц, работниц из числа белых и синих воротничков, жен сотрудников молодежной христианской организации YMCA, университетских преподавательниц, даже буддистских монахинь, иногда толпой и насмерть[171]. И женщин они набирали себе весьма методично. В Нанкине японские солдаты постоянно искали их, попутно грабя дома и вытаскивая на улицу мужчин, чтобы казнить. Некоторые в буквальном смысле ходили от двери к двери, требуя денег и «хуагунян» – молодых девушек[172].

В результате молодые женщины в городе оказались перед дилеммой, не зная, оставаться ли дома или искать убежища в Международной зоне безопасности – нейтральной территории, охранявшейся американцами и европейцами[173]. Оставшись дома, они рисковали быть изнасилованными на глазах у своих родных. Но, покинув дом в поисках Зоны безопасности, они рисковали быть пойманными японцами на улицах. Ловушки подстерегали женщин Нанкина повсюду. К примеру, японская армия сочиняла истории про рынки, где женщины могли обменять мешки с рисом и мукой на кур и уток[174]. Но, когда женщины приходили туда, готовые торговаться, их ждали взводы солдат. Некоторые солдаты использовали предателей-китайцев для поисков подходящих кандидаток для изнасилования[175]. Даже в Зоне безопасности японцы инсценировали различные происшествия, чтобы выманить иностранцев подальше от лагерей беженцев, на которые устраивались набеги с целью похищения женщин.

Китайских женщин насиловали повсеместно и в любое время суток. Примерно одна треть всех изнасилований происходила днем[176]. Выжившие даже помнят, как солдаты силой раздвигали ноги жертв, чтобы изнасиловать их средь бела дня, посреди улицы, на глазах у толпы свидетелей[177]. Для насильников не существовало ничего святого[178]. Японцы нападали на женщин в монастырях, храмах и школах по изучению Библии. Семнадцать солдат по очереди изнасиловали одну красивую женщину на территории семинарии. «Ежедневно и круглосуточно, – писала газета “Дагун Дейли” о великом Изнасиловании Нанкина, – не было ни часа, когда беззащитную женщину не затаскивал куда-либо японский солдат»[179].

Возраст не был помехой для японцев. Постоянным сексуальным нападениям подвергались женщины среднего возраста, бабушки и прабабушки. Японскому солдату, изнасиловавшему 60-летнюю женщину, было приказано «вытереть пенис о ее рот»[180]. Когда 62-летняя женщина попыталась возражать солдатам, что она слишком стара для секса, они вместо этого «загнали в нее палку»[181]. Многие женщины в возрасте за 80 были изнасилованы до смерти, и по крайней мере одна женщина этого возраста была застрелена за то, что отказала японскому солдату[182].

Если отношение японцев к старухам было ужасным, их отношение к маленьким детям было просто невообразимым. Девочек насиловали столь жестоко, что некоторые несколько недель после этого не могли ходить[183]. Многим требовалась хирургическая операция, другие умирали. Имелись свидетели того, как японцы насиловали на улицах девочек младше десяти лет, а затем разрубали их пополам мечом[184]. В некоторых случаях японцы разрезали девочкам вагины, чтобы тех легче было насиловать[185].

Даже последние месяцы беременности не защищали женщин от насилия[186]. Японцы насиловали многих женщин, собиравшихся родить или родивших всего несколько дней назад. Одна из жертв, находившаяся на девятом месяце, после изнасилования не только родила мертвого младенца, но и полностью лишилась рассудка[187]. По крайней мере одну беременную женщину забили насмерть ногами[188]. Еще ужаснее было то, как поступали с некоторыми из нерожденных детей. После группового изнасилования японские солдаты иногда вспарывали беременным животы и вырывали оттуда плод ради развлечения[189].

Изнасилование женщин часто сопровождалось вырезанием целых семей.

Одна из наиболее известных историй подобной резни подробно описана американскими и европейскими миссионерами в Нанкине. 13 декабря 1937 года 30 японских солдат пришли в дом номер пять по улице Син Лу Као в юго-восточной части Нанкина. Они убили домовладельца, открывшего им дверь, а затем господина Ся, жильца, который упал перед ними на колени, умоляя никого больше не убивать. Когда жена домовладельца спросила, за что убили ее мужа, ее застрелили. Затем японцы выволокли госпожу Ся из-под стола, где она пыталась спрятаться со своим годовалым ребенком. Ее раздели, изнасиловали, а затем закололи штыком в грудь. Затем солдаты запихнули ей в вагину флакон из-под духов и убили штыком ребенка. После этого они прошли в следующую комнату, где нашли родителей госпожи Ся и двух дочерей-подростков. Бабушку, пытавшуюся защитить девочек от изнасилования, застрелили из револьвера; деда, прильнувшего к бездыханному телу жены, убили на месте[190].

Солдаты затем раздели девочек и по очереди их изнасиловали – двое или трое 16-летнюю, трое – 14-летнюю. Японцы не только зарезали старшую девочку после изнасилования, но и загнали ей в вагину бамбуковую палку. Младшую просто проткнули штыком, избавив «от того ужаса, который они совершили с ее сестрой и матерью», – писал позже иностранный наблюдатель. Солдаты также проткнули штыком еще одну девочку восьми лет, которая спряталась вместе со своей четырехлетней сестрой под одеялами на кровати. Малышка столь долго пробыла под одеялами, что едва не задохнулась. Всю оставшуюся жизнь она страдала от поврежденного из-за нехватки кислорода мозга[191].

Прежде чем уйти, солдаты убили двоих детей домовладельца, четырех и двух лет; старшего закололи штыком, а младшему разрубили голову мечом. Когда японцы ушли, оставшаяся в живых восьмилетняя девочка, прятавшаяся под одеялами, выползла в соседнюю комнату, где легла рядом с телом матери. Вместе со своей четырехлетней сестрой она две недели питалась рисовыми сухарями, которые их мать приготовила впрок перед осадой. Когда несколько недель спустя после резни в доме появился один из членов Международного комитета, он увидел изнасилованных мертвых девочек. «Когда я туда пришел и увидел все это, – свидетельствовал он позднее, – у меня буквально волосы на голове зашевелились»[192].

Похожая история, не менее мрачная, повествует о 15-летней китайской девушке, семью которой убили у нее на глазах. Японцы сперва убили ее брата, которого ложно обвинили в том, будто он китайский солдат, затем жену ее брата и ее старшую сестру, поскольку обе сопротивлялись насильникам, и, наконец, ее мать и отца, которые упали на колени, умоляя японцев пощадить их детей. Прежде чем они умерли под ударами японских штыков, они успели попросить девушку сделать все, что хотят от нее вражеские солдаты[193].

Девушка лишилась чувств. Придя в себя, она обнаружила, что находится в чужой запертой комнате. Кто-то изнасиловал ее, пока она была без сознания. С нее сняли одежду, как и с других девушек в здании. Комната располагалась на втором этаже дома, превращенного в казарму для 200 японских солдат. Находившиеся в нем женщины делились на две группы: проститутки, которым предоставили свободу и к которым японцы относились хорошо, и приличные девушки, похищенные в сексуальное рабство. По крайней мере одна девушка из второй группы пыталась покончить с собой. В течение полутора месяцев 15-летнюю девушку насиловали несколько раз в день. В конце концов она настолько исхудала и ослабла, что японцы оставили ее в покое. Однажды какой-то добросердечный японский офицер, говоривший по-китайски, подошел к ней и спросил, почему она плачет. Услышав ее историю, он отвез ее на машине в Нанкин, высадил за Южными воротами и написал ей на листке бумаги адрес колледжа Гиньлин. В первый день девушка была слишком слаба, чтобы идти в Гиньлин, и нашла убежище в одном из домов неподалеку. Лишь на второй день она добралась до Гиньлина, где члены Международного комитета немедленно отправили ее в больницу.

Той девушке, можно считать, повезло. Многие другие девушки, привязанные голышом к стульям, кроватям или шестам, чтобы ничто не мешало их насиловать, не вынесли подобных мучений[194]. Китайские очевидцы описывали тело 11-летней девочки, которая умерла, после того как ее непрерывно насиловали двое суток. «Судя по показаниям свидетелей, окровавленное, распухшее и разорванное место между ног девочки невольно заставляло любого отводить взгляд»[195].

Во время массовых изнасилований японцы убивали детей и младенцев, часто лишь потому, что те попадались на их пути. В своих показаниях очевидцы описывают детей и младенцев, задохнувшихся из-за засунутой им в рот одежды или заколотых насмерть, потому что они плакали, пока насиловали их матерей[196]. Американские и европейские свидетели Изнасилования Нанкина фиксировали множество случаев подобного рода: «415. 3 февраля, около пяти часов вечера на улице Чжан Су Сян (около Да Чжун Цзяо) трое солдат заставили женщину бросить младенца, а затем, изнасиловав ее, ушли, смеясь»[197].

Множество мужчин погибло, пытаясь защитить своих любимых от насилия. Когда японцы выволокли одну женщину из-под циновок и вмешался ее муж, они «просунули проволоку ему в нос и привязали другой ее конец к дереву, как привязывают быка»[198]. Затем они начали колоть его штыками, несмотря на мольбы его матери, которая каталась по земле, истерически плача. Японцы приказали матери уйти в дом, или они ее убьют. Сын умер от ран на месте.

* * *

Похоже, японской бесчеловечности и сексуальным извращениям в Нанкине не было предела. Так же, как некоторые солдаты изобрели состязания по убийствам, чтобы нарушить монотонность всеобщей резни, другие, пресытившись избытком секса, изобретали все новые и новые методы насилия и пыток ради развлечения. Вероятно, одним из самых частых и жестоких видов развлечений японцев было протыкание вагин[199]. На улицах Нанкина лежали трупы женщин с широко расставленными ногами, со вставленными во влагалище деревянными палками, ветками и прутьями. Трудно даже вообразить, какие другие предметы использовались для издевательств над нанкинскими женщинами, подвергавшимися почти невыносимым мукам. К примеру, один японский солдат, изнасиловавший молодую женщину, сунул внутрь нее пивную бутылку, а затем застрелил[200]. Другую жертву изнасилования нашли с вогнанной в нее клюшкой для гольфа. А 22 декабря неподалеку от ворот Тунцзимэнь японцы изнасиловали жену парикмахера, а затем засунули ей в вагину фейерверк, который взорвался, убив женщину[201].

Но не все жертвы были женщинами. Китайские мужчины часто подвергались содомии или их силой заставляли совершать разнообразные омерзительные сексуальные действия на глазах у смеющихся японских солдат[202]. Один китаец был убит за то, что отказался совершить акт некрофилии с трупом женщины[203]. Японцам также нравилось принуждать мужчин, принявших пожизненный обет безбрачия, вступать в половые сношения. Одна китаянка пыталась переодеться мужчиной, чтобы пройти через ворота Нанкина, но японские охранники, которые методично обшаривали всех проходящих пешеходов, щупая их за промежность, обнаружили ее истинный пол. Последовало групповое изнасилование, во время которого мимо, на свою беду, проходил буддийский монах. Японцы попытались заставить его вступить в половые сношения с только что изнасилованной ими женщиной. Когда монах начал протестовать, они кастрировали его, отчего несчастный истек кровью[204].

Некоторые самые отвратительные случаи сексуальных пыток включали в себя унижение целых семей. Японцы получали садистское наслаждение, вынуждая китайских мужчин заниматься инцестом; отцов заставляли насиловать собственных дочерей, братьев – сестер, сыновей – матерей. Го Ци, китайский командир батальона, застрявший в Нанкине на три месяца после падения города, был свидетелем по крайней мере четырех или пяти случаев, когда японцы приказывали сыновьям насиловать своих матерей, а тех, кто отказывался, убивали на месте[205]. Его слова подтверждаются показаниями немецкого дипломата, который сообщал, что один китаец, отказавшийся изнасиловать собственную мать, был убит ударом сабли, а его мать вскоре покончила с собой[206].

Некоторые семьи открыто предпочитали смерть подобному унижению. Одна такая семья переправлялась через реку Янцзы, когда их остановили двое японских солдат, потребовав осмотреть лодку. Увидев в лодке молодых женщин и девушек, солдаты изнасиловали их прямо на глазах их родителей и мужей. Но этого им показалось мало, и они потребовали, чтобы старик, глава семьи, тоже изнасиловал женщин. Не пожелав подчиниться, вся семья прыгнула в реку и утонула[207].

* * *

Стоило женщинам попасть в руки японских солдат, и надежды для них почти не оставалось – большинство из них убивали сразу же после изнасилования.

Но не все женщины легко сдавались. Многим удавалось месяцами прятаться от японцев – в дровяных сараях, под грудами травы или соломы, в свинарниках, на лодках, в заброшенных домах[208]. В сельской местности женщины прятались в накрытых землей ямах, которые японские солдаты пытались обнаружить, топая ногами[209]. Одна буддистская монахиня и маленькая девочка избежали насилия и убийства, пять дней пролежав в заполненной трупами канаве и притворяясь мертвыми[210].

Женщины пытались избежать изнасилования самыми разнообразными способами. Некоторые прибегали к маскировке, натирая копотью лица, чтобы выглядеть старыми и немощными, или выбривая себе голову, чтобы выдать себя за мужчин[211]. Одна сообразительная девушка замаскировалась под старуху, ковыляя с тростью и даже неся на спине одолженного на время шестилетнего мальчика, пока не добралась до Зоны безопасности в колледже Гиньлин[212]. Другие притворялись больными, как одна женщина, сказавшая японским солдатам, что у нее венерическое заболевание[213]. Еще одна женщина по совету китайского пленного сунула палец в горло, и ее несколько раз стошнило, после чего схватившие ее японцы поспешно выставили ее за дверь[214]. Некоторым удавалось сбежать от преследовавших их японцев, ныряя в толпу и взбираясь на стены. Одна девушка едва избежала нападения, ускользнув от японского солдата на третьем этаже дома и спустившись по бамбуковому шесту, который подставил ей из сада китаец[215].

Оказавшись схваченными, те женщины, которые пытались бороться, могли подвергнуться пыткам в назидание тем, кто осмеливался сопротивляться японцам. Тех, кто бросал японцам вызов, часто потом находили с вырванными глазами или отрезанными носами, ушами или грудями[216]. Мало кто из женщин осмеливался противостоять насильникам, но были и те, кто оказывал сопротивление. Одна учительница застрелила пятерых японцев, прежде чем расстреляли ее саму[217]. Наиболее известна история Ли Сюин, женщины, которая не только получила более 30 штыковых ран, сражаясь с японцами, но и выжила и сохранила достаточно здоровья, чтобы во всех красках поведать об этом почти 60 лет спустя.

* * *

В 1937 году 18-летняя Ли Сюин вышла замуж за военного техника. Когда правительство эвакуировало столицу, ее муж покинул Нанкин на крыше набитого китайскими солдатами вагона. Ли осталась, поскольку была на шестом или седьмом месяце беременности и считала, что в ее состоянии опасно садиться в переполненный поезд.

Как и многие китайские мирные жители Нанкина, Ли и ее отец отправились в Зону безопасности, которой заведовали иностранцы. Они поселились в подвале начальной школы, превращенной в лагерь для беженцев. Но этот лагерь, как и другие в зоне, неоднократно подвергался нападениям японцев. 18 декабря группа японских солдат ворвалась в школу и выволокла из нее молодых мужчин. На следующее утро они вернулись за женщинами. Опасаясь того, что могут сделать японцы с беременной женщиной, Ли приняла импульсивное решение покончить с собой, с размаху ударившись головой о стену подвала.

Придя в себя, она обнаружила, что лежит на маленькой брезентовой койке на полу подвала. Японцы ушли, но забрали с собой несколько молодых женщин. В голове Ли проносились лихорадочные мысли. Выбежав из здания, она могла попасть прямо в руки японских насильников. Но если ничего не делать и ждать, они могли вернуться за ней. Ли решила остаться, решив, что, если японцы все же придут, она будет драться с ними насмерть. Лучше уж умереть, чем быть изнасилованной японцами.

Вскоре она услышала тяжелые шаги троих спускавшихся по лестнице японских солдат. Двое из них схватили по женщине и выволокли их из комнаты, не обращая внимания на их крики. Тот, что остался, пристально разглядывал неподвижно лежавшую на койке Ли. Кто-то сказал ему, что Ли больна, и он в ответ вышвырнул всех остальных пинками из комнаты в коридор.

Солдат медленно расхаживал по комнате, оценивающе глядя на девушку. Внезапно, прежде чем он успел понять, что происходит, она вскочила с койки, сорвала с его пояса штык и метнулась к стене, встав к ней спиной. «Он был в панике, – вспоминала Ли. – Вряд ли он мог подумать, что женщина станет сражаться». Он схватил ее за руку, державшую штык, но Ли вцепилась свободной рукой в его воротник и впилась зубами в его предплечье. Хотя солдат был в полном боевом снаряжении, а Ли – в сковывавшем движения платье-ципао, она сумела дать японцу достойный отпор, пока солдат не почувствовал, что проигрывает, и не начал звать на помощь.

Вбежали другие солдаты, не поверившие собственным глазам. Они бросились к ней со штыками наперевес, но им мешал их товарищ. Поскольку ее противник был небольшого роста, Ли сумела оторвать его ноги от пола, используя его как щит против их выпадов. Но затем солдаты начали целить штыками ей в голову, порезав лицо и выбив зубы. Рот ее наполнился кровью, которую она выплюнула им в лицо. «Кровь была на стенах, на кровати, на полу, везде, – вспоминала Ли. – Я не чувствовала страха, только ярость. Единственной моей мыслью было драться и убивать их». Наконец, один из солдат вогнал штык ей в живот, и она лишилась чувств.

Солдаты бросили ее умирать. Когда тело Ли принесли ее отцу, он не почувствовал ее дыхания и, поняв, что она умерла, попросил кого-нибудь отнести ее за школу и выкопать яму для могилы. К счастью, кто-то заметил, что Ли еще слабо дышит и на ее губах пенятся пузырьки крови. Друзья тотчас же отправили Ли в больницу Нанкинского университета, где врачи зашили ее 37 штыковых ран. Пока она была без сознания, у нее случился выкидыш.

Известие о происшедшем с Ли каким-то образом дошло до ее мужа, который тотчас же попросил военных об отпуске и одолжил денег, чтобы добраться до Нанкина. В августе 1938 года он вернулся и вновь увидел свою жену, лицо которой до сих пор было распухшим и с многочисленными шрамами.

Всю оставшуюся жизнь Ли страдала как от постоянных болей, так и от обезображенной внешности. Из зияющей дыры сбоку носа сочилась слизь, а глаза часто слезились в плохую погоду или во время приступов болезни. (Каким-то чудом, хотя японцы проткнули штыками белки ее глаз, Ли не ослепла.) Каждый раз, глядя в зеркало, она видела шрамы, напоминавшие ей о том кошмарном дне 19 декабря 1937 года. «Теперь, пятьдесят восемь лет спустя, шрамы спрятались под морщинами, – рассказывала она мне во время моего визита к ней в Нанкине. – Но когда я была молода, шрамы на моем лице были очень заметны и внушали ужас незнакомым людям».

Ли считает, что сумела дать отпор благодаря сочетанию своих личных качеств и семейному воспитанию. В отличие от других китаянок, которых с ранних лет учили покорности, она происходила из семьи, полностью лишенной женского влияния. Ее мать умерла, когда Ли было всего 13, и ей пришлось расти среди мужчин в семье военных. Ее отец, брат и дяди были солдатами и полицейскими, и под их влиянием она превратилась в девчонку-сорванца, столь вспыльчивую, что отец решил не учить ее кун-фу (которым сам владел в совершенстве), опасаясь, что она начнет избивать других детей в квартале. Почти 60 лет спустя, в окружении многочисленных детей и внуков, Ли сохранила страсть к жизни, несмотря на свойственную ей раздражительность. Единственное, по ее словам, о чем она сожалела – что не научилась кун-фу от отца: иначе она с наслаждением прикончила бы в тот день всех троих японских солдат[218].

Число жертв

Сколько людей погибло во время Нанкинского насилия? Когда Майнера Серла Бэйтса, профессора-историка Нанкинского университета, попросили во время Международного военного трибунала по Дальнему Востоку (МВТДВ) назвать примерную оценку количества смертей, он ответил: «Вопрос настолько сложный, что я не знаю, с чего начать… Масштабы тех убийств столь велики, что никто не в состоянии дать полную их картину»[219].

Китайский военный специалист Лю Фанчу предположил число в 430 тысяч[220]. Представители Мемориала жертв Нанкинской резни и прокурор окружного суда Нанкина в 1946 году заявляли о 300 тысячах погибших[221]. Судьи МВТДВ пришли к заключению, что в Нанкине погибло свыше 260 тысяч человек[222]. Фудзивара Акира, японский историк, приводит число приблизительно в 200 тысяч[223]. Иоганн Рабе, никогда не проводивший систематического подсчета и покинувший Нанкин в феврале, еще до окончания резни, оценивал число погибших всего в 50–60 тысяч[224]. Японский автор Хата Икухико утверждает, что это число составляет от 38 до 42 тысяч[225]. Другие исследователи в Японии часто называют число всего в три тысячи[226]. В 1994 году были обнаружены архивные свидетельства от бывшей японской железнодорожной компании в Маньчжурии, из которых следовало, что лишь одна погребальная команда захоронила более 30 тысяч трупов в Нанкине между январем и мартом 1938 года[227].

Возможно, никто больше не проводил столь тщательных статистических исследований, как Сунь Чжайвэй, историк Академии общественных наук в Цзянсу[228]. В научной статье 1990 года под названием «Нанкинская резня и население Нанкина» он сообщает, что, по данным переписи, население Нанкина в 1937 году превышало один миллион, прежде чем начались военные действия между Японией и Китаем. Используя китайские архивные материалы, воспоминания китайских военных чиновников и отчеты Нанкинского отделения Красного Креста, Сунь определил, что ко времени японской оккупации в городе находилось по крайней мере полмиллиона постоянных жителей (остальные уже покинули город) плюс 90 тысяч китайских солдат и десятки тысяч мигрантов – всего приблизительно 600 тысяч человек, может, даже 700 тысяч.

Сунь приводит свою оценку во второй статье. В городских архивах Нанкина и Национальном архиве Китая номер 2 содержатся сведения о смертях, представленные семьями, местными благотворительными организациями и «Наньцзин цзычжи вэйюаньхуй» – китайским марионеточным правительством при японцах[229]. Подробно исследовав эти данные, Сунь обнаружил, что благотворительные организации в Нанкине похоронили по крайней мере 185 тысяч тел, частные лица – по крайней мере 35 тысяч, а контролируемое японцами местное правительство – более 7400. (Некоторые сведения столь подробны, что содержат информацию даже о поле жертв и месте захоронения.) Используя одни лишь китайские сведения о смертях, Сунь посчитал, что число погибших от Нанкинской резни превышает 227 400.

Однако это число погибших становится еще больше, если учесть ошеломляющее признание, сделанное одним японским пленным почти за четыре десятилетия до того, как Сунь написал свою статью[230]. В 1954 году, ожидая суда в лагере для военных преступников Фусюань в северо-восточной провинции Ляонин, Оота Хисао, майор японской императорской армии, представил 44-страничный доклад, в котором он признавался, что японская армия массово сжигала, выбрасывала и закапывала трупы. Большинство тел происходило из Сягуаня, местности возле реки к северо-западу от Нанкина. Японцы складывали по 50 трупов в каждую из ожидавших лодок, затем вывозили их на середину реки и сбрасывали за борт. Грузовики увозили трупы в другие места, где их сжигали и закапывали, ликвидируя свидетельства резни. В течение трех дней, начиная с 15 декабря 1937 года, подразделение Ооты сбросило в реку 19 тысяч тел китайских жертв, в то время как соседнее подразделение избавилось от 81 тысячи трупов, а другие подразделения от 50 тысяч – всего около 150 тысяч тел. Добавив приведенное Оотой число к своей статистике сведений о смертях, Сунь пришел к выводу, что общее количество трупов составило ошеломляющие 377 400 – что превосходит число жертв атомных взрывов в Хиросиме и Нагасаки.

Даже если скептики отвергают признание Ооты, считая его ложью, следует иметь в виду, что даже без его свидетельства сведения о смертях в Нанкине убедительно доказывают, что число жертв резни составило не менее 200 тысяч. Исследования Суня подтверждаются судебными доказательствами, которые я обнаружила в архивах МВТДВ (см. таблицу). Добавив оценки числа похорон от благотворительных организаций (позднее упомянутые в статье Суня) и подсчеты трупов, сделанные другими лицами (не упомянутые в статье Суня), трибунал пришел к заключению, что во время Нанкинской резни погибло приблизительно 260 тысяч человек. Важно помнить, что приведенное МВТДВ число не включает японскую похоронную статистику умерших китайцев, которая может довести его до 300 и даже 400 тысяч.

Оценочное число жертв японской резни в Нанкине

Источник: документ № 1702, ящик 134, архив МВТДВ, судебные доказательства, 1948, архивное собрание по военным преступлениям Второй мировой войны, запись 14, группа записей 238, Национальный архив.

В последние годы другие ученые подтвердили исследования Суня, в том числе аргумент, что число погибших в Нанкине могло превосходить 300 тысяч человек. К примеру, в статье «Пусть весь мир знает о Нанкинской резне» У Дяньвэй, почетный профессор истории университета Южного Иллинойса, оценивает население города перед его падением примерно в 630 тысяч человек – число, которое, как он признаёт, далеко не точно, но может быть относительно близким к реальности[231]. Представив подробную историографию своих исследований и тщательно проанализировав цифры, он приходит к выводу, что число жертв резни превысило 300 тысяч человек – вероятно, 340 тысяч, из которых 190 тысяч были убиты в массовом порядке, а 150 тысяч – по отдельности.

Авторы Джеймс Инь и Ши Юн получили примерно такое же число – приблизительно 355 тысяч, – проведя свое собственное расследование[232]. Хотя их число уже находится на верхнем краю спектра оценок количества жертв, Инь и Юн считают, что реальное число погибших в Нанкине намного превосходит то, которое они сумели обнаружить в архивах. Они отвергают аргументы других экспертов, которые полагают, что статистика смертей может существенно перекрываться, и считают, к примеру, что многие трупы, выброшенные японцами в реку, были затем вынесены на берег, перезахоронены и учтены таким образом дважды[233]. Любой вынесенный на сушу труп, возражают они, был бы захоронен возле реки, а не в каком-то отдаленном месте, но, судя по их исследованиям, множество мест захоронений находились и вдали от берегов Янцзы. Вряд ли имело бы смысл увозить разлагающиеся трупы совсем далеко – в горы, холмы или через поля для захоронения. Более того, Инь и Юн выяснили, расспрашивая выживших, что родственники жертв насилия и убийств обычно сразу же хоронили своих мертвых, не сообщая о похоронах властям. Поскольку их исследование сводит в таблицу лишь цифры из отчетов о массовых убийствах – в отличие от отдельных конкретных случаев, – Инь и Юн считают, что общее число погибших от Нанкинской резни может доходить до 400 тысяч.

Имеется свидетельство того, что даже сами японцы считали возможное число жертв резни в Нанкине доходящим до 300 тысяч. Свидетельство это тем более важно, что оно не только исходит от самих японцев, но и относится к первому месяцу резни, когда убийства далеко еще не закончились. 17 января 1938 года министр иностранных дел Хирота Коки в Токио передал следующее сообщение своим связным в Вашингтоне, которое американская разведка перехватила, расшифровала, а позднее перевела на английский 1 февраля 1938 года:

После возвращения в Шанхай несколько дней назад я расследовал сведения о жестокостях, совершенных японской армией в Нанкине и других местах. Устные рассказы надежных очевидцев и письма от людей, в чьей правдивости можно не сомневаться, убедительно доказывают, что японская армия вела и продолжает вести себя в стиле, напоминающем Аттилу и его гуннов. Убиты не менее 300 тысяч китайских мирных жителей, в подавляющем большинстве случаев – безо всякой вины и хладнокровно[234].

Возникает искушение предположить, что если бы Чан Кайши вывел свои войска во время массовой эвакуации правительства Нанкина в ноябре и оставил город беззащитным, возможно, всеобщей резни удалось бы избежать. Но анализ показывает слабость данного аргумента. В предшествующие несколько месяцев японцы методично уничтожали целые селения и города на своем пути к Нанкину, творя повсюду аналогичные жестокости, хотя и не в таком масштабе. Им явно не требовалась провокация со стороны китайцев. Все, что можно с уверенностью сказать – в отсутствие в городе китайских солдат японцы, по крайней мере, не могли бы оправдывать свое поведение тем, что массовые казни требовались для ликвидации скрывающихся среди местного населения солдат. Но ничто не свидетельствует о том, что они повели бы себя иначе.

Столь же соблазнительно предположить, что, если бы Чан Кайши воздержался от приказа к бессмысленному отступлению из Нанкина в последний момент и вместо этого сражался бы за спасение города до последнего человека, судьба города могла бы оказаться иной. Но, опять-таки, следует отнестись к этому с осторожностью. В непосредственном бою у китайцев наверняка ничего бы не вышло. Японцы были намного лучше вооружены и обучены, и они рано или поздно одолели бы китайские войска. Хотя долгая изматывающая борьба с использованием партизанской тактики могла бы деморализовать японцев и поднять дух китайцев. Как минимум, в сражении с китайцами погибло бы намного больше японских солдат, и их надменное отношение к китайцам пошатнулось бы под яростным сопротивлением последних.

5. Нанкинская зона безопасности

В истории любой войны всегда есть несколько сильных личностей, которые становятся маяками надежды для преследуемых. В Соединенных Штатах квакеры освободили собственных рабов и помогли организовать Подземную железную дорогу. В Европе во время Второй мировой войны нацист Оскар Шиндлер потратил все свое состояние ради спасения 1200 евреев из газовых камер Аушвица, а Рауль Валленберг, шведский дипломат, спас свыше 100 тысяч евреев, выдав им поддельные паспорта. Кто может забыть Мип Гиз, австрийскую женщину, которая вместе с другими прятала юную Анну Франк и ее семью на амстердамском чердаке?

Темные времена парализуют многих людей, но некоторые, хотя и крайне немногие, по непонятным для большинства из нас причинам способны отбросить всяческую осторожность и поступать так, как даже они сами не могли бы представить в обычные времена. Трудно говорить о каком-либо светлом пятне посреди того ужаса, каким была Нанкинская резня, но это стоит сделать хотя бы ради того, чтобы пролить свет на действия небольшой группы американцев и европейцев, которые рисковали жизнью, бросая вызов японским захватчикам и спасая сотни тысяч китайских беженцев от почти гарантированного истребления. Эти отважные мужчины и женщины создали Международный комитет Нанкинской зоны безопасности. И это их история.

Решение создать Зону безопасности в Нанкине возникло почти спонтанно через несколько недель после падения Шанхая. В ноябре 1937 года отец Жакино де Бессаж, французский священник, организовал в Шанхае нейтральную территорию, где укрывались 450 тысяч китайских беженцев, чьи дома разрушили вторгшиеся японские солдаты[235]. Когда пресвитерианский миссионер У. Плумер Миллс узнал о проекте Бессажа, он предложил своим друзьям создать такую же зону в Нанкине[236]. Миллс и еще около двух десятков человек (в основном американцев, но также немцев, датчан, русских и китайцев) в конечном счете назначили в качестве безопасной зоны район чуть западнее центра города. Внутри этой зоны находились Нанкинский университет, женский колледж наук и искусств Гиньлин, американское посольство и различные китайские правительственные здания. Организуя эту зону, комитет стремился предложить убежище мирным жителям, оказавшимся под перекрестным огнем японских и китайских военных. Иностранцы намеревались закрыть зону через несколько дней или недель, после того как боевые действия прекратятся.

Эту идею сперва приняли не все. Японцы попросту отказались ее признать. К тому же, по мере того как вражеские войска приближались к городу, до комитета зоны доходили настойчивые просьбы не только друзей и родных, но также китайских, японских и западных чиновников немедленно отказаться от проекта и бежать, спасая собственные жизни. В начале декабря персонал американского посольства настоял на том, чтобы руководители зоны присоединились к ним на борту американского корабля «Панай» – забитой дипломатами, журналистами, а также западными и китайскими беженцами канонерки, готовившейся отплыть вверх по реке из Нанкина. Однако руководители зоны вежливо отклонили это предложение, и, предупредив их в последний раз, дипломаты уплыли на «Панае» 9 декабря 1937 года, предоставив оставшихся иностранцев их собственной судьбе.

Что интересно, «Панай» позднее подвергся бомбардировке и пулеметному обстрелу со стороны японской авиации[237]. А днем 12 декабря японские летчики просто потопили канонерку, убив несколько человек и ранив многих других, затем неоднократно кружа над окрестностями, будто намереваясь уничтожить выживших, которые прятались в зарослях прибрежного тростника. Причины атаки были неясны. Японцы позже заявляли, будто их летчики в горячке боя утратили способность здраво рассуждать и что туман или дым помешали им разглядеть на «Панае» американские флаги, но это заявление впоследствии оказалось откровенно лживым. (В день бомбардировки не только было солнечно и безоблачно, но и японские летчики получили конкретный приказ бомбить «Панай», который они исполнили с неохотой лишь после неистовых споров.) Сегодня некоторые подозревают, что та бомбежка была проверкой реакции американцев, в то время как другие считают, что это явилось результатом противоречивой внутренней политики в японском высшем командовании. Но, каковы бы ни были причины атаки, Нанкин оказался для оставшихся иностранцев более безопасным местом, чем «Панай».

Первыми беженцами, пришедшими в Нанкинскую зону безопасности, были те, кто потерял жилье после бомбежек или бросил свои дома в окрестностях города перед лицом приближающейся японской армии. Вскоре лагеря оказались забиты беженцами столь плотно, что, по рассказам, многим приходилось несколько дней проводить на ногах без сна, пока не были организованы новые спальные места. Когда город пал, в зоне находились не просто тысячи, а сотни тысяч людей. В последующие шесть недель комитету приходилось искать способ обеспечить беженцев минимумом необходимого для выживания – едой, водой, кровом и медицинской помощью. Членам комитета также приходилось защищать их и от японцев. Часто требовалось вмешательство на месте, чтобы воспрепятствовать действиям японских военных. И в течение всего этого времени, хотя никто их об этом и не просил, они документировали творимый японцами произвол и сообщали о нем миру, оставляя таким образом письменные свидетельства для потомков.

С сегодняшней точки зрения кажется почти чудом, что двум десяткам иностранцев удавалось делать все возможное для жителей Нанкина, пока 50 тысяч японских солдат терзали город. Не стоит забывать, что по профессии все эти мужчины и женщины были миссионерами, врачами, профессорами и администраторами, а не закаленными военнослужащими. Их прежний образ жизни был далек от военного противостояния. «Мы не были богаты, – рассказывала о том периоде одна женщина, – но и небольшие иностранные деньги многое значили в Китае»[238]. Многие даже укрывались в роскошных особняках.

Как ни странно, из-за случившегося в Нанкине десятью годами раньше инцидента многие ожидали больше проблем от китайцев, чем от японцев. Те, кто был в Нанкине в 1927 году, помнили, что во время вторжения националистов в город китайские войска безжалостно убивали иностранцев и осаждали дома некоторых из них, включая американского консула и его жену, живших в доме на вершине горы Сокони. («Убьют ли они нас? – писала одна женщина в то страшное время. – Станут ли они нас пытать, как во время Боксерского восстания? Или еще хуже – пытать детей у нас на глазах? Мне даже не хотелось думать, что они могут сделать с нами как с женщинами»[239]). Действительно, один из иностранных очевидцев резни 1937 года признавал: «Мы больше были готовы к произволу со стороны китайских беженцев… но никогда – японцев. Напротив, мы ожидали, что с появлением японцев вернется мир, спокойствие и процветание»[240].

Героические усилия американцев и европейцев в этот период столь многочисленны (их дневники насчитывают тысячи страниц), что невозможно описать здесь все их деяния. По этой причине я решила сосредоточиться на деятельности трех человек – немецкого бизнесмена, американского хирурга и американской женщины, профессора-миссионера, – прежде чем описать достижения комитета в целом. На первый взгляд все трое разительно отличались друг от друга.

Нацист, спасший Нанкин

Вероятно, самым значимым персонажем в истории спасения людей от Нанкинской резни является немецкий бизнесмен Иоганн Рабе. Для большинства китайцев в городе он был героем, «живым Буддой Нанкина», легендарным главой Международной зоны безопасности, спасшим сотни тысяч китайских жизней. Но для японцев Рабе был странным и непонятным человеком, никак не похожим на спасителя, – поскольку он был не только гражданином Германии, союзной Японии страны, но и представителем нацистской партии в Нанкине.

В 1996 году я начала исследовать жизнь Иоганна Рабе и в конечном счете обнаружила тысячи страниц дневников, которые он и другие нацисты вели во время Нанкинской резни. Эти дневники заставили меня сделать вывод, что Иоганн Рабе был «китайским Оскаром Шиндлером».

До этих событий Рабе вел относительно спокойную жизнь. Сын морского капитана, он родился в Гамбурге 23 ноября 1882 года. Завершив учебу в Гамбурге, он работал несколько лет в Африке, а затем в 1908 году перебрался в Китай, где стал работать в пекинском подразделении компании «Сименс»[241]. В 1931 году он перешел в нанкинское подразделение, продававшее телефоны и электрическое оборудование. Лысый и в очках, в консервативном костюме и галстуке-бабочке, он выглядел как типичный западный бизнесмен средних лет. Вскоре он стал столпом немецкой общины в Нанкине, руководя собственной немецкой школой для учеников начальных и средних классов.

По мере того как шли годы, Рабе стал непоколебимым сторонником нацизма и представителем нацистской партии в Нанкине. В 1938 году он говорил немецким слушателям: «Я верю не только в правильность нашей политической системы, но, как партийный организатор, я поддерживаю систему на все сто процентов»[242].

Десятилетия спустя его внучка Урсула Рейнхардт настаивала, что Рабе рассматривал нацистскую партию в первую очередь как организацию социалистов и не поддерживал преследование евреев и других этнических групп в Германии. Это вполне может быть правдой. Во время своих визитов в различные министерства в Нанкине Рабе постоянно излагал свою нацистскую философию в социалистических терминах: «Мы солдаты труда, мы правительство рабочих, мы друзья рабочего, мы никогда не покинем сторону рабочих во времена кризиса».

Когда большинство его соотечественников по совету друзей и чиновников посольства покинули Китай задолго до того, как японские войска подошли к воротам города, Рабе предпочел остаться и вскоре был избран главой Зоны безопасности. Собственно, даже когда чиновники японского посольства встретились с ним и настойчиво посоветовали ему уехать, он остался. Японский майор Ока, которому начальство поручило защищать Рабе во время падения Нанкина, спрашивал его: «Какого дьявола вы остались? Зачем вам лезть в наши военные дела? Что вам здесь нужно? Что вы здесь забыли?»

Мгновение помедлив, Рабе дал Оке свой ответ. «Я прожил в Китае тридцать с лишним лет, – сказал Рабе. – Здесь родились мои дети и внуки, и здесь я счастлив и успешен. Китайцы всегда хорошо ко мне относились, даже во время войны. Если бы я провел тридцать лет в Японии и ко мне точно так же относились бы японцы, вы могли бы не сомневаться, что в час испытаний, подобных тем, которые сейчас переживает Китай, я бы не покинул народ Японии».

Этот ответ удовлетворил японского майора, который с уважением относился к понятию преданности. «Он отступил назад, пробормотал какие-то слова об обязательствах самурая и низко поклонился», – писал Рабе.

Но у Рабе имелась еще более личная причина, чтобы не уйти, спасая себя: он чувствовал себя ответственным за безопасность своих китайских сотрудников, команды механиков «Сименса», которые обслуживали турбины главной городской электростанции, телефоны и часы во всех министерствах, тревожную сигнализацию в полицейских участках и банках и огромный рентгеновский аппарат в центральной больнице. «Тогда я только предчувствовал, – писал Рабе, – но теперь я точно знаю, что, если бы я их покинул, они все бы погибли или серьезно пострадали».

* * *

Ранее, в том же году Рабе пережил многочисленные воздушные налеты японской авиации в Нанкине, располагая для защиты лишь окопом неподалеку от своего офиса. Были у него проблемы и с одеждой, особенно после того, как Рабе в конце сентября совершил ошибку, погрузив для сохранности весь свой гардероб на «Кутуо», корабль, вывозивший из Нанкина немецких граждан. По прибытии в Ханькоу на «Кутуо» уничтожили бесхозный багаж, после чего Рабе остался лишь с двумя костюмами, один из которых он отдал китайскому беженцу, сочтя, что тот ему нужнее.

Но больше всего его заботила не личная безопасность или благополучие, а организация Зоны безопасности. Члены комитета хотели, чтобы зона была свободна от любых военных действий, но японская армия отказалась признавать ее нейтральной территорией, а комитет обнаружил, что избавиться от присутствия людей китайского генерала Тан Шэнчжи практически невозможно, тем более что внутри зоны находилась собственная вилла Тана. Для терпения Рабе стало последней каплей, когда китайская армия не только отказалась покинуть зону, но и поставила на ее улицах свои орудийные установки. Потеряв последнее самообладание, Рабе пригрозил покинуть свой пост главы Зоны безопасности и сообщить миру о причинах, если Тан немедленно не выведет из нее свои войска. «Мне обещали с уважением отнестись к моим желаниям, – писал Рабе, – но времени на их исполнение потребовалось больше, чем предполагалось».

Рабе почувствовал необходимость обратиться за помощью к вышестоящим властям. 25 ноября он отправил телеграмму Адольфу Гитлеру, прося у фюрера «любезного посредничества в решении вопроса, намерено ли японское правительство дать согласие в создании нейтральной зоны для тех, кто не сражается в битве за Нанкин». Одновременно Рабе также послал телеграмму своему другу, генеральному советнику Крибелю: «От всего сердца прошу поддержки моей просьбы, обращенной к фюреру… иначе неизбежна кошмарная кровавая баня. Хайль Гитлер! Рабе, представитель “Сименс” и глава Международного комитета в Нанкине».

Ни Гитлер, ни Крибель не ответили, но Рабе вскоре заметил нечто необычное в японских бомбардировках города. До того, как он отправил телеграммы, японские самолеты бомбили районы Нанкина без разбора; после они атаковали лишь военные цели, такие как военные училища, аэродромы и арсеналы. «Такова была цель моей телеграммы, – писал Рабе, – и это произвело немалое впечатление на моих американских коллег».

* * *

Но торжество его длилось недолго – один кризис следовал за другим. Изначально Рабе и его коллеги надеялись зарезервировать пустые здания в зоне для самых бедных жителей Нанкина. Чтобы избежать наплыва людей, комитет расклеил по всему городу объявления, рекомендуя беженцам пока снимать жилье у друзей. Но на территорию площадью в две с половиной квадратной мили хлынуло столько народа, что их оказалось на 50 тысяч больше, чем ожидал Рабе даже при самом худшем сценарии. Беженцы не только набились в здания, но заполонили лужайки, канавы и бомбоубежища. Целые семьи спали на улицах, в то время как рядом с американским посольством, словно грибы, выросли сотни крытых циновками хижин. Ко времени падения города Зона безопасности, границы которой были отмечены белыми флагами и простынями с символом в виде красного креста внутри красного круга, превратилась в гудящий человеческий улей из 250 тысяч беженцев.

Очередным кошмаром вскоре стали санитарные условия. Грязь в лагерях – особенно в туалетах – приводила Рабе в ярость, и потребовалась его гневная тирада, чтобы в центре для беженцев на территории «Сименса» постояльцы навели бы хоть какой-то порядок. Когда Рабе позже осматривал лагерь «Сименса», он и обнаружил, что не только туалеты выглядят намного лучше, но и отремонтированы все стены. «Никто не говорил, откуда взялись эти новые кирпичи, – писал Рабе. – Позднее я выяснил, что многие из более новых строений стали существенно ниже, чем раньше».

Но самой большой головной болью для руководителей зоны была нехватка еды. В начале декабря мэр Нанкина дал Международному комитету 30 тысяч танов (или 2000 тонн) риса и 10 тысяч мешков муки для прокорма населения[243]. Но еда хранилась за пределами города, и у комитета не было грузовиков, чтобы доставить ее в зону. Китайские военные уже реквизировали большую часть транспорта, чтобы вывезти из столицы 20 тысяч человек и 5000 ящиков с сокровищами Пекинского дворца; все остальное угнали отчаявшиеся гражданские и отдельные солдаты. Не имея иной альтернативы, Рабе и оставшиеся иностранцы лихорадочно ездили через Нанкин на собственных автомобилях, чтобы привезти в зону как можно больше риса. Они продолжали доставку, несмотря на японские бомбардировки; один водитель лишился глаза от осколка[244]. В конечном итоге руководителям зоны удалось доставить лишь небольшую часть всей наличествовавшей провизии – 10 тысяч танов риса и 1000 мешков муки, – но и она спасла от голодной смерти многих беженцев[245].

* * *

9 декабря, оценив всю тяжесть положения, комитет попытался договориться о трехдневном прекращении огня (см. главу 3), во время которого японцы могли остаться на своих позициях, а китайцы – мирно выйти из окруженного города. Однако Чан Кайши не согласился на прекращение огня, что стало поводом для яростной бомбардировки японцами Нанкина на следующий день. 12 декабря комитет снова обратился к китайским военным, на этот раз чтобы договориться о сдаче, но план снова провалился.

С этого момента Рабе ничего не оставалось, кроме как ждать неизбежного. Он записывал события по мере того, как они разворачивались, час за часом. В шесть тридцать вечера 12 декабря он писал: «На Пурпурной горе непрерывно стреляют пушки – вокруг нее видны вспышки и слышен грохот. Внезапно всю гору охватило пламя – горят также некоторые дома и склады боеприпасов». В это мгновение Рабе вспомнил древнюю китайскую пословицу, предвещавшую гибель города: «Когда воспылает Пурпурная гора… Нанкин погибнет».

В восемь вечера Рабе смотрел, как небо к югу от города окрашивают красные языки пламени. Затем он услышал отчаянный стук в ворота его дома. Китайские женщины и дети умоляли их впустить; мужчины карабкались на стену сада за его немецкой школой, люди набивались в окопы в его саду, даже ныряя под гигантский немецкий флаг, который использовался для предупреждения пилотов, чтобы те не бомбили его владения. Крики и стук становились все громче, и Рабе не смог больше их слышать. Распахнув ворота, он впустил толпу, но шум лишь усиливался. Не выдержав, Рабе надел каску и выбежал в сад, крича, чтобы все заткнулись.

В одиннадцать тридцать к Рабе явился неожиданный посетитель. Это был Христиан Крёгер, его коллега по нацистской партии лет 30 с небольшим, который работал в немецкой строительной фирме «Карловиц и компания». Высокий светловолосый инженер приехал в Китай руководить строительством большого сталелитейного завода, но, как и Рабе, оказался посреди творившегося в Нанкине безумия. Международный комитет назначил Крёгера своим казначеем.

Крёгер пришел сообщить Рабе, что проезжая часть улицы Чжуншань завалена оружием и припасами, которые побросали во время отступления китайские военные. Кто-то даже бросил автобус, оставив записку, что он продается за 20 долларов.

Наконец, шум вокруг дома начал утихать. Усталый Рабе, у которого за два дня не было времени даже переодеться, лег в постель, пытаясь расслабиться, пока вокруг него продолжало рушиться то общество, которое он знал и любил. Он знал, что горит здание министерства связи и что город в любую минуту может пасть окончательно. Рабе убеждал себя, что с этого момента все будет только лучше, а не хуже. «Вам не нужно бояться японцев, – говорили ему китайские коллеги. – Как только они овладеют городом, наступит мир и порядок – быстро восстановят железнодорожную связь с Шанхаем, и снова начнут нормально работать магазины». Прежде чем заснуть, Рабе подумал: «Слава богу, что худшее позади!»

* * *

На следующее утро Рабе проснулся от звуков очередного воздушного налета. «Похоже, еще не всю китайскую армию изгнали из города», – подумал он. Было лишь пять часов утра, так что он снова лег. Как и многие другие в городе, Рабе настолько привык к налетам авиации, что на разрывы бомб уже не обращал внимания.

Тем же утром Рабе обследовал город на предмет нанесенного ущерба. На улицах лежали многочисленные трупы китайцев, многие из которых были гражданскими, застреленными в спину. Он увидел группу японских солдат, прорывавшихся в немецкую кофейню. Когда Рабе обругал их за попытку кражи, показав на немецкие флаги над зданием, говоривший по-английски японский солдат лишь огрызнулся: «Мы голодны! Хотите пожаловаться – идите в японское посольство, они за это заплатят!» Японские солдаты также заявили Рабе, что их колонна со снабжением не прибыла и, даже если она и появится, рассчитывать на какое-то пропитание они все равно не могут. Позже Рабе узнал, что солдаты разграбили кофейню, а потом подожгли.

Дальше стало только хуже. Вдали Рабе увидел японских солдат, маршировавших на север с южной окраины Нанкина, занимая остальную часть города. Чтобы не попасться им, он немедленно поехал на север и добрался до главной улицы Чжуншань, остановившись возле больницы Красного Креста в министерстве иностранных дел. Китайский персонал бежал, и повсюду валялись трупы – в помещениях, коридорах, у выходов из больницы.

В тот день Рабе встретил остатки китайской армии – голодных и изнуренных отставших солдат, которым не удалось перебраться через реку Янцзы в безопасное место. Проезжая по улице Шаньсы, он увидел 400 китайских солдат, все еще вооруженных, которые шли в сторону наступающей японской армии. Именно тогда Рабе ощутил внезапный «порыв гуманизма», который позднее преследовал его совесть много месяцев, если не лет. Предупредив солдат о японских войсках на юге, Рабе посоветовал им бросить пулеметы и присоединиться к беженцам в Зоне безопасности. После короткой дискуссии они согласились и последовали за Рабе в зону.

Подобным же образом, когда сотни китайских солдат оказались в ловушке на северной окраине города, не имея возможности переправиться через реку, многие прорвались в Зону безопасности, умоляя американских и европейских администраторов спасти им жизнь. Члены комитета сомневались, следует ли им помогать – в конце концов, зона создавалась как убежище для гражданских, а не солдат. Комитет пытался разрешить дилемму, обратившись в штаб-квартиру японских войск, но так и не сумел пробиться дальше некоего капитана на улице Ханьчжун[246].

Члены комитета, тронутые тяжким положением солдат, в конце концов уступили их мольбам. Как и Рабе, они сказали солдатам, что, если те сложат оружие, японцы могут отнестись к ним милостиво. Затем они помогли солдатам разоружиться и разместили их в разных зданиях внутри нейтральной территории. В возникшей суматохе многие солдаты сбросили форму и смешались с гражданскими в зоне[247].

На следующий день Иоганн Рабе написал длинное письмо с объяснением ситуации японскому военному командиру. Он просил японцев проявить милость к бывшим солдатам и отнестись к ним гуманно в соответствии с признанными законами войны. К немалому облегчению Рабе, японский офицер пообещал ему пощадить жизнь китайских солдат.

Но облегчение сменилось ужасом, когда японцы не сдержали слово и схватили безоружных солдат, чтобы их казнить. Если Рабе надеялся, что японцы не сумеют отделить солдат от сотен тысяч гражданских, то он жестоко ошибался. Японцы определяли практически каждого из бывших солдат по их рукам, зная, что от ежедневного обращения с оружием на пальцах в определенных местах образуются мозоли. Они также осматривали плечи на предмет следов от ранцев, лбы и волосы – на предмет вмятин от военных фуражек, и даже ноги – на предмет волдырей после многих месяцев марша.

Во время совещания ночью 14 декабря комитет узнал, что японцы согнали 1300 человек в лагерь в Зоне безопасности неподалеку от штаб-квартиры, чтобы их расстрелять. «Мы знали, что среди них немало бывших солдат, но днем японский офицер пообещал Рабе, что их пощадят», – писал в своем дневнике Джордж Фитч, представитель YMCA. – Теперь стало вполне очевидно, что с ними собираются сделать. Солдаты с примкнутыми штыками выстроили людей и связали группами примерно по сто в каждой; с тех, у кого были головные уборы, грубо сорвали их и швырнули на землю – а затем в свете наших фар мы увидели, как они шагают на собственную гибель»[248].

«Имел ли я право так поступить? – писал позже Рабе о своем решении разместить солдат в зоне. – Правильно ли я сделал?»

* * *

В последующие несколько дней Рабе беспомощно наблюдал, как японцы вытаскивают из зоны очередных солдат и казнят их. Японцы убили тысячи невинных, у которых случайно оказались мозоли на пальцах, лбах или ногах – рикш, работников физического труда и полицейских. Рабе позднее был свидетелем того, как Общество Красной свастики, действовавшая в городе буддистская благотворительная организация, вытащила из одного пруда свыше 120 трупов. (Впоследствии Рабе отмечал, что несколько прудов в Нанкине практически исчезли из-за того, что были переполнены трупами.)

Будучи как главой Международного комитета, так и местным главой нацистской партии, что явно имело некий вес для японских властей, Рабе посылал письмо за письмом в японское посольство. Сперва он был безупречно вежлив, сдерживая гнев, поскольку считал, как немецкий гражданин и нацистский лидер, что между двумя посольствами следует поддерживать отношения. Он просил американских членов комитета, чтобы те давали ему просмотреть их письма в японское посольство, предоставляя ему возможность также слегка их «подсластить». Столь же вежлив он был и во время своих личных визитов в посольство.

Японские дипломаты, в свою очередь, воспринимали письма и визиты Рабе с любезными улыбками и официальной учтивостью, но в конечном счете он всегда получал один и тот же ответ: «Мы проинформируем военные власти». По мере того как шли дни, каждый из которых неумолимо сопровождался новыми жестокостями, письменное общение Рабе с японцами становилось все более враждебным и пронизанным гневными восклицаниями:

Все 27 присутствующих в городе граждан стран Запада и все наше китайское население полностью застигнуты врасплох разгулом грабежей, насилия и убийств, начатых вашими солдатами 14-го числа![249]

Мы не обнаружили ни одного японского патруля ни в зоне, ни при входах в нее![250]

Вчера средь бела дня несколько женщин в семинарии были изнасилованы прямо посреди большого зала, заполненного мужчинами, женщинами и детьми! Мы, 22 человека, не можем кормить 200 тысяч китайских гражданских лиц и защищать их круглые сутки. Это долг японских властей. Если вы сможете дать им защиту, мы сможем помочь их накормить![251]

Если подобный терроризм будет продолжаться, исчезнет всякая возможность найти работников для обеспечения самых необходимых услуг[252].

Постепенно Рабе и остальной Международный комитет начали понимать истинный смысл ответов дипломатов – всем распоряжались военные, а не посольство. Именно это сказал Рабе секретарь японского посольства Фукуда Токуясу: «Японская армия хочет сделать городу как можно хуже, но мы в посольстве попытаемся это предотвратить». Во время Нанкинской резни некоторые чиновники японского посольства предлагали Международному комитету обратиться напрямую к народу Японии, чтобы тамошнее общественное мнение вынудило правительство что-то предпринять[253]. И в то же время другой посольский чиновник настойчиво советовал Рабе молчать, предупредив его, что «если вы хоть о чем-то расскажете репортерам из газет, против вас обратится вся японская армия»[254].

* * *

Наконец, пользуясь для защиты лишь своим статусом представителя союзного государства, Рабе совершил то, что теперь кажется немыслимым: он начал ездить по городу, пытаясь самостоятельно предотвратить творившиеся зверства.

Где бы он ни проезжал по Нанкину, кто-то неизбежно выскакивал перед его автомобилем, умоляя помешать изнасилованию его сестры, жены или дочери. Рабе сажал этого человека к себе в машину, и тот показывал ему дорогу к месту насилия. Оказавшись там, Рабе прогонял японских солдат прочь от их добычи, однажды даже силой оторвав солдата от юной девушки, которую тот подмял под себя[255]. Он знал, что подобные вылазки крайне опасны («У японцев были пистолеты и штыки, а у меня… только партийные символы и нарукавная повязка со свастикой», – писал Рабе в своем докладе Гитлеру), но ничто не могло его остановить, даже риск погибнуть.

Его запись в дневнике от 1 января 1938 года выглядит типично: «Я услышал крик матери юной красивой девушки; плача, она на коленях умоляла меня помочь. Войдя [в дом], я увидел японского солдата, который, совершенно голый, лежал поверх истерически рыдающей девушки. Я заорал на этого урода на всех языках, которые знал: “С Новым годом!” – и он сбежал оттуда голый со штанами в руках».

Рабе повергало в ужас творившееся в городе насилие. На улицах он видел десятки изнасилованных и изуродованных женских тел, лежавших возле обугленных руин их домов. «Группы от трех до десяти солдат-мародеров начали рыскать по городу, грабя все, что попадалось под руку», – писал Рабе в своем докладе Гитлеру.

Они продолжали насиловать женщин и девушек, убивая всех, кто пытался сопротивляться, бежать или просто оказывался не в том месте не в то время. Насилию подвергались даже девочки младше восьми лет и женщины старше 70, которых затем жестоко избивали и издевались над ними. Мы находили тела женщин, насаженных на пивные бутылки, и других, пронзенных побегами бамбука. Я видел жертв насилия собственными глазами, я говорил с некоторыми незадолго до их смерти и отвозил их тела в морг больницы Куло, так что у меня нет никаких сомнений, что все подобные сообщения основаны на истинных фактах.

Идя по пылающим останкам своего любимого города, Рабе мог видеть почти на каждом углу прекрасные японские плакаты, заявлявшие: «Верьте нашей японской армии – они защитят вас и накормят».

Полный решимости спасти жизни китайцев, Рабе укрыл всех, кого только мог, превратив свой дом и контору в убежище для работников «Сименса» и их семей. Рабе также дал пристанище сотням китайских женщин, разрешив им жить в крошечных соломенных хижинах у себя на заднем дворе. Вместе с этими женщинами Рабе разработал систему предупреждения, чтобы защитить их от японских насильников. Каждый раз, когда японские солдаты забирались на стену вокруг его двора, женщины свистели в свисток, и Рабе выбегал во двор, чтобы прогнать незваных гостей. Подобное случалось столь часто, что Рабе редко покидал дом по ночам, опасаясь, что японцы устроят в его отсутствие оргию. Он жаловался японским военным, но те отказывались воспринимать проблему всерьез[256]. Даже когда Рабе поймал японского солдата, насиловавшего женщину в одной из соломенных хижин на заднем дворе, офицер никак не наказал насильника, помимо того что дал ему пощечину.

* * *

Если Рабе и осознавал всю тщетность своих усилий – что могли сделать он и еще около 20 человек, чтобы защитить сотни тысяч гражданских от 50 с лишним тысяч японских солдат? – он ничем этого не показывал, зная, что крайне важно скрывать от японцев любые признаки слабости и производить на них впечатление своей «неиссякаемой энергией».

К счастью, его статус нациста вынуждал некоторых японских солдат воздержаться от совершения дальнейших зверств – по крайней мере, в его присутствии. Джордж Фитч, местный секретарь YMCA, писал, что «когда кто-то из них пытается возражать, [Рабе] тычет ему в лицо своей нацистской повязкой и показывает на свои нацистские знаки отличия, после чего спрашивает, знают ли они, что это означает. И это всегда срабатывает!»[257]. Японские солдаты, похоже, с уважением – а иногда и со страхом – относились к нацистам Нанкина. В то время как японские рядовые без всякого стеснения избивали американцев, нападали на них со штыками или даже спустили одного американского миссионера с лестницы, они не отваживались поступать так же с Рабе и его соотечественниками. Однажды, когда четверо японских солдат, занятых грабежом, увидели повязку со свастикой Эдуарда Шперлинга, они закричали: «Дойче! Дойче!» – и убежали[258]. В другой раз свастика, возможно, спасла Рабе жизнь. Как-то раз вечером японские солдаты вломились в его дом, и Рабе встретил их с фонарем в руке. Один из солдат потянулся к пистолету, собираясь выстрелить, но остановился, поняв, что «стрельба в немецкого подданного может плохо кончиться»[259].

Если японцы с уважением относились к Рабе, то сообщество китайских беженцев его просто боготворило. Для них он был человеком, который спасал их дочерей от сексуального рабства, а сыновей – от пулеметного огня. Само его присутствие вызывало в лагерях Зоны безопасности некое подобие религиозного экстаза. Во время одного из его визитов в зону тысячи китаянок распростерлись перед ним на земле, рыдая и умоляя о защите со словами, что они скорее покончат с собой на месте, чем покинут зону, за пределами которой их ждут насилие и пытки[260].

Рабе пытался поддерживать в беженцах надежду, несмотря на весь творившийся ужас. Он устраивал небольшие празднества в честь детей, родившихся у живших на его заднем дворе беженок. Каждый новорожденный получал подарок: десять долларов для мальчиков и девять с половиной для девочек. (Как объяснял Рабе в своем докладе Гитлеру, «девочки в Китае ценятся меньше, чем мальчики».) Как правило, когда рождался мальчик, он получал имя Рабе, а если рождалась девочка, она получала имя его жены, Дора.

Отвага и благородство Рабе в конце концов завоевали уважение среди других членов Международного комитета, даже тех, кто в корне был против нацизма. Джордж Фитч писал своим друзьям, что он был «почти готов носить нацистский значок»[261], чтобы поддерживать дружеские отношения с Рабе и другими немцами в Нанкине. Даже доктор Роберт Уилсон, испытывавший крайнее отвращение к нацизму, хвалил Рабе в письмах к своей семье: «Он занимает весьма высокое положение в нацистских кругах, но, пообщавшись с ним столь близко, я узнал, насколько он прекрасный человек и какое у него большое сердце. Но мне трудно примирить черты его характера с его восхищением фюрером»[262].

Единственный хирург в Нанкине

Неудивительно, что Роберт Уилсон остался в Нанкине, когда его покинули практически все остальные врачи, поскольку Нанкин, город, где он родился и провел детство, всегда занимал особое место в его душе. Родившийся в 1904 году Уилсон вырос в семье методистских миссионеров, создавших многие из образовательных учреждений Нанкина. Его дядя, Джон Фергюсон, основал Нанкинский университет. Его отец был священником, попутно преподавая в средней школе, а мать, греческий филолог, свободно владевшая несколькими языками, заведовала своей собственной школой для детей миссионеров. В подростковом возрасте Роберт Уилсон даже учился у Перл Бак, позднее получившей Нобелевскую премию по литературе за ее романы о Китае. Преуспевая в подобном окружении и демонстрируя исключительные интеллектуальные способности, Уилсон в 17 лет получил грант на обучение в Принстонском университете. Закончив учебу, он два года преподавал латынь и математику в средней школе в Коннектикуте, после чего поступил на медицинский факультет Гарварда, а затем проходил интернатуру в больнице Святого Луки в Нью-Йорке, где познакомился со старшей медсестрой, на которой впоследствии женился. Но вместо того, чтобы делать карьеру в Соединенных Штатах, Уилсон решил связать свое будущее с родным городом Нанкином, куда он вернулся вместе с молодой женой в 1935 году и стал работать врачом в больнице Нанкинского университета[263].

Первые два года, возможно, были самыми идиллическими в жизни Уилсонов. Время шло размеренно и спокойно – ужины с другими миссионерскими парами, изящные чайные церемонии и приемы в иностранных посольствах, вечеринки на просторных загородных виллах, обслуживаемые личными поварами и кули. Вечерами он читал в оригинале древние китайские тексты и продолжал учиться у частного наставника, совершенствуя свое знание языка. Каждую среду он ходил играть в теннис, а иногда они вместе с женой отправлялись на озеро и ужинали в лодке, вдыхая ароматный воздух, насыщенный запахом красных цветов лотоса[264].

Война, однако, навсегда разрушила вневременную безмятежность, которой Уилсоны наслаждались в Нанкине. После июльского инцидента у моста Марко Поло жители Нанкина начали носить на улицах противогазы вместе с дезактивирующим раствором, опасаясь японской атаки с применением отравляющих газов[265]. В августе 1937 года, когда японцы начали бомбить столицу, жена Уилсона Марджори поднялась на борт канонерки вместе с их маленькой дочерью Элизабет и невредимой прибыла в Гулин. Однако Уилсон, опасаясь, что его жене и ребенку в случае продолжения войны грозит голодная смерть, настоял на их возвращении в Соединенные Штаты. Миссис Уилсон послушалась его и вернулась к работе в больнице Святого Луки в Нью-Йорке, в то время как ее мать заботилась о младенце. Но то, что сам доктор Уилсон остается в Нанкине, не подлежало сомнению. «Он считал это своим долгом, – вспоминала его жена почти 60 лет спустя. – Его народом были китайцы»[266].

Чтобы скрасить одиночество той осени, Уилсон перебрался в дом Дж. Лоссинга Бака, бывшего мужа Перл Бак, и дом вскоре заполнили его друзья: хирург Ричард Брэди, миссионер Объединенной христианской церкви Джеймс Маккалум и другие его знакомые, позднее ставшие членами Международного комитета Нанкинской зоны безопасности[267]. Как и Уилсон, многие из этих людей отправили из Нанкина своих жен и детей.

Когда Уилсон не был занят пациентами, он часто писал письма домой семье. Во многих из них содержались чудовищные описания жертв японских бомбардировок, вроде девочки, которая присела спиной к взрыву, но ей оторвало ягодицы[268]. Он извлек из раненых груду осколков и пуль, «которой достаточно» – как он цинично писал, – чтобы открыть «приличный музей» еще до окончания войны[269].

Даже зная, что японцы готовы без зазрения совести бомбить и больницы, Уилсон продолжал ходить на работу. 25 сентября, во время одного из самых мощных воздушных налетов, какие только испытывал Нанкин, японцы сбросили две 1000-фунтовых бомбы на центральную больницу и министерство здравоохранения, несмотря на отчетливо нарисованный на их крышах красный крест. Бомбы упали всего в 15 метрах от укрытия, где прятались более 100 врачей и медсестер[270].

Уилсон делал все возможное, чтобы сократить риск попасть под бомбежку. Окна закрыли тяжелыми черными портьерами, чтобы скрыть освещенные помещения от японских летчиков[271]. Но по городу ходили слухи о шпионах, наводивших пилотов по ночам на ключевые цели с помощью красных и зеленых фонарей. Во время одного из налетов в больницу проник незнакомец с красным фонариком, который подозрительно себя повел, попытавшись открыть плотно закрытое для защиты от проникновения отравляющих газов окно. Еще большее удивление он вызвал, когда начал задавать одному из пациентов, китайскому летчику, вопросы о полетной высоте и дальности китайских бомбардировщиков.

К концу осени Уилсон почувствовал, что на него наваливается все больше работы. В медицинской помощи теперь нуждались многие – не только гражданские жертвы японских бомб, но и раненые из Шанхая. В госпиталях и больницах между Шанхаем и городом Уху находилось около 100 тысяч раненых китайских бойцов[272]. Поезда постоянно привозили их на станцию в Сягуане, северном пригороде Нанкина. Некоторые лежали на полу станции, дожидаясь смерти, другие, хромая, бесцельно бродили по столице. Выздоровевшие солдаты возвращались на фронт, но тех безнадежно искалеченных, кто потерял руку, ногу или зрение, попросту отпускали, выдавая два доллара компенсации за ранение и веля идти домой[273]. Но для большинства солдат дом был слишком далеко, и мало у кого из них имелись деньги или силы, чтобы туда добраться. Брошенные своими командирами, застрявшие в Шанхае и Нанкине, тысячи китайских ветеранов – слепые, хромые, израненные, голодные и гниющие заживо – становились попрошайками на улицах города.

По мере того как ухудшалась ситуация, сокращался и персонал больницы. Китайские врачи и медсестры бежали из города, присоединившись к сотням тысяч мигрирующих на запад жителей Нанкина[274]. Уилсон делал все возможное, чтобы отговорить свой медицинский персонал, настаивая, что в условиях военного положения им нечего опасаться, после того как город падет. Однако в конечном счете он не сумел убедить их остаться[275]. К концу первой недели декабря в больнице Нанкинского университета оставались лишь трое врачей: Роберт Уилсон, К. С. Триммер и китайский доктор[276]. Когда Ричард Брэди, другой американский хирург в городе, покинул Нанкин из-за серьезной болезни его маленькой дочери в Гулине, Уилсон остался единственным, кто мог совершать ежечасные операции[277]. «Весьма необычно чувствовать себя единственным хирургом в большом, раздираемом войной городе», – писал он 7 декабря[278].

Неделю спустя Уилсон едва не погиб. Во второй половине дня 13 декабря он решил провести сложную операцию пациенту, получившему серьезное осколочное ранение глаза. Уилсону пришлось удалить остатки глаза, чтобы спасти второй. Глазное яблоко было извлечено наполовину, когда в пятнадцати метрах от Уилсона взорвался снаряд, разбив окна и засыпав помещение осколками. Никто не погиб и не пострадал, но Уилсон заметил, что медсестры «естественным образом дрожат от страха»[279], и спросил, готовы ли они продолжать операцию. «Ничего другого, само собой, не оставалось, – писал Уилсон, – но вряд ли когда-либо удаление глаза проходило столь быстро».

К ночи 13 декабря японцы полностью получили контроль над древней столицей. Уилсон видел развевающиеся по всему городу японские флаги[280]. На следующий день армия завоевателей начала захватывать больницы в городе. Они ворвались в находившийся на территории министерства иностранных дел главный госпиталь китайской армии (которым руководили члены комитета Зоны безопасности, организовавшиеся в подразделение Красного Креста), и заметили сотни находящихся там китайских солдат[281]. Японцы запретили врачам входить в госпиталь или присылать еду для раненых, которых позже вывели на улицу и методично расстреляли. После того как таким же образом три или четыре госпиталя Красного Креста оказались в руках японцев, Международный комитет сосредоточил свои усилия на больнице Нанкинского университета.

В первые несколько дней оккупации Уилсон наблюдал, как японские солдаты грабят и жгут город. Он видел, как они грабят больницу Нанкинского университета, и, в отчаянии понимая, что он не в силах им помешать, послал «мысленный пинок»[282] солдату, пытавшемуся отобрать фотоаппарат у медсестры. Он также видел, как солдаты жгут на улице груду музыкальных инструментов, и подумал, не является ли уничтожение любой собственности неким заговором, чтобы заставить жителей Нанкина позже покупать японские товары[283].

Уилсон даже стал свидетелем разграбления своего собственного дома. Рискнув зайти домой, чтобы оценить возможный ущерб, он поймал с поличным троих японских солдат, занимавшихся грабежом. Они вломились на чердак, открыли большой сундук и разбросали его содержимое по всему полу. Когда вошел Уилсон, один из них смотрел в микроскоп. Увидев его, все трое сбежали по лестнице и выскочили за дверь. «Больше всего оскорбило меня увиденное на втором этаже, где один из них только что испражнился на пол туалета рядом с унитазом, прикрыв фекалии чистым полотенцем для лица», – писал Уилсон[284].

Но ничто из этого не могло сравниться с насилием и убийствами, с которыми он ежедневно сталкивался в городе. Даже Уилсон, успевший многое повидать военный хирург, счел масштаб происходящих жестокостей шокирующим.

15 декабря. Бойня, творящаяся над гражданскими, повергает в ужас. Я мог бы страницами перечислять случаи изнасилований и почти немыслимых зверств[285].

18 декабря. Сегодня шестой день нанкинского ада, который будет вписан в историю огромными кровавыми буквами. Массовые убийства и тысячи изнасилований. Похоже, жестокости и похоти этих тварей не будет конца. Сперва я пытался быть с ними вежливым, чтобы их не разгневать, но улыбка постепенно исчезла с моего лица, и взгляд стал столь же холоден и пуст, как и у них[286].

19 декабря. У бедняков отбирают всю еду, и они на грани паники. Когда это закончится?[287]

Канун Рождества. Японцы говорят нам, что в зоне все еще остаются 20 тысяч солдат (никто не знает, откуда они берут эти цифры) и что они собираются отыскать их всех, а затем расстрелять. Подобная судьба угрожает всем здоровым мужчинам в возрасте от 18 до 50 лет, находящимся сейчас в городе. Как они смогут потом смотреть кому-то в глаза?[288]

К концу года его письма прониклись духом обреченности и фатализма. «Утешает лишь то, что хуже уже быть не может, – писал он 30 декабря. – Они больше не смогут никого убить, потому что убивать больше некого»[289].

Уилсон и другие часто видели, как японцы сгоняли вместе китайских солдат, расстреливали их и сваливали тела в бомбо-убежища, превращая их в общие могилы[290]. Однако Уилсон слышал, что многих китайцев казнили не потому, что они представляли какую-то угрозу для японской армии, но потому, что их трупы служили практической цели. После падения Нанкина японцы заполнили большие траншеи, которые выкопали китайцы, чтобы преградить путь танкам, до краев телами мертвых и раненых солдат[291]. Когда японцам не удавалось найти достаточно трупов солдат, чтобы по ним могли пройти танки, они расстреливали жителей окрестных домов и тоже бросали их в траншеи. У свидетеля, рассказавшего об этом Уилсону, имелся фотоаппарат, и он смог подтвердить свои заявления фотоснимками.

Уилсон мало что мог сделать, чтобы предотвратить эти убийства. Японские солдаты, которым он пытался противостоять, часто многозначительно играли со своим оружием, то заряжая его, то разряжая, чтобы запугать его и других иностранцев. Уилсон вполне ожидал, что ему в любой момент могут выстрелить в спину[292].

Одной из худших сцен, увиденных Уилсоном в Нанкине – которую он помнил до конца своих дней, – стало массовое изнасилование девочек-подростков на улице. Японцы выстроили в ряд группу девушек в возрасте от 15 до 18 лет, а затем изнасиловали их прямо на земле, одну за другой, всем полком. Некоторые умерли от потери крови, другие вскоре покончили с собой[293].

Но сцены в больницах выглядели еще кошмарнее, чем на улицах. Уилсона повергали в ужас женщины, со вспоротыми животами, обугленные и жутко изуродованные мужчины, которых японцы пытались сжечь живьем, и многое другое, что он едва успевал описать на бумаге. Он рассказывал жене, что никогда не забудет женщину, которой почти отрезали голову, болтавшуюся на шее, как у тряпичной куклы[294]. «Этим утром поступила еще одна женщина в безнадежном состоянии и с ужасной историей», – писал об этом случае один из больничных добровольцев в своем дневнике 3 января 1938 года[295].

Это была одна из пяти женщин, которых японские солдаты забрали в одну из своих медицинских частей – днем они стирали одежду, а по ночам их насиловали. Двух из них вынуждали удовлетворять от 15 до 20 мужчин, а самую красивую – целых 40 каждую ночь. Ту, которая поступила к нам, трое солдат зазвали в уединенное место, где попытались отрезать ей голову. Они перерезали мышцы шеи, но не сумели рассечь спинной мозг. Она притворилась мертвой, но доползла до больницы, став еще одной свидетельницей жестокости солдат.

И тем не менее, Уилсон удивлялся силе воли некоторых своих пациентов, несмотря на их боль и страдания. В письме своей семье, датированном 1 января 1938 года, он поведал невероятную историю выживания[296]. Китайские солдаты сожгли дом 29-летней женщины в крошечном селении к югу от Нанкина, вынудив ее отправиться пешком в столицу с пятью маленькими детьми. Перед заходом солнца на них спикировал японский самолет, обстреляв семью из пулеметов. Пуля попала в правый глаз матери, выйдя из шеи. От шока она лишилась чувств, но пришла в себя на следующее утро, лежа в луже крови рядом со своими плачущими детьми. Будучи слишком слабой, чтобы нести самого младшего ребенка, трехмесячного младенца, она оставила его в пустом доме. Однако у нее все же каким-то чудом нашлись силы, чтобы добраться до Нанкина с четырьмя оставшимися детьми и отыскать больницу.

Уилсон и другие добровольцы оставались в больнице, пока полностью не обессилели. Международный комитет мог воспользоваться медицинской помощью из-за пределов города, но японцы не позволили бы врачам или добровольцам войти в Нанкин, и потому бремя заботы о больных и руководство зоной легли на плечи маленького осажденного комитета из 20 человек, включая медперсонал. Они работали посменно, с тем расчетом, чтобы больницу круглые сутки охранял от японцев хотя бы один иностранец. Некоторые настолько вымотались, что буквально спали на ходу, другие слегли от простуды, гриппа и прочих болезней. Во время резни другой западный врач в городе, К. С. Триммер, слег с лихорадкой при температуре 38,8[297].

Больница Нанкинского университета быстро превратилась в еще один лагерь беженцев, поскольку Уилсон отказывался выписывать пациентов, которым некуда было идти. Пациентов, покидавших больницу, сопровождали иностранцы, обеспечивая их безопасное возвращение домой. Джеймс Маккалум играл роль больничного шофера, развозя пациентов по городу в неокрашенных залатанных машинах скорой помощи. Пережившие резню помнят, что уставший Маккалум утирал лицо холодными полотенцами, чтобы не заснуть, развозя пациентов по домам. Но когда не помогали даже холодные полотенца, Маккалум до крови прикусывал себе язык[298].

Мало кто в Нанкине трудился столь тяжко, как Уилсон в больнице. Когда насилие постепенно ослабло, некоторые другие врачи стали ездить на выходные в Шанхай, чтобы хоть как-то отдохнуть. Но Уилсон продолжал днем и ночью оперировать пациентов[299]. О его самоотверженности не забыли за почти 60 лет, и выжившие высказывались об Уилсоне с большим уважением, один из них подробно рассказывал об успешно проведенной над ним операции. Уилсон оперировал бесплатно, поскольку мало у кого из пациентов имелись деньги, чтобы ему заплатить, но чрезмерная нагрузка значительно отразилась на его собственном здоровье. В конечном счете, как полагает его семья, лишь его преданная вера в Бога в сочетании с любовью к Китаю дали ему силы, чтобы пережить те события.

Живая богиня Нанкина

Вильгельмина Вотрин (или Минни Вотрин, как звали ее большинство), по должности глава Образовательного департамента и декан женского колледжа наук и искусств Гиньлин, была одной из немногих западных женщин в городе в первые несколько недель Нанкинской резни. Годы спустя ее помнят не только за ту отвагу, с которой она защищала тысячи женщин от японских солдат, но также по дневнику, который она вела и который, по мнению некоторых историков, в конечном счете будет признан потомками, подобно дневнику Анны Франк, за свою важность в пролитии света на моральный дух свидетельницы тех событий.

Вотрин, дочери кузнеца, в 1937 году был 51 год. Выросшую на маленькой ферме в Секоре, штат Иллинойс, ее в шестилетнем возрасте после смерти матери отправили жить к соседям. В их доме к Вотрин часто относились немногим лучше, чем к служанке или помощнице в поле, и ей приходилось ухаживать за скотом в самые суровые месяцы зимы. Несмотря на проведенное в нищете детство, она сумела закончить школу, а затем в 1912 году получить диплом с отличием Университета Иллинойса в Эрбана-Шампейн[300].

Высокая и красивая в молодые годы, с длинными темными волосами, она пользовалась популярностью, привлекая многочисленных ухажеров. Но ко времени окончания Университета Иллинойса она приняла решение отказаться от замужества. Вместо этого она вступила в ассоциацию миссионеров Объединенной христианской церкви и перебралась в Хофэй, город в китайской провинции Аньхуэй, где семь лет работала директором школы для девочек и научилась говорить по-китайски. Затем Вотрин переехала в Нанкин, на должность декана колледжа.

Вотрин явно была счастлива среди своего китайского окружения в Нанкине. Бывая в родном Иллинойсе, она постоянно рассказывала о Китае – его культуре, его народе и истории. Она привозила родным коконы шелкопряда и учила их готовить и правильно есть китайскую еду. В своем дневнике она не переставала восхищаться красотой пейзажей Нанкина[301]. Будучи заядлой садовникцей, она высаживала розы и хризантемы в колледже Гиньлин, посещала теплицы в мемориальном парке Сунь Ятсена, гуляла среди благоухающих аллей сливовых и персиковых деревьев возле гробниц династии Мин.

Летом 1937 года, проводя отпуск с друзьями на летнем приморском курорте Циндао, Вотрин услышала о пропаже японского солдата в нескольких милях к югу от Пекина. Его исчезновение стало поводом для нескольких сражений между китайцами и японцами в тех местах, на что ее друг мрачно заметил, что убийство всего двух человек в Сараево в 1914 году в конечном счете вылилось в 11 с лишним миллионов смертей[302].

Тем не менее, Вотрин отказалась присоединиться к другим американцам, эвакуировавшимся из Нанкина, и американское посольство прислало ей новый трехметровый американский флаг, чтобы она расстелила его в центре лужайки колледжа Гиньлин для защиты кампуса от японских пилотов[303]. Персонал посольства также выдал ей и другим членам Международного комитета веревочные лестницы и предупредил, что как только уйдет «Панай» с чиновниками американского посольства и китайские военные наглухо закроют все ворота, останется лишь единственная надежда бежать – по лестнице через городские стены[304].

Но вряд ли в то время Вотрин думала о бегстве. После того как большинство сотрудников колледжа покинули Нанкин (многие бросили свои дома и бежали в другие города, такие как Шанхай и Чэнду), Вотрин стала исполняющей обязанности его главы. Она тяжко трудилась, готовя кампус для женщин-беженок и эвакуируя из него раненых солдат[305]. Чтобы скрыть их личность, она сжигала их военные документы и форму в мусоросжигательной печи колледжа. Под ее руководством мебель переместили на чердак, опустошили сейфы, освободили общежития, а ценности завернули в промасленную бумагу и спрятали в земле. Тем временем изготавливались и раздавались добровольцам плакаты, знаки и нарукавные повязки Нанкинской зоны безопасности. Еще Вотрин заказала пошив второго американского флага, на этот раз длиной в 9 метров, но китайский портной сделал синее поле со звездами в нижнем левом углу вместо верхнего[306].

Ко второй неделе декабря ворота Гиньлина открылись для женщин и детей[307]. В них хлынули люди. Беженцы проходили через город по тысяче в день[308]. Многие из них, усталые, напуганные и голодные, приходили в лагеря Зоны безопасности, не имея ничего, кроме одежды на себе[309]. «С половины девятого утра до шести вечера, за исключением перерыва на обед, я стояла перед воротами, куда вливался поток беженцев, – писала Вотрин. – На лицах многих женщин виден ужас – прошлая ночь в городе стала кошмаром для многих девушек, над которыми поглумились японские солдаты»[310].

Вотрин позволила свободно приходить женщинам и детям, но просила пожилых женщин оставаться дома, чтобы осталось место для более молодых[311]. Мало кто последовал ее предложению, и большинство умоляли хотя бы о том, чтобы им разрешили сидеть на лужайке у дома. К ночи 15 декабря население лагерей в Гиньлине выросло до трех с лишним тысяч человек.

На следующий день японские солдаты начали штурмовать колледж. В десять утра 16 декабря свыше сотни японцев ворвались в кампус Гиньлина, чтобы обследовать здания в поисках китайских солдат. Они требовали открыть им все двери, а если им не давали ключа, всегда были наготове японские солдаты с топорами, чтобы взломать дверь силой. У Вотрин сжималось сердце при мысли, что японцы могут найти сотни предметов солдатской формы наверху, в помещении географического факультета, но, к счастью, внимание японских солдат отвлек забитый двумя сотнями китайских женщин и детей чердак[312]. (Позже Вотрин закопала форму, чтобы спрятать ее от японцев.)

Дважды в тот день японцы хватали мужчин из обслуживающего персонала кампуса и пытались их увести. Их наверняка бы убили, если бы Вотрин не спасла их, крича: «Не солдаты – кули!»[313] Лишь позже она узнала, что японцы нацелили на кампус шесть пулеметов и выставили снаружи множество солдат, готовых расстрелять любого, кто попытался бы бежать.

В тот вечер Вотрин видела, как с улиц увозили женщин, и слышала их отчаянные мольбы. Мимо проехал грузовик с десятком девушек, и до нее донеслись их отчаянные крики: «Цзю мин! Цзю мин! (Спасите нас!)»[314].

В последующий день, 17 декабря 1937 года, обстановка стала еще хуже. По мере того как японские солдаты наводняли город, миграция женщин в Гиньлин лишь усилилась. «Что за душераздирающее зрелище! – писала Вотрин. – Усталые женщины и напуганные девушки, бредущие с детьми, постелью и маленькими свертками с одеждой»[315]. Если бы только у кого-то нашлось время написать историю каждой из приходящих беженок, особенно – истории девушек, намазавших лица черной краской и остригших волосы».

Давая пристанище потоку «женщин с диким взглядом», она слышала рассказы о японцах, насиловавших 12-летних девочек и 60-летних старух или протыкавших штыками беременных. Измученная Вотрин проводила весь день, пытаясь обеспечить беженок едой, направлять китайских мужчин в другие лагеря в Зоне безопасности и бегать в те места кампуса, где замечали японских солдат.

Но Вотрин оказалась полностью не готова к встрече, которая ждала ее в тот вечер. Двое японских солдат ломились в дверь центрального здания, требуя, чтобы Вотрин немедленно им открыла, но, когда она заявила, что у нее нет ключа и внутри не прячутся никакие солдаты, японец ударил ее по лицу и сбил с ног стоявшего рядом с ней китайца. Затем она увидела, как двое японских солдат уводят троих связанных служителей колледжа. Она последовала за ними до главных ворот, где японцы заставили большую группу китайцев встать на колени возле дороги. Японцы потребовали разговора с главой учреждения, и, узнав, что это Вотрин, приказали ей назвать имя каждого из стоящих на коленях. Один из них вызвался помочь Вотрин, за что его тут же избили.

В это время подъехали трое членов комитета: секретарь YMCA Джордж Фитч, профессор социологии Нанкинского университета Льюис Смайт и пресвитерианский миссионер У. Плумер Миллс. Солдаты заставили всех троих выстроиться в ряд и обыскали их на предмет наличия оружия. Внезапно послышались вопли, и они увидели, как японцы вытаскивают женщин из боковых ворот. Лишь тогда Вотрин поняла, что весь допрос был уловкой, чтобы отвлечь иностранцев от главных ворот, пока другие японские солдаты обшаривали кампус в поисках женщин для своих утех. «Я никогда не забуду эту сцену, – писала она, вспоминая свою ярость и бессилие. – Людей на коленях возле дороги, стоящих рядом со мной Мэри и госпожу Цзэнь, шелест сухой листвы, завывание ветра, крики уводимых женщин»[316].

* * *

В последующие несколько месяцев Вотрин часто оказывалась единственной защитницей лагерей беженцев в колледже Гиньлин. Японские солдаты постоянно уводили беженцев, забирая мужчин для казни, а женщин – для военных борделей. Их тактика была крайне наглой. Однажды японские солдаты подъехали к кампусу на грузовике и потребовали девушек[317]. Однако чаще всего похищение женщин для изнасилований происходило тайно. Солдаты перепрыгивали по ночам через бамбуковые ограды или проникали через боковые или задние ворота, хватая в темноте первых попавшихся женщин – подобные вылазки у них стали называть «лотереей»[318].

В первый день нового 1938 года Вотрин спасла девушку, которую солдат уволок в бамбуковую рощу к северу от библиотеки[319]. Несколько раз героизм едва не стоил Вотрин жизни. Многие солдаты вели себя по отношению к ней «жестоко и неразумно»[320], угрожая красными от крови штыками. Вотрин писала, что «иногда они вызывающе смотрели на меня со сталью во взгляде и со сталью в руках». Однажды, когда она пыталась помешать японским солдатам грабить, один из них нацелил на нее оружие.

Порой, общаясь с японцами, Вотрин совершала ошибки. Так же, как японцы обманом вынуждали Рабе и других членов комитета передавать им мужчин для последующей казни, они, похоже, заставили Вотрин отдать женщин в руки японских солдат. 24 декабря Вотрин вызвали в ее кабинет для встречи с высокопоставленным японским офицером и пожилым китайским переводчиком, которые обсудили с ней потребность японской армии в проститутках. «Они требовали разрешить им выбрать женщин на роль проституток из 10 тысяч наших беженок, – писала позже Вотрин в дневнике об этой встрече. – Они сказали, что им нужно 100 человек, и они считают, что, если организовать для солдат постоянное место, они перестанут третировать невинных приличных женщин»[321].

Как ни странно, Вотрин удовлетворила их просьбу. Возможно, у нее не было выбора, или она действительно верила, что как только японцы уйдут с проститутками для их военного борделя, они перестанут тревожить женщин в лагерях беженцев. Каковы бы ни были причины ее решения, можно предположить, что Вотрин приняла его под давлением. Она дождалась, пока японцы проведут свои поиски, и в конце концов они отобрали 21 женщину. Каким образом японцы сумели разглядеть в этих женщинах проституток, Вотрин не говорит, но она упомянула, что японцы были недовольны, поскольку считали, что где-то в зоне есть еще проститутки, которые прячутся. «Девушки раз за разом спрашивали меня, выберут ли они остальных 79 из числа приличных девушек – и я могла лишь ответить, что если в моей власти будет это предотвратить, они этого не сделают», – писала она[322].

* * *

Через неделю после падения города японцы начали пытаться регулировать любую деятельность внутри зоны[323]. Начальник военной полиции японской армии сделал заявление от 24 декабря, которым всем гражданским предписывалось получить паспорта (называвшиеся также «документами добропорядочного гражданина») в организованном японскими военными пункте выдачи. Никому не позволялось получить паспорт для кого-то другого, а тем, кто не имел паспорта, не разрешалось жить внутри городских стен Нанкина. Военные расклеили на улицах объявления, требовавшие от китайцев под страхом казни регистрироваться.

28 декабря началась регистрация мужчин. В колледже Гиньлин они выстраивались в ряд по четыре человека, получали бланки и шли в здание в северо-восточной части кампуса, где японцы записывали их имена, возраст и профессию. Вотрин отмечала, что являвшиеся на регистрацию мужчины были в основном старыми или увечными, поскольку большая часть молодежи уже бежала из города или была убита[324]. Китайцев помоложе сразу же уводили как бывших солдат, и старики рыдали на коленях перед руководителями Зоны безопасности, умоляя их помочь освободить их сыновей. Иногда руководителям зоны это удавалось, но они отмечали, что японские военные чиновники с каждым разом все более недовольны их вмешательством[325].

Когда явка мужчин на регистрацию стала разочаровывать японцев, они попытались запугать население. 30 декабря они объявили, что все, кто не зарегистрируется к двум часам дня, на следующий день будут расстреляны. «Это оказалось блефом, – писал один миссионер, – но порядком напугало народ»[326]. На следующее утро огромные толпы людей послушно явились в пункты регистрации, причем многие встали еще до трех часов утра, чтобы гарантировать себе место в очереди. Драконовские угрозы японцев внушили такой страх, что к 14 января властям удалось зарегистрировать около 160 тысяч человек[327].

Затем началась регистрация женщин. К девяти утра 31 декабря тысячи китаянок собрались перед центральным зданием колледжа Гиньлин, где перед ними выступил японский военный чиновник, сперва по-японски, а затем переводчик перевел на китайский. «Вы должны следовать старым женским традициям, – вспоминала его слова Вотрин. – Вы не должны учить английский или ходить в театры. Китай и Япония должны быть единым целым»[328]. Женщин затем проводили двумя рядами мимо возведенных для продажи риса лотков, где им выдавали билеты. Вотрин видела, что японским солдатам, похоже, доставляло немалое удовольствие гнать женщин, будто скот, иногда ставя печать им на щеку[329]. Солдаты также заставляли женщин улыбаться и изображать радость для японских репортеров и фотографов, хотя даже сама перспектива регистрации вынуждала некоторых женщин в буквальном смысле трястись от страха[330].

Иногда регистрация японцами китайских женщин казалась Вотрин не более чем полномасштабным отбором наиболее привлекательных кандидаток для сексуальных утех. В самый первый день женской регистрации японцы внимательно разглядывали некоторых и пытались их увести. Они отобрали 20 девушек, наверняка на роль проституток, поскольку у тех была приятная внешность и хорошая одежда[331].

После регистрации японцы попытались ликвидировать саму зону[332]. В конце января японцы объявили, что все должны покинуть лагеря и вернуться по домам до конца месяца. В качестве последнего срока для эвакуации было названо 4 февраля[333]. Когда этот срок настал, японские солдаты обследовали колледж Гиньлин и приказали оставшимся девушкам и женщинам уйти. Когда Вотрин сказала, что уйти они не могут, так как они из других городов или их дома сожгли, японцы объявили, что их защиту возьмет на себя военная полиция. Вотрин настороженно отнеслась к подобным обещаниям, и даже пришедший с японцами китайский переводчик прошептал ей, что, по его мнению, молодым женщинам грозит опасность и им следует оставаться там, где они были[334].

* * *

Сама численность беженцев ошеломила Вотрин. Тысячи женщин теснились на верандах и в коридорах, а многие холодными ночами спали снаружи[335]. Чердак научного зала Гиньлина дал пристанище более чем тысяче женщин, а один из друзей Вотрин отмечал, что женщины «неделями спали плечом к плечу на цементном полу в морозные зимние месяцы! Каждая цементная ступень в здании стала домом для одного человека – а ведь эти ступени были чуть более метра в длину! Некоторые были счастливы найти место для отдыха на столах в химической лаборатории, водопроводных трубах и прочих местах, совершенно не приспособленных для этого»[336].

* * *

Нанкинское насилие измотало Вотрин физически, но душевные муки, которые она ежедневно испытывала, были куда хуже физического истощения. «Господи, укроти сегодня звериную жестокость солдат в Нанкине… – писала она в своем дневнике. – Как же должно было быть стыдно женщинам Японии, если бы они знали про эти кошмары!»[337]

Удивительно, что, находясь под подобным давлением, Вотрин все же находила в себе силы утешать других, укрепляя их чувство патриотизма. Когда одна старая женщина пошла на кухню Красного Креста в колледже Гиньлин за миской рисовой каши и оказалось, что каши больше не осталось, Вотрин тотчас же отдала ей кашу, которую ела сама, со словами: «Не тревожьтесь. Япония падет. Китай не погибнет»[338]. В другой раз, увидев мальчика, который надел для безопасности нарукавную повязку с японским символом восходящего солнца, Вотрин упрекнула его, сказав: «Тебе незачем носить этот символ восходящего солнца. Ты китаец, и твоя страна не погибла. Запомни тот день, когда ты надел эту повязку, и никогда больше не делай так»[339]. Вотрин снова и снова убеждала китайских беженцев в кампусе не терять веры в будущее. «Китай не погиб, – говорила она им. – И Китай никогда не погибнет. А Япония рано или поздно обязательно падет»[340].

Другие видели, насколько тяжко она трудится. «Она не спала сутками, – вспоминала одна оставшаяся в живых китаянка. – Она постоянно была начеку, и если приходили японские солдаты… она делала все возможное, чтобы отправить их восвояси, ходила к их начальству, умоляя не причинять зла китайским женщинам и детям»[341]. «Говорили, что ее несколько раз побили японские солдаты, – писал другой свидетель Нанкинской резни. – Все за нее тревожились и пытались ее утешить. Несмотря ни на что, она продолжала с отвагой и решимостью сражаться, защищая китайских женщин»[342].

* * *

Руководство зоной выматывало не только физически, но и психологически. Нацист Христиан Крёгер, член Международного комитета, утверждал, что видел на улицах столько трупов, что вскоре они начали сниться ему в кошмарах[343]. Но в конечном счете зона спасала жизни при самых невероятных обстоятельствах. Вот несколько поразительных фактов:

• Из-за грабежей и поджогов еды стало столь мало, что некоторые китайские беженцы ели росшие в кампусе колледжа Гиньлин маргаритки или золотарник или питались найденными в городе грибами[344]. Голодали даже руководители зоны. Они не только обеспечивали беженцев бесплатным рисом через суповые кухни, но и доставляли его часть в лагеря беженцев, поскольку многие китайцы в зоне были слишком напуганы, чтобы покидать здания[345].

• Будучи книжными и благовоспитанными людьми, большинство руководителей зоны почти не имело опыта общения с ордой насильников, убийц и наглецов. Тем не менее, они играли роль телохранителей даже для китайской полиции в городе и каким-то образом, подобно воинам, находили в себе энергию и отвагу, чтобы бросаться на линию огня – отбивая китайских мужчин с мест казни или женщин у японских солдат, даже становясь на линии огня пулеметов, чтобы помешать японцам стрелять[346].

• Многие руководители зоны в процессе едва не оказались застрелены, а некоторые получали удары японских штыков и мечей. К примеру, Чарльз Риггс, преподаватель сельскохозяйственного машиностроения в Нанкинском университете, получил удар от офицера, когда пытался помешать ему увести группу китайских гражданских, ошибочно принятых за солдат. Разъяренный японский офицер «трижды угрожал Риггсу мечом, и в конце концов Чарльз дважды получил удар кулаком в грудь»[347]. Японский солдат также угрожал профессору Майнеру Серлу Бэйтсу пистолетом[348]. Другой солдат направил оружие на Роберта Уилсона, когда тот попытался вышвырнуть из больницы солдата, забравшегося в постель к трем девушкам[349]. Еще один солдат выстрелил из винтовки в Джеймса Маккалума и К. С. Триммера, но промахнулся[350]. Когда Майнер Серл Бэйтс посетил штаб-квартиру японской военной полиции, чтобы узнать о судьбе ученика средней школы при университете, которого связали и увели солдаты, японцы спустили Бэйтса с лестницы[351]. Даже нарукавные свастики, которые нацисты носили, подобно амулетам, не всегда защищали их от нападений. 22 декабря Иоганн Рабе писал, что Христиана Крёгера и еще одного немца по фамилии Хатц атаковали, когда они пытались спасти китайца, которого ранил в горло пьяный японский солдат. Хатц защитился стулом, но Крёгера японцы в конце концов связали и избили[352].

• Зона в конечном счете дала приют от 200 до 300 тысячам беженцев – почти половине оставшегося в городе китайского населения.

Последние данные бросают в дрожь, если представить их в контексте последующих исследований Нанкинской резни. Половина жителей Нанкина покинула город до резни. Примерно половина оставшихся (350 тысяч человек из 600–700 тысяч китайских беженцев, местных жителей и солдат, находившихся в городе на момент его падения) были убиты.

Если половина населения Нанкина бежала в Зону безопасности в худшие дни резни, то другая половина – почти все, кто не сумел добраться до зоны, – вероятно, погибла от рук японцев.

Часть вторая

6. О чем знал мир

Мир отнюдь не пребывал в неведении о происходящем в Нанкине: по мере того как разворачивались события, новости постоянно доходили до мировой общественности. В течение нескольких месяцев перед падением Нанкина жившие в столице многочисленные иностранные корреспонденты описывали бомбардировки города японской авиацией. Когда в начале декабря японская армия приблизилась к обреченной столице, репортеры передавали красочные и почти ежедневные сообщения о сражениях, пожарах, эвакуации в последнюю минуту и о создании Международной зоны безопасности. Что удивительно, когда началась резня, даже японские газеты печатали фотографии согнанных для казни китайцев, груд неубранных трупов на берегу рек, состязаний в убийствах между японскими солдатами и красочные статьи своих репортеров.

Судя по всему, до того как сработало международное общественное мнение, первые дни резни стали источником невероятной гордости для японского правительства. Когда пришло известие о поражении Нанкина, по всей Японии начались празднества. В Токио готовились особые блюда из нанкинской лапши, а дети по всей Японии носили на вечерних парадах круглые бумажные фонарики со свечой внутри, символизировавшие господство восходящего солнца[353]. Лишь позже, после того как новости о потоплении «Паная» и резне жителей Нанкина привели к международному осуждению этих событий, японское правительство поспешно попыталось скрыть деяния своей армии, сменив новости обычной пропагандой. Благодаря усилиям нескольких американских журналистов японское руководство вскоре оказалось перед лицом гигантского скандала.

Американские журналисты

Среди тех, кто оказывал в то время самое большое влияние на общественное мнение Запада, были трое американских иностранных корреспондентов: Фрэнк Тиллман Дэрдин из «Нью-Йорк Таймс», Арчибальд Стил из «Чикаго Дейли Ньюс» и К. Йейтс Макдэниел из «Ассошиэйтед Пресс». Все трое в той или иной степени были искателями приключений. Дэрдин, 29-летний репортер из Хьюстона, драил палубу и чистил лебедки на грузовом судне, чтобы бесплатно добраться из Соединенных Штатов до Китая. Оказавшись в Шанхае, он работал в ежедневной газете на английском языке и вскоре перешел в «Таймс», где освещал китайско-японскую войну[354]. Стил, более опытный журналист, писал репортажи о японской оккупации Маньчжурии и расширяющейся войне в Азии[355]. Самым отважным из них, вероятно, был Макдэниел, который проехал через всю линию фронта, неоднократно избежав смерти, «в поисках войны»[356].

Дэрдин, Стил и Макдэниел покинули Нанкин уже через несколько дней после начала резни, но успели передать огромное количество информации даже за столь короткое время. Они не только писали захватывающие репортажи, попавшие на страницы самых крупных и престижных газет в Соединенных Штатах, но также вступили в Комитет Международной зоны безопасности, пытаясь спасти человеческие жизни[357].

Нанкинская резня вынудила репортеров отказаться от обычной роли нейтральных наблюдателей, сделав их полноправными участниками военной драмы. Иногда они становились героями собственных репортажей, защищая китайских граждан от японских захватчиков. Например, К. Йейтс Макдэниел взял на себя ответственность за охрану китайских служащих посольства США. Во время этих событий большинство из них были столь напуганы, что отказывались выходить из здания даже за водой, и Макдэниел в течение многих часов наполнял ведра водой из колодца и таскал их в посольство, чтобы служащие могли напиться[358]. Он пытался разыскать их пропавших родственников (часто находя лишь их останки), а также не пускал японских солдат, пытавшихся вломиться в посольство.

Репортеры пытались спасать даже тех, кого уже невозможно было спасти, хотя бы затем, чтобы скрасить их последние минуты перед смертью. Во время резни Дэрдин увидел лежащего на тротуаре истекавшего кровью китайского солдата с отстреленной челюстью. Солдат протянул руку, и Дэрдин подошел к нему. «Я не знал, куда его отвезти и чем помочь ему, – вспоминал Дэрдин годы спустя. – И я, решив сделать для него хоть что-то, сунул ему в руку пятидолларовую банкноту. Естественно, толку ему от нее не было никакого, но мне просто хотелось чем-то помочь. Он был едва жив»[359].

15 декабря большинство репортеров отправились из Нанкина в Шанхай, чтобы передать свои репортажи. Их последний день в городе был полон ужаса. По пути в порт им в буквальном смысле пришлось переехать через ноги нескольких трупов возле Водяных ворот, где собаки уже начали глодать тела. Позже, ожидая прибытия корабля, они увидели, как японские военные выстроили в ряд тысячу китайцев, заставили их встать на колени, разбившись на небольшие группы, и расстреляли каждого в затылок. Во время казни некоторые японцы смеялись и курили, будто наслаждаясь зрелищем.

Корреспондент «Ассошиэйтед Пресс» Макдэниел остался в Нанкине еще на день, прежде чем подняться на борт отправлявшегося в Шанхай эсминца. 16 декабря, в свой последний день в разрушенной китайской столице, он увидел новые трупы и миновал длинную колонну китайцев со связанными руками. Один из них вырвался из колонны и упал на колени, умоляя Макдэниела спасти его от смерти. «Я ничего не мог поделать, – писал Макдэниел. – Последнее, что я помню о Нанкине: мертвые китайцы, мертвые китайцы, мертвые китайцы»[360].

Кинооператоры

В окрестностях Нанкина были также двое американских кинооператоров, которые рисковали жизнью, снимая бомбардировку «Паная»[361]. Во время бомбардировки Норман Элли из «Юниверсал» и Эрик Майелл из «Фокс Мувитон» случайно оказались на борту корабля и сделали превосходный репортаж о случившемся. Хотя оба они остались целы и невредимы (Элли выбрался из этой передряги лишь с оцарапанным пальцем и в пробитой пулями шляпе), но еще одному журналисту не повезло[362]. Отколовшаяся щепка глубоко впилась в глаз итальянскому корреспонденту Сандро Сандри, когда тот поднимался следом за Элли по трапу на «Панай», и несколько часов спустя он умер.

Прячась вместе с другими выжившими пассажирами «Паная» в прибрежных тростниках, Элли завернул отснятую им и Майеллом пленку в брезент и закопал ее в ил, думая, что японцы высадятся на берег, чтобы их убить[363]. Позже пленку откопали и отправили в Соединенные Штаты, где части кинохроники тех событий показывали в кино-театрах по всей стране.

Потопление «Паная» вызвало в США намного большее возмущение, чем вся резня и насилие в Нанкине, вместе взятые. 13 декабря президент Франклин Д. Рузвельт заявил, что «шокирован» бомбардировкой, и потребовал немедленной компенсации от императора Хирохито[364]. Несколько дней спустя, когда измученные выжившие наконец добрались до цивилизации, реакция общественности стала еще хуже. Грязные, замерзшие, закутанные лишь в китайские одеяла и обрывки одежды, многие уцелевшие после бомбежки все еще пребывали в шоке[365]. Их рассказы вместе с фотографиями вскоре появились во всех крупных газетах страны под заголовками типа «Жертвы “Паная” провели целый час под японским огнем» и «В Нанкине царят резня и грабежи». Когда кинохроника Элли и Майелла вышла на экраны кинотеатров, она лишь поспособствовала всеобщему возмущению и антияпонским настроениям среди американской публики[366].

Японская «минимизация ущерба»

Как только иностранные корреспонденты покинули Нанкин, японцы полностью закрыли город, чтобы не допустить появления в нем других репортеров. Джордж Фитч стал свидетелем этому[367] декабря, в тот день, когда он вез нескольких иностранных корреспондентов из города в порт, чтобы те могли сесть на отправлявшуюся в Шанхай канонерку. Когда Фитч попытался вернуться в Нанкин из Сягуаня, у ворот его остановил японский часовой, категорически отказавшись впускать его в город. Даже господин Окамура, сопровождавший Фитча представитель японского посольства из Шанхая, не смог убедить того их пропустить: «Для японской армии посольство ничего не значит» 15. В конце концов Окамуре пришлось поехать в штаб японских войск, чтобы получить особый пропуск для Фитча.

Когда японцы наконец разрешили нескольким иностранцам въехать в город, они тщательно контролировали все их передвижения. В феврале они позволили нескольким американским морским офицерам сойти на берег в Нанкине, но лишь в сопровождении представителей японского посольства, в посольском автомобиле[368]. К концу апреля японское верховное командование запретило большинству иностранцев свободно покидать город или въезжать в него[369].

Чтобы скрыть ужасные подробности деяний своих военных, японцы даже препятствовали возвращению в Нанкин иностранных дипломатов. Но правду им в конце концов скрыть не удалось – особенно от немцев и американцев.

Иностранная разведка о Нанкинской резне

Правительство Гитлера вскоре узнало, чем японцы оправдывали задержание граждан Германии. «Сделанное мной в предыдущем докладе предположение, что японцы задержали наше возвращение с целью обойтись без официальных свидетелей их зверств, подтвердилось, – докладывал в январе в Берлин один немецкий дипломат. – По словам находившихся в Нанкине немцев и американцев, как только стало известно о намерении иностранных представителей вернуться в столицу, были предприняты лихорадочные усилия по устранению свидетельств бессмысленных массовых убийств гражданских лиц, женщин и детей»[370].

Американское правительство также знало о том, что пытались скрыть японцы. Дипломатические сообщения японского министерства иностранных дел были защищены машинным шифром, но к 1936 году криптоаналитики разведывательной службы США взломали японский код, который американцы назвали «Красная машина»[371]. Соответственно, американская разведка могла перехватывать и читать секретную переписку между японским руководством в Токио и их представителями в Вашингтоне во время Нанкинской резни. 26 декабря 1937 года министр иностранных дел Хирота Коки отправил японскому послу Сайто Хироси в Вашингтоне одно из подобных сообщений, в котором подчеркивалась необходимость воспрепятствовать немедленному возвращению в Нанкин персонала американского посольства. «Если они все же вернутся и получат нежелательные сведения о действиях военных от своих сограждан и если дипломаты, получив подобные жалобы, направят доклады в свои страны, мы окажемся в крайне неблагоприятном положении, – говорилось в сообщении. – Соответственно, мы считаем, что лучшая политика – делать все возможное, чтобы задерживать их как можно дольше. Даже если это и вызовет определенное недовольство, мы полагаем, что это все же лучше, чем рисковать прямым конфликтом»[372].

Однако правительство США не сообщало общественности известные ему в то время сведения и даже участвовало в сокрытии правды. К примеру, Норман Элли, кинооператор из «Юниверсал», отснял 53 тридцатиметровых рулона кинопленки о японской атаке на «Панай», но, прежде чем фильм вышел в кинотеатрах, президент Рузвельт попросил Элли вырезать около 9 метров пленки, где были показаны несколько японских бомбардировщиков, обстреливавших канонерку[373]. Элли согласился, хотя эти 9 метров, вероятно, были лучшими кадрами во всем фильме, в наибольшей степени обвинявшими японское правительство. Гамильтон Дарби Перри, автор книги «Инцидент с “Панаем”», считает, что Рузвельту хотелось сделать более убедительным оправдание японцев, будто атака стала результатом ошибки, а не преднамеренного плана. Несомненно, правительство США стремилось достичь финансового и дипломатического урегулирования с японцами по поводу бомбардировки корабля и знало, что эти 9 метров пленки могут сделать подобное урегулирование невозможным.

Японская пропаганда

Попытки японцев повлиять на общественное мнение не представляли собой ничего нового. Еще до Нанкинской резни американское разведывательное сообщество видело японские планы с грифом «Совершенно секретно» по распространению в США информации, выставлявшей Японию в выгодном свете[374]. Японское правительство также располагало немалым бюджетом для привлечения влиятельных представителей прессы, рекламы в крупных газетах и на радио, а также печати брошюр и листовок.

Однако во время Нанкинских событий публичный образ Японии потерпел столь чудовищную катастрофу, что даже сегодня их попытки скрыть правду в то время выглядят почти смехотворно. Вместо того чтобы призвать к порядку свои войска в Нанкине, японцы бросили все имеющиеся у них ресурсы на массированную пропаганду, надеясь, что она каким-то образом поможет скрыть подробности одного из величайших кровавых злодеяний в мировой истории.

Японская пресса сперва заявляла, что в Нанкине все спокойно. 20 декабря Роберт Уилсон услышал, что «Домэй», японское новостное агентство, сообщает, будто население Нанкина возвращается домой и в городе идет обычная жизнь. «Если это все новости, что поступают из Нанкина, следует ждать немалых потрясений, когда станет известна реальность», – писал Уилсон[375].

Затем японское правительство организовало тщательно подготовленные экскурсии для гостей из Японии. Через неделю после сообщения «Домэй» в Нанкин из Шанхая прибыло японское торговое судно с японскими туристами на борту. «Их со всеми мерами предосторожности провели по нескольким улицам, очищенным от трупов, – описывал этот визит Джордж Фитч. – Они милостиво раздавали конфеты испуганным китайским детям, гладя их по головам»[376]. Японских бизнесменов сопровождали во время экскурсии по городу несколько женщин, и Фитч отмечал, что они были «невероятно довольны собой, а также чудесной победой Японии, но, естественно, настоящей правды они не видели – как, впрочем, и остальной мир»[377].

В январе в Нанкин прибыли японские журналисты, чтобы сделать постановочные фотографии города для распространения в Японии и во всем мире. В канун Нового года японское посольство собрало китайских руководителей лагерей беженцев, сообщив им, что на следующий день в городе должны быть проведены «спонтанные» празднества[378]. Китайцам приказали сделать тысячи японских флагов и нести их на параде для съемок фильма, который должен был показать толпы радостных горожан, приветствующих японских солдат. Японские фотографы также делали в Нанкине снимки детей, получающих медицинскую помощь от японского военного врача и конфеты – от японских солдат. «Однако, – отмечал Льюис Смайт в письме своим друзьям, – ничего из этого не происходило, когда оператора с камерой не было рядом»[379]

Самым отвратительным примером японской пропаганды стала статья, появившаяся 8 января 1938 года в «Синь Шунь Бао», контролируемой японцами шанхайской газете. Под заголовком «В Нанкине царит приятная и гармоничная атмосфера» в статье говорилось, что «императорская армия вошла в город, убрала штыки в ножны и милостиво протянула руку помощи», снабжая голодающих и больных в Нанкине лекарствами и едой[380].

* * *

Мужчины и женщины, старики и молодежь приветственно кланялись императорской армии, выражая свое уважение… Огромные толпы собрались вокруг солдат под флагом солнца и красного креста, крича «банзай» в знак благодарности… Солдаты и китайские дети радостно играют на ледяных горках. Нанкин – теперь лучший образец для всех стран, ибо в нем царит созданная японцами атмосфера мирной жизни и счастливого труда.

Попытки японцев замаскировать резню с помощью дешевых приемов вызвали недоверчивую реакцию в сохранившихся дневниках миссионеров. Вот несколько примеров.

Из дневника Джеймса Маккалума, 9 января 1938 года:

Японцы теперь пытаются дискредитировать все наши усилия в Зоне безопасности. Они угрожают несчастным китайцам и запугивают их, заставляя отказываться от своих слов… Некоторые китайцы даже готовы подтвердить, будто грабежом, насилием и поджогами занимались китайцы, а не японцы. Порой мне кажется, что мы имеем дело с маньяками и идиотами, и я удивляюсь, что все мы сумели пройти через это испытание живыми[381].

Из дневника Джорджа Фитча, 11 января 1938 года:

…мы видели несколько статей в шанхайской японской газете и две в «Токио Нити Нити». Там говорится, что еще 28 декабря вновь стали открываться магазины, и жизнь возвращается в нормальное русло, что японцы сотрудничают с нами, обеспечивая едой несчастных беженцев, что город очищен от китайских грабителей и что в нем теперь царят мир и порядок! Что ж, все это было бы смешно, если бы не было столь трагично. Это типичная ложь из числа тех, что рассылают по всему миру японцы с самого начала войны[382].

Из дневника Джорджа Фитча, перепечатано в «Ридерз Дайджест»:

В марте правительственная радиостанция в Токио сообщила всему миру: «Бандиты, ответственные за множество смертей и разрушений в Нанкине, пойманы и казнены. Как оказалось, это недовольные солдаты из бригад Чан Кайши. Теперь все спокойно, и японская армия кормит 300 тысяч беженцев»[383].

Из письма Льюиса Смайта и его жены от 8 марта 1938 года:

По сведениям из японских газет, найдены 11 китайских вооруженных грабителей, которых обвиняют во всем! Что ж, если каждый изнасиловал от 100 до 200 женщин за сутки в течение двух недель и сбежал с моими 50 тысячами долларов, это довольно-таки могучие китайцы…[384]

Другой формой японской пропаганды были листовки. Во время массовых казней японские военные самолеты забрасывали население Нанкина посланиями с воздуха. Сродни такому: «Все мирные китайцы, которые вернутся в свои дома, будут накормлены и одеты. Япония хочет быть добрым соседом для тех китайцев, кто не одурачен чудовищами, каковыми являются солдаты Чан Кайши»[385]. На листовках изображались цветные картинки статного японского солдата с китайским ребенком на руках («будто Христос», как заметил один наблюдатель), которому кланяется в ноги китайская мать, благодаря за мешки риса[386]. По словам Джорджа Фитча, тысячи китайцев действительно вернулись из лагерей беженцев в свои разрушенные дома в тот день, когда были разбросаны листовки.

Японцы также расклеивали яркие разноцветные плакаты на домах, где случилась трагедия, или возле них. На одном был изображен японский солдат, который, держа на плече маленького ребенка, подает его матери ведро риса, а отцу – сахар и прочую еду. В немецком дипломатическом докладе плакат описывается как изображение «обаятельного солдата, который держит на плече китайского ребенка, чьи бедные, но честные родители-крестьяне смотрят на него (солдата) полным благодарности и счастья взглядом, будто на доброго дядюшку». Надпись в верхнем правом углу гласила: «Возвращайтесь в свои дома! Мы дадим вам риса! Положитесь на японскую армию, она может вам помочь!»

В то же самое время японцы устраивали пышные приемы и мероприятия для прессы в Нанкине и Шанхае, чтобы отвлечь внимание от творящихся бесчинств. В начале февраля один японский генерал пригласил иностранных дипломатических представителей на чай в японское посольство в Нанкине. Он хвалился тем, что японская армия славится во всем мире своей дисциплиной, ни одного нарушения которой не было зафиксировано во время русско-японской войны и маньчжурской кампании. Генерал утверждал, что если по какой-то причине японцы и творили произвол в Нанкине, то лишь потому, что китайцы сопротивлялись им, подстрекаемые иностранцами, под которыми, естественно, подразумевался Комитет Международной зоны безопасности. Но, как ни странно, в той же речи генерал, вопреки своим предыдущим заявлениям, признал, что японские солдаты иногда вымещали свою злость на населении, поскольку не нашли ничего съедобного или полезного во время их наступления на Нанкин[387].

Устроенный японской прессой цирк, однако, не смог одурачить иностранное дипломатическое сообщество в отношении поджогов, насилия и убийств, бушевавших почти два месяца по всему Нанкину. В середине февраля японцы устроили в Шанхае военный концерт, с гейшами и фотожурналистами. Немецкий дипломат, однако, отмечал, что, пока происходило празднество, «мать 11-летней девочки, не желавшая отдавать дочь солдатам-насильникам, была сожжена вместе со своим домом»[388].

Руководители Зоны безопасности дают отпор

Комитет Международной зоны безопасности делал все возможное, чтобы отразить натиск японской пропаганды. В первые дни резни руководители Зоны прибегали к помощи американских иностранных корреспондентов, таких как Фрэнк Тиллман Дэрдин, Арчибальд Стил и К. Йейтс Макдэниел. Но после их отъезда Международный комитет оказался предоставлен самому себе. Японское правительство запретило другим репортерам, таким как Макс Коппенинг из «Чикаго Трибьюн», въезд в Нанкин, и поведение японских солдат резко ухудшилось, как только они поняли, что за их действиями больше не наблюдает мировая пресса[389].

Однако японское правительство недооценило способность Международного комитета вести свою собственную кампанию. Руководителей зоны объединяла одна отличительная черта – все они были прекрасно обучены искусству словесности. Практически все без исключения умели красноречиво писать и говорить[390]. Миссионеры, получившие образование в лучших университетах США и Европы, посвятили большую часть взрослой жизни произнесению проповедей, написанию статей и выступлениям с лекциями на тему христианства; а некоторые участники комитета имели большое количество написанных книг. Более того, они обладали немалым опытом работы с прессой, задолго до падения Нанкина выступая по нанкинскому радио или публикуя статьи о Китае в популярных изданиях. Наконец, у миссионеров имелось дополнительное преимущество, которого не предвидели японцы: они всю жизнь провели в размышлениях об истинной природе ада и, обнаружив таковой в Нанкине, тотчас же красочно описали его для мировой общественности. Их жесткая и убедительная проза воспроизводит тот ужас, которому они стали свидетелями:

В течение десяти дней царит полная анархия – настоящая преисподняя на земле… нам приходится наблюдать, как у бедняков забирают их последнее имущество – последние деньги, последние одеяла (а погода стоит морозная), у бедного рикши – его повозку. Тысячи разоруженных солдат, искавших убежища вместе с многими сотнями невинных гражданских, забирают на твоих глазах, чтобы расстрелять или потренироваться на них, протыкая штыком; как тысячи женщин стоят перед тобой на коленях, истерически плача и умоляя спасти их от охотящихся на них зверей; и ты стоишь и не можешь ничего поделать, в то время как сорван и десятки раз осквернен твой флаг, твой дом разграблен, а город, в который ты пришел, чтобы помочь ему, и организацию, которой ты собирался посвятить свои лучшие годы, не спеша и методично пожирает огонь. Подобного ада я не видел еще никогда (Джордж Фитч, 24 декабря 1937 года)[391].

* * *

Этот ужас нелегко передать словами; я даже не знаю, с чего начать. Я никогда еще не слышал и не читал о подобных зверствах. Сплошное тотальное насилие! По нашим оценкам, за ночь случается не менее тысячи изнасилований, но немало и днем. В случае сопротивления или чего-то похожего на несогласие следует удар штыком или пуля. Мы могли бы описать сотни случаев за день: люди в истерике падают на колени каждый раз, когда появляемся мы, иностранцы, и умоляют помочь. Тех, в ком подозревают солдат, как и других, выводят за город и расстреливают сотнями и тысячами… Даже несчастных беженцев в некоторых центрах раз за разом грабят до последнего гроша, отбирая последнюю одежду и последний кусок хлеба… Каждое утро, день и вечер похищают женщин… (Джон Маккалум, 19 декабря 1937 года)[392].

* * *

Думаю, я поведал достаточно об этих кошмарных случаях – их сотни и тысячи. От такого количества насилия разум отказывается воспринимать происходящее, и ты практически перестаешь испытывать шок. Я не мог представить, что в современном мире существуют столь жестокие люди… Казалось, будто на такое способен лишь редкий безумец, наподобие Джека Потрошителя (Джон Гиллеспи Мэйджи, 28 января 1938 года)[393].

Страшные подробности преступлений японцев появлялись не только в дневниках Зоны безопасности, но и в письмах и информационных бюллетенях, которые копировались на мимеографе или многократно перепечатывались, чтобы друзья, родственники, правительственные чиновники и пресса могли получить свои экземпляры. Отправляя по почте описания резни, руководители зоны часто просили получателей не раскрывать авторство документов в случае публикации, опасаясь, что отдельные члены комитета могут быть наказаны или изгнаны из Нанкина. «Прошу вас быть крайне осторожными с этим письмом, поскольку, если его опубликуют, нас всех могут вышвырнуть, и это станет катастрофой для китайцев Нанкина», – писал Мэйджи своей семье[394]. Японцы, как он объяснял, «“с величайшим удовольствием” позволили бы иностранцам уйти, но не позволили бы никому вернуться».

В конце концов настойчивость, тяжкий труд и осторожность руководителей зоны окупились сполна. Дневник Джорджа Фитча стал первым просочившимся за пределы Нанкина и вызвал «сенсацию в Шанхае»[395]. Рассказы его и других (часто с вычеркнутыми ключевыми именами) быстро на-шли дорогу в ведущие печатные органы, такие как «Тайм», «Ридерз Дайджест» и «Фар Истерн», вызвав всеобщее негодование среди американских читателей. Некоторые из этих рассказов в итоге появились в книгах, таких как «Японский террор в Китае» (1938) репортера «Манчестер Гардиан» Гарольда Джона Тимперли и «Документы Нанкинской зоны безопасности» Сюй Шуси.

Чтобы подготовить читателей, руководители зоны иногда предваряли свои документы предупреждениями. «То, о чем я намерен поведать, далеко не приятная история; собственно, она настолько неприятна, что я не рекомендую ее читать тем, кто не обладает достаточно крепким желудком, – писал Фитч в своем дневнике перед его публикацией. Ибо это история таких преступлений и кошмаров, что они кажутся почти невероятными, история о чудовищных зверствах орды выродков над мирным, дружелюбным и законопослушным народом… Полагаю, аналогов в современной истории просто не существует»[396].

Но доклады Комитета Международной зоны безопасности вызвали и скептическое отношение у некоторых представителей американской общественности. Когда статья «Разграбление Нанкина» появилась в «Ридерз Дайджест», один из подписчиков писал: «Невероятно, что кто-то может поверить столь откровенной пропаганде, подобной тому дерьму, которым пичкали публику во время прошлой войны»[397]. Подобные же комментарии поступали и от других подписчиков. Однако редакторы «Ридерз Дайджест» настаивали, что статья повествует о реальных событиях. Чтобы подтвердить их достоверность, редакторы приложили «немалые усилия», чтобы собрать больше писем руководителей Зоны безопасности, которые они перепечатали в выпуске журнала за октябрь 1938 года. «Материалы, которые мы видели, – поспешили добавить редакторы, – заполнили бы весь этот номер журнала, лишь подтверждая типичные выдержки из них, которые приводятся далее».

К счастью, совершенные в Нанкине преступления фиксировались не только на бумаге, но и на кинопленке, благодаря чему их практически невозможно было отрицать[398]. Джон Мэйджи снял на любительскую камеру нескольких прикованных к постели жертв в больнице Нанкинского университета. В память надолго врезались образы жутко изуродованных обугленных людей, которых японцы пытались сжечь живьем, торговца эмалированной посудой, получившего чудовищный удар в голову японским штыком, жертвы группового изнасилования, которой почти полностью отрезали голову японские солдаты.

Джордж Фитч в конце концов сумел тайно вывезти фильм из Китая, хотя немало рисковал при этом жизнью. 19 января он получил разрешение покинуть Нанкин и сел в шедший в Шанхай военный поезд, где ехал в вагоне третьего класса с «самой отвратительной толпой солдат, какую только можно представить»[399]. В подкладке его пальто из верблюжьей шерсти были зашиты шесть катушек 16-миллиметровой негативной пленки с фильмом о зверствах в Нанкине. Как он говорил позднее своей семье, он нисколько не сомневался, что, если его обыщут и поймают с пленкой, его убьют на месте[400]. Но, к счастью, Фитч добрался до Шанхая, где отнес негативы в лабораторию и сделал четыре копии фильма. Одну из них получил лидер нацистской партии Иоганн Рабе перед его возвращением из Нанкина в Германию. Другие оказались в Соединенных Штатах, где Фитч и другие миссионеры показывали их во время лекций перед религиозными и политическими группами. Несколько кадров из фильмов были перепечатаны в журнале «Лайф», а фрагменты их позднее появились в документальной хронике Фрэнка Капры «Почему мы сражаемся: битва за Китай». Десятилетия спустя фильм вошел в состав двух исторических документальных лент, вышедших в 1990-е годы: «Завещание» Мэйджи и «Во имя императора».

Можно только представить, какую злобу вызывали у японского военного руководства все эти репортажи, фотографии и фильмы о зверствах японцев, находившие дорогу в мировую прессу. Многие из руководителей зоны жили в постоянном страхе, считая, что японцы убили бы их всех, если бы это могло сойти им с рук. Некоторые баррикадировались в своих домах и после наступления темноты осмеливались выходить на улицу лишь по двое или трое. Один из них, Джордж Фитч, даже подозревал, что за его голову назначена награда[401]. Но, несмотря на все свои страхи, они по очереди продолжали охранять по ночам ключевые территории зоны и настойчиво распространяли правду о японских зверствах. «Японские военные ненавидят нас больше, чем своих врагов, поскольку мы показали миру их истинное лицо, – писал Джон Мэйджи 28 января 1938 года. – Удивительно, что никого из нас пока не убили, но остается под вопросом, сумеем ли мы уйти отсюда живыми»[402].

7. Оккупация Нанкина

Надругательство над Нанкином продолжалось много месяцев, но худшая его часть пришлась на первые шесть – восемь недель. К весне 1938 года оставшиеся в живых жители Нанкина поняли, что резня ослабела, и, несмотря на оккупацию, их вовсе не обязательно всех убьют. Нанкин покорился власти японцев, и военные начали принимать меры, чтобы окончательно взять на себя управление городом.

Но по большому счету управлять было уже нечем. «Трудно представить, какая дезорганизация царила в городе, – писал один иностранец. – Повсюду грязь и всевозможные отбросы»[403]. На улицах гнили мусор и трупы, поскольку японцы запрещали что-либо делать без их разрешения, даже избавляться от тел. Более того, военные грузовики раскатали груду трупов высотой более метра у Водяных ворот, чтобы показать оставшемуся населению итог сопротивления японцам[404].

Наблюдатели оценивали причиненный японцами ущерб муниципальной собственности примерно в 836 миллионов долларов в ценах 1939 года, а потери частной собственности – как минимум в 136 миллионов[405]. Эти цифры не включают стоимость невосстановимых культурных ценностей, захваченных японской армией.

Под руководством социолога Льюиса Смайта Комитет Международной зоны безопасности провел тщательное исследование ущерба, причиненного Нанкину и окрестностям. Исследователи посетили каждый 50-й обитаемый дом в городе, а также побывали у каждой десятой семьи в каждом третьем селении поблизости. В 60-страничном отчете, выпущенном в июне 1938 года, Смайт заключил, что на 120 воздушных налетов и четырехдневную осаду города приходится лишь один процент от ущерба, причиненного японской армией после ее входа в Нанкин[406].

Большая часть разрушений была вызвана пожарами, которые начались с падением города и продолжались свыше шести недель[407]. Солдаты поджигали здания по указанию офицеров и даже использовали для этого специальные химические ленты[408]. Они сжигали церкви, посольства, магазины, лавки, особняки и хижины – даже внутри Зоны безопасности. Руководители зоны не могли потушить пожары, так как насосы и противопожарное снаряжение были вывезены японцами[409]. К концу первых нескольких недель Нанкинской резни военные превратили в пепел треть всего города и три четверти всех складских помещений[410].

Они сожгли советскую дипломатическую миссию, осквернили американское посольство и разграбили почти все иностранные здания, даже отчетливо обозначенные флагами или гербами[411]. Особому оскорблению со стороны японцев подверглась американская собственность: они шесть раз срывали американский флаг с Нанкинского университета и втаптывали его в грязь, угрожая убить любого, кто осмелится снова его поднять[412]. Но и немецкая собственность пострадала не меньше, чем американская, несмотря на союз между нацистским и японским правительствами. Японцы срывали нацистские флаги, сжигали немецкие дома и учреждения и даже похищали изображения Гитлера и Гинденбурга – как писал один немец, «поразительный поступок, учитывая, с каким почитанием японцы относятся к изображениям своего императора»[413].

Последствия разграбления Нанкина простирались далеко за пределы городских стен. Японские солдаты опустошали окрестности Нанкина, предавая огню целые селения. Они поджигали соломенные хижины и складывали мебель, инструменты и сельскохозяйственные орудия в кирпичные дома, чтобы сжечь все сразу. В городе и его окрестностях не осталось никаких животных[414].

Японцы также использовали ацетиленовые горелки и ручные гранаты, чтобы вскрыть банковские хранилища, включая персональные сейфы немецких чиновников и жителей[415]. Солдатам разрешалось отправлять в Японию часть награбленного, но большая часть подлежала конфискации в пользу государства[416]. Склады быстро заполнялись редкими произведениями искусства из жадеита и фарфора, коврами и картинами, золотыми и серебряными сокровищами. Лишь в одном из складов хранилось более двухсот пианино[417]. В конце декабря японцы начали свозить награбленные драгоценности и произведения искусства на пристани для отправки в Японию[418].

Японские грабители обычно искали дорогостоящие вещи. Они охотились за иностранными автомобилями, убеждая членов комитета, что армия забрала бы их все, если бы в них не сидели иностранцы[419]. Забирали и грузовики, затем использовавшиеся для перевозки трупов[420]. Японцы также разграбили и больницу Нанкинского университета, похищая у медсестер банальные вещи: авторучки, фонарики и часы, – и неоднократно врывались в Зону безопасности, где отбирали постельное белье, кухонные принадлежности и еду у постояльцев[421]. В одном из немецких докладов отмечается, что 15 декабря японцы заставили 5000 беженцев выстроиться в ряд, чтобы отобрать у них деньги в сумме 180 долларов[422]. «Солдаты вырывали у них даже горсти риса, – писал Джордж Фитч. – В ответ на любые возражения тут же следовала смерть»[423].

* * *

В январе 1938 года в Нанкине не было ни одного торгового заведения, кроме военного магазина и рисовой лавки Международного комитета[424]. В гавани практически не осталось кораблей[425]. В большей части города отсутствовало электричество, телефонная связь и водопровод, поскольку японцы согнали и казнили около 50 работников местной электростанции[426]. (Из-за отсутствия воды возникали трудности с мытьем, но многие женщины предпочитали не мыться, надеясь, что это оттолкнет намеревающихся их изнасиловать японских солдат[427].)

Но город все же постепенно возвращался к жизни. По всему Нанкину можно было увидеть людей, которые разбирали чужие дома, отдирая половицы и деревянные панели на дрова, и увозили металл и кирпичи, чтобы отремонтировать собственные дома или продать другим на улице[428]. На Шанхайской дороге в Зоне безопасности собирались толпы перед торговцами, продававшими все, что им удалось добыть, включая двери и окна[429]. Подобная деятельность дала толчок местной экономике – вслед за придорожными торговцами награбленным начали как грибы появляться новые чайные и рестораны[430].

1 января 1938 года японцы объявили о новом городском правительстве: Комитете самоуправления Нанкина (Наньцзин цзычжи вэйюаньхуй), или «Автономном правительстве», как называли его некоторые из находившихся в городе иностранцев[431]. Комитет самоуправления состоял из китайских марионеточных чиновников, которые контролировали городскую администрацию, социальное обеспечение, финансы, полицию, торговлю и транспорт. К весне Нанкин внешне уже функционировал почти как нормальный город. Возобновилась подача воды, электроэнергии и ежедневная почтовая служба. Началось городское автобусное сообщение, на улицах появились рикши, а между Нанкином и Шанхаем стал ходить пассажирский поезд[432]. Нанкин быстро превратился в оживленный торговый центр для японцев, после того как из близ-лежащего города Пукоу сюда начали доставлять паромами небольшие локомотивы, лошадей, сельскохозяйственные орудия, грузовики и прочие грузы.

Признаки жестокой оккупации, однако, присутствовали повсюду. Китайским торговцам приходилось терпеть непомерные налоги и арендную плату, за счет которых финансировалось жалованье новых чиновников во власти[433]. Японцы также открыли так называемые «военные магазины» для китайского населения, которые высасывали из города китайские золото и деньги, заменяя их не имеющей ценности военной валютой[434]. Китайское марионеточное правительство загоняло всех в нищету, конфискуя остававшиеся в городе ценности и имущество даже в присутствии их владельцев[435]. Некоторые китайские чиновники низшего звена цинично шутили между собой: «Мы теперь занимаемся разрешенным грабежом!»[436]

Куда более тревожным, чем эксплуатация населения посредством налогов и конфискаций, стало появление в городе опиума[437]. До японской оккупации опиум был подпольным наркотиком, который тайно курили аристократы и торговцы, но он не продавался открыто на улицах, на глазах у молодежи. После падения города стало возможным без каких-либо помех со стороны полиции свободно посещать опиумные притоны, которые смело рекламировали наркотик с помощью вывесок с китайскими иероглифами «Гуан До», или «Настоящая Земля», – термин, использовавшийся для обозначения опиума.

Чтобы поощрить пагубную привычку и еще больше поработить народ, японцы в Нанкине регулярно использовали наркотики в качестве платы за работу и проституцию. Сигареты с героином предлагали даже десятилетним детям. Профессор-историк Майнер Серл Бэйтс из Нанкинского университета пришел на основе своих исследований к выводу, что в Нанкине и окрестностях героин употребляли около 50 тысяч человек – около 15 процентов тогдашнего населения города.

Многие из тогдашних жителей Нанкина становились легкой добычей наркотиков, поскольку те давали им способ, пусть и иллюзорный, ухода от окружавшей их ужасной действительности. Некоторые даже пытались покончить с собой, глотая большие дозы опиума[438]. Другие, чтобы удовлетворить свою губительную страсть, шли на преступления, что вызвало прокатившуюся по Нанкину волну бандитизма[439]. Создав условия для расцвета преступности в Нанкине, японцы затем воспользовались ею для оправдания оккупации, проповедуя необходимость имперского закона и порядка.

Японские работодатели относились ко многим местным китайским рабочим хуже, чем к рабам, часто убивая их за малейшие нарушения[440]. Выжившие позднее утверждали, что тяжелые условия труда и жестокие наказания имели целью постоянно держать китайских работников в страхе. Один работавший на захваченной японцами фабрике китаец описывал ужасы, которым он был свидетелем на протяжении нескольких месяцев. Когда японский надсмотрщик ложно обвинил его товарища в краже свитера, того замотали веревкой, почти как мумию, от ног до шеи, а затем забили до смерти кирпичами. К концу экзекуции тело утратило всякую форму, и спутанные веревкой мясо и кости бросили на корм собакам. В другой раз японец обнаружил пропажу с фабрики двух пар подкладных плечиков и выяснил, что их использовали в качестве туалетной бумаги. Двадцатидвухлетнюю женщину, которая призналась, что пользовалась в тот день туалетом, затащили за фабрику и обезглавили. Вечером того же дня тот же японец убил мальчика-подростка, которого обвинил в краже тапочек.

Еще японцы в то время проводили над жителями Нанкина медицинские эксперименты[441]. В апреле 1939 года они открыли в городе центр исследований на человеческом материале. Подопытных они называли «дзаймоку», или «бревна». На улице Чжуншань Восточной, неподалеку от реки Янцзы, японцы переделали шестиэтажную китайскую больницу в лабораторию по исследованию эпидемий, которую назвали «подразделение Эй-1644». Хотя лаборатория располагалась возле военного аэродрома, района гейш, кинотеатров, японского консульства, управления военной полиции и штаб-квартиры верховного командования китайского экспедиционного корпуса, она оставалась тщательно охраняемым секретом. Здание окружала высокая кирпичная стена с колючей проволокой наверху, его патрулировала охрана, а персоналу запрещалось упоминать «Эй-1644» в своих письмах домой, в Японию. Работавшие там ученые вводили китайским пленным разнообразные яды, бактерии и смертельные газы, в том числе ацетон, мышьяк, цианид и яды таких змей, как кобра, хабу и амагаса. Японские ученые убивали таким образом десятки человек в неделю, после чего отправляли их тела в печь.

Когда японцы капитулировали в 1945 году, сотрудники «Эй-1644» уничтожили все оборудование и данные, взорвали лабораторию и бежали, прежде чем до Нанкина добрались китайские войска. Об этой секретной лаборатории нам известно лишь потому, что некоторые работавшие там ученые признались в своей деятельности американским следователям после войны.

Те жившие в городе китайцы, кому повезло избежать физического насилия, японских медицинских экспериментов и наркотического соблазна, жили в удушающей атмосфере постоянного страха. Японские власти разработали метод управления массами, организовав население в виде иерархической пирамиды[442]. Каждым десяти домовладениям было приказано назначить главного, а каждым десяти из этих главных было приказано назначить еще одного главного, и так далее. В условиях этой системы каждый мужчина в Нанкине обязан был иметь при себе регистрационную карточку с подписями глав его десятка, сотни и тысячи, подтверждавших его лояльность новому правительству. Каждый также был обязан докладывать о присутствии в его домовладении любого неизвестного или незарегистрированного лица непосредственному главе десятки, который сообщал об этом своему главе, и так далее, пока известие не доходило до районного чиновника городского правительства. Это было не японское изобретение, а традиционная китайская система под названием «баоцзя», возрожденная японцами с целью укрепить их власть над жителями Нанкина.

Японцы подвергали эту систему «баоцзя» частым проверкам, иногда отправляя в город людей без пропусков, чтобы выяснить, сумеют ли они найти ночлег. Если их не отлавливали и не докладывали о них в течение двух часов, главы групп в соответствующих округах сурово наказывались. «Видимо, таким образом, – писал член комитета Альберт Стюард в своем дневнике в 1939 году, – японцы обеспечивали полное послушание новому режиму».

* * *

Несмотря на планомерное уничтожение города и его населения, Нанкин выжил. Пугавший всех голод так и не случился, не только потому, что японцы в конце концов разрешили поставки продовольствия в город, но и потому, что местные крестьяне смогли собрать урожай озимых, после того как большая часть японских войск покинула Нанкин, преследуя китайскую армию в глубине материка[443]. В течение года бо́льшая часть сельскохозяйственных угодий в плодородной дельте Янцзы дала высокие урожаи, близкие к довоенным. Это вовсе не означает, что Нанкин не страдал от недостатка еды во время японской оккупации. Сады и грядки внутри городских стен не приносили пользы жителям города, поскольку солдаты не только сами забирали с них овощи, но и заставляли крестьян выкапывать и отвозить свою продукцию японцам[444]. К тому же, пока шла война, японские власти в Нанкине полностью завладели всеми городскими запасами и строго нормировали такие предметы первой необходимости, как уголь и рис. Но ничто не свидетельствует о том, что Нанкин сильнее страдал от голода или недоедания, чем другие регионы Китая[445]. Другие города, такие как новая столица националистов Чунцин, испытывали во время войны намного большую нехватку продовольствия.

Хотя при власти японцев процветала торговля опиумом и героином, население Нанкина оставалось относительно здоровым. После оккупации японские власти ввели строгие правила сожжения трупов тех, кто умер от болезни, а также начали агрессивную кампанию по вакцинации от холеры и тифа, делая людям уколы несколько раз в год[446]. На улицах и на вокзале ждали китайские врачи, делавшие прививки прохожим или приезжавшим в город. Это вызвало немалое недовольство среди горожан, многие из которых боялись, что уколы их убьют. Дети западных миссионеров также вспоминают, что на вокзале китайских приезжих в Нанкин заставляли вставать в емкости с дезинфицирующим средством, что многими воспринималось как крайнее унижение[447]. (Самих иностранцев часто обрызгивали смесью мыла с креозотом при въезде в город[448].)

За несколько лет Нанкин поднялся из руин. Весной 1938 года люди начали возвращаться в город: некоторые хотели просто вернуться домой, другие искали работу, поскольку у них закончились деньги, а третьи хотели воссоединиться с оставшимися в живых родственниками[449]. С началом восстановления города возрос спрос на рабочую силу. Вскоре многих удалось заманить обратно, а затем к миграционному потоку в Нанкин присоединились их жены и дети. За полтора года население удвоилось с приблизительно 250–300 тысяч в марте 1938-го до свыше 576 тысяч в декабре 1939 года. Хотя его численность и не достигла предвоенного миллионного уровня 1936 года, к 1942 году она возросла примерно до 700 тысяч человек и на этой отметке стабилизировалась до конца войны.

Жизнь под властью японцев нельзя было назвать приятной, но, когда многие поняли, что завоеватели пришли, чтобы остаться, на город опустилось чувство обреченности. Время от времени возникало подпольное сопротивление – кто-то, к примеру, мог ворваться в забитый японскими чиновниками театр и бросить бомбу, – но, как правило, подобные мятежи были единичны и редки[450]. Враждебное отношение к японцам по большей части проявлялось ненасильственным образом, в виде антияпонских плакатов, листовок и граффити.

Летом 1945 года суровые испытания, которым подвергся Нанкин, наконец завершились. 6 августа 1945 года Соединенные Штаты сбросили ядерную бомбу на Хиросиму, восьмой по величине город Японии, убив 100 из 245 тысяч его населения в первый же день. Когда за этим не последовала капитуляция Японии, американцы сбросили 9 августа вторую бомбу на японский город Нагасаки. Меньше чем через неделю, 14 августа, японцы приняли окончательное решение сдаться.

Японцы оставались в бывшей столице Китая до дня капитуляции, после чего быстро покинули город. По словам очевидцев, на улицах можно было увидеть мертвецки пьяных или рыдающих японских солдат, а кто-то слышал, будто разоруженных японцев заставляли вставать на колени на обочине дороги, где их избивали местные жители. Однако месть в отношении японского гарнизона, похоже, носила ограниченный характер, поскольку многие жители попрятались по домам, опасаясь даже праздновать, на случай если вдруг новость о поражении японцев окажется неправдой. Эвакуация прошла быстро, и никаких массовых расправ над японскими солдатами не случилось. Одна из жительниц Нанкина вспоминает, что несколько недель после капитуляции японцев оставалась дома, а когда наконец вышла на улицу, их уже не было.

8. Судный день

Еще до того, как подошла к концу Вторая мировая война, союзники организовали военные трибуналы, чтобы осудить японских военных преступников. Не сомневаясь в поражении Японии, американское и китайское правительства заранее подготовили все необходимое для суда. В марте 1944 года Лига Наций создала Комитет по расследованию военных преступлений, а в Чунцине, военной столице Китая после падения Нанкина, был создан подкомитет по военным преступлениям в Дальневосточном и Тихоокеанском регионе[451]. После капитуляции Японии проведение трибуналов началось на постоянной основе. Верховное командование Союзных сил в Японии работало совместно с китайским правительством, собирая информацию о японских зверствах в Китае. За преступления, совершенные во время Нанкинской резни, члены японской верхушки предстали перед судом не только в Нанкине, но и в самом Токио.

Суд по военным преступлениям в Нанкине

Изнасилование Нанкина стало глубокой гноящейся раной на душе города, скрывавшей годы подавленного страха и ненависти. Когда в августе 1946 года в городе начались судебные процессы над военными преступниками, рана вскрылась, выплеснув весь накопившийся за время войны яд.

В Нанкине судили лишь немногих японских военных преступников, но это дало возможность местным жителям выразить свои эмоции и принять участие в массовых судах. Во время судебных процессов, которые длились до февраля 1947 года, свыше тысячи человек дали свидетельские показания о примерно 460 случаях убийств, изнасилований, поджогов и грабежей. Китайское правительство расклеило на улицах Нанкина объявления, призывавшие очевидцев явиться с показаниями, а 12 районных управ собирали заявления от людей по всему городу. Один за другим свидетели появлялись в зале суда, выслушивали предупреждение китайского судьи о пятилетнем тюремном заключении за дачу ложных показаний, а затем клялись говорить только правду, ставя подпись, печать, отпечаток пальца или крест. Среди свидетелей были не только выжившие китайцы, но и некоторые руководители Зоны безопасности, такие как Майнер Серлс Бэйтс и Льюис Смайт.

В ходе суда обнаруживались свидетельства, усердно скрывавшиеся в течение нескольких лет[452]. Одним из самых знаменитых вещественных доказательств стал маленький альбом с 16 фотографиями зверских расправ, сделанных самими японцами. Когда негативы принесли во время резни в фотолабораторию, ее сотрудники тайно скопировали фотографии, поместили их в альбом, спрятали его в вентиляции туалета, а затем перенесли в тайник под статуей Будды. Альбом переходил из рук в руки; люди рисковали жизнью, чтобы его спрятать, несмотря на угрозы японцев, пытавшихся найти и уничтожить фотографические свидетельства своих преступлений. Один человек даже бежал из Нанкина и несколько лет блуждал из города в город ради этих 16 фотографий. (Долгий и сложный путь, который проделали эти снимки из фотолаборатории до суда над военными преступниками, оказавшись потом в архивах, стал вдохновляющим поводом для многочисленных статей и даже полнометражного документального фильма в Китае[453].)

Но далеко не все свидетельства проделали столь сенсационное и замысловатое путешествие до зала суда. Некоторые содержались прямо в вырезках из старых газет. Одна из них была представлена на суде над двумя лейтенантами, Нодой Такэси и Мукаи Тосиаки, участвовавшими в знаменитом состязании по убийствам, описанном в главе 2. Во время суда оба они, естественно, отрицали, что каждый убил свыше 150 человек; один из них заявлял, что статья в газете – лишь плод воображения иностранных корреспондентов, а другой настаивал, что наврал насчет состязаний, чтобы похвастаться перед будущей женой по возвращении в Японию. Когда 18 декабря 1947 года в зале суда был зачитан приговор, китайская публика кричала и рыдала от радости. Обоих лейтенантов расстреляли[454].

Основное внимание во время судебных процессов в Нанкине было сосредоточено на Тани Хисао[455]. В 1937 году он служил генерал-лейтенантом в Шестой дивизии японской армии в Нанкине, которая была причастна ко многим зверствам в городе, особенно в окрестностях ворот Чжунхуа. В августе 1946 года Тани был доставлен для суда в Китай и перевезен в тюремном фургоне в лагерь в Нанкине. Готовясь к процессу над ним, раскопали пять мест захоронений возле ворот Чжунхуа и обнаружили тысячи скелетов и черепов, многие из которых были пробиты пулями и все еще покрыты пятнами темной крови.

Тани Хисао наверняка испытал немалый ужас, столкнувшись с единодушной яростью всего города. Пока он сидел на скамье подсудимых в желтой японской военной форме без звезд и нашивок, в суд явились свыше 80 свидетелей, перечисляя бесконечный список зверств, сотворенных по его приказу. В обвинительном акте упоминались сотни убийств, сожжений, утоплений, удушений, изнасилований, грабежей и разрушений, совершенных дивизией Тани. По мере того как накапливались свидетельства, китайские обвинители даже приглашали экспертов, которые лишь усиливали драматизм происходящего, демонстрируя на судейском столе груды черепов. 6 февраля 1947 года, в день оглашения приговора, в зале суда не смогли поместиться все желающие присутствовать. В зал набились свыше 2000 зрителей, а десятки тысяч собравшихся снаружи слушали ход заседания по громкоговорителям.

Вердикт никого не удивил – виновен. 10 марта 1947 года Тани Хисао был приговорен к смерти после заключения, что его войска нарушили Гаагскую конвенцию в том, что касается «обычаев наземной войны и отношения к военнопленным в военное время» и способствовали резне, жертвами которой, по оценкам, стали 300 тысяч жителей Нанкина. Большая часть города пришла посмотреть на казнь. 26 апреля зрители выстроились вдоль улиц и тротуаров, пока охранники вели Тани Хисао со связанными за спиной руками к месту казни в Юхуатай, или Террасе Дождевых цветов, чуть южнее Нанкина. Там он встретил свою смерть от ружейного залпа – судьба, которую многие выжившие считали нескончаемо более гуманной, чем то, что выпало на долю большинства его жертв.

Международный военный трибунал для Дальнего Востока

Международный военный трибунал для Дальнего Востока (МВТДВ), известный также как Токийский трибунал по военным преступлениям, начался в столице Японии 3 мая 1946 года. Масштабы его были ошеломляющими. МВТДВ привлек свыше 200 тысяч зрителей и 419 свидетелей. Стенограмма суда занимает 49 тысяч страниц, содержащих 10 миллионов слов, и включает 779 свидетельских показаний и 4336 вещественных доказательств. Названный «процессом столетия», он продолжался два с половиной года – втрое дольше Нюрнбергского процесса. По сути, МВТДВ стал самым длинным судом над военными преступниками в истории человечества[456].

МВТДВ вызвал огромное внимание прессы и юристов, хотя в числе обвиняемых были лишь 28 японских военных и политических деятелей. Каждый день зал суда заполняли свыше 1000 человек, включая судей, адвокатов, иностранных корреспондентов, кинооператоров, юристов, членов парламента, стенографистов и переводчиков. Слева от секции прессы сидели на возвышении судьи от 11 союзных наций, справа – обвиняемые. Зрители сидели на балконах, в то время как адвокаты, помощники и служащие стояли внизу. Все были в наушниках, поскольку процесс велся как на английском, так и на японском.

«То, о чем стало известно на МВТДВ, может сравниться с тысячей Сонгми»[457], – писал Арнольд Бракман в своей книге «Другой Нюрнберг: нерассказанная история о Токийском процессе по военным преступлениям». Во время процесса сошлись воедино тысячи чудовищных подробностей о поведении японцев по всей Азии, в виде новостных репортажей, статистических отчетов и свидетельских показаний. МВТДВ не только создал надежную историю Нанкинской резни, но и доказал, что эта резня была лишь малой частью всех жестокостей, совершенных японцами во время войны. Обвинение узнало, в числе прочего, о медицинских экспериментах японцев над пленными, о маршах (наподобие печально знаменитого Батаанского марша смерти), во время которых тяжело больные и голодные пленные падали замертво от истощения, о жестоких условиях во время строительства железной дороги смерти Сиам-Бирма, о японской «обработке водой», когда в нос и рот жертвам закачивали воду или керосин, пока у тех не разрывались внутренности, о подвешивании пленных за запястья, руки или ноги, пока их кости в буквальном смысле не вырывало из суставов, о жертвах, которых заставляли стоять на коленях на острых инструментах, о мучительном вырывании ногтей, о пытке электротоком, о всех вообразимых видах избиений (у офицеров военной полиции любимый способ пытки состоял в том, чтобы привязать пленного к дереву, окружить его и забить ногами до смерти методом, который они называли «тройной атакой», или «схождением с трех сторон»), даже о вивисекции и каннибализме[458]. Позднее выяснилось, что в жестокости по отношению к пленным японцы превзошли даже немецких нацистов. Лишь каждый 25-й американский военнопленный умер в нацистском плену, в противоположность каждому третьему в японском[459].

Изнасилование Нанкина – вероятно, главный сюжет МВТДВ – послужило метафорой для поведения японцев на протяжении всей войны. Бракман, молодой репортер, освещавший процесс, отмечал: «Изнасилование Нанкина не было своего рода отдельным инцидентом, общим для всех войн. Это была преднамеренная политика, о которой знали в Токио. Именно потому о нем писали на первых полосах мировой прессы. И именно оно было главной составляющей МВТДВ»[460]. Представленные на суде доказательства ошеломили японскую защиту. Несколько членов Комитета Международной зоны безопасности прилетели в Токио, чтобы зачитать выдержки из своих дневников, представить результаты собственных исследований и ответить на вопросы о Нанкинской резне. Приговор МВТДВ недвусмысленно обвинял японцев в их преступлениях в Нанкине, цитируя заявление одного из наблюдателей, что японские солдаты «бесчинствовали, подобно орде оскверняющих город варваров»[461]. Трибунал также пришел к заключению, что японское правительство прекрасно знало о зверствах в Нанкине – в конце концов, преступления происходили прямо на виду у японского посольства. Международный комитет ежедневно посещал представителей японского министерства иностранных дел и японское посольство, докладывая о положении дел, а в первые шесть недель подавая даже по два протеста в день. Джозеф Грю, американский посол в Токио, проводил личные встречи с высокопоставленными японскими чиновниками, включая Хироту Коки, информируя их о творящихся жестокостях. Более того, Ито Нобуфумо, японский «министр без портфеля» в Китае в 1937–1938 годах, также отправлял доклады Хироте о бесчинствах японцев в Нанкине.

Основной груз вины за зверства в Нанкине был возложен на Мацуи Иванэ. Будучи командующим японским экспедиционным корпусом в Центральном Китае, Мацуи служил вполне очевидной цели: за месяц до вторжения в Нанкин он хвастался, что его миссия состоит в том, чтобы «покарать нанкинское правительство и мерзких китайцев»[462]. 17 декабря 1937 года он с большой помпой и торжеством въехал в город верхом на гнедом коне под приветственные крики солдат. Историки, однако, полагают, что Мацуи мог послужить в качестве козла отпущения за Нанкинскую резню[463]. Болезненного и хрупкого, страдающего от туберкулеза Мацуи даже не было в Нанкине, когда город пал.

Из-за отсутствия серьезных исследований и литературы на данную тему ответственность Мацуи за преступления в Нанкине остается предметом дальнейших обсуждений и споров. Имеются, однако, свидетельства того, что туберкулезный генерал страдал из-за чувства вины за то, что не смог поддерживать порядок в японской армии, после того как командование взял на себя Асака. Пытаясь искупить свои грехи за Нанкин, Мацуи построил храм покаяния на холме в своем родном городе Атами, пляжном курорте примерно в 50 милях вдоль побережья от Токио. Из глины, привезенной в мешках с берегов реки Янцзы, а затем смешанной с местной японской землей, была сделана статуя Каннон, буддистской богини милосердия. Перед этой статуей читала молитвы и оплакивала китайских жертв войны нанятая семьей Мацуи служительница.

Но одно дело – публичная демонстрация самобичевания, и совсем другое – готовность добиваться справедливости. Поведение Мацуи на МВТДВ до сегодняшнего дня ставит в тупик. Давая показания, он не стал полностью раскрывать историю случившегося в Нанкине, в которую была вовлечена и императорская семья. Вместо этого он колебался между ложью и периодическим самоуничижением. Он пытался найти оправдания зверствам в Нанкине, иногда полностью их отрицая, и раздражал обвинение запутанными мистическими рассуждениями о буддизме и природе китайско-японской дружбы. Но он ни разу ни в чем не обвинил императорский трон – скорее он обвинял себя самого в том, что не сумел наставить на истинный путь принца Асаку и императора, и заявил прокурорам, что его долгом было умереть за них обоих. «Я рад, что все закончилось именно так, – сказал он. – Я действительно готов умереть в любой момент»[464].

Его желание исполнилось. Трибунал пришел к заключению, что Нанкинская резня была следствием «либо тайного приказа, либо преднамеренных действий»[465], и приговорил Мацуи к смерти. Он был не единственным: семь японских военных преступников категории А, включая японского министра иностранных дел Хироту Коки, были признаны МВТДВ виновными и позднее повешены в тюрьме Сугамо в Токио.

* * *

К сожалению, многие главные виновники Изнасилования Нанкина – или те, кто мог применить свою власть, чтобы его остановить, – так и не были осуждены[466].

Генерал Накадзима Кэсаго умер вскоре после капитуляции Японии. Тот, чьи войска совершили самые тяжелые преступления в Нанкине, скончался 28 октября 1945 года, предположительно от уремии и цирроза печени. Ходили слухи, что Накадзима был алкоголиком и покончил с собой, но, по словам его старшего сына, причиной его болезни стали газы, воздействию которых он подвергся во время исследований химического оружия. По случайному стечению обстоятельств американский военный полицейский, который пришел допросить Накадзиму о военных преступлениях, появился как раз в тот момент, когда врач сообщал семье о смерти Накадзимы. Его биограф Кимура Кунинори, считавший, что Накадзима следовал в Нанкине политике «пленных не брать», цитирует слова его сына: «Если бы мой отец был жив, он, вероятно, не избежал бы казни»[467].

Генерал Янагава Хэйсукэ тоже умер в 1945 году. Однако перед смертью от сердечного приступа он успел дать несколько интервью своему другу Сугаваре Сутаке, который опубликовал книгу на основе семи томов записей их разговоров. Хотя эта книга в целом восхваляет военные свершения Янагавы (как пишет Сугавара, «он был редким человеком и выдающимся талантом»), она все же касается темы Нанкинской резни. Янагава попросту пренебрег данным эпизодом, заверив Сугавару, что сообщения о жестокостях его людей – всего лишь «беспочвенные слухи». Более того, он хвалился, что его солдаты соблюдали в Нанкине столь строгую военную дисциплину, что даже носили тапочки, будучи расквартированными в домах китайцев[468].

Хирохито прожил еще долго после капитуляции Японии, но ему так и не пришлось в полной мере дать ответ за свои действия во время войны. В обмен на капитуляцию Японии американцы предоставили ему, императору Японии, иммунитет от судебного преследования, так что его не привлекали ни как обвиняемого, ни даже как свидетеля. Поскольку по условиям капитуляции от ответственности освобождались все члены японской императорской семьи, дядя Хирохито принц Асака (под чьим командованием был отдан поддельный приказ «убить всех пленных»), также избежал правосудия, вообще не появившись на МВТДВ.

Решение предоставить Хирохито иммунитет от ответственности за совершенное во время войны и, что еще хуже, оставить его на троне, позднее помешало японскому народу осознать собственные преступления в годы Второй мировой войны. По словам Герберта Бикса, биографа Хирохито и выдающегося знатока Японии, «многим трудно было поверить, что они являлись соучастниками агрессии и действий, сравнимых по жестокости и масштабам с сознательным геноцидом, в то время как император, которому они столь преданно служили, не понес никакой ответственности за свои слова и действия… Макартур помог подготовить почву для дальнейшей японской консервативной интерпретации послевоенной монархии, отрицавшей, что император Сёва когда-либо обладал реальной властью»[469].

Подробности роли императора Хирохито в Изнасиловании Нанкина остаются спорной темой из-за уничтожения основных источников информации. В отличие от нацистских правительственных архивов, которые были конфискованы и пересняты на микропленку союзниками, а затем использованы как доказательство на судебных процессах по военным преступлениям, японцы преднамеренно сожгли, спрятали или фальсифицировали большую часть своих секретных военных документов до прибытия генерала Макартура. Даже большинство японских военных архивов высшего уровня, которые американские оккупационные войска сумели захватить в 1945 году, – документы, которые один профессор называл «бесценным историческим сокровищем»[470], – были необъяснимым и безответственным образом возвращены в Японию американским правительством несколько лет спустя, прежде чем их сумели надлежащим образом перевести на микропленку. По этим причинам сегодня практически невозможно доказать, планировал ли император Хирохито зверства в Нанкине, одобрял ли их и вообще знал ли о них.

Возможно, единственной книгой на английском языке, пытающейся объяснить причастность Хирохито к Нанкинской резне, является «Императорский заговор Японии» Дэвида Бергамини. В этой книге Бергамини утверждает, что японцы составили подробный план завоевания мира и что человеком, принявшим решение о вторжении в Нанкин, был именно сам Хирохито. В своем захватывающем повествовании (дополненном в том числе цитатами из совершенно секретных японских донесений) Бергамини объясняет последовательность событий, приведших к трагедии Нанкина. К сожалению, книгу Бергамини серьезно критиковали известные историки, утверждавшие, что он цитировал источники, которых просто не существовало, или таинственных неназванных информаторов, сообщавших ошеломляющие, но не поддающиеся проверке сведения[471].

Путаницы добавляет также спор среди ученых о том, существовал ли вообще японский императорский заговор с целью завоевания мира[472]. Многие годы считалось, что премьер-министр Танака Гиити представил трону во время Дальневосточной конференции 1927 года секретный доклад, известный как «Меморандум Танаки», в котором предположительно излагались японские амбиции того времени. «Чтобы завоевать мир, мы должны в первую очередь завоевать Китай, – якобы говорилось в докладе. – Но чтобы завоевать Китай, мы должны в первую очередь завоевать Маньчжурию и Монголию… Если мы сумеем завоевать Китай, остальные азиатские страны и страны Южных морей испугаются нас и покорятся нам, после чего весь мир поймет, что Восточная Азия принадлежит нам, и не посмеет нарушить наши права. Таков план, завещанный нам императором Мэйдзи, и успех его крайне важен для существования нашей нации».

Сегодня большинство ученых считают этот доклад подделкой, возможно, российского происхождения. Но когда меморандум впервые появился в Пекине в сентябре 1929 года, он заставил многих поверить, что японская агрессия против Китая является частью хорошо скоординированного японского плана по завоеванию земного шара. Английский текст меморандума Танаки вскоре был опубликован в одной из шанхайских газет и даже вдохновил на создание классического голливудского фильма «Кровь на солнце», в котором Джеймс Кэгни пытается похитить японский генеральный план, чтобы спасти мир. Сегодня меморандум Танаки продолжает в немалой степени захватывать воображение во всем мире: многие китайские историки считают его подлинным, а китайские энциклопедии и словари, равно как и статьи в газетах на английском языке, цитируют меморандум как реальный документ.

В настоящее время ни один уважающий себя японский историк не верит в существование заранее составленного Японией плана по завоеванию мира[473]. Судя по царившему разброду в японской государственной администрации в 1920-е и 1930-е годы, подобный заговор был маловероятен: японская армия ненавидела флот, верховное командование в Токио не знало, чем занимается Квантунская армия в Маньчжурии, пока не стало слишком поздно, а отношения между министерством иностранных дел и вооруженными силами иногда были холодны до предела.

Многие ученые, однако, считают, что Хирохито наверняка знал о Нанкинской резне (Герберт Бикс лично полагает «невообразимым», что Хирохито мог об этом не знать)[474]. Во-первых, о ней писала на первых полосах мировая пресса. Во-вторых, о кровавых подробностях ему мог поведать его собственный брат. В 1943 году принц Микаса Такахито, младший брат императора Хирохито, прослужил год штабным офицером в Нанкинском штабе японского императорского экспедиционного корпуса в Китае, где он слышал, как некий молодой офицер рассказывал об использовании китайских пленных для обучения новобранцев штыковому бою[475]. «Это помогает им набраться смелости», – сказал офицер принцу[476]. Потрясенный Микаса описал подобную практику как «воистину кошмарную сцену, которую невозможно назвать иначе как бойней». Испытывая «отчаянное желание положить конец войне», принц распространил среди молодых штабных офицеров анкету, выясняя их мнение о войне, подготовил лекцию, осуждавшую японскую агрессию в Китае, и написал доклад «Размышления японца о китайско-японской войне». Доклад был сочтен спорным и опасным, но Микасе он сошел с рук благодаря императорской крови. Японские военные позже конфисковали и уничтожили большую часть копий, но один экземпляр сохранился и позднее был обнаружен в собрании микрофильмов национального парламентского архива.

Если бы эта история всплыла во время японских военных трибуналов, она могла бы иметь последствия как для императорской семьи, так и для высшего военного командования, не сумевших принять меры против военных преступников, когда до них дошли известия о происходящих злодеяниях (Микаса говорил, что «во всех подробностях»[477] сообщал брату о ситуации в Китае и даже смотрел вместе с ним кинохронику о японских зверствах в Нанкине). Но признание Микасы появилось лишь в 1994 году, почти через полвека после МВТДВ.

Вероятно, мы никогда в точности не узнаем, какие известия получал Хирохито из Нанкина, пока там творилась резня, но, по имеющимся сведениям, он был крайне доволен происходящим. На следующий день после падения китайской столицы император выразил свое «величайшее удовлетворение»[478] принцу Канину, двоюродному деду императрицы и начальнику армейского Генерального штаба, а принц, в свою очередь, отправил поздравительную телеграмму Мацуи Иванэ: «Никогда еще с начала времен не случалось столь выдающегося военного достижения»[479]. Хирохито даже пригласил Мацуи, Асаку и Янагаву на свою летнюю виллу, где подарил им серебряные вазы с изображением императорской хризантемы[480].

В конечном счете императорская семья не только избежала внимания трибунала, но продолжала наслаждаться роскошной жизнью и обожанием подданных. Принц Асака, к примеру, уйдя в отставку, смотрел вместе с Хирохито еженедельную кинохронику, заседал вместе с ним в Совете принцев крови и играл с ним в гольф до конца своих дней (Асака не только был превосходным спортсменом, но и проявлял активный бизнес-интерес к строительству полей для гольфа, став архитектором одного из них в клубе Дай-Хаконэ в курортном городке Хаконэ на восточном побережье Японии[481]). Сам Хирохито прожил долгую и спокойную жизнь, умерев почти в 90-летнем возрасте в 1989 году.

9. Судьба выживших

Исследователи Нанкинской резни неоднократно отмечали, сколь несправедливо сложилась судьба тех, кто имел к ней отношение, после МВТДВ. В то время как многие японцы, терзавшие китайских граждан, получали полные военные пенсии и пособия от японского правительства, тысячи их жертв страдали (и продолжают страдать) от бедности, позора или хронической телесной и душевной боли.

Поворотный момент для подобных перемен наступил с приходом холодной войны. Соединенные Штаты изначально стремились установить в Японии демократию, вычищая из японского руководства тех, кто участвовал в войне. Но после войны Советский Союз нарушил свои обещания, данные на Ялтинской конференции, захватив Польшу и часть Германии. Когда «железный занавес» коммунизма опустился на Восточную Европу, то же произошло и с «бамбуковым занавесом» в Китае. В 1949 году коммунистические войска Мао Цзэдуна победили армию Чан Кайши, вынудив его правительство отступить на остров Тайвань. Затем в 1950 году разразилась Корейская война, в которой погибли миллион корейцев, четверть миллиона китайцев и 34 тысячи американцев. После того как Китай, Советский Союз и Северная Корея стали новыми послевоенными врагами США, те внезапно стали рассматривать Японию как стратегически важного союзника. Вашингтон решил поддерживать стабильное правительство в Японии, чтобы противостоять коммунистической угрозе в Азии. Соединенные Штаты сохранили практически нетронутой довоенную японскую бюрократию, позволив остаться безнаказанными многим военным преступникам. Соответственно, если нацистский режим Германии подвергся полной замене, а многочисленные немецкие военные преступники разыскивались и предавались суду, то многие высокопоставленные японские чиновники военного времени вернулись к власти и процветали. В 1957 году Япония даже избрала премьер-министром человека, отбывшего тюремное заключение как военный преступник.

В то же самое время большинство выживших после Нанкинской резни, если не все, исчезли из поля зрения общественности. Во время холодной войны и бурных лет правления Мао Нанкин, как и остальной Китай, оставался изолированным от большей части международного сообщества. Китайское коммунистическое правительство не только разорвало на несколько десятилетий связь с Западом, но и изгнало многих остававшихся в Нанкине иностранцев, даже тех, кто спас тысячи китайских жизней, будучи администраторами Нанкинской зоны безопасности.

Летом 1995 года я стала одним из первых представителей Запада, снявших на видеопленку устные свидетельства нескольких переживших Нанкинскую резню. С печалью должна заметить, что, если бы я посетила Нанкин всего десятью годами раньше, я смогла бы найти многие сохранившиеся места тех ужасных событий, поскольку город тогда был образцом сохранения исторической памяти и большая часть его архитектуры 1930-х годов оставалась целой. Но в конце 1980-х и в 1990-е годы в городе началась спекуляция землей и интенсивное строительство, уничтожившие значительную часть его древнего ландшафта, который сменили новые роскошные отели, фабрики, небоскребы и многоквартирные дома, высящиеся под толстым покрывалом смога. Исчезла даже часть знаменитой Нанкинской стены – остались лишь несколько ворот, как туристическая достопримечательность.

Если бы до моего визита в этот забитый людьми преуспевающий город я не знала об ужасных событиях в Нанкине, я бы даже не подозревала, что здесь когда-то происходило нечто подобное, поскольку население города выросло по крайней мере вдесятеро по сравнению с его количеством после резни. Но на фоне процветания незаметными оставались последние человеческие связи с прошлым – старики, пережившие Нанкинскую резню. Жившие в городе историки проводили меня к нескольким из них.

То, что я увидела, потрясло меня и повергло в уныние. Большинство жили в темных, грязных квартирах, заваленных мусором и пропахших плесенью и сыростью. Я узнала, что во время резни некоторые получили столь серьезные ранения, что не смогли затем вести полноценную жизнь. Большинство прозябали в такой нищете, что даже минимальная денежная компенсация от Японии могла бы во многом улучшить их жизненные условия. Даже 100 долларов возмещения от японцев, позволявшие купить кондиционер, могли бы изменить мир для многих.

После войны некоторые выжившие цеплялись за надежду, что правительство отстоит их интересы, потребовав от японцев возмещения и официальных извинений. Надежда эта, однако, быстро рассеялась, когда Китайская Народная Республика, стремясь заключить альянс с японцами, чтобы обрести международное признание, неоднократно объявляла, что простила японцев, а в 1991 году правительство КНР даже пригласило японского премьер-министра посетить материковый Китай. Подобные новости стали для многих чем-то вроде повторного надругательства, а некоторые считали себя жертвами двойного предательства – сперва со стороны солдат Гоминьдана, которые бежали из Нанкина до того, как город пал, а затем правительства КНР, которое наплевало на их интересы.

По словам Карен Паркер, международного адвоката в области прав человека, КНР никогда не подписывала договор с Японией, в котором отказывалась бы от своего права требовать возмещения за преступления времен войны, несмотря на примирительные заявления в отношении японцев. Более того, Паркер утверждает, что, даже если такой договор существует, он не может по принципу императивной нормы нарушать право отдельных китайцев требовать возмещения за причиненные во время войны страдания[482].

Но большинство выживших, с которыми я разговаривала в Нанкине, не знали всех деталей международного законодательства и потому считали, что КНР уже отказала им в праве требовать возмещения. Любая новость о дружеских отношениях между китайским и японским правительствами становилась для них эмоциональным ударом. Один человек, которого японцы во время Нанкинской резни едва не зажарили живьем, рассказывал, что неудержимо рыдал, когда до него дошел слух, будто КНР простила японцам их прошлые преступления[483]. Еще одна женщина, чей отец был казнен во время Нанкинской резни, говорила, что ее мать лишилась чувств, услышав по радио новость о визите премьер-министра[484][485].

Часто печальны были и судьбы многих иностранцев, организовавших Нанкинскую зону безопасности. Хотя они жертвовали своими силами и здоровьем, помогая китайцам в Нанкине, многие из них так и не получили того, что заслуживали. Нет ни одной известной книги, посвященной этим забытым героям Второй мировой войны, и однозначно не существует ни одного фильма о них, который столь привлек бы внимание мировой общественности, как «Список Шиндлера». Их дух и память о них живет в основном в немногих архивах – от Берлина до Саннивэйла, – а также в умах горстки выживших в Китае, которые помнят их попросту как живых будд, спасших Нанкин.

Большинству выживших Нанкина известно о деятельности руководителей Зоны безопасности, но мало кто знает, как в конечном счете сложилась их жизнь. Выжившие, с которыми я говорила, с грустью узнали, что некоторые из их защитников подверглись унижениям и изгнанию из Китая, допросам и остракизму у себя на родине, а также неизлечимым физическим и душевным травмам, иногда доводившим даже до самоубийства. Некоторых из этих иностранных героев можно считать запоздалыми жертвами Изнасилования Нанкина.

Пример судьбы Майнера Серла Бэйтса и Льюиса Смайта иллюстрирует, как факты об их героизме во время Нанкинской резни искажались в политических целях. Во время Корейской войны КНР извращала историю резни в газетных статьях, описывая американцев как злодеев, помогавших японцам истреблять жителей Нанкина. Льюис Смайт видел в местной газете статьи, обвинявшие иностранцев из Зоны безопасности в том, что они сдали город японцам и выдали им для расправы тысячи женщин[486]. В подобном же тоне статья в национальной газете «Синьхуа Юэбао» утверждала, что оставшиеся в Нанкине в 1937 году американцы «не только положительно относились к империалистической политике правительства США, но также защищали свои компании, церкви, школы и жилища за счет крови и костей китайского народа»[487]. Автор настаивал, что Комитет Международной зоны безопасности был организацией империалистов, которые участвовали в «сознательном сговоре» с японскими захватчиками, и цитировал слова одного из выживших китайцев, что «американские дьяволы называли имена, а японские дьяволы совершали казнь». Фотографии зверств печатались под лозунгом: «Помните о Нанкинской резне – нет американской ремилитаризации Японии!»

Подобная пропаганда шокировала и пугала Смайта, хотя его китайский наставник заверял, что ему ничто не угрожает. «Доктор Смайт, в этом городе сто тысяч человек знают о том, что сделали вы и ваши люди, – говорил наставник. – Беспокоиться не о чем»[488]. Тем не менее, его дни в Нанкине были сочтены. В 1951 году он оставил свою должность в Нанкинском университете, а в следующем году поступил на работу в Лексингтонскую богословскую семинарию в Кентукки[489]. Бэйтс также уехал из Нанкина, но лишь после того, как коммунисты поместили его под фактический домашний арест[490].

Но Смайт и Бэйтс пострадали меньше, чем некоторые из их коллег. У нескольких членов комитета Нанкинская резня отняла годы жизни. Дэвид Мэйджи, сын преподобного Джона Мэйджи, уверен, что стресс от общения с японцами привел к преждевременной смерти его отца[491]. Другие руководители зоны многие годы терпели душевные муки. Например, Эдит Фитч Свапп, дочь секретаря YMCA Джорджа Фитча, говорила, что зверства японцев в Нанкине нанесли ее отцу столь жестокую психологическую травму, что он часто страдал провалами в памяти и частичной потерей речи, когда читал лекции на эту тему[492]. Подобное случилось по крайней мере дважды, когда Фитч рассказывал о китайско-японской войне перед крупными организациями в Соединенных Штатах.

Роберт Уилсон, хирург больницы Нанкинского университета, тоже заплатил за Нанкин своим здоровьем[493]. Его вдова вспоминала, что в то время как другие врачи берегли силы и раз в неделю отправлялись в Шанхай, чтобы отоспаться, Уилсон не давал себе ни минуты отдыха. Большую часть его сил днем отнимали хирургические операции, а по ночам его сон прерывали японские солдаты, когда его раз за разом звали прекратить творящееся насилие. Казалось, он оперировал на одном лишь адреналине. Наконец, его организм взбунтовался, и в 1940 году жестокие приступы, приводившие даже к потере сознания, вынудили его вернуться в Соединенные Штаты, где он в течение года отдыхал в Санта-Барбаре, штат Калифорния. В Соединенных Штатах Уилсон страдал от приступов паники и ночных кошмаров, и каждый раз с трудом приходил в себя по утрам.

Минни Вотрин заплатила собственной жизнью. Нанкинская резня намного сильнее повлияла на ее психику, чем полагали в то время другие руководители зоны или беженцы. Мало кто осознавал, что под образом разросшейся до мифических размеров легенды скрывается хрупкая измученная женщина, которая так и не смогла оправиться как эмоционально, так и физически от ежедневных свидетельств жестокости японцев. Последняя запись в ее дневнике от 14 апреля 1940 года раскрывает ее душевное состояние: «У меня почти не осталось сил. Я больше не в состоянии строить планы, ибо постоянно сталкиваюсь с теми или иными препятствиями. С радостью бы все бросила, но кто будет думать за меня?»[494]

Две недели спустя у нее случился нервный срыв. Внизу последней страницы ее дневника есть фраза, явно написанная кем-то другим: «В мае 1940 года здоровье мисс Вотрин резко ухудшилось, что требует ее возвращения в Соединенные Штаты»[495]. Ее племянница вспоминает, что коллеги Вотрин отправили ее обратно в США для лечения, но во время путешествия через Тихий океан она неоднократно пыталась покончить с собой. Сопровождавший Вотрин друг с трудом мог удержать ее от прыжка за борт корабля[496]. В Соединенных Штатах Вотрин поместили в психиатрическую больницу в Айове, где ее лечили электрошоком. Вый-дя из больницы, Вотрин пошла работать в Объединенное христианское миссионерское общество в Индианаполисе. Родственники Вотрин в Шеперде, штат Мичиган, хотели ее навестить, но она их отговорила, написав, что скоро приедет повидать их сама. Через две недели Вотрин не стало. 14 мая 1941 года, через год после того, как она покинула Нанкин, Вотрин заклеила скотчем двери и окна своего дома и совершила самоубийство, включив газ.

Судьба Иоганна Рабе в течение многих лет оставалась тайной для историков. Прежде чем его отозвали назад в Германию, Рабе пообещал китайцам в Нанкине, что расскажет о зверствах японцев у себя на родине и попытается добиться встречи с Германом Герингом и даже Адольфом Гитлером[497]. Жители Нанкина молились о том, чтобы Рабе сумел убедить нацистских лидеров оказать давление на японское правительство с целью прекращения резни. Перед отъездом Рабе китайский врач попросил его рассказать немцам, что китайцы не коммунисты, а миролюбивый народ, который хочет жить в гармонии с другими нациями. После нескольких полных слез прощальных вечеринок в феврале 1938 года Рабе отбыл в Германию с копией фильма Джона Мэйджи о зверствах в Нанкине. После этого он полностью исчез, и его местонахождение в течение десятилетий озадачивало ученых.

Я была полна решимости раскопать эту историю по двум причинам. Во-первых, ирония судьбы, по которой добросердечный нацист работал вместе с американскими миссионерами, спасая китайских беженцев от японских солдат, выглядела слишком интригующе, чтобы не обратить на нее внимание. И, во-вторых, я была убеждена, что после возвращения в Германию с Рабе наверняка случилось нечто страшное. Рабе не появился на Международном военном трибунале по Дальнему Востоку, чтобы вместе со своими коллегами дать показания об ужасах Нанкина. К тому же, по словам одного из его друзей, Рабе каким-то образом поссорился с правительством Гитлера[498]. Однако этот друг не привел никаких подробностей, а к тому времени, когда я наткнулась на запись его интервью, его уже не было в живых, чтобы обо всем рассказать.

Меня мучило множество вопросов. Действительно ли Рабе показал фильм и свой доклад Гитлеру? Или, не дай бог, его глубоко засосала немецкая нацистская машина, и он участвовал в уничтожении евреев? (В чем я крайне сомневалась, учитывая его героизм в Нанкине, но подобный вариант имел право на существование.) Возможно, его бросили в тюрьму после войны. Или, возможно, никто ничего о нем не слышал из-за того, что он стал беглецом от закона, проведя свои последние годы в одной из латиноамериканских стран. Меня также интересовало, вел ли он личный дневник о Нанкинской резне. Но если даже и вел, то его бумаги наверняка погибли во время войны, возможно, сгорели при воздушном налете – иначе любой подобный дневник рано или поздно оказался бы в архивах, доступный для всего остального мира. И тем не менее, я решила, что не помешает написать несколько писем в архивы Германии, чтобы выяснить, какой информацией о Рабе они обладают.

У меня имелся один важный факт о Рабе – он стажировался в Гамбурге на стыке двух веков. Возможно, он там родился, и в городе у него могли оставаться родственники. Мне удалось связаться с одним из источников в Гамбурге. Я обратилась за помощью к старому другу. Джон Тэйлор, которого ученые называли «национальным сокровищем», более полувека проработал в Национальном архиве в Вашингтоне и знал почти всех серьезных историков мира. Если где-то на планете имелся специалист, изучавший историю немецкого сообщества в Китае во время Второй мировой войны, Тэйлор, скорее всего, знал, кто это такой. Тэйлор посоветовал мне связаться с историком Чарльзом Бердиком из Ферндэйла, штат Калифорния. Бердик, в свою очередь, предложил мне написать городскому историку Гамбурга, а также дал мне адрес Марты Бегеманн, его по-други и, как он меня заверил, «приятной во всех отношениях дамы», которая не только имела в городе хорошие связи, но и была готова помочь. В течение нескольких дней я написала Бегеманн о загадке исчезновения Рабе, а также редактору крупнейшей гамбургской газеты, надеясь, что тот опубликует заметку о моих поисках. Затем, не ожидая ни от кого из них немедленного ответа, я переключилась на другие дела.

К моему удивлению, почти сразу же пришло ответное письмо от Бегеманн. Благодаря удачному стечению обстоятельств она уже сумела разыскать родственников Рабе. «Рада, что могу вам помочь, и это было не так уж сложно, – писала она 26 апреля 1996 года. – Сперва я написала пастору Мюллеру из Баварии, который собирал сведения обо всех немцах, бывших в Китае. Он позвонил мне на следующий день, сообщив имена доктора Отто Рабе, сына Иоганна Рабе, и его жены Маргарете»[499]. В письмо была вложена записка от Урсулы Рейнхардт, внучки Рабе из Берлина.

С этого мгновения события разворачивались быстро. Как я узнала, Урсула Рейнхардт родилась в Китае и, будучи маленькой девочкой, даже побывала в Нанкине всего за несколько месяцев до падения города. Она была любимой внучкой Рабе. К моей радости, Рейнхардт оказала мне неоценимую помощь, прислав множество длинных писем с рукописным текстом, фотографиями и газетными вырезками, которые восполнили часть отсутствовавших подробностей о жизни Рабе.

Рабе сдержал свое обещание китайцам проинформировать немецкие власти о японских бесчинствах в Нанкине[500]. 15 апреля он и его жена вернулись в Германию, где он получил множество похвал за свою работу. В Берлине немецкий статс-секретарь официально одобрил деятельность Рабе в Китае; Рабе также был награжден медалью за заслуги Ордена Красного Креста. В Штутгарте он получил Серебряный крест за службу Германии и Бриллиантовый орден на красно-бело-синей ленте от китайского правительства. В мае того же года Рабе сделал Нанкинскую резню достоянием немецкой общественности, прочитав лекции и показав фильм Джона Мэйджи по всему Берлину, выступая перед многочисленной аудиторией в компании «Сименс», министерстве иностранных дел, Немецкой национальной ассоциации по Дальнему Востоку и министерстве обороны. Рабе, однако, не удалось добиться аудиенции у Адольфа Гитлера, и 8 июня он отправил фюреру письмо, приложив к нему копию фильма и отпечатанный доклад о событиях в Нанкине.

Но если Рабе ожидал от Гитлера сочувственной реакции, он жестоко ошибался. Несколько дней спустя к нему явились двое гестаповцев, чтобы его арестовать. При этом присутствовала Урсула Рейнхардт, которой тогда было семь лет. Она каталась на роликовых коньках возле двери, когда увидела, как двое мужчин в черной форме с белыми петлицами уводят Рабе к ожидающему их автомобилю. «Мой дедушка выглядел крайне растерянным, а те двое – очень суровыми, так что я даже не осмелилась обнять его напоследок»[501].

Рабе несколько часов допрашивали в управлении гестапо. Его отпустили лишь после того, как его работодатель Карл Фридрих фон Симен поручился за него и пообещал, что Рабе воздержится от столь откровенных высказываний о японцах. Рабе предупредили, чтобы он никогда больше не выступал, не участвовал в обсуждениях и не писал на эту тему, а прежде всего – никогда никому не показывал фильм Джона Мэйджи. После освобождения Рабе компания «Сименс» незамедлительно отправила его за границу, вероятно, для его же безопасности. Последующие несколько месяцев Рабе работал в Афганистане, помогая немецким гражданам покинуть страну. В октябре немецкое правительство вернуло ему доклад, но не копию фильма Джона Мэйджи. (Рабе так и не узнал, читал ли Гитлер его доклад и видел ли фильм, хотя сегодня его родственники убеждены, что да.) Немецкое правительство сообщило Рабе, что его доклад был отправлен в министерство экономики, где его прочли представители высших правительственных кругов, но не следует ожидать, что из-за этого германская политика в отношении Японии хоть как-то изменится.

Последующие несколько лет стали для Рабе кошмаром. Его квартиру разбомбили, а вторжение русских в Берлин обрекло его семью на нищету. Урсула Рейнхардт убеждена, что они смогли выжить лишь потому, что жили в британском, а не советском секторе Берлина. Рабе продолжал периодически работать на компанию «Сименс», переводя экономическую корреспонденцию на английский, но маленького жалованья едва хватало, чтобы содержать семью.

Первые послевоенные годы превратились для Рабе в длинную цепочку злостных обвинений. Сперва его арестовали советские власти, допрашивавшие его трое суток под безжалостным светом мощных ламп. Затем его арестовали британцы, которые мучили его целый день, но затем выдали ему разрешение на работу. (Это разрешение не имело для Рабе особой ценности, поскольку в компании «Сименс» все еще не было для него постоянной должности.) Окончательное унижение последовало, когда немецкий знакомый донес на Рабе, ввергнув его в долгий и затянутый процесс «денацификации»; ему пришлось оплачивать собственную защиту в суде, в итоге лишившись разрешения на работу и растратив все свои сбережения и силы. Ютясь в крошечной комнатке вместе с семьей и борясь с холодом и голодом, Рабе был вынужден постепенно распродать свою любимую коллекцию китайских произведений искусства американским военным, чтобы купить фасоли, хлеба и мыла. От недоедания у него началась кожная болезнь, а свалившиеся на него горе и стресс подорвали здоровье. В Нанкине он был легендой, но в Германии превратился в умирающего нищего.

Отрывки из дневника Рабе показывают его душевное состояние в 1945–1946 годах:

У «Сименса» для меня нет работы – я безработный… По словам военного правительства, я должен сдать свой полис страхования жизни в Штадтконторбанке в Шпандау [район на северо-западе Берлина]. Полис на 1027,19 фунтов (остаток от 5000), на который я работал и сберегал столько лет, сейчас у Гретель [Маргарете, его дочь] в Бунде. Насколько я понимаю, с этими деньгами можно теперь распрощаться![502]

* * *

В прошлое воскресенье я побывал вместе с Мамочкой [Дора Рабе, жена Иоганна Рабе] на Ксантенер-штрассе [разбомбленная квартира Рабе]. Там взломали дверь в наш подвал и украли мою пишущую машинку, наше радио, и не только…[503]

* * *

Теперь Мамочка весит всего 44 кг – мы сильно исхудали. Лето подходит к концу – что принесет зима? Где мы добудем топливо, еду и работу? Я сейчас перевожу «Что означает война» Тимперли [книга документов о Нанкинской резне]. В данный момент это не приносит денег, но, возможно, я смогу получить продуктовую карточку получше… Мы страдаем так же, как и все немцы[504].

* * *

Мы снова и снова страдаем от голода – сказать мне нечего, так что я ничего не записывал. Вдобавок к нашей скудной пайковой еде сегодня мы ели суп из желудевой муки. Мамочка тайно собрала осенью желуди. Сейчас, когда провизия подошла к концу, мы день за днем едим крапиву – молодые листья на вкус напоминают шпинат[505].

* * *

Вчера отклонили мое прошение о денацификации. Хотя я спас жизни 250 тысяч китайцев, будучи главой Международного комитета Нанкинской зоны безопасности, моя просьбу отклонили, так как я короткое время был ортгруппенляйтером НСДАП в Нанкине, а человеку моего склада не следовало стремиться к членству в этой партии. Я намерен подать апелляцию… Если мне не дадут работать в СШВ [ «Сименс-Шукерт Верке», компания Рабе], не знаю, как жить дальше. Так что нужно продолжать бороться – а я так устал. В данный момент меня ежедневно допрашивает полиция[506].

* * *

Если бы я слышал о каких-либо зверствах нацистов в Китае, я не вступил бы в НСДАП, и если бы мое мнение как немца отличалось от мнений иностранцев в Нанкине, англичане, американцы, датчане и так далее не выбрали бы меня председателем Международного комитета безопасности в Нанкине! В Нанкине я был живым Буддой для сотен тысяч людей, а здесь я пария, изгой. О, если бы я только мог излечиться от ностальгии![507]

* * *

3 июня меня наконец денацифицировала комиссия по денацификации британского сектора в Шарлоттенбурге. Постановление гласит: «Хотя вы являлись заместителем главы окружного отделения НСДАП и после возвращения в Германию не отказались от членства в НСДАП [как отмечает Урсула Рейнхардт, подобное стало бы самоубийством!], комиссия решила поддержать ваше возражение в связи с вашей успешной гуманитарной деятельностью в Китае» и т. д.

* * *

На этом пытка формальностями наконец завершилась. Меня поздравили многие друзья и руководители СШВ, и фирма предоставила мне отпуск, чтобы я пришел в себя.

* * *

Сегодня Мамочка пошла с одним из наших китайских деревянных идолов к доктору Кребсу, который иногда снабжает нас едой и обожает этого идола. Китайский ковер, подарок из Гонконга, мы отдали фрау Тепфер за два мешка картошки…[508]

К 1948 году известие о тяжелом положении Рабе добралось до Китая. Когда городское правительство Нанкина объявило, что Рабе нуждается в помощи, последовала потрясающая реакция, почти напоминающая завершение классического фильма Фрэнка Капры «Эта замечательная жизнь». За несколько дней выжившие после резни собрали в поддержку Рабе 100 миллионов китайских долларов, что тогда примерно равнялось 2000 американских – немаленькая сумма в 1948 году[509]. В марте того же года мэр Нанкина отправился в Швейцарию, где закупил в больших количествах сухое молоко, сосиски, чай, кофе, мясо, масло и варенье, которые доставили Рабе в четырех огромных пакетах. С июня 1948 года до сдачи столицы коммунистам жители Нанкина также ежемесячно отправляли Рабе посылку с едой, чтобы выразить свою искреннюю благодарность за его руководство Международной зоной безопасности[510]. Правительство Гоминьдана даже предложило Рабе бесплатное жилье в Китае и пожизненную пенсию, если он когда-либо пожелает вернуться[511].

Посылки стали даром богов для Рабе и его семьи. В июне 1948 года жители Нанкина узнали, насколько Рабе в них нуждался, получив от него несколько изобилующих благодарностями писем, которые поныне хранятся в китайских архивах[512]. До прибытия посылок семья собирала сорную траву, которую дети ели с супом. Взрослые питались практически сухим хлебом. Но в то время, когда Рабе писал свои письма в Нанкин, в Берлине исчез из продажи даже хлеб, что придало посылкам еще большую ценность. Вся семья благодарила за поддержку жителей Нанкина, и сам Рабе писал, что их поступок вернул ему веру в людей.

Рабе умер от инсульта в 1950 году[513]. Перед смертью он оставил письменное наследие своей работы в Китае – свыше 2000 страниц документов о событиях в Нанкине, которые он тщательно перепечатал, перенумеровал, переплел и даже проиллюстрировал. Эти документы включают свидетельства его и других иностранцев, газетные статьи, радиопередачи, телеграммы и фотографии зверств. Рабе, несомненно, понимал историческое значение этих данных; возможно, он даже предсказал их будущую публикацию. Через десять лет после его смерти мать Урсулы Рейнхардт нашла среди его бумаг дневники и предложила отдать их ей, но время для этого было неподходящее: Рейнхардт была беременна и занята подготовкой к школьным экзаменам, и, что более важно, боялась читать ужасное содержание дневников[514]. Когда она вежливо отказалась, сын Иоганна Рабе, доктор Отто Рабе, забрал эти документы. Находясь у него, они оставались неизвестными мировой общественности и даже немецким историкам на протяжении полувека.

Для подобной скрытности есть несколько объяснений. По словам Рейнхардт, сам Иоганн Рабе предупреждал сына, чтобы тот никому не говорил о существовании дневников. Вполне возможно, поводом для этого стало пережитое им в гестапо. Но есть и более фундаментальная причина, по которой семья не хотела сообщать о дневниках. Нацистское прошлое Рабе вызывало вполне понятное беспокойство среди некоторых членов его семьи, и в первые послевоенные годы было бы попросту политически некорректно публиковать документы нациста или хвалиться его подвигами, сколь бы достойными те ни являлись[515].

Другие нацисты из Комитета Нанкинской международной зоны безопасности также хранили молчание о пережитом. Вскоре после обнаружения бумаг Рабе я узнала о существовании еще одного дневника о тех событиях под названием «Судьбоносные дни в Нанкине», за авторством члена НСДАП Христиана Крёгера[516]. Его сын, Петер Крёгер, нашел экземпляр дневника в письменном столе отца, когда разбирал его вещи, после того как Христиан скончался. Как он писал: «Вам повезло, что ваше письмо добралось до меня именно тогда; если бы оно пришло всего на месяц раньше, я бы сообщил вам, что у моего отца имелось на данную тему лишь несколько газетных статей». И Петер до сих пор удивляется, почему отец никогда не рассказывал ему о Нанкинской резне или о своем дневнике. Подозреваю, причина связана с преследованием Рабе в Германии, после того как он отправил доклад о нанкинских событиях Гитлеру. Собственно, в конце дневника имеется рукописная пометка, несомненно, принадлежащая Крёгеру, которая многое объясняет: «Мне пришлось быть крайне осторожным»[517].

Именно Урсула Рейнхардт наконец поведала миру о героических усилиях Рабе. Когда до нее дошло мое письмо, она решила, что дневники заслуживают более пристального изучения. Одолжив документы у своего дяди, она собралась с духом и начала их читать. Содержание их превзошло по своей жестокости самые худшие ее ожидания, вынуждая ее ужасаться описаниям групповых изнасилований женщин японскими солдатами прямо на улицах или сожжения живьем китайцев в Нанкине[518]. Даже несколько месяцев спустя Рейнхард была настолько потрясена отчетом ее деда, что, не колеблясь, честно сообщила репортеру «Жэньминь Жибао» свое мнение по поводу Нанкинской резни: что зверства японцев в Нанкине превосходили жестокостью даже деяния нацистов и что японцы оказались намного хуже самого Адольфа Гитлера.

Рейнхардт беспокоили последствия обнародования дневников – она считала их политическим динамитом, потенциально способным разрушить китайско-японские отношения[519]. Но по моему настоянию, а также по настоянию Шао Цзыпина, бывшего председателя Союза памяти жертв Нанкинской резни, работавшего в ООН, она решила сделать дневники достоянием общественности. Она потратила уйму времени, чтобы изготовить их фотокопии[520]. Шао, опасавшийся, что радикально настроенные японцы могут вломиться в ее дом и уничтожить дневники или предложить семье крупную сумму, чтобы выкупить оригиналы, поспешно отправил Урсулу Рейнхардт и ее мужа в Нью-Йорк, где копии дневников были переданы библиотеке богословского факультета Йеля по окончании пресс-конференции. Об этом выступлении сперва было объявлено в передовой статье «Нью-Йорк Таймс» (оно затем подробно освещалось Питером Дженнингсом из Эй-би-си, Си-эн-эн и другими представителями мировой прессы) 12 декабря 1996 года, в 59-ю годовщину падения Нанкина[521].

Историки были единодушны во мнении по поводу ценности дневников. Многие рассматривали их как более убедительное доказательство того, что Нанкинская резня действительно имела место, но особенно удивительным выглядел тот факт, что события излагались с точки зрения нациста. Повествование Рабе добавило достоверности американским отчетам о резне, не только потому, что у нациста не имелось никаких поводов для фабрикации историй о зверствах, но также потому, что документы Рабе включали в себя переводы американских дневников с английского на немецкий, слово в слово совпадавшие с оригиналами. В КНР ученые заявили «Жэньминь Жибао», что документы подтверждают большинство существующих китайских источников на тему тех событий. В Соединенных Штатах Уильям Кирби, профессор китайской истории Гарвардского университета, сообщил «Нью-Йорк Таймс»: «Это невероятно потрясающее и скорбное повествование, сопровождающееся множеством драматических подробностей. Крайне важно, что оно дает возможность пережить те события день за днем, добавив от ста до двухсот новых историй к тому, что уже было широко известно»[522].

Даже японские историки объявили крайне важной находку дневников Рабе. Касахара Токуси, профессор современной китайской истории Университета Уцуноми, засвидетельствовал газете «Асахи Симбун»: «Особую значимость этому отчету придает тот факт, что он не только составлен немцем, союзником Японии, но Рабе представил его Гитлеру, чтобы поставить того в известность о творящихся в Нанкине зверствах. Тот факт, что Рабе, высокопоставленный член нацистской партии, просил вмешаться Гитлера, верховного лидера союзника Японии, свидетельствует о чудовищных масштабах резни»[523]. Хата Икухико, профессор современной японской истории Университета Тиба, добавлял: «Значение этого доклада крайне важно в том смысле, что немец, чья страна была союзницей Японии, объективно описывает зверства в Нанкине. В этом смысле он более значим как исторический документ, чем свидетельство американского пастора. В свое время Германия не была уверена в том, на чью сторону встать – Японии или Китая. Однако вступление Риббентропа в должность министра иностранных дел подтолкнуло Германию к союзу с Японией. Рабе проявил удивительную смелость, пытаясь сообщить Гитлеру о зверствах в Нанкине в столь критический момент»[524].

10. Забытый холокост: второе надругательство

Есть ли в любой части Соединенных Штатов и, возможно, во многих других странах мира хоть один ребенок, который не видел ужасающих фотографий газовых камер Аушвица или не читал хотя бы отрывков из западающей в память истории юной Анны Франк? Более того, по крайней мере в США, большинству детей также рассказывают о разрушительных последствиях атомных бомб, которые Соединенные Штаты сбросили на японские города Хиросиму и Нагасаки. Но спросите большинство американцев – как детей, так и взрослых, включая высокообразованных – о событиях в Нанкине, и окажется, что многие даже не слышали о том, что там произошло 60 лет назад. Один известный правительственный историк признался мне, что эта тема никогда не поднималась за все те годы, пока он учился в школе. Окончившая Принстон женщина-юрист смущенно сказала, что даже не знала, что Китай и Япония воевали; все ее знания о тихоокеанском конфликте времен Второй мировой войны ограничивались Пёрл-Харбором и Хиросимой. Подобное невежество свойственно даже американцам азиатского происхождения. Одна из них продемонстрировала мне свои скорбные познания в географии и истории, спросив меня: «Нанкин? Это что, какая-то династия?»

Событие, 60 лет назад занимавшее первые полосы американских газет, похоже, ушло в забытье, практически не оставив следов. Голливуд не снял о резне ни одного фильма, хотя сюжет ее не менее драматичен, чем у «Списка Шиндлера». До недавнего времени ничего о ней не писали также большинство американских романистов и историков.

Узнав о подобном, я пришла в ужас при мысли, что история 300 тысяч убитых китайцев может исчезнуть точно так же, как исчезли они сами под японской оккупацией, и мир однажды может поверить японским политикам, настаивавшим, что резня в Нанкине – всего лишь сфабрикованный обман и никакой бойни на самом деле не было. В процессе написания этой книги я заставляла себя углубляться не только в историю, но и в историографию, исследуя объективные процессы, с помощью которых творится история. Что сохраняет в истории определенные события, предавая забвению остальные? Каким именно образом события, подобные Изнасилованию Нанкина, исчезают из коллективной памяти Японии (и даже всего мира)?

Одна из причин, по которой информация о Нанкинской резне не распространялась достаточно широко, явно состоит в том, как Германия и Япония отнеслись к своим преступлениям времен войны. Возможно, в большей степени, чем любая другая нация в истории, немцы сделали частью своей послевоенной политической идентичности признание того факта, что в военных преступлениях было виновно само правительство времен войны, а не отдельные нацисты. Японское правительство, однако, никогда не вынуждало японское общество поступить таким же образом. В результате, хотя некоторые отважно сражаются за то, чтобы поставить японское общество перед лицом болезненной правды, многие в Японии продолжают воспринимать военные преступления как отдельные поступки конкретных солдат или даже как события, которых попросту не было.

В Японии продолжают существовать соперничающие друг с другом взгляды на происходившее во время Второй мировой войны. В соответствии с популярной ныне ревизионистской точкой зрения, страна не несет ответственности за массовые убийства гражданских где бы то ни было во время войны. Японцы сражались за собственное выживание и за освобождение Азии от западного империализма. Более того, в ответ на свои благородные усилия Япония в итоге сама понесла страшные жертвы в Хиросиме и Нагасаки.

Подобное утешительное восприятие истории до сих пор встречается в японских учебниках, которые либо вообще игнорируют Нанкинскую резню, либо решительно оправдывают действия японских военных. На дальнем конце политического спектра японские ультранационалисты угрожали всем подряд, чтобы заставить замолчать оппонентов, предполагающих, что эти учебники не рассказывают истинную историю подрастающим поколениям.

Но не только фанатичные группировки пытаются переписать историю. В 1990 году Исихара Синтаро, ведущий член японской консервативной Либерально-демократической партии и автор таких бестселлеров, как «Япония, которая может сказать “нет”», сказал интервьюеру из «Плейбоя»: «Говорят, будто японцы устроили там [в Нанкине] холокост, но это неправда. Эту историю сочинили китайцы. Они пытались лишить привлекательности образ Японии, но это ложь»[525].

Естественно, подобное заявление возмутило ученых и журналистов во всем мире. Один из них заявлял, что «отрицание Японией Нанкинской резни – в политическом смысле то же самое, что отрицание Германией холокоста»[526]. Но осуждение с их стороны не смогло заставить замолчать Исихару, который перешел в яростную контратаку. В своих опровержениях Исихара перед лицом множества свидетельств обратного утверждал, что мир ничего не знал о Нанкинской резне, пока Международный военный трибунал по Дальнему Востоку не отдал под суд ее участников. Он также заявлял, что ни японские военные корреспонденты, ни западные репортеры ничего не писали о резне, пока та происходила; что корреспондент «Нью-Йорк Таймс» Фрэнк Тиллман Дэрдин не был свидетелем какой-либо резни, и что священник Епископальной церкви Джон Мэйджи видел за все время лишь одного убитого[527].

В 1990 году Джона Мэйджи, естественно, уже не было в живых, и он никак не мог себя защитить, но его сын Дэвид Мэйджи попытался опровергнуть заявления Исихары. Он давал интервью прессе и посещал конференции на тему Нанкинской резни, где читал отрывки из бумаг своего отца и показывал фотографии, на которых его отец запечатлел зверства японцев. Фрэнк Тиллман Дэрдин был еще жив и предпринял самые активные действия. Прервав свою уединенную жизнь на пенсии в Сан-Диего, он провел пресс-конференцию, на которой объяснил репортерам, что действительно описывал в своей статье 1937 года мирную жизнь в Шанхае и Нанкине, но статья эта была написана за два месяца до того, как японцы начали свое наступление на Нанкин.

Столь же легко опровергались и другие заявления Исихары. Сообщения о резне появлялись в десятках западных газет того времени, и даже японские газеты описывали ее во всех подробностях. Что касается Дэрдина, его тогдашние статьи публиковались на первых полосах «Нью-Йорк Таймс». В письмах Джона Мэйджи содержались описания наподобие: «Изнасилования, которым подвергаются женщины, не поддаются ни описанию, ни воображению»[528] или: «На каждой улице полно мертвых тел, а я ходил по всему городу и окрестностям, включая Сягуань»[529].

Не желая, однако, останавливаться, Исихара перешел к утверждениям, будто китайские заявления о резне в Нанкине помогли повлиять на решение США о бомбардировке Хиросимы и Нагасаки. Поскольку он уже не мог повторять свои ранее опровергнутые заявления, он слегка поменял позицию, но в одном оставался несгибаем: даже если немцы принесли извинения за убийства евреев, это вовсе не означало, что японцы должны поступить так же, и им ни при каких обстоятельствах не следует признавать свою вину в каких-либо злодеяниях.

Карьера Исахары не пострадала, несмотря на его интервью «Плейбою», но другим в конечном счете повезло меньше.

• Одним из тех, кого затянуло в полемическую воронку, был генерал Нагано Сигето. Весной 1994 года, через несколько дней после его назначения на должность министра юстиции, он дал интервью газете «Майнити Симбун», которое оказалось для него политическим самоубийством. «Думаю, Нанкинская резня и все остальное – фальсификация, – сообщил он газете. – Я был в Нанкине сразу же после тех событий»[530]. Далее он назвал корейских «женщин для удовольствия» «лицензированными проститутками», а не сексуальными рабынями и утверждал, что у Японии не было выбора, кроме как воевать, поскольку ей угрожала «опасность быть раздавленной». Гневная реакция на его заявления по всей Азии вынудила Нагано подать в отставку[531].

• В сентябре 1986 года Фудзио Масаюки, японский министр просвещения, обрушил свою карьеру, заявив, будто Изнасилование Нанкина было «всего лишь частью войны»[532]. В интервью журналу «Бунгэй Сюндзю» Фудзио защищал действия японцев во время Нанкинской резни и утверждал, что число погибших сильно преувеличено. Он также сказал, что Корея отчасти виновна в своей аннексии Японией в 1910 году, что Корея добровольно согласилась на колонизацию и что Токийский трибунал по военным преступлениям стал «расовой местью» с целью «лишить Японию ее могущества». Хотя комментарии Фудзио, по его словам, имели своей задачей лишь «восстановление японского духа, истории и традиций», они стоили ему должности. В том же месяце японский премьер-министр Накасонэ Ясухиро отправил его в отставку[533].

• Окуно Сэйсуки, который во время войны был директором знаменитой «Кэмпэйтай» (японской тайной военной полиции) на уровне префектуры, после войны поднялся до должности министра юстиции, а затем – министра просвещения. К 1988 году Окуно стал главой японского земельного агентства и третьим по значимости членом кабинета министров. Однако карьера Окуно потерпела крах весной того же года, когда он посетил храм Ясукуни в Токио (где похоронены и являются объектом поклонения японские военные преступники) и раскрыл свое истинное отношение ко Второй мировой войне. «У нас не было агрессивных намерений, – сказал Окуно репортерам. – Белая раса превратила Азию в колонию, но обвинили одну лишь Японию. Кто был страной-агрессором? Белая раса. Не понимаю, почему японцев называют милитаристами и агрессорами»[534]. Его заявления вызвали возмущение во всей Азии, что вынудило Окуно скорректировать свои слова: «Я не говорил, что Япония не была агрессором. Я сказал, что она была не единственным агрессором»[535]. В мае Окуно был вынужден подать в отставку, но так и не раскаялся до самого конца[536]. По словам Окуно, он уступил лишь под давлением правительства, а не потому, что хотел отречься от своих заявлений.

• В августе 1994 года Сакурай Син, генеральный директор японского агентства по охране окружающей среды, заметил, что Япония вступила в войну вовсе не из-за агрессивных намерений[537]. В ответ на гневные протесты Китая (пресс-секретарь министерства иностранных дел КНР объявил, что «китайское правительство в очередной раз сожалеет о безапелляционных и лживых заявлениях японского кабинета министров, искажающих исторические факты»[538]) премьеру Мураяме Томиити пришлось извиняться за слова Сакурая. Он также осудил Сакурая, назвав его замечания «неподобающими»[539], и вынудил генерального директора провести срочную пресс-конференцию, на которой тот отрекся от своих слов.

• В 1995 году Хасимото Рютаро, министр внешней торговли и промышленности, могущественный человек в Либерально-демократической партии (позднее ставший премьер-министром Японии), заявил, что в намерения Японии входило лишь сражаться с Соединенными Штатами, Британией и «некоторыми другими» во время Второй мировой войны. По его словам, если Япония и была настроена излишне воинственно по отношению к Китаю, она на самом деле не собиралась вторгаться в другие азиатские страны[540].

Официальные отрицания неоспоримых фактов продолжались даже в то время, когда эта книга готовилась к печати. Кадзияма Сэйроку, секретарь японского кабинета министров, разгневал несколько азиатских стран, заявив, будто сексуальные рабыни и жертвы изнасилований японской императорской армии во время Второй мировой войны были вовсе не рабынями, но добровольно занимались проституцией. В январе 1997 года он заявил, что «женщины для удовольствия» японской армии «покупались за деньги»[541] и ничем не отличались от японских проституток, легально работавших в то время в Японии. Что удивительно, эти комментарии последовали накануне переговоров на высшем уровне между японским премьер-министром Хасимото Рютаро и южнокорейским президентом Ким Ён Самом, где оба выразили глубокое недовольство по поводу замечаний Кадзиямы.

Кадзияма позднее пытался извиниться, хотя и разозлил критиков, поскольку его извинения выглядели оскорбительно и неискренне. Секретарь кабинета сожалел, что его комментарии вызвали «определенное неудовольствие на японско-корейском саммите и непонимание среди южно-корейского народа»[542], но отказался отречься от своих изначальных высказываний. Это был не первый раз, когда слова Кадзиямы стоили ему неприятностей. В 1990 году он был вынужден подать в отставку с поста японского министра юстиции, после того как сравнил афроамериканцев с проститутками, которые портят своим видом весь район[543].

Проблема учебников

Возможно, одной из самых неприглядных сторон японского образования является преднамеренное сокрытие важной исторической информации о Второй мировой войне посредством цензуры учебников.

Практически с самого рождения японские дети штурмуют ступени скользкой образовательной пирамиды, стремясь добраться до вершины, каковой является поступление в Тодай, или Токийский университет. В начальных школах идет зубрежка ради поступления в правильную среднюю школу, где дети учатся с девяти утра до шести вечера, а в детских садах – ради поступления в правильную начальную школу. Есть даже эксклюзивные ясли, гарантирующие малышам билет в правильный детский сад.

Но, несмотря на «экзаменационный ад», которым славятся японцы, что учат их школьники о Второй мировой войне?

Как оказывается, крайне мало. Вся японская образовательная система страдает избирательной амнезией, ибо даже в 1994 году японским школьникам не рассказывали, что армия Хирохито несет ответственность за гибель по крайней мере 20 миллионов солдат союзников и гражданских лиц в Азии во время Второй мировой войны[544]. В начале 1990-х годов в одной газетной статье цитировались слова преподавателя японской средней школы, который утверждал, что его ученики крайне удивились, узнав, что Япония воевала с Соединенными Штатами. И первое, о чем они спросили, – кто победил?[545]

Как такое могло случиться? Все учебники для японских начальных и средних школ должны быть сперва одобрены японским министерством просвещения. Критики в Японии отмечают, что наиболее тщательной проверке подвергаются учебники по общественным дисциплинам. Например, в 1977 году министерство просвещения сократило раздел о Второй мировой войне в стандартном учебнике истории всего до шести страниц, состоявших в основном из фотографий американской бомбардировки Токио, фото руин Хиросимы и подсчета погибших во время войны японцев. В тексте не упоминалось о потерях другой стороны, о зверствах японских солдат или о принудительном вывозе китайских и корейских пленных в трудовые лагеря в Японии[546].

Большая часть подобной цензуры, возможно, не встретила бы сопротивления, если бы не усилия одного отважного общественного деятеля. В 1965 году японский историк Иэнага Сабуро судился с японским правительством, и этот процесс стал началом законодательной борьбы, продолжавшейся три десятилетия и получившей поддержку тысяч сочувствующих в Японии.

Тех, кто встречался с Иэнагой, поражает его дряхлость. Лысый 80-летний историк едва способен передвигаться сам, а голос его тише шепота. Но под этой внешностью скрывается могучая сила воли.

Министерство препятствовало попыткам Иэнаги документировать Нанкинскую резню для школьников. Например, в рукописи своего учебника Иэнага писал: «Сразу же после оккупации Нанкина японская армия убила множество китайских солдат и гражданских лиц. Данный инцидент стал известен как Нанкинская резня». Комментарий проверяющего: «Читатель может интерпретировать данное описание в том смысле, что японская армия в одностороннем порядке уничтожала китайцев сразу же после оккупации. Этот абзац следует пересмотреть с целью недопущения подобной интерпретации»[547].

Наконец, несмотря на протесты Иэнаги, абзац был заменен на: «Сражаясь с отчаянно сопротивляющимися китайскими вооруженными силами, японская армия оккупировала Нанкин и убила множество китайских солдат и гражданских лиц. Данный инцидент стал известен как Нанкинская резня». Подобное утверждение, возможно, удовлетворяло цензоров как компромисс между аргументами Иэнаги и позицией министерства в отношении тех событий. К несчастью, это утверждение попросту неверно, поскольку из него следует, что нанкинская бойня случилась в разгар сражения.

Проверяющий потребовал от Иэнаги вычеркнуть описание самой резни, заявив, что «изнасилование женщин происходило на любом поле боя в любую эпоху человеческой истории. Это не тот вопрос, который следует рассматривать, особенно в отношении японской армии».

Даже слово «агрессия» было объявлено табу. «Термин “агрессия”, – писали цензоры, – содержит отрицательные этические коннотации». Министерство просвещения также возмутили попытки Иэнаги осудить поведение японцев во время войны. Следующий фрагмент был воспринят цензорами как оскорбление: «Война преподносилась населению как “священная”, при этом полностью скрывались как поражения японской армии, так и ее жестокость на поле боя и вне его. В результате большинство японцев не смогли узнать правду и оказались в том положении, когда у них не было выбора, кроме как с энтузиазмом поддерживать эту безрассудную войну». Министерство просвещения вычеркнуло данный абзац на основании того, что высказывания «жестокость японской армии на поле боя» и «безрассудная война» являлись «частной критикой позиции и действий Японии» во время Второй мировой войны.

В 1970 году, когда Иэнага выиграл дело (Сугимото Рёкити, судья окружного суда Токио, постановил, что проверка учебников не должна выходить за пределы исправления фактических и типографских ошибок), экстремисты начали угрожать смертью адвокатам истца, судье и самому Иэнаге, в то время как хулиганы не давали ученому спать, колотя в кастрюли и сковородки возле его дома и выкрикивая оскорбления. Полиции пришлось проводить Иэнагу и его адвоката в суд и обратно через потайную дверь[548].

За исключением награды, полученной Иэнагой в 1948 году (когда, по его признанию, он был «глух к политике»[549]), его последовательно игнорировали официальные комитеты, присуждавшие национальные научные премии. Тем не менее, ученый сумел завоевать для себя место в истории. Огромная известность, которую приобрел Иэнага благодаря своей деятельности, вызвала за рубежом протесты против искажения тех событий, в итоге приведшие к переменам даже в крайне консервативном министерстве просвещения. К 1980-м годам многолетние судебные процессы и политическая активность начали приносить плоды. В 1982 году искажение нанкинских событий в японских учебниках истории для средней школы стало в Японии столь горячей темой, что привело к международному дипломатическому кризису. Об этом писали на первых полосах все четыре главные национальные японские газеты. Китайские и корейские официальные лица также выразили формальный протест, обвинив японцев в попытках стереть из памяти историю их деяний с целью заложить основу для возрождения милитаризма среди молодого поколения. Японский совет по проверке учебников пытался, однако, защититься, заявив репортерам: «Было бы несправедливо описывать зверства в Нанкине в трех или пяти строчках, упомянув о советских или американских жестокостях всего в одной или двух»[550].

В конечном счете предание огласке проблемы учебников привело к двум результатам – во-первых, к отставке японского министра просвещения Фудзио Масаюки, яростно отстаивавшего политику министерства по обелению роли Японии во Второй мировой войне, а во-вторых, к осознанию внутри самого министерства, что Нанкинскую резню более невозможно игнорировать. До отставки Фудзио национальная конференция по обороне Японии подготовила право-радикальный учебник истории, так описывавший Нанкинскую резню: «Сражение за Нанкин было крайне ожесточенным. Китай обратился к Японии с просьбой провести переговоры на тему потерь со стороны китайской армии и гражданских лиц». Но после отставки Фудзио министерство просвещения переписало данный фрагмент следующим образом: «Сражение в Нанкине было крайне ожесточенным. После падения Нанкина сообщалось, что японская армия убила и ранила множество китайских солдат и гражданских лиц, вызвав тем самым международную критику»[551].

Естественно, проблема цензуры учебников далека от завершения. Вместо того чтобы прямо отрицать Нанкинскую бойню, некоторые официальные лица в Японии теперь сосредоточиваются на минимизации ее масштабов. В 1991 году проверяющие от министерства приказали авторам учебника исключить все упоминания количества убитых во время Нанкинской резни китайцев, поскольку власти считали, что для его подтверждения недостаточно доказательств. Три года спустя министерство даже вынудило автора одного из учебников сократить количество убитых японскими солдатами за один день Нанкинской резни с 25 тысяч до 15. В оригинальной версии учебника цитировалась фраза из дневника о 25 тысячах пленных, уничтоженных за один день. Но под давлением министерства издатель учебника уступил и сократил цитату до слов: «Подразделение Сасаки ликвидировало 15 тысяч человек»[552].

Академическое умолчание

За редкими исключениями, академическое историческое сообщество в Японии сторонилось изучения Нанкинской резни. Некоторые утверждали, что прошло недостаточно времени, чтобы счесть данную тему достойной исследований или оценивать с исторической точки зрения противоправное поведение японцев. Некоторые даже с негодованием реагировали на критику японских злодеяний времен войны («Сколько нам еще извиняться за совершенные нами ошибки?» – гневно заявил один из них[553]).

Другие выступают в защиту Японии и даже объединяются с консервативными японскими ультранационалистами, пытаясь свести к минимуму значимость резни и число ее жертв. Один из известных ревизионистов, затеявший собственную кампанию по искажению истории событий в Нанкине и других аспектов истории Второй мировой войны, – Фудзиока Нобукацу, профессор Токийского университета. Среди его заявлений есть утверждения, что во время надругательства над Нанкином погибло намного меньше людей, чем говорят китайцы, что большая часть жертв Нанкина были партизанами, а не гражданскими и что азиатские сексуальные рабыни, или «женщины для удовольствия» японских военных, были обычными проститутками. Фудзиока приравнивал получение женщинами денег к «выигрышу в лотерею»[554] и требовал, чтобы японское правительство не только отозвало принесенные этим женщинам извинения, но и вообще вычеркнуло упоминание о них в японских учебниках истории.

В Японии серьезными исследованиями Нанкинской резни занимаются в основном те, кто действует вне традиционных академических сообществ, в частности внештатные авторы и журналисты. Лучший тому пример – Оно Кэндзи, простой рабочий. В 1988 году он начал расспрашивать окрестных крестьян, служивших в батальоне Айдзу Вакамацу во время нанкинских событий[555]. У холостяка Оно хватало времени, чтобы посвящать себя этой теме, поскольку у него не было семьи, а перерывы между долгими сменами на заводе составляли 36 часов. Шесть лет спустя сообщалось, что Оно Кэндзи посетил около 600 домов, расспросил 200 человек, сделал фотокопии 20 из 30 с лишним дневников и записал на видео беседы с несколькими людьми. Некоторые из его находок появились в еженедельном журнале «Сюкан Кинёби» и были названы первой работой о Нанкинской резне, основанной исключительно на японских источниках. В 1996 году он стал соавтором очень значимой книги на тему Нанкинской резни, но продолжает жить в постоянном страхе возможной мести со стороны японцев, отказываясь даже фотографироваться, чтобы не стать добычей праворадикальных фанатиков[556].

Самоцензура

В Японии цензура практикуется не только правительством, вносящим изменения в учебники, но и прессой, которая сама определяет собственную политику дозволенного к печати. Самоцензура в частном исполнении может быть во многих отношениях даже более изощренной, чем правительственная цензура, поскольку из-за ее меньшей заметности ее сложнее обнаружить.

То, что сделали дистрибьюторы со сценой Изнасилования Нанкина в фильме «Последний император», – разоблачительная иллюстрация проявлений японской самоцензуры. В 1988 году дистрибьюторская компания «Сётику Фудзи» удалила из фильма Бернардо Бертолуччи, посвященного биографии Пу И, 30-секундную сцену, изображающую один из моментов Нанкинской резни. Когда Бертолуччи это обнаружил, он, естественно, был в ярости. «Японский дистрибьютор не только вырезал всю сцену без моего разрешения и против моей воли, ничего мне не сообщив, но также заявил прессе, что мы с продюсером Джереми Томасом изначально сами предложили изуродовать фильм, – объявил он. – Это полная, отвратительная ложь»[557].

Гневная реакция Бертолуччи вынудила дистрибьюторов незамедлительно восстановить вырезанную сцену. Они по-разному оправдывали свои действия. Куботани Мотоюки, директор «Сётику Фудзи», извинялся за «путаницу и недопонимание»[558], объясняя, что его компания считала сцену с Нанкином попросту «слишком чувствительной», чтобы показывать ее в Японии. «Вырезать сцену из фильма было нашим добровольным решением. Мы понятия не имели, что это станет столь серьезной проблемой», – говорил он. Сайто Мицухиро, еще один представитель «Сётику Фудзи», сообщил репортерам, что сцена была удалена «из уважения к японским зрителям». Наканэ Такэхико, японский кинокритик, полагал, что решение вырезать сцену стало следствием как малодушия дистрибьюторов, так и угрозы насилия со стороны ультранационалистов. «Вероятно, дистрибьюторы фильма и многие владельцы кинотеатров опасались, что правые группировки могут спровоцировать беспорядки, – сообщил критик репортерам. – Некоторые из этих людей до сих пор верят, что действия Японии в Китае во время войны были частью некоего священного крестового похода».

Дебаты о Нанкинской резне

Японцы, которые находят смелость писать книги о событиях в Нанкине, часто сталкиваются с безжалостными нападками оппонентов. Возьмем, к примеру, Хору Томио и Хонду Кацуити. Хора, профессор японской истории в Университете Васэда, посетил Китай в 1966 году с целью узнать у оставшихся в живых свидетелей о зверствах японцев. Позже он опубликовал свои материалы о Нанкинской резне в нескольких книгах. Хонда Кацуити был выдающимся журналистом в «Асахи Симбун», он нарушил табу на обсуждение Нанкинской резни в японской прессе, отправившись в 1970-х и 1980-х годах в материковый Китай, чтобы взять интервью у выживших. Его находки, опубликованные сперва в «Асахи Симбун» и других журналах, позднее превратились в полноразмерные книги. Как Хора, так и Хонда пришли к выводу, что японские солдаты убили в Нанкине в 1937–1938 годах не менее 300 тысяч человек.

Оба тут же столкнулись с гневной реакцией в Японии. Одним из громогласных критиков Хоры и Хонды был ультраконсервативный автор Судзуки Акира, который бросил вызов их деятельности в статье под названием «Иллюзия Нанкинской резни». Судзуки утверждал, что некоторые данные Хонды и Хоры сфальсифицированы, что для подтверждения факта резни недостаточно исходного материала, и что Изнасилование Нанкина – всего лишь «иллюзия»[559]. Возникшая на основе его статей книга получила премию «Бунгэй Сюндзю» в области документальной литературы и расхваливалась критиками как «превосходная» и «смелая». Когда Хора опубликовал ряд опровержений слов Судзуки, несколько знаменитых японских писателей незамедлительно выступили в защиту Судзуки.

Еще одним критиком был Танака Масааки, заявлявший, будто он протеже Мацуи Иванэ. В 1984 году он опубликовал книгу «Фальсификация “Нанкинской резни”», используя материалы из военных дневников Мацуи. Обвиняя Хонду в распространении «вражеской пропаганды»[560], Танака утверждал, что, в отличие от Европы или Китая, «невозможно найти ни одного примера запланированных систематических убийств во всей истории Японии» и причина этого в том, что у японцев «иное понятие ценностей», чем на Западе или у китайцев. Ревизионисты, объединившиеся вокруг Танаки, совместно атаковали Хору и Хонду. Праворадикальный автор Ватанабэ Сёити, написавший предисловие к книге Танаки, также обрушился на Хонду за возложение вины «не только на японских офицеров и солдат того времени, но на всех японцев, включая еще не родившихся детей»[561].

Между двумя лагерями вскоре разразились яростные дебаты. Образовались либеральная «группировка резни», состоявшая из Хоры, Хонды и их сторонников, и консервативная «группировка иллюзии», возглавляемая Судзуки и Танакой. Либеральный лагерь публиковал свои находки в «Асахи Симбун» и других журналах, в то время как консерваторы вносили свой вклад в праворадикальные издания, такие как «Бунгэй Сюндзю», «Сёкун» и «Сэйрон». Либералы требовали от японского правительства принести извинения за его преступления в Китае, в то время как консерваторы считали подобные извинения оскорблением ветеранов той войны и иностранным вмешательством во внутренние дела Японии.

По иронии судьбы, попытки опровергнуть Нанкинскую резню привели к обратным результатам для самих ревизионистов, когда они начали углубляться в тему, разыскивая факты против «группировки резни». Например, в 1980 году «Кайкося», братство выпускников военных училищ, обратилось к 18 тысячам своих членов с просьбой представить свидетельские показания с целью дискредитировать нанкинские события. К позору «группировки иллюзии», многие члены «Кайкося» подтвердили подробности Нанкинской резни и описали зверства, повергшие в ужас даже твердолобых японских консерваторов. По оценкам бывшего офицера, служившего под началом Мацуи, по приказу одного из штабных офицеров были убиты около 120 тысяч пленных, хотя позднее, наверняка под давлением, он поменял это число на обтекаемое «не менее десятков тысяч»[562]. Однако его свидетельство полностью погубило изначальную цель опроса, даже побудив редактора журнала «Кайкося» написать в заключительной части, что «столь массовым незаконным казням нет никакого оправдания. Как имевший отношение к прежней японской армии, я вынужден принести глубокие извинения китайскому народу»[563].

Но самый большой конфуз был еще впереди. В 1985 году популярный исторический журнал «Рэкиси то дзинбуцу» обнаружил по крайней мере 900 ошибок и несоответствий в только что опубликованном военном дневнике Мацуи. Большинство из них были преднамеренными попытками фальсифицировать исходные документы, что вызвало скандал среди историков по всей Японии. Хуже того, автором этих правок был не кто иной, как Танака Масааки, провозглашавший себя непоколебимым критиком искажения истории.

Запугивание

Случившееся с Адзумой Сиро, первым японским ветераном, открыто признавшимся в своих преступлениях в Нанкине, является наглядным примером системы запугивания в Японии в худшем ее виде. В 1987 году он вызвал сенсацию, став первым бывшим японским солдатом, который публично принес извинения за свою роль в Нанкинской резне. Накануне своего отъезда в Нанкин для участия в проходившей каждые пять лет церемонии в память о «Великом Изнасиловании», он дал интервью репортерам газет и телевидения на пресс-конференции в Киото. Итогом стала лавина критики и смертельных угроз в его адрес. Чтобы защитить себя, Адзума уволился из своей компании и перебрался вместе с женой в дом в крошечном селении под Киото, где держал целый арсенал оружия в виде дубинок, перцовых баллончиков, цепей и кастетов[564].

Проблемы для Мотосимы Хитоси, мэра Нагасаки, начались, когда член коммунистической партии в городском собрании спросил его, что он думает по поводу вины императора в войне. Это было 7 декабря 1988 года, в 47-ю годовщину атаки на Пёрл-Харбор. Император Хирохито медленно умирал от рака, и нация оплакивала конец эпохи Сёва, отменив праздничные мероприятия. Мотосима ответил, что, поскольку он читал отчеты о войне из-за рубежа и сам служил солдатом, он полагает, что император несет за войну полную ответственность. Реакция на его заявление последовала незамедлительно. На следующий день разгневанные депутаты городского собрания и местное отделение Либерально-демократической партии потребовали от мэра взять свои слова обратно. Но Мотосима отказался, заявив, что не может «предать собственную душу»[565].

Его противники организовали яростную кампанию по преследованию и запугиванию, рассчитывая поставить мэра на колени. Либерал-демократы не только отвергли его как советника их организации, но и убедили губернатора префектуры отказаться от политического сотрудничества с мэром. Праворадикальные группировки даже призывали к убийству Мотосимы. 19 декабря 1988 года 24 группы ультранационалистов проехали по Нагасаки в 30 грузовиках с громкоговорителями, требуя «божественного возмездия отступнику». Два дня спустя количество групп демонстрантов в Нагасаки возросло до 62, а количество грузовиков с громкоговорителями – до 82. Представители многочисленных консервативных организаций, включая управление синтоистских храмов, призывали к отстранению Мотосимы от должности. Меньше чем через две недели после смерти Хирохито, 7 января 1989 года, праворадикальный фанатик выстрелил Мотосиме в спину. Пуля пробила легкое, но мэр чудом выжил. Покушение на убийство возбудило экстремистов по всей стране, многие из которых объявили случившееся ни много ни мало как «божественной карой».

Эпилог

Изнасилование Нанкина стало лишь одним из эпизодов в долгой саге японского варварства на протяжении девяти лет войны. До великой резни Япония уже «прославилась» как первая страна в Азии, нарушившая табу и использовавшая авиацию не только на поле боя, но и как средство для терроризирования гражданского населения. Затем ее вооруженные силы начали кампанию по истреблению мирных людей, которая началась в Шанхае, прокатилась через Нанкин и продолжилась в глубине материка.

Хотя японского эквивалента «окончательного решения» для китайского народа не существовало, императорское правительство проводило политику поголовного уничтожения жителей определенных регионов Китая. Одной из самых смертоносных была политика «трех всех» («Грабь всех, убивай всех, жги всех»[566]) в Северном Китае, где с японцами яростно и действенно сражались партизанские отряды китайских коммунистов. В своем дневнике один японский полковник описывает жестокую простоту данной политики: «Я получил приказ от вышестоящего офицера, что каждый житель этой местности должен быть убит»[567].

Итогом стала массовая террористическая кампания 1941 года, целью которой было истребить всех в сельской местности Северного Китая, в результате чего население этого региона сократилось с 44 до 25 миллионов человек. По крайней мере один пишущий на тему Китая автор, Джулиус Арчер, считает, что японцы убили большую часть из 19 миллионов человек, бесследно исчезнувших в этом регионе. Хотя другие ученые полагают, что некоторые из них могли бежать в более безопасные места[568]. Р. Дж. Раммел, автор «Кровавого столетия Китая», отмечает, что даже если жертвы убийств составляли лишь пять процентов потерь населения, это все равно означает почти один миллион китайцев[569].

Японцы также проводили безжалостные эксперименты по применению биологического оружия против китайцев. Некоторые из них носили характер карательных мер против китайских селений, подозревавшихся в помощи американским летчикам во время налета Дулиттла на Токио в апреле 1942 года. В местах, которые могли служить посадочными площадками для бомбардировщиков, японцы уничтожили четверть миллиона гражданских и распахали все китайские аэродромы на территории в 20 тысяч квадратных миль[570]. Как и в других местах, во время войны подвергались заражению целые города и регионы. Нам теперь известно, что японские летчики разбрасывали блох – носителей бактерий чумы – над крупными городами, такими как Шанхай, Нинбо и Чандэ, а в реки, колодцы, водохранилища и дома разбрасывали склянки с болезнетворными микробами холеры, дизентерии, тифа, чумы и сибирской язвы[571]. Японцы также подмешивали смертельные бактерии в продукты, заражая китайское гражданское население и военных. Вокруг лагерей разбрасывали зараженные тифом пирожные, соблазняя голодных крестьян, а тысячам китайских военнопленных перед их освобождением выдавали зараженные шинели.

Окончательное количество умерших в результате этих действий выглядит почти невероятным – от полутора до шести миллионов человек. Р. Дж. Раммел приводит относительно скромную оценку в четыре миллиона погибших, из которых все, кроме 400 тысяч, были гражданскими. Однако он отмечает, что многие миллионы умерли от голода и болезней, вызванных в основном японскими грабежами, бомбардировками и медицинскими экспериментами. Если добавить к общему числу эти смерти, можно сказать, что японцы убили во время войны с Китаем свыше 19 миллионов человек[572].

* * *

Большинство не в силах в точности представить, о чем думали японские солдаты и офицеры, совершая подобные зверства. Но многие историки, очевидцы, выжившие и сами исполнители строили теории насчет того, что стало причиной столь необузданной жестокости японской императорской армии.

Некоторые японские ученые полагают, что ужасы резни в Нанкине и прочих бесчинств времен китайско-японской войны были вызваны феноменом, именуемым «переносом насилия»[573]. По словам Танаки Юки, автора книги «Неизвестные ужасы: японские военные преступления во Второй мировой войне», тогдашняя японская армия обладала предпосылками для столь бесчеловечного поведения с самого момента ее создания по двум причинам: произвола и жестокости, которые позволяли себе военные по отношению к собственным офицерам и солдатам, и иерархической природы японского общества, в котором статус определялся близостью к императору. До вторжения в Нанкин японские военные подвергали своих солдат постоянным унижениям. Японские солдаты были вынуждены стирать офицерам нижнее белье или смиренно стоять, пока командиры избивали их до крови[574]. Словно на языке Оруэлла, рутинное избиение японских солдат, или «бэнтацу», именовалось офицерами «проявлением любви», а жестокая дисциплина в японском флоте, поддерживавшаяся посредством «тэккэн сэйсай», или «железного кулака», часто называлась «ай-но-мути», или «любовным кнутом»[575].

Часто высказывалось предположение, что те, кто имел меньше всего власти, зачастую оказывались наибольшими садистами, получив право распоряжаться жизнью и смертью тех, кто стоял еще ниже их в иерархии, и порожденная этим злость внезапно находила выход, когда японские солдаты отправлялись за границу. В чужих землях или колонизированных территориях японские солдаты – представители императора – наслаждались огромной властью над местным населением. В Китае даже самый ничтожный японский рядовой считался высшим по отношению к самому могущественному и прославленному местному жителю, и легко понять, каким образом годы подавленной злобы, ненависти и страха перед начальством выплеснулись в неуправляемое насилие в Нанкине. Японский солдат вынужден был молчать, пока его командиры поступали с ним так, как им хотелось, а теперь он мог поступать с китайцами так, как хотелось ему самому.

Вторым фактором, побуждавшим к жестокости, ученые считают крайнее презрение, с которым многие японские военные относились к китайцам – презрение, порожденное десятилетиями пропаганды, обучения и воспитания. Хотя японцы и китайцы обладают сходными, если не идентичными, расовыми чертами (что, по мнению японских ультранационалистов, могло угрожать японскому представлению о себе как о единственных в своем роде), в императорской армии были те, кто рассматривал китайцев как недочеловеков, убивать которых с моральной точки зрения почти то же самое, что давить жуков или резать свиней. Собственно, как до, так и во время войны японские военные на всех уровнях очень часто сравнивали китайцев со свиньями. Например, один японский генерал сказал корреспонденту: «Если честно, ваш взгляд на китайцев полностью отличается от моего. Для вас они люди, в то время как для меня они не более чем свиньи»[576]. Японский офицер в Нанкине, который связывал китайских пленных группами по десять человек, сталкивал их в яму и сжигал живьем, оправдывал свои действия словами, что чувствовал при этом то же самое, как если бы резал свиней[577]. В 1938 году японский солдат Адзума Сиро писал в своем нанкинском дневнике, что «свинья теперь ценнее, чем жизнь [китайского] человека – свинью хотя бы можно съесть»[578].

Третьим фактором была религия. Наделив насилие священным смыслом, японская императорская армия сделала насилие столь же могущественным культурным посылом, как и тот, что двигал европейцами во времена крестовых походов и испанской инквизиции. «Каждая пуля должна быть заряжена Путем Империи, а острие каждого штыка должно нести на себе Национальную Добродетель», – заявлял один японский генерал в своей речи в 1933 году[579].

Мало кто из японцев сомневался в справедливости их миссии в Китае. Нагатоми Хакудо, бывший японский солдат, участвовавший в Нанкинской резне, говорил, что его воспитывали в вере в то, что император естественным образом является мировым правителем, что японцы расово превосходят весь остальной мир и что предназначение Японии состоит в том, чтобы править Азией. Когда местный христианский священник спросил его: «Кто выше, Бог или император Японии?», тот не сомневался, что верный ответ – «император»[580].

Имея на своей стороне превосходящее Бога существо, японская армия могла сделать следующий шаг – принять на веру, что война и даже сопровождающее ее насилие в конечном счете принесут пользу не только Японии, но и ее жертвам. Некоторые воспринимали жестокость как необходимый инструмент для достижения японской победы, которая послужит всем и поможет создать лучший Китай в японской «великой восточноазиатской сфере совместного процветания». Подобное отношение отражается в поведении японских учителей и офицеров, которые бессмысленно избивали своих учеников и солдат, утверждая в промежутках между ударами, что все это лишь для их же блага.

Возможно, именно генерал Мацуи Иванэ лучше всего подытожил господствовавший в японской ментальности самообман, когда пытался оправдать зверства японцев в Китае. Прежде чем отправиться в 1937 году в Шанхай, он сказал своим сторонникам: «Я иду на фронт не для того, чтобы сражаться с врагом, но с теми же мыслями, какие могут быть у того, кто намерен умиротворить своего брата»[581]. Позже он скажет о вторжении в Китай:

Борьба между Китаем и Японией всегда была схваткой между братьями в «азиатской семье». Все эти дни я верил, что нам следует рассматривать эту борьбу как способ заставить китайцев всерьез задуматься. Мы поступаем так не потому, что ненавидим их, – напротив, мы очень их любим. Примерно так же, как в семье, где старший брат больше не в состоянии терпеть проказы непослушного младшего и вынужден его выпороть, чтобы тот вел себя как следует[582].

Каким бы путем ни пошла послевоенная история, Изнасилование Нанкина навсегда останется пятном на чести человечества. Но особенно отвратительным это пятно выглядит потому, что в его историю так и не вписана последняя глава. Даже в 1997 году японцы как нация все еще пытаются похоронить жертв Нанкина – не в земле, как в 1937 году, но в историческом забвении. Сколь бы позорным это ни казалось, но история Нанкинской резни практически неизвестна на Западе, поскольку мало кто пытался ее документировать и систематически изложить общественности.

Эта книга задумывалась как попытка спасти жертв резни от еще большего уничижения со стороны японских ревизионистов и написать мою собственную эпитафию для сотен тысяч безымянных могил в Нанкине. В итоге она стала моим личным исследованием темной стороны человеческой природы. Нанкин преподает нам несколько важных уроков, и один из них состоит в том, что налет цивилизации крайне тонок. Некоторые считают японцев особо зловещей расой людей, которые никогда не изменятся. Но после прочтения нескольких шкафов документов о японских военных преступлениях, а также о жестокостях древних времен из пантеона мировой истории я вынуждена была прийти к выводу, что поведение японцев во время Второй мировой войны – не столько вина опасного народа, сколько опасного правительства в уязвимой культуре в тяжелые времена, способного внушать извращенные идеи тем, кому говорят иное их человеческие инстинкты. Изнасилование Нанкина следует воспринимать как предупреждение, иллюстрацию того, насколько легко превратить людей в эффективные машины для убийства, способные подавлять все лучшее в себе.

Еще один урок, который можно извлечь из Нанкина, заключается в роли власти в геноциде. Те, кто изучал сходные черты массовых убийств на протяжении всей истории, отмечал, что сосредоточение всех полномочий в руках отдельных людей само по себе смертельно опасно, и лишь благодаря ощущению абсолютной, ничем не сдерживаемой власти становятся возможными зверства наподобие Нанкинской резни. В 1990-е годы Р. Дж. Раммел, возможно, величайший мировой авторитет в области «демоцида» (придуманный им термин, объединяющий как геноцид, так и поощряемые правительством массовые убийства), завершил систематическое исследование злодеяний как в XX веке, так и в древние времена. Это впечатляющий труд, который он подытожил вариацией на тему знаменитой фразы лорда Эктона: «Власть убивает, а абсолютная власть убивает абсолютно». Как обнаружил Раммел, чем менее ограничена власть внутри правительства, тем вероятнее, что правительство станет руководствоваться прихотями или психологически обусловленными темными желаниями своих лидеров для ведения войн с другими народами[583]. Япония не была исключением, и зверства, подобные Нанкинской бойне, можно рассматривать как предсказуемый, если не неизбежный, результат скатывания в авторитарный режим, где господствует военная и имперская элита, а весь народ вынужден реализовывать изуверские цели меньшинства, обладающего неограниченной властью.

Есть еще и третий урок, возможно, самый печальный из всех. Он состоит в пугающей легкости, с которой разум способен принять геноцид, превращая всех нас в пассивных наблюдателей невообразимых событий. Изнасилование Нанкина было темой для первых полос газет во всем мире, но большая часть мира ничего не предпринимала и просто наблюдала, как шло истребление целого города. Международная реакция на зверства в Нанкине зловеще напоминает не столь давнюю реакцию на события в Боснии-Герцеговине и Руанде – пока тысячи людей погибали невероятно жестокой смертью, весь мир смотрел Си-эн-эн и лицемерно заламывал руки. Можно говорить, что Соединенные Штаты и другие страны не смогли вмешаться раньше, чтобы помешать нацистам проводить в жизнь свое «окончательное решение», поскольку геноцид происходил под покровом «военной тайны» и со столь холодной эффективностью, что, пока солдаты союзников не освободили лагеря и не увидели собственными глазами масштабы творившегося кошмара, большинство людей не могли воспринять поступавшие сообщения как суровую реальность. Но в отношении Нанкинской резни или убийств в бывшей Югославии подобных оправданий просто нет и быть не может. Зверства в Нанкине широко освещались в таких газетах, как «Нью-Йорк Таймс», а события в Боснии ежедневно появлялись на экранах телевизоров практически в каждом доме. Вероятно, некое свойство человеческой природы позволяет превратить в банальность даже самые невообразимые злодеяния, если они происходят достаточно далеко, чтобы представлять угрозу личной безопасности и комфорту.

Как это ни печально, мир все еще наблюдает в роли пассивного зрителя за вторым японским надругательством – отказом японцев принести извинения за свои преступления в Нанкине или признать их. Не привлекают внимания мирового сообщества и попытки японских экстремистов стереть это событие из истории Второй мировой войны. Чтобы лучше представить масштабы несправедливости, достаточно сравнить послевоенную компенсацию со стороны Японии и Германии по отношению к их жертвам той войны. Разумеется, деньги сами по себе не в состоянии вернуть жизнь убитым или стереть из памяти пытки, которым подверглись выжившие, но они, по крайней мере, являются мерой осознания причиненного жертвам зла.

К 1997 году германское правительство выплатило не менее 88 миллиардов немецких марок в качестве компенсации, и выплатит еще 20 миллиардов к 2005 году[584]. Если учесть все деньги, которые немцы заплатили в виде компенсации отдельным жертвам, возмещения за утраченную собственность, пенсии, выплаты на основе государственных распоряжений, а также, в соответствии с договорами с Израилем и 16 другими странами, о возмещении причиненного во время войны ущерба – в сумме получается почти 124 миллиарда немецких марок, или почти 60 миллиардов долларов. Японцы не заплатили за свои преступления во время вой-ны практически ничего. В эпоху, когда даже швейцарцы вложили миллиарды долларов в создание фонда для возмещения того, что было украдено с еврейских банковских счетов, многие ведущие государственные деятели в Японии верят (или делают вид, что верят), будто их страна не совершила ничего такого, что требовало бы материальной компенсации или даже простых извинений, и утверждают, что многие из худших злодеяний, в которых обвинялось их правительство, никогда не происходили, и все свидетельства их преступлений сфабрикованы китайцами и прочими ненавистниками Японии.

Японское правительство придерживается позиции, что все вопросы военных репараций были решены посредством подписанного в Сан-Франциско мирного договора 1952 года. Но при внимательном чтении договора оказывается, что вопрос этот был лишь отложен до улучшения финансового положения Японии. «Официально признано, что Япония должна выплатить репарации Союзным силам, – говорится в статье 14 пятой главы договора. – Вместе с тем также признано, что ресурсов Японии в данный момент недостаточно, чтобы при поддержании жизнеспособной экономики полностью выплатить репарации за причиненный ущерб и страдания».

По величайшей иронии судьбы времен холодной войны Япония не только избежала ответственности за невыплату репараций, но и получила миллиарды долларов в виде помощи от Соединенных Штатов, превращавшей их бывшего врага в экономически развитую державу и соперника. Сейчас Азия весьма озабочена перспективой возрождения милитаризма среди японцев. При администрации Рейгана Соединенные Штаты подталкивали Японию к наращиванию ее военной мощи, что встревожило многих пострадавших от японской агрессии в годы войны. «Те, кто игнорирует историю, становятся ее жертвами, – предупреждал Карлос Ромуло, служивший адъютантом генерала Дугласа Макартура во время Второй мировой войны и хорошо понимавший дух соперничества, порожденный японской культурой. – Японцы – весьма решительный и упорный народ. В конце Второй мировой войны никто не думал, что Япония станет ведущей экономической державой, но оказалось именно так. Если дать им шанс стать могущественной военной державой – они ею станут»[585].

Но холодная война закончилась, Китай быстро развивается из зародыша коммунизма, а другие азиатские нации, пострадавшие от Японии во время войны, могут бросить ей вызов, приобретая все больший вес на международной экономической арене. В последующие несколько лет мы вполне можем стать свидетелями существенного роста общественной активности, связанной с прежними японскими военными преступлениями. Американское общество становится все более азиатским в демографическом плане. И, в отличие от своих родителей, карьера которых была сосредоточена в основном на научных областях, молодое поколение американцев и канадцев китайского происхождения быстро приобретает влияние в области права, политики и журналистики – профессий, исторически мало представленных азиатами в Северной Америке.

Осведомленность общества о Нанкинской резне существенно возросла с тех пор, как я начала работу над этой книгой. В 1990-е годы вышло немало романов, исторических трудов и газетных статей о тех событиях: массовых убийствах, «женщинах для удовольствия», японских медицинских экспериментах над мирными жителями и прочих японских зверствах времен Второй мировой. В 1997 году школьный округ Сан-Франциско планирует включить историю Нанкинской резни в свою программу, а у китайских застройщиков даже есть проект строительства музея китайского холокоста.

Когда написание этой книги близилось к завершению, правительство США начало реагировать на требования активистов заставить Японию пересмотреть отношение к ее военному прошлому. 3 декабря 1996 года департамент юстиции составил перечень японских военных преступников с целью запретить им въезд в страну. В апреле 1997 года бывший посол США Уолтер Мондейл сообщил прессе, что Япония должна честно и прямо взглянуть на свою историю, и выразил желание, чтобы Япония полностью извинилась за свои военные преступления[586]. Изнасилование Нанкина даже упоминается в законе, который скоро будет вынесен на обсуждение Палаты представителей США. В течение весны 1997 года законодатели вместе с активистами-правозащитниками работали над проектом закона, который должен осудить Японию за ненадлежащее обращение с американскими и другими пленными во время Второй мировой войны, а также потребовать официальных извинений и компенсации для ее жертв[587].

Движение за то, чтобы заставить правительство Японии взглянуть в лицо правде о наследии ее правителей времен войны, приобретает поддержку даже в самой Японии, где официальное отрицание военных зверств вызвало немалое чувство стыда и замешательства среди тех граждан, кому не свойственно чувство японской исключительности. Не желающее молчать меньшинство убеждено, что их правительство должно признать свое прошлое, если оно рассчитывает за-воевать доверие своих соседей в будущем. В 1997 году Японское общество примирения выпустило следующее заявление:

В прошлой войне Япония вела себя высокомерно и жестоко, действовала как агрессор в других азиатских странах и принесла страдания огромному количеству людей, особенно в Китае. В течение 15 лет, начиная с 1930-х годов, Япония продолжала вести войну против китайцев, приведшую к десяткам миллионов жертв. Мы искренне хотели бы извиниться за прошлые ошибки Японии и попросить у вас прощения[588].

Нынешнее поколение в Японии стоит перед критически важным выбором. Они могут и дальше обманывать себя, будто японская агрессия была священной и справедливой вой-ной, которую Япония проиграла лишь из-за американского экономического могущества, или могут полностью порвать с кошмарным наследием их нации, признав правду: мир стал лучше, оттого что Япония проиграла войну и не смогла навязать свою жестокую «любовь» еще большему количеству людей. Если нынешние японцы ничего не предпримут, чтобы защитить истину, они рискуют остаться в истории столь же запятнанными, как и их предки военных лет.

Япония несет на себе не только юридическое бремя, но и моральное обязательство признать зло, совершенное ею в Нанкине. Как минимум, японское правительство должно принести официальные извинения жертвам, выплатить репарации тем, чья жизнь была разрушена во время тех событий, и, что самое важное, рассказывать будущим поколениям японских граждан об истинных фактах резни. Эти запоздалые шаги крайне важны для Японии, если она рассчитывает заслужить уважение международного сообщества и закрыть одну из темных глав своей истории.

Эпилог к изданию 2011 года

Бретт Дуглас, 23 сентября 2011 г.

Когда я впервые встретил мою будущую жену Айрис Чан в октябре 1988 года, это была прекрасная, очаровательная и полная жизни девушка с сияющими глазами. И я нисколько бы не удивился, если бы кто-то сказал мне, что когда-нибудь она напишет бестселлер, который будет переведен на 15 языков. Удивляет же меня то, что я теперь пишу эпилог к «Изнасилованию Нанкина» через семь лет после ее смерти. Зная энергию, страсть и напористость 30-летней Айрис, я считал, что она, скорее всего, точно так же будет писать выдающиеся книги в 80 или 90.

Когда мы познакомились, нам хватило нескольких свиданий, чтобы понять, что мы идеальная пара. Судьба подарила нам 16 счастливо прожитых вместе лет. На момент написания этих строк о жизни Айрис опубликованы две книги: «В поисках Айрис Чан» Паулы Камен и «Женщина, которая не могла забыть» ее матери, Ин-Ин Чан. Это замечательные книги, и я советую тем, кто хочет побольше узнать об Айрис, их прочесть. Жизнь Айрис оборвалась слишком рано, и, поскольку она не была публичной персоной, большая часть ее жизни и смерти окутана некоей тайной. Я благодарен издательству Basic Books за предоставленную мне возможность заполнить эти пробелы и приоткрыть покров тайны, связанной с жизнью Айрис, чтобы сохранить ее наследие и наследие ее книг.

* * *

Книга «Женщина, которая не могла забыть» Ин-Ин Чан подробно и достоверно описывает жизнь Айрис, и у меня нет никакого желания пытаться что-то добавить. Сосредоточусь лишь на нескольких факторах, которые, как я полагаю, привели ее к успеху. Оба ее родителя были докторами Гарварда, в течение всей своей карьеры занимавшимися научными исследованиями. Соответственно, Айрис с раннего возраста превыше всего ценила интеллектуальное развитие. В юности она проводила тысячи часов в библиотеке Университета Иллинойса и других местных библиотеках, учась быстро читать и обрабатывать информацию. Айрис составила исчерпывающий список всех книг, получивших Нобелевскую и Пулитцеровскую премии, и фильмов, получивших «Оскар», после чего методично прочитала и просмотрела их все до единого, тратя на это все свои выходные дни.

Айрис училась в средней школе при Университете Иллинойса, крошечной академической скороварке, основной контингент которой составляли дети преподавателей, прошедшие строгий вступительный экзамен. Из этой школы вышли несколько нобелевских лауреатов, а многие другие ее выпускники просто добились выдающихся успехов в науке. В 1985 году Айрис в числе немногих женщин поступила на программу по математике и вычислительной технике Университета Иллинойса в Урбана-Шампейн. Она прошла весь путь до выпуска всего за три года, но сменила профиль на журналистику всего за несколько часов до защиты диплома. В то время девушки относительно редко изучали математику и вычислительную технику, столь же редко кто-то столь быстро завершал всю программу обучения и крайне редко с легкостью менял профиль в последний момент.

Можно было бы ожидать, что тот, кто сменил профиль почти три года спустя, будет существенно отставать от сокурсников, но Айрис вскоре нагнала разницу и получила право на стажировку в «Ньюсуик», «Ассошиэйтед Пресс» и «Чикаго Трибюн». Работая в «Трибюн», она обнаружила, что настоящая ее страсть – писать длинные тематические статьи, и поступила на престижную программу писательских семинаров в Университете Джонса Хопкинса. Там, в возрасте всего 22 лет, она познакомилась со своим редактором, а позднее агентом, Сюзан Рабинер. Сюзан предложила ей тему, и Айрис начала работать над своей первой книгой, «Нить шелкопряда».

Получив степень в Университете Джонса Хопкниса, она перебралась в Санта-Барбару, штат Калифорния, где и стала жить со мной. Айрис всегда интересовалась кинематографом, поэтому она отправила портфолио с фотографиями в агентство по отбору массовки в фильмы, и вскоре ее выбрали на роль танцовщицы на видеостудию «Эм-Си Хаммер». Однако на следующий же день Айрис предложили грант от фонда Макартура, и она отказалась от предыдущего предложения. Мы считали, что это, вероятно, первый случай, когда кто-то отказался по этой причине от работы на «Эм-Си Хаммер». Айрис приняла верное решение: в итоге она выиграла грант фонда Макартура.

Позже Айрис еще выиграла грант от Национального научного фонда для продолжения ее работы над «Нитью шелкопряда». Что по-настоящему удивительно, у Айрис не было ученой степени, и она не имела никаких формальных связей с каким-либо университетом или исследовательским учреждением.

Помимо красоты, ума и образования успеху Айрис во многом способствовали два других фактора. Она никогда не стеснялась просить у кого-либо, сколь бы знаменит тот ни был, помощи или совета и постоянно старалась совершенствоваться. Например, в 1991 году Айрис сильно нервничала из-за того, что ей придется произнести короткий тост перед двумя сотнями людей на нашем свадебном торжестве. Однако она осознанно работала над своим ораторским искусством, и к тому времени, когда в 1997 году было опубликовано «Изнасилование Нанкина», она сумела удерживать внимание тысячи человек в течение часа с лишним, рассказывая о своих книгах.

В первые десять лет нашей совместной жизни для меня было истинным удовольствием наблюдать, как Айрис превращается из порой робкой и замкнутой личности в «Супер-Айрис», знаменитого автора и серьезного историка, способного писать бестселлеры, покорять публику своими выступлениями и выигрывать дебаты на национальном телевидении. И куда печальнее было видеть, как «Супер-Айрис» быстро сдается под натиском душевной болезни летом 2004 года.

* * *

До сих пор остается ряд мифов и недопониманий относительно жизни и карьеры Айрис Чан. Даже у меня все еще есть несколько вопросов. Могу, однако, привести сведения, которые, полагаю, внесут ясность для читателей этой книги. Первое недопонимание касается того, имел ли место момент «Эврика!». В конце 1994 года Айрис побывала на конференции в Купертино, штат Калифорния, где увидела фотографии Нанкинской резни. Есть распространенный миф, будто Айрис, увидев фото, именно тогда решила написать книгу о тех зверствах. Выглядит достаточно красиво, но полностью противоречит тому, как работала Айрис. Она методично вела список возникавших у нее идей книг, который к 2004 году вырос до 400 потенциальных проектов. Айрис слышала рассказы о Нанкинской резне в детстве от своих родителей. Вскоре после того, как мы начали встречаться в октябре 1988 года, она говорила мне о своем желании написать книгу о Нанкинской резне. Едва закончив окончательный черновик своей первой книги «Нить шелкопряда», она решила, что атака японцев на Нанкин – самая многообещающая тема для ее второй книги, и тут же взялась за работу. Месяц спустя, осенью 1994 года, она побывала на конференции в Купертино, где встретилась с группой активистов, спонсировавших мероприятие. Она видела множество фотографий жертв и познакомилась со многими людьми, готовыми помочь ей в исследовательской работе. Однако каким-то образом возникла идея, будто бы на написание книги ее вдохновили увиденные на конференции фотографии, и миф этот продолжал разрастаться. Айрис никогда не принимала подобных импульсивных решений. Написание «Изнасилования Нанкина» она планировала несколько лет и уже работала над книгой к тому моменту, когда посетила конференцию.

Другой миф заключается в том, что тематика «Изнасилования Нанкина» и Батаанского марша смерти способствовала ее душевному надлому и смерти. Айрис закончила «Изнасилование Нанкина» в начале 1997 года, но реальные признаки душевной болезни проявились у нее лишь в 2004-м. Работая над «Изнасилованием Нанкина» и материалами о Батаанском марше смерти, она ознакомилась с гигантским объемом информации. Она практически ежедневно сообщала мне о своих успехах, а также обсуждала материалы со своими родителями и несколькими близкими друзьями. По моему впечатлению, изучение фотографий и чтение материалов не только не вгоняло ее в депрессию, но и придавало ей энергию, способствуя как можно лучшему изложению истории событий. Она сожалела, что жители Нанкина, столь сильно пострадавшие в 1937–1938 годах, все еще живут в серьезной бедности 60 лет спустя. Она близко сошлась со многими ветеранами Батаанского марша смерти, пострадавшими от рук японцев в 1942–1945 годах. Многие из этих ветеранов Батаана были такими же мальчишками из городков Среднего Запада, как и я или многие из друзей ее детства. Большинству из них к тому времени было уже за 80, и к 2004 году многие умерли или были неизлечимо больны. За все время я видел единственный раз, как Айрис плакала в связи с работой, когда узнала о смерти одного из ветеранов Батаана, с которым подружилась.

Еще одно заблуждение – будто ее душевной болезни поспособствовала двойная нагрузка в виде работы и материнства. В течение двух лет с рождения нашего сына до ее нервного срыва о ребенке заботилась постоянная няня, которая также занималась всей готовкой, уборкой, стиркой и покупками. Немало времени на заботу о Кристофере тратил я сам, к тому же нам помогали родители, как мои, так и мать Айрис. Трудно представить, что кто-то мог быть в большей степени избавлен от проблем ухода за ребенком и работы по дому, чем Айрис.

И еще миф – будто к ее болезни и смерти причастны ЦРУ и правительство США. Айрис сама в это верила, поскольку ее принудительно поместили против ее воли в психиатрическую лечебницу в Луисвилле. Для нее это было кошмарным испытанием, и после нескольких дней почти без еды, воды и сна она решила, что за этим стоит американское правительство. Она рассказывала об этом нескольким людям в последние три месяца своей жизни, но я не видел ни одного повода так думать, равно как и доказательств, которые могли бы подтвердить ее слова.

Последний миф состоит в том, что за самоубийство Айрис каким-то образом несет ответственность японское правительство. В жизни Айрис имелось немало причин опасаться японцев. Ее родители и их семьи испытали на себе японское вторжение и оккупацию Китая в 1937–1945 годах, и Айрис в детстве слышала жуткие рассказы о зверствах японских солдат. Во время работы над «Изнасилованием Нанкина» она общалась со многими, пережившими японское вторжение в Китай. Когда она совершала турне, рекламируя свои книги, к ней обращались многие бывшие военнослужащие США, а также корейцы, китайцы, тайваньцы, вьетнамцы, малайцы и филиппинцы, рассказывая кошмарные истории о японской оккупации и делясь своими страхами перед японским правительством. Ее постоянно атаковали японские активисты и пресса. В 1998–1999 годах, когда она активно продвигала книгу «Изнасилование Нанкина», она получила немало писем с угрозами и оскорблениями. В то время почти все события в жизни Айрис давали ей повод опасаться японцев, и эти страхи лишь подкреплялись. Со временем поток писем с угрозами сократился, а затем почти полностью иссяк, после того как она сосредоточилась на следующей своей книге, «Китайцы в Америке». За все 13 лет, что я прожил с Айрис, я ни разу не видел, чтобы кто-то из Японии физически ей угрожал или как-то способствовал своими действиями ее душевному срыву или самоубийству.

Многие предполагали, что Айрис уже страдала психическим заболеванием еще до 2004 года. Отчасти подобное ощущение может быть связано с ее биографией, а отчасти – с ее карьерой и жизненным выбором. Родители Айрис пережили японское вторжение в Китай и гражданскую войну между коммунистами Мао и националистами Чан Кайши. Они рассказывали Айрис о многих кошмарах, которым были свидетелями или о которых слышали от очевидцев. За время своей писательской карьеры она исследовала геноцид армян, приход к власти нацистов и преследование ими евреев, многочисленные зверства времен Второй мировой войны, гражданскую войну в Китае, «большой скачок» и «культурную революцию». В последние несколько лет ее жизни правительство США предприняло ряд действий, крайне встревоживших Айрис, особенно нападение США на Ирак в 2003 году. В неменьшей степени на нее подействовали штурм секты «Ветви Давидовой» с последовавшим убийством, бомбардировка администрацией Клинтона многих стран Ближнего Востока во время скандала с Моникой Левински, «гуманитарная бомбардировка» в Косово, враждебность администрации Буша по отношению к Китаю в 2001 году, потеря права на частную жизнь и личные свободы вследствие Патриотического акта, а также заключение на неопределенный срок в тюрьму подозреваемых террористов без предъявления им обвинения. Айрис рассматривала все это как прогрессирующие перемены, ведущие Соединенные Штаты к превращению в общество, способное на жестокости, аналогичные тем, которые она исследовала. Она часто становилась инициатором долгих дискуссий на эти и подобные им темы, а также о возможных катастрофических последствиях в случае продолжения текущих тенденций. На публике Айрис всегда сдерживала свои чувства, но в частных беседах часто весьма эмоционально обсуждала важные для нее вопросы. Участник подобных разговоров с Айрис вполне мог счесть ее поведение чем-то вроде мании. Думаю, это связано с тем, что она страстно увлекалась множеством тем и обладала достаточной энергией и умом, чтобы агрессивно отстаивать свою точку зрения. Но в этом смысле я не замечал никаких особых перемен в ее поведении с 1998 по 2004 годы.

Айрис больше интересовала цель, чем отношения, и она часто больше сосредоточивалась на решении своих задач, чем на том, как ее воспринимают другие люди. Это вызывало определенные проблемы в начале ее карьеры, когда от нее ожидалось уважительное или даже подобострастное отношение к работодателям, коллегам, редакторам и издателям. Однако после публикации «Изнасилования Нанкина» она поняла, что ей больше незачем на кого-то работать, поскольку ее опыт писателя и оратора пользуется спросом. Мало кто мог пользоваться в возрасте 30 лет такой свободой в выборе занятия. Работа на компанию или организацию во многом вынуждает людей приспосабливаться. В то время как работники почти постоянно находятся в обратной связи со своими начальниками и коллегами, Айрис не имела таковой последние 13 лет ее жизни. Думаю, то, что некоторые могли воспринимать как необычное поведение, было не результатом душевного расстройства, а отражением того факта, что ей повезло иметь возможность вести себя так, как она пожелает.

Книжные турне отнимали у нее немало сил. Ближайшая аналогия, которую я мог бы привести, – турне рок-звезды. Почти каждое утро, проснувшись, Айрис ехала в аэропорт, летела в новый город, проводила мероприятие по презентации книги, посещала приемы и лишь поздно вечером добиралась до отеля. На мероприятиях люди часто рассказывали ей жуткие истории о том, что случалось с попавшими в японский плен и жившими на оккупированных японцами территориях гражданскими во время Второй мировой войны. Так зачастую повторялось много дней подряд. Айрис вела подобный образ жизни большую часть 1998 года, первую половину 1999-го, шесть недель в 2003-м и пять недель в 2004-м. Большинство встречавшихся с ней в последние семь лет ее жизни общались с ней именно тогда.

* * *

Многие рассуждали о том, что привело к душевному расстройству Айрис. Я сам этого не знаю. Могли сыграть свою роль несколько различных факторов. Возможно, она имела генетическую предрасположенность к психическому заболеванию. Как и Айрис, одна из ее родственниц успешно делала карьеру до 30 лет с небольшим, когда вдруг внезапно все рухнуло и работать она больше не смогла. В первые минуты нашего знакомства она показалась мне весьма приятной женщиной, но вскоре она перевела разговор на тех, кто ее ненавидит и хочет убить. Ее мучили те же самые мысли, которые донимали Айрис в последние три месяца ее жизни.

Летом 1999 года Айрис наконец завершила длившиеся полтора года презентации «Изнасилования Нанкина». Она намеревалась побыть дома, чтобы отдохнуть и набраться сил, и мы попытались завести ребенка. В последующие несколько месяцев у Айрис случилось несколько выкидышей, что привело к серьезным гормональным сбоям, которые, как мы позже узнали, могли ускорить развитие биполярного расстройства. Она стала переменчивой и легко возбудимой, и те, кто тогда встречался с ней, не понимая, что она измотана путешествиями и гормональными перепадами, могли сделать вывод, что она душевно больна.

У Айрис также имелись необычные рабочие привычки. Из студентки она сразу стала профессиональной писательницей, и ей никогда не приходилось трудиться с девяти до пяти, как большинству американцев. За время своей карьеры она часто работала по ночам, чтобы соблюсти по большей части установленные ею же самой сроки. Чтобы добиться максимальной производительности, Айрис использовала бумажный планировщик Франклина. Когда к ней обращались с просьбой написать рекламную аннотацию для предполагаемой к изданию книги, она всегда читала эту книгу от корки до корки, а затем составляла тщательно продуманный текст аннотации. В итоге ей приходилось работать поздно по ночам, чтобы не отстать от планируемого графика над собственными проектами. Подобные рабочие привычки, несомненно, подвергали ее все большему физическому и ментальному стрессу и могли поспособствовать ее душевному расстройству.

У Айрис имелись также другие проблемы со здоровьем, такие как тромбофилия и болезнь щитовидной железы, ускорявшая метаболизм. Она как-то говорила мне, что проблемы с щитовидкой могут привести к психическому расстройству, если их не лечить. Когда у Айрис случился очередной нервный срыв, один из врачей попросил меня составить список всех витаминов и добавок, которые она принимала, поскольку неконтролируемое злоупотребление растительными добавками часто становится причиной психического расстройства. Открыв шкафчик, где она их хранила, я не поверил своим глазам. Помимо ее мультивитаминов, я обнаружил множество разнообразных бутылочек со следующими ингредиентами:

Кора Hymenaea Courbaril, шипы Tabebuia Impiginosa, кора Schinus Molle, цельная трава Peiveria Alliacea и листья Cassia Occidentalis, кора виноградной лозы «кошачий коготь», цельная трава Physalis Angulata, цельная трава Boerhaavia Diffusa, цельная трава Petiveria Alliacea, листья Cassia Occidentalis, корень Smilaxa, листья и стебли Physalis Angulata, кора Schinus Molle, листья и стебли Petiveria Alliacea, листья Mirabilis Jalapa, листья Achyrocline Satureoides, лист Urva Usi, кора Jatoba, Hymeneaea Courbaril, хлорелла, чеснок, каррагинан, L-метионин, L-цистеин, L–Lysine Hcl, активированный аттапульгит (глина), альгинат натрия, динатрий кальция ЭДТА, альфа-липиновая кислота, бетаин-ванадил, сульфат холина, инозитол, парааминобензойная кислота, рутин, лимонный биофлавоноидный комплекс, гесперидиновый комплекс, кверцетин, экстракт расторопши пятнистой, коэнзим Q-10, L-глутатион, экстракт виноградных косточек, L-карнитин, порошок артишока, порошок сока свеклы, экстракт гинкго билоба, ликопин, хондроитинсульфат А, кинза, метилсульфонилметан, таурин, L-пралин, экстракт ягод боярышника, экстракт зеленого чая, афанизоменон, пресноводные водоросли, амилаза акации, глюкомилаза, липаза, протеаза, инвертаза, диастеза солода, целлюлаза, бромелайн, лактаза, папаин, зеленая папайя, яблочный пектин, имбирь, куркума, фенхель, пузырчатка, нори, вейкеме, мята, свекла, перец хабанеро, перец халапеньо, африканский перец, китайский перец, тайский перец, корейский перец, японский перец, масло семян тыквы, лопух, листья персикового дерева, ромашка, джаборанди, листья шалфея, спирт SD и метилсалицилат йода из водорослей, люцерна, дикальций фосфат, стеариновая кислота, стеарат магния и экстракт черники.

Айрис начала презентовать «Изнасилование Нанкина» в возрасте 29 лет и закончила, когда ей был 31 год. Во время своего турне она побывала по крайней мере в 65 городах, во многих из них – неоднократно. В этом возрасте она, казалось, легко переносила тяготы путешествий. Однако ей было уже 35 и 36, когда она рекламировала книгу «Китайцы в Америке». График ее путешествий был короче, но еще напряженнее, и она не сумела полностью прийти в себя так же, как за шесть лет до этого. Та Айрис Чан, которая отправилась в книжное турне в марте 2004 года, полностью отличалась от той, что вернулась пять недель спустя.

Полагаю, к психическому срыву, случившемуся с Айрис в Луисвилле в августе 2004 года, могли в сумме привести ее длительные страхи и тревога из-за праворадикальных японских экстремистов, ее генетика, ее неоднократные выкидыши, бесчисленные бессонные ночи, требовавшие немалых сил книжные турне и растительные добавки, которые она принимала. Паула Камен писала, что одна из форм психического заболевания – неспособность контролировать собственные страхи. Далее пойдет речь о том, как обострялись страхи Айрис.

Когда у нашего сына Кристофера начали проявляться признаки аутизма, она решила, что причиной могли быть прививки. Копнув глубже, она выяснила, что прививки и лекарства, которые давали ветеранам войны в Заливе, приводили к разнообразным заболеваниям. Примерно в то же время мы посмотрели фильм «Маньчжурский кандидат» 2004 года, в котором правительство использовало контроль над разумом солдат во время войны в Заливе. Фильм лишь усилил ее тревогу. В последующие несколько дней она готовилась к деловой поездке в Луисвилл, чтобы встретиться с полковником Артуром Келли и взять интервью у выживших в Батаанском марше смерти. Вместо того чтобы спать, она несколько ночей изучала веб-сайты об аутизме, синдроме войны в Заливе и многих теориях заговора. Мы все немало беспокоились за нее к тому времени, когда она отправилась в Луисвилл, но решили, что в деловой поездке она сосредоточится на своей работе, а не на всевозможных страхах и заговорах. Однако ее разум сыграл с ней злую шутку из-за недостатка сна. Ей казалось, будто правительство пытается ее отравить, и она отказывалась от любой еды и питья, после того как уехала из дома. Состояние ее быстро ухудшалось из-за отсутствия еды, воды и сна. Она позвонила матери, и та связалась с полковником Келли. Когда полковник Келли и его жена, медсестра на пенсии, увидели, в каком состоянии находится Айрис, они вызвали скорую. Айрис до этого не была знакома с полковником Келли лично и, решив, что это заговорщики, которые хотят ее убить, попыталась бежать. Полиция и врачи доставили ее в больницу Луисвилла для обширного обследования. Айрис поместили в психиатрическое отделение, где, по ее словам, ей неоднократно угрожали санитары. К тому времени она была твердо убеждена, что они пытаются накачать ее наркотиками или отравить, и потому снова отказалась есть, пить и спать. Если бы подобный срыв случился с Айрис дома, в окружении тех, кого она любила и кому доверяла, это не стало бы для нее такой травмой. Вместо этого она решила, что те, кто пытался помочь ей в Луисвилле, – участники некоего заговора администрации Буша. В последние три месяца ее жизни нам так и не удалось ее в этом разубедить.

После того как родители Айрис привезли ее домой из больницы Луисвилла, у нас возникла проблема с поисками хорошего психиатра для ее лечения. Дело осложнялось тем, что Айрис оказалась не слишком отзывчивым пациентом. Опыт решения наших проблем с бесплодием привел к тому, что она утратила всяческое доверие к большинству врачей. Айрис столь тщательно исследовала данную тему, что потрясала своими знаниями любого из докторов, с которыми встречалась, и почти перестала их слушать. В то время нам отчаянно требовался хороший психиатр, и еще отчаяннее требовалось, чтобы Айрис следовала плану лечения, но она сопротивлялась этому на каждом шагу.

Мы с родителями Айрис сочли неплохой мыслью свести ее с группой поддержки биполярных личностей и привели ее на собрание в Стэнфордском университете. Люди, которых она там увидела, проигрывали сражение с биполярным расстройством. Почти никто из них не работал, и многие проходили курс лечения в пятый или шестой раз. Вскоре после этого ее психиатр формально диагностировал у нее биполярное расстройство личности, что означало лечение стабилизирующими настроение препаратами, а не антидепрессантами и нейролептиками. При изменении лечения риск самоубийства у душевнобольных возрастает.

После смерти Айрис ее мать, изучив прописанные дочери лекарства, выяснила, что азиаты, возможно, более чувствительны к обычно прописываемым средствам. Их почти не испытывали на азиатах, поскольку те составляли слишком небольшую долю населения США, соответственно, эти препараты могут вызвать больший риск побочных эффектов у азиатских пациентов. Вероятно, именно так произошло с Айрис. Мощные нейролептики и меняющие настроение средства, которые она принимала, похоже, вызвали у нее множество побочных эффектов.

Через два дня после постановки диагноза и изменения лечения мать Айрис обнаружила в ее сумочке брошюру из оружейного магазина по безопасному обращению с пистолетом. То был первый знак, что у нее есть планы обзавестись оружием. В ответ на наши расспросы она сказала, что считает, будто ее преследует правительство США и ей нужен пистолет для самозащиты. Сочетание встречи с находящимися под действием тяжелых лекарств пациентами с биполярным расстройством личности, такого же формального диагноза самой Айрис, изменения ее лечения и последовавших в итоге побочных эффектов стало причиной ее крайне нестабильного состояния. Родители Айрис, ее психиатр и я пытались найти успешно справлявшихся с биполярным расстройством личности людей, чтобы те поговорили с Айрис и приободрили ее, но времени оставалось мало.

После пережитого в Луисвилле Айрис твердо верила, что администрация Буша намеревается с ней расправиться. Она надеялась, что Джон Керри победит Джорджа Буша на ноябрьских выборах 2004 года, но 3 ноября было объявлено о победе Буша. Мысль о том, что ее будут преследовать еще четыре года, оказалась для нее невыносима. Расследуя ее смерть, полицейские пришли к выводу, что она на следующий же день купила свой первый пистолет.

Последним фактором, который, как я полагаю, привел к самоубийству Айрис, стало то, о чем не упоминал никто другой: гордость. В своей предсмертной записке она писала:

«Будет намного лучше, если вы запомните меня такой, какой я была в день моего триумфа как автора бестселлеров, чем вернувшейся из Луисвилла развалиной с диким взглядом».

Наедине с собой Айрис всегда отличалась скромностью. Она пять лет ездила на «Гео Метро». Если кто-то заходил к нам без приглашения, он, скорее всего, встретил бы Айрис в очках, без макияжа, в футболке и мешковатых штанах. Но когда Айрис появлялась на публике, ее прическа и макияж всегда были в идеальном порядке, она носила контактные линзы и консервативный деловой костюм и у нее всегда имелась заранее подготовленная и выученная речь. Она тратила огромное количество времени и сил на создание и поддержку своего публичного образа. Вряд ли она считала, что сможет поддерживать его и дальше, после того, что с ней случилось.

* * *

За свою короткую жизнь Айрис написала три книги. Тема первой ее книги, «Нить шелкопряда», была выбрана ее редактором в издательстве Basic Books Сюзан Рабинер. Тема последней ее книги, «Китайцы в Америке», была выбрана ее издателем в Viking Penguin. «Изнасилование Нанкина» – единственная книга, тему которой выбрала сама Айрис. Книга, которую она намеревалась написать с детства, несколько недель пробыла в списке бестселлеров и была переведена на 15 языков. У Айрис имелись достаточные финансовые средства и влияние в издательской индустрии, позволявшие ей писать что захочется всю оставшуюся жизнь. Трудно сказать, чего она смогла бы достичь, если бы продолжала писать еще 50 лет.

С тех пор как Айрис не стало, многие говорили, что она вдохновила их на продолжение ее труда. Я советовал всем желающим посетить собрания Айрис Чан в архивах Гувера Стэнфордского университета, в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре и в Университете Иллинойса. Это единственный способ в полной мере оценить огромный объем оригинальных исследований, вошедших во все три ее книги. В архивах Гувера есть список других книг, которые она планировала написать. Буду только рад, если кто-то из желающих продолжить ее наследие доведет до конца один из этих проектов.

Айрис мечтала о том, чтобы ее книги воплотились в виде документальных и художественных фильмов. Многие заявляли о намерениях снять фильм на основе «Изнасилования Нанкина», однако на тот момент, когда я это пишу, никто из продюсеров не создал ни документальный, ни художественный фильм хотя бы по одной из трех ее книг. Айрис не была верующей, но, если она сейчас смотрит на нас, вряд ли что-то иное могло бы доставить ей больше радости, чем такой фильм.

Есть множество неизвестных авторов, которые всерьез продолжают работу Айрис Чан. Когда у нашего сына Кристофера начали проявляться первые признаки аутизма летом 2004 года, вряд ли у него могла быть лучшая мать, чем та Айрис Чан, которая написала на основе своих исследований три книги за период с 1991 по 2002 год. Она наверняка сумела бы составить лучшую из возможных программ, которая помогла бы Кристоферу реализовать свой потенциал. Однако Айрис Чан в 2004 году уже страдала далеко зашедшим психическим расстройством, а когда она покончила с собой, двухлетний аутист Кристофер остался без матери. Оставшуюся после ее душевной болезни и смерти пустоту частично сумели заполнить несколько женщин. Наша соседка Сан-Ми Кабрал и ее сестра Санни Парк большую часть следующего года заботились о Кристофере как о собственном ребенке. Мать Айрис, Ин-Ин Чан, в течение двух лет готовила ему еду. Когда у Кристофера диагностировали аутизм, моя подруга Цзебин Шуй ушла с работы и перебралась к нам, став ему приемной матерью и полностью сосредоточившись на том, чтобы водить его на сеансы терапии. Наш первый врач, специалист по адаптивному поведенческому анализу Ханна Альмеда, добилась невероятных успехов, помогая Кристоферу общаться с другими людьми. Однако после того, как у Цзебин Шуй все время стало уходить на нашего новорожденного сына, а Ханна Альмеда перешла на работу в общественные школы Пало Альто, состояние Кристофера начало ухудшаться.

Именно тогда мои родители, Кен и Луанн Дуглас, продали свой дом и переехали в Нормал, штат Иллинойс, поближе к Университету Иллинойса, поскольку в нем была одна из лучших специальных образовательных программ в Соединенных Штатах. Туда же я перевез из Сан-Хосе, штат Калифорния, мою семью. Мои родители посвящали все свое время на пенсии попыткам дать Кристоферу шанс развиться до уровня нормального человека. С 2007 года врачом Кристофера стала Мелисса Уотсон, которая помогла Кристоферу больше, чем кто-либо другой. С Кристофером также работали многие другие терапевты – Ханна Гомес, Моника Бозек, Триша Фергюсон, Сюзан Конкал, Сара Конклен, Меган Уотсон, Грейс Уотсон, Анджела Уотсон, Рэчел Рэйдж, Кристин Хансбургер, Бетани Ингрум, Гэвин Мидор, многие врачи из организации «Истерсилс» в Блумингтоне, штат Иллинойс, и из Центра аутизма в Нормале, штат Иллинойс.

Айрис стала героиней, рассказав историю людей, столь сильно пострадавших в Нанкине зимой 1937–1938 годов. Возможно, она была трагической героиней, поскольку та же невероятная целеустремленность и настойчивость, которые позволили ей столь многого добиться в 29 лет, вероятно, поспособствовали ее нервному срыву и преждевременной смерти в 36 лет. Посредством своих книг и во время своих книжных турне Айрис оказала влияние на сотни тысяч людей. Я встречался лишь с малой долей тех, кого она знала, и продолжаю узнавать о ней все больше через семь дет после ее смерти.

Благодарности

За время написания «Изнасилования Нанкина» я оказалась в долгу перед многими организациями и отдельными людьми, оказавшими огромную поддержку этой книге с момента возникновения ее замысла. Хотя вряд ли возможно поблагодарить всех, кто в течение нескольких лет делился со мной своим временем и опытом, многие заслуживают особого упоминания.

Мои родители, доктора Шао-Ин Чан и Ин-Ин Чан, были первыми, кто рассказал мне об изнасиловании Нанкина и дал понять его важность в истории. Я глубоко тронута тем, что они потратили бесчисленные часы на чтение черновика рукописи, перевод для меня ключевых документов и бесценные советы во время долгих обсуждений по телефону. Большинство авторов могут только мечтать о подобных родителях – мудрых, страстных и вдохновляющих. Никто, кроме меня, не в состоянии в полной мере понять, что они для меня значили во время работы над этой книгой.

Мой редактор Сюзан Рабинер также поняла историческую значимость этой книги и подтолкнула меня к ее написанию. В течение недель и месяцев она не только тщательно читала каждую строчку рукописи, но и вносила в нее немало уместных замечаний. Она тратила на меня время, несмотря на свою занятость в должности главного редактора и личные проблемы, которые ей пришлось пережить незадолго до ее ухода из Basic Books. Мало кто из редакторов в сегодняшнем издательском мире обладает таким сочетанием литературного таланта, профессиональных знаний в области серьезной документалистики и искренней заботы об авторе, как Сюзан Рабинер. Столь интенсивная работа с ней была для меня не только радостью, но и привилегией.

Огромную поддержку в исследованиях Нанкинской резни мне оказал Всемирный альянс по сохранению истории Второй мировой войны в Азии, снабжая меня фотографиями, статьями и важными контактами по всему миру. Особенно я благодарна таким его представителям, как Игнациус и Жозефина Динг, Дэвид и Кэти Цзан, Джилберт Чан, Юджин Вэй, Дж. Дж. Цао и Гохоу Чан.

Текст во многом обрел плоть благодаря тем, кто помогал переводить важные документы. Чтобы закончить книгу, в которой использовались источники на четырех разных языках (английском, китайском, японском и немецком), мне пришлось во многом полагаться на помощь друзей, коллег и даже незнакомых людей. Моя подруга Барбара Мэйсин, свободно владеющая пятью языками специалист в области высоких технологий, потратила немало своего ценного времени на перевод многочисленных немецких дипломатических докладов и дневников на английский. Сатоко Сугияма из Сан-Диего помогала мне переводить не только японские дневники времен войны, но также мою переписку с Сиро Адзумой, бывшим японским солдатом в Нанкине.

Историки Чарльз Бэрдик и Марта Бегеманн из Гамбурга помогли мне найти потомков Иоганна Рабе, бывшего руководителя Международного комитета Нанкинской зоны безопасности. Я признательна Урсуле Рейнхардт, внучке Иоганна Рабе, за подробное описание жизни Рабе и копии его докладов и дневников. Я также крайне благодарна Джеффу Хейнену из «Асахи Симбун» за его сделанный для меня по доброте душевной превосходный перевод бумаг Рабе.

Несколько друзей помогли мне совершить успешную исследовательскую поездку на Восточное побережье. Нэнси Тонг из Нью-Йорка поделилась со мной материалами к ее превосходному документальному фильму «Во имя императора». Шао Цзыпин и его семья гостеприимно приняли меня в Рае, штат Нью-Йорк, даже одолжив мне свою машину для поездки в библиотеку богословского факультета Йеля в Нью-Хэйвене. Шеньень Ли (бывший издатель «Китайско-американского форума»), его жена Винни К. Ли и историк Мэриан Смит любезно обеспечивали меня транспортом, жильем и эмоциональной поддержкой во время моего пребывания в Вашингтоне. Джон Тэйлор из Национального архива предоставил мне невероятный объем информации о Нанкинской резне, помогая мне найти военные и дипломатические доклады, перехваты сообщений японского министерства иностранных дел, записи Управления стратегических служб США и материалы Международного военного трибунала по Дальнему Востоку (МВТДВ). Архивариусы Джоан Даффи и Марта Смолли в библиотеке богословского факультета Йеля познакомили меня с дневниками миссионеров и фотографиями резни.

Тихоокеанский культурный фонд оплатил мою поездку в Азию. В Нанкине Сунь Чжайвэй, профессор и заместитель директора института истории академии общественных наук Цзянсу, и Дуань Юэпин, помощник директора мемориала жертв Нанкинской резни от рук японских захватчиков, поделились со мной бесценными китайскими документами о Нанкинской резне и устроили подробную экскурсию по местам казней в городе. Переводчики Ян Сямин и Ван Вэйсин в течение многих часов помогали мне переводить документы и записанные на видео интервью с выжившими.

В Китайской Республике Ли Энхань из Института современной истории организовал мое пребывание в Национальной академии Тайваня, где я продолжала мое исследование на тему Нанкинской резни. Кэролайн Лин, репортер «Чайна Таймс», снабдила меня необходимыми контактами и документами. Ветераны Линь Баодин, Линь Жонкунь, Чэн Цзюньцин, Ван Ваньюн и Лю Юнчжун также предоставили мне полный доступ к своим документам.

Несколько выживших в Нанкинской резне заново пережили ужасы прошлого, чтобы поведать мне свою историю. Среди них Ню Сяньмин в Лос-Анджелесе, Чэнь Дэгуай, Хоу Чханцин, Ли Сюинь, Лю Фунхуа, Ню Юнсин, Пан Каймин, Тан Шуньсань и Ся Шуцин в Нанкине, а также Шан Чжаофу (Джеффри Шан) и Чжу Чуанью в Китайской Республике.

Большинство оставшихся в живых американских и европейских свидетелей резни и их семьи щедро делились временем и информацией, давая мне телефонные интервью, фотографии, документы и даже кинохронику тех событий. Среди них Роберт и Мортон Бэйтс, Таня Кондон, Фрэнк Тиллман Дэрдин, Марион Фитч Экстер, Роберт Фитч, Мардж Гарретт, Питер Крёгер, Эмма Лайон, Дэвид Мэйджи, Энджи и Харриет Миллс, Фред Риггс, Чарльз Соун, Леланд Стюард, Эдит Фитч Свапп, Марджори Уилсон и Роберт Уилсон младший.

Доктор Рана Миттер и доктор Кристиан Джссен-Клингенберг из Университета Оксфорда, Кэрол Глюк из Колумбийского университета и Уильям Кирби из Университета Гарварда потратили свое время на то, чтобы ознакомиться с моей книгой перед публикацией и обогатить ее рядом важных научных советов.

В Сан-Франциско со мной встретились несколько японцев, чтобы обсудить их взгляды на Нанкинскую резню и отказ Японии от ответственности за события Второй мировой войны. Я благодарна Хару Муракаве за организацию этой встречи 30 марта 1997 года и Ситании Там, любезно предоставившей помещение. Я крайне благодарна участникам встречи, среди которых Акира Донума, Кэйко Ито, Кэндзи Ока, Чин Цзен, Суэко Кавамуси, Конни И, Хироку Ямадзи, Норико Ямадзи и Ясухиро Ямадзи.

Среди других, кто тем или иным образом помогал мне, когда я завершала работу над книгой, – Саймон Авенелл, Мэрилин Боллс, Фрэнк Боринг, Марк Цадзигао, Джулиус Чан, Барбара Каллитон, Джим Калп, Эдвард Доддс, Марк Эйкхолт, Дэвид Фарнсуорт, Роберт Фридли, Ричард Фумоса, Крис Гофф, Пол Голоб, Гилберт Хэйр, Хиро Инокути, Рон Кинг, Петрус Лю, Дэвид Макуиртер, Дэйл Махаридж, Карен Паркер, Аксель Шнейдер, Джон Суини, Сигениса Тэрао, Марджори Траверсо, Ао Ван, Гейл Уинстон, Ву Дяньвэй, Джеймс Инь и Ши Юн.

В заключение я должна поблагодарить своего мужа, доктора Бреттона Ли Дугласа, который без единой жалобы вытерпел множество кошмарных историй о японских зверствах в Китае. Его любовь, мудрость и поддержка дали мне силы, чтобы завершить эту книгу.

Примечания

Для тех, кого интересует запись упомянутых в тексте имен и названий китайскими иероглифами, доступно издание этой книги на китайском языке. Пишите по адресу: Commonwealth Publishing Company Ltd., 87 Sung-Chiang Road, 4F, Taipei, Taiwan, Republic of China, или на электронную почту издателя: Charles Kao, ckao@cw.com.tw.

Примечания

1

George F. Will. Breaking a Sinister Silence // The Washington Post. Feb. 19, 1998.

2

«Андеграунд» – книга о террористической газовой атаке в токийском метро 1995 года.

3

Интервью с Харуки Мураками. Пер. и комм. И. Кригер // ЛитКульт, 04.09.2007. См.: http://litcult.ru/news2/3189 (дата посещения: 21.07.2023).

4

Sullivan P. ‘Rape of Nanking’ Author Iris Chang Dies // The Washington Post. Nov 12, 2004. P. B06.

5

E. Staub. The roots of evil: The origins of genocide and other group violence. 1989. New York: Cambridge University Press.; E. Staub. Overcoming Evil: Genocide, Violent Conflict, and Terrorism. 2011. Oxford University Press.

6

См. с. 247.

7

George F. Will. Breaking a Sinister Silence // The Washington Post. Feb. 19, 1998.

8

«Таблица: оценочное количество жертв японской резни в Нанкине», документ № 1702, протоколы Международного военного трибунала по Дальнему Востоку, вещественные доказательства, собрание документов о военных преступлениях времен Второй мировой войны, ящик 134, запись 14, группа документов 238, Национальный архив.

9

По оценкам Ву Чжикэна, цит. по: San Jose Mercury News, 3 января 1988 года.

10

Frank Chalk and Kurt Jonassohn, The History and Sociology of Genocide: Analyses and Case Studies (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1990), с. 76.

11

Arnold Toynbee, 1947, с. 347, цит. по: Leo Kuper, Genocide: Its Political Use in the Twentieth Century (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1981), с. 12.

12

Относительно европейских данных см.: R. J. Rummel, China’s Bloody Century: Genocide and Mass Murder Since 1900 (New Brunswick, N.J.: Transaction, 1991), с. 138.

13

Статистика по бомбардировке Дрездена взята в: Louis L. Snyder, Louis Snyder’s Historical Guide to World War II (Westport, Conn.: Greenwood Press, 1982), с. 198–199.

14

Brigadier Peter Young, ed., The World Almanac Book of World War II (Englewood Cliffs, N.J.: World Almanac Publications/PrenticeHall, 1981), с. 330. Относительно численности жертв взрывов в Хиросиме и Нагасаки см.: Richard Rhodes, The Making of the Atomic Bomb (New York: Simon & Schuster, 1996), с. 734, 740. Родс утверждает, что к концу 1945 года от ядерных взрывов погибли около 140 тысяч человек в Хиросиме и около 70 тысяч в Нагасаки. Люди продолжали умирать, и пять лет спустя от связанных с бомбардировкой причин умерли около 200 тысяч в Хиросиме и 140 тысяч в Нагасаки. Важно, однако, отметить, что даже через пять лет общее число потерь в обоих городах было все еще меньше, чем оцениваемое по максимуму число жертв Нанкинской резни.

15

Catherine Rosair, «For One Veteran, Emperor Visit Should Be Atonement», Reuters, 15 октября 1992 г.; George Fitch, «Nanking Outrages», 10 января 1938 г., собрание Джорджа Фитча в библиотеке богословского факультета Йеля. Ли Эньхань, историк из Китайской республики, оценивает число изнасилованных и искалеченных женщин в 80 тысяч («The Great Nanking Massacre Committed by the Japanese Army as Related to International Law on War Crimes», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China [май 1991], с. 74).

16

Сведения из разговоров автора с выжившими.

17

Христиан Крёгер, «Роковые дни в Нанкине», неопубликованный дневник в собрании Петера Крёгера; см. также приговор МВТДВ, Национальный архив.

18

Robert Leckie, Delivered from Evil: The Saga of World War II (New York: Harper & Row, 1987), с. 303.

19

R. C. Binstock, Tree of Heaven (New York: Soho Press,1995); Paul West, Tent of Orange Mist (New York: Scribners, 1995); James Yin and Shi Young, The Rape of Nanking: An Undeniable History in Photographs (Chicago: Innovative Publishing Group, 1996).

20

Джилберт Хэйр (Gilbert Hair), телефонное интервью с автором.

21

Tanaka Yuki, Hidden Horrors: Japanese War Crimes in World War II (Boulder, Co.: Westview, 1996), с. 206–208. (Хотя Танака – фамилия автора, в этой книге на английском языке он использует американский стиль представления своего имени как Юки Танака). По словам Танаки, современные японцы извратили древний кодекс бусидо в своих собственных целях. Изначальный кодекс требовал от воинов умирать за справедливые, а не банальные цели. Но во время Второй мировой войны офицеры совершали ритуальные самоубийства по самым абсурдным причинам, таким как запинка во время цитирования кодекса. Понятие преданности в бусидо также сменилось слепым послушанием, а отвага – безрассудной жестокостью.

22

Meirion Harries, Susie Harries, Soldiers of the Sun: The Rise and Fall of the Imperial Japanese Army (New York: Random House, 1991), с.7.

23

Samuel Eliot Morison, «Old Bruin»: Commodore Matthew C. Perry 1794–1858 (Boston: Atlantic – Little, Brown, 1967), с. 319.

24

Delmer M. Brown, Nationalism in Japan: An Introductory Historical Analysis (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1955), с. 75. (цит. Брауном из: Satow, пер., Japan 1853–1864, или Genji Yume Monogatari, с. 4).

25

Taiyo, июль 1905, цит. там же, с. 144.

26

Там же, с. 152.

27

Paul Johnson, Modern Times: The World from the Twenties to the Nineties (New York: HarperCollins, 1991), с. 189.

28

W. T. deBary, ред., Sources of the Japanese Tradition (New York, 1958), с. 796–797, цит. там же, с. 189.

29

Цит. там же, с. 189.

30

Там же, с. 393. Дополнительные сведения об амбициях некоторых японских ультранационалистов в отношении Соединенных Штатов в ту эпоху см. в: Документы заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, разведывательный отдел – доклады военно-морского атташе, 1886–1939, ящик 525, запись 98, группа документов 38, Национальный архив. Еще в декабре 1932 года в докладе военно-морской разведки США отмечалось, что бестселлерами в Японии в основном являются книги о войне – в частности, о возможности американо-японской войны. В этом и других докладах анализируется содержание японских книг, статей, брошюр и лекций на тему японского вторжения в Соединенные Штаты. Некоторые из этих публикаций носили такие названия, как «Воздушный налет на Аляску», «Атака на Гавайи» и «Нападение на Калифорнию». Вот несколько примеров японской пропаганды начала 1930-х годов (имена взяты непосредственно из англоязычного доклада и могут быть искажены): в лекции капитана К. Мидзуно говорилось, что японская армия не только разработала стратегию нападения на Пёрл-Харбор с воздуха, но также предвидела возможность американских налетов на Токио; в книге «Япония в опасности: великая морская война в Тихом океане» Накадзима Такэси описывал сценарии победоносной войны, ведомой японцами против Соединенных Штатов посредством военно-морских сражений и воздушных бомбардировок; в книге «Растущая опасность японо-американского столкновения» вице-адмирал Сэса Танэцугу писал, что он убежден в неизбежности японо-американского конфликта; Икэдзаки Таракта представил в книге «Предопределенность японско-американской войны» компиляцию статей на тему неизбежности войны. В одном из газетных обзоров эта книга восхвалялась как «проявление страстной любви к родной стране», вместе с заверениями читателей в том, что, «если Япония обнажит меч, лживая высокомерная Америка окажется бессильной» (доклад от 3 февраля 1933 года, с. 260).

31

Delmer Brown, Nationalism in Japan, p. 187; см. также: Okawa Shumei, «Ajia, Yoroppa, Nihon (Азия, Европа и Япония)», с. 82, пер. в: «Analyses», документ IPS № 64, с. 3–4.

32

Tessa Morris Suzuki, Showa: An Inside History of Hirohito’s Japan (New York: Schocken, 1985), с. 21–29.

33

Цит. в: Ian Buruma, The Wages of Guilt (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1994), с. 191–192.

34

Там же, с. 172.

35

Письмо Раны Миттер автору, 17 июля 1997 г.

36

Harries and Harries, Soldiers of the Sun, p. 41.

37

Iritani Toshio, Group Psychology of the Japanese in Wartime (London and New York: Kegan Paul International, 1991), с. 177, 191.

38

Там же, с. 189.

39

Доклад 106/5485 от февраля 1928 г., с. 136, документы британского военного министерства в Публичном архиве, Кью, Лондон. Доклад Управления стратегических служб о подготовке в японской армии описывает процесс идеологической обработки: «Малейшее нарушение правил или ошибка влечет немедленное строгое наказание. Действуй жестко – кричи, не говори – хмурься, не проявляй милосердия – будь жестким – не имей желаний – забудь о семье и доме – никогда не проявляй своих чувств – не позволяй себе комфорта – сдерживай и дисциплинируй свои желания комфорта, еды и питья – переноси боль и страдания молча – ты сын Неба»; доклад № 8974-В, разослан 28 декабря 1943 г., аналитическо-исследовательское подразделение, регулярные доклады разведки, 1941–1945, ящик 621, запись 16, группа документов 226, Национальный архив.

40

Доклад 106/5485 от февраля 1928 г., с. 84, документы британского военного министерства.

41

David Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy (New York: Morrow, 1971), с. 11.

42

John Toland, The Rising Sun: The Decline and Fall of the Japanese Empire (New York: Random House), с. 47. «Сокрушим китайцев за три месяца, и они будут просить мира», – предсказывал министр Сугияма.

43

David Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy (New York: William Morrow and Company, 1971), с. 16.

44

Kimura Kuninori, Koseiha Shogun Nakajima Kesago [Накадзима Кэсаго, генерал индивидуалистской группировки]. (Tokyo: Kôjinsha, 1987), с. 212.

45

Sugawara Yutaka, Yamatogokoro: Fukumen Shogun Yanagawa Heisuke Seidan [Spirit of Japan: Elevated Conversation from the Masked Shogun Yanagawa Heisuke]. (Tokyo: Keizai Oraisha, 1971), с.9.

46

Wu Tien-wei, «Re-study of the Nanking Massacre», Journal of Studies of China’s Resistance War against Japan (China Social Science Academy), no. 4 (1994):43; Central Archive Bureau, China No. 2 Historical Archive Bureau; Jilin Province Social Science Academy, ред., Pictorial Evidence of the Nanjing Massacre (Changchun, PRC: Jilin People’s Publishing House, 1995), с. 31; Dick Wilson, When Tigers Fight: The Story of the Sino-Japanese War, 1937–1945 (New York: Viking, 1982), с. 69.

47

China Weekly Review (March 1938).

48

Из отчета репортера «Manchester Guardian» Тимперли, переданного по телеграфу в Лондон другим корреспондентом 14 января 1938 г.

49

По поводу замены Мацуи на Асаку см. Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, гл. 1, с. 22.

50

Kido, Nikki, 468, цит. там же, с. 23.

51

Накаяма Яцуто, свидетельские показания перед МВТДВ, «Proceedings», с. 21893 (см. также с. 33081, 37231 и 32686 [Canberra], цит. там же, с. 23.

52

Цит. там же; см. также приговор МВТДВ, с. 47171–47173, Национальный архив.

53

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 24; информация в сноске о Танаке Рюкити взята из: Pictorial Evidence of the Nanjing Masacre, с. 35. (Книга Бергамини в недостаточной степени снабжена сносками, так что ею следует пользоваться с осторожностью. Однако из приведенной цитаты можно предположить, что он брал интервью у Танаки).

54

Таиса Исамо, штабной офицер Асаки, отвечавший за разведку, позднее признался друзьям, что подделал приказ по своей собственной инициативе. Другой японский офицер, Танака Рюкити, говорил, что в апреле 1938 года Тё, в то время командир 74-го крыла японской армии, рассказал ему интересную историю. Тё рассказывал, что, когда его войска высадились в заливе Ханчжоу и двинулись внутрь суши, почти 300 тысячам китайских солдат был отрезан путь к отступлению, после чего они бросили оружие и сдались японцам. «Найти еду для такого количества пленных, чтобы их кормить, оказалось громадной проблемой», – якобы сказал Тё. По словам рассказчика, Тё ухватился за быстрое решение, позволявшее решить проблему с едой: «Я немедленно отдал приказ всем войскам: “Мы должны полностью вырезать тех пленных!” Воспользовавшись именем командующего, я отправил этот приказ телеграммой. В приказе шла речь о полном уничтожении». Мы никогда не узнаем, насколько правдива эта история, но следует отметить, что, даже если Тё в самом деле подделал приказ об убийстве, это вовсе не освобождает принца Асаку от ответственности за резню. Асака мог отдать приказ об отмене резни, как только она началась, и отдать под трибунал своего офицера разведки.

55

Цит. в: Jilin Province Social Science Academy, ред., Pictorial Proof of the Nanking Massacre, с. 62. Английский перевод приводится в: Yin and Young, The Rape of Nanking, с. 115.

56

Kimura, «The Battle of Nanking: Diary of 16th Division Commander Nakajima», Chuo Kouron Sha [Tokyo] (24 ноября 1984 г.). Дневник Накадзимы опубликован в декабрьском приложении за 1984 год к японскому журналу «Исторические личности». Английский перевод частей дневника приводится в: Yin and Young, The Rape of Nanking, с. 106.

57

Azuma Shiro, Waga Nankin Puratoon [Мой взвод в Нанкине] (Tokyo: Aoki Haruo, 1987).

58

Приговор МВТДВ.

59

Цит. в: Honda Katsuichi, Studies of the Nanking Massacre (Tokyo: Bansei Sha Publishing, 1992), с. 129.

60

Kurihara Riichi, Mainichi Shimbun, 7 августа 1984 г.

61

Honda Katsuichi, The Road to Nanking (Asahi Shimbun, 1987), цит. в: Yin and Young, с. 86.

62

По теме раздела «Убийство гражданских» см.: Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen (History Department, Nanjing University), «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing – An English Translation of a Classified Chinese Document on the Nanjing Massacre», перевод с китайского на английский: Robert P. Gray (pgray@pro.net). См. также: China News Digest, специальный выпуск о Нанкинской резне, часть 1 (21 марта 1996 г.).

63

Gao Xingzu, «On the Great Nanking Tragedy», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (ноябрь 1990 г.), с. 70.

64

Английские переводы сообщений японских журналистов о Нанкинской резне приводятся в: Yin and Young, The Rape of Nanking, с. 52–56.

65

Там же.

66

Imai Masatake, «Japanese Aggression Troops’ Atrocities in China», China Military Science Institute, 1986, с. 143–44.

67

Omata Yukio, Reports and Recollections of Japanese Military Correspondents (Tokyo: Tokuma Shoten, 1985).

68

Цит. в: Moriyama Kohe, The Nanking Massacre and Three-All Policy: Lessons Learned from History (Chinese-language edition, People’s Republic of China: Sichuan Educational Publishing, 1984), с.8.

69

Цит. в: Yang Qiqiao, «Refutation of the Nine-Point Query by Tanaka Masaaki», Baixing (Hong Kong), no. 86 (1985).

70

Цит. в: Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (ноябрь 1991 г.): с. 70.

71

Адзума Сиро, недатированное письмо автору, 1996 г.

72

George Hicks, The Comfort Women: Japan’s Brutal Regime of Enforced Prostitution in the Second World War (New York: Norton, 1994), с. 32.

73

Интервью с Адзумой Сиро в фильме «Во имя императора», продюсер Нэнси Тун, режиссеры Тони и Кристина Чой, 1995 г.

74

Цит. в: Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking», с. 70.

75

Адзума Сиро, недатированное письмо автору, 1996 г.

76

«The Public Prosecution of Tani Hisao, One of the Leading Participants in the Nanking Massacre», Heping Daily, 31 декабря 1946 г.

77

Цит. в: Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 45.

78

Цит. в: Там же, с. 39.

79

Hallett Abend, «Japanese Curbing Nanking Excesses», New York Times, 18 декабря 1937 г.

80

Окада Такаси, свидетельские показания перед МВТДВ, с. 32738.

81

Там же, с. 3510–3511.

82

Dick Wilson, When Tigers Fight, с. 83.

83

Там же, с. 83.

84

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 43; вещественное доказательство МВТДВ № 2577; «Proceedings» (Canberra), с. 47187.

85

Свидетельские показания Хидаки Сюнрокуро, МВТДВ, с. 21448.

86

Hanayama, с. 186, цит в. Bergamini, с. 41.

87

Yoshimi Yoshiaki, «Historical Understandings on the ‘Military Comfort Women’ Issue», в: War Victimization and Japan: International Public Hearing Report (Osaka-shi, Japan: Toho Shuppan, 1993), с. 85.

88

Информацию на английском языке о находке Ёсими в архивах министерства обороны см. в: Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (февраль 1992 г.), с. 62. Сообщение об этой находке попало на первую полосу «Асахи Симбун» во время визита премьер-министра Миядзавы Киити в Сеул в январе 1992 года.

89

Теодор Кук, телефонное интервью с автором.

90

«Некоторые заметки, сравнения и наблюдения капитана Э. Х. Уотсона, бывшего военно-морского атташе, после пятнадцатилетнего отсутствия в Японии». Управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка P9–2/EF16#23, ящик 284, группа документов 38, Национальный архив.

91

Ruth Benedict, The Chrysanthemum and the Sword: Patterns of Japanese Culture (Boston: Houghton Mifflin, 1946).

92

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 21. Об этом состязании в убийствах сообщала газета в Осаке «Майнити Симбун», а также токийские газеты «Нити Симбун» и «Japan Advertiser» (английское издание).

93

Цит. в: Wilson, When Tigers Fight, с. 80.

94

Там же.

95

Интервью с Томинагой Сёдзо, в: Haruko Taya Cook and Theodore F. Cook, Japan at War: An Oral History (New York: New Press, 1992), с. 40.

96

Адзума Сиро, недатированное письмо автору, 1996 г.

97

Цит. в: Joanna Pitman, «Repentance», New Republic, 10 февраля 1992 г., с. 14.

98

Там же.

99

На тему литературного и художественного наследия Нанкина, его древней истории и договора о прекращении Опиумных войн см. Encyclopedia Britannica, том 24 (1993).

100

Encyclopedia Americana, том 29 (1992).

101

На тему истории Барабанной башни см: Julius Eigner, «The Rise and Fall of Nanking», National Geographic (февраль 1938 г.) Статья Эйгнера, включающая в себя цветные фотографии, дает прекрасное описание жизни в Нанкине непосредственно перед резней.

102

Encyclopedia of Asian History, том 3 (1988).

103

На тему вторжений в Нанкин см.: Julius Eigner, «The Rise and Fall of Nanking», National Geographic (февраль 1938), с. 189; Jonathan Spence, The Search for Modern China (New York: Norton, 1990), с. 805, 171–174.

104

Julius Eigner, «The Rise and Fall of Nanking»; Anna Moffet Jarvis, «Letters from China, 1920–1949», ящик 103, группа документов 8, собрание Джарвис, библиотека богословского факультета Йеля; интервью с Пан Каймином, выжившим в Нанкинской резне бывшим рикшей, 29 июля 1995 г.

105

Преподобный Джон Гиллеспи Мэйджи, «Нанкин вчера и сегодня», лекция, прочитанная по Нанкинскому радио 28 мая 1937 г., архив Дэвида Мэйджи.

106

Интервью автора с выжившими.

107

Чжан Сяосун, письмо друзьям, 25 октября 1937 г., переписка Гиньлина, папка 2738, ящик 136, серия IV, группа документов 11, Объединенный совет по христианскому высшему образованию в Азии, библиотека богословского факультета Йеля. Приведенные в ее письме факты подтверждены автором в телефонном интервью 1997 года с Чжан Сяосун, в настоящее время проживающей в Уолтхэме, штат Массачусетс.

108

Фрэнк Син, интервью с автором, Сан-Франциско, 28 января 1997 г.

109

Интервью с моей бабушкой со стороны матери И-Пэй Чан, моей матерью Ин-Ин Чан и моей тетей Лин-Лин Чан 25 мая 1996 г. в Нью-Йорке.

110

На тему описаний Нанкина во время продолжавшихся боев в Шанхае в ноябре см: письмо командира Дж. Дж. Хьюза главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Патруль Янцзы, корабль ВМФ США «Панай»») от 8 ноября 1937 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 7 ноября 1937 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–2/FS#2, ящик 194, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

111

793.94/11378A, общие документы Государственного департамента, группа документов 59, Национальный архив; Yin and Young, The Rape of Nanking, с.9.

112

Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige (1937: The Tragic Ballad of Nanking) (Taipei: Shenzi Chubanshe, 1995), с. 31–32.

113

Там же, с. 27–31.

114

106/5353, 2 января 1938 г., документы британского военного министерства в Публичном архиве, Кью, Лондон; Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige, с. 33.

115

Harries and Harries, Soldiers of the Sun, с. 219.

116

Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige, с. 33.

117

Письмо командира Э. Дж. Маркванта главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Патруль Янцзы, корабль ВМФ США «Лузон» [флагман]» от 22 ноября 1937 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 21 ноября 1937 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–2/FS#2, ящик 194, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

118

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 16 и 19 ноября, 4 декабря 1937 г., с. 71–72, 94–95, библиотека богословского факультета Йеля.

119

Там же, 17 ноября 1937 г., с. 72.

120

Письмо командира Дж. Дж. Хьюза главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Патруль Янцзы, корабль ВМФ США «Панай»») от 29 ноября 1937 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 28 ноября 1937 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–2/FS, ящик 194, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

121

Sun Zhaiwei, «Nanjing datusha yu nanjing renkou (The Nanking Massacre and the Nanking Population)», Nanjing shehuai kexue (Nanking Social Science Journal) 37, no. 3 (1990), с. 79.

122

F. Tillman Durdin, «Japanese Atrocities Marked Fall of Nanking After Chinese Command Fled», New York Times, 2 декабря 1937 г.; «21 U.S. Citizens Now in Nanking: Only Eight Heed Warning to Evacuate Besieged City», Chicago Daily News, 7 декабря 1937 г.; 793.94/11466, общие документы Государственного департамента, микрофильм, группа документов 59, Национальный архив; Harries and Harries, Soldiers of the Sun, с. 219.

123

A. T. Steele, «Nanking Ready for Last Stand; Defenders Fight Only for Honor: Suburban Areas Aflame; Chinese May Destroy City in Defeat», Chicago Daily News, 9 декабря 1937 г., с. 2; Durdin, «Japanese Atrocities Marked Fall of Nanking», с. 38; Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 7 декабря 1937 г., с. 99, библиотека богословского факультета Йеля.

124

Durdin, «Japanese Atrocities Marked Fall of Nanking», New York Times, с. 38.

125

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 2 декабря 1937 г., с. 93, библиотека богословского факультета Йеля.

126

На тему информации об отъезде Чан Кайши см.: Reginald Sweetland, «Chiang Flees to Escape Pressure of ‘Red’ Aides», Chicago Daily News, 8 декабря 1937 г.; Frank Tillman Durdin, «Japanese Atrocities Marked Fall of City after Chinese Command Fled», New York Times, 22 декабря 1937 г., с. 38; 793.94/12060, доклад № 9114, 11 декабря 1937 г. (ежедневное описание японских военных маневров), общие документы Государственного департамента, группа документов 59, Национальный архив.

127

На тему статистики китайских и японских военно-воздушных сил см. Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige, с. 18. См. также: Julian Bloom, «Weapons of War, Catalyst for Change: The Development of Military Aviation in China, 1908–1941» (докторская диссертация, Университет Мэриленда, без даты), Воздушно-космический музей Сан-Диего, документ 28–246; Rene Francillon, Japanese Aircraft of the Pacific War (London: Putnam, 1970); Eiichiro Sekigawa, Pictorial History of Japanese Military Aviation, ред. David Mondey (London: Ian Allan, 1974); Robert Mikesh and Shorzoe Abe, Japanese Aircraft, 1910–1941 (Annapolis: Naval Institute Press, 1990).

128

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 11.

129

Nanking Massacre Historical Editorial Committee, ред., (Zhongguo dier lishe dang an gan guan, Nanjing shi dang an guan), Archival Documents Relating to the Horrible Massacre Committed by the Japanese Troops in Nanking in December 1937, No. 2, National Archives, Nanking Municipal Archives (Nanking: Jiangsu Guji chubanshe [Jiangsu Ancient Books Publisher], ноябрь 1987), с. 46.

130

Вэй Ху, бывший китайский военный фельдшер в Нанкине, интервью с автором от 17 декабря 1997 г. в Саннивейле, штат Калифорния.

131

Там же.

132

Archival Documents Relating to the Horrible Massacre (1987), с. 46.

133

Там же.

134

Цит. в: Yin and Young, The Rape of Nanking, с. 32; Xu Zhigeng, Lest We Forget: Nanjing Massacre, 1937 (Beijing: Chinese Literature Press, 1995), с. 43.

135

Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige, с. 98–99; Xu Zhigeng, Lest We Forget, с. 44.

136

Общие документы Государственного департамента, 793.94/11549, группа документов 59, Национальный архив; «Deutsche Botschaft China», документ 203 в немецких дипломатических докладах, Национальный исторический архив, Синдян, Тайбэй, Китайская республика. Отказ Чан Кайши от предложения Тана стал шоком как для него, так и для Международного комитета Нанкинской зоны безопасности. В письме от 24 января 1938 г. У. Плумер Миллс писал: «Генерал Тан заверял нас, что у него нет никаких сомнений в том, что генерал Чан примет предложение о перемирии, и потому нас застигла врасплох полученная на следующий день из Ханькоу телеграмма, сводившаяся к тому, что он не станет этого делать»; из семейного архива дочери У. Плумера Миллса, Энджи Миллс.

137

Xu Zhigeng, Lest We Forget, с. 44; Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 29.

138

Тан Шэнчжи – Чан Кайши, телеграмма, перепечатана в: Archival Documents Relating to the Horrible Massacre (1987), с. 35.

139

Sun Zhaiwei, 1397 Nanjing Beige, с. 122–123.

140

Там же, с. 123.

141

Там же, с. 124.

142

Yin and Young, The Rape of Nanking, с. 38.

143

Письмо командира К. Ф. Джеффса к главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Корабль ВМФ США “Оаху”» от 14 февраля 1938 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 13 февраля 1938 г. Доклад включал в себя выдержку из письма некоего миссионера (из дневника Джорджа Фитча, имя не приводится), которое не было опубликовано из страха перед репрессиями со стороны японцев; управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–21/FS#3, ящик 195, запись 81, группа документов 38, Национальный архив; см. также: George Fitch, My Eighty Years in China (Taipei: Mei Ya Publications, 1974), с. 102.

144

Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige, с. 124–126.

145

Там же.

146

Wilson, When Tigers Fight, с. 70.

147

«Japanese Atrocities Marked Fall of Nanking»; A. T. Steele, «Reporters Liken Slaughter of Panicky Nanking Chinese to Jackrabbit Drive in US», Chicago Daily News, 4 февраля 1938 г.; F. Tillman Durdin, «U.S. Naval Display Reported Likely Unless Japan Guarantees Our Rights; Butchery Marked Capture of Nanking», New York Times, 18 декабря 1937 г., интервью автора с выжившими.

148

На тему подробностей давки, пожара и смертей у ворот, а также отчаянных попыток пересечь реку см.: A. T. Steele, «Panic of Chinese in Capture of Nanking, Scenes of Horror and Brutality Are Revealed», Chicago Daily News, 3 февраля 1938 г., с. 2; Arthur Menken, «Witness Tells Nanking Horror as Chinese Flee», Chicago Tribune, 17 декабря 1937 г., с. 4; Durdin, «Japanese Atrocities Marked Fall of Nanking», с. 38; Fitch, My Eighty Years in China, с. 102; Wilson, When Tigers Fight; Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, and Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing»; интервью автора с выжившими.

149

На тему поездки Тана до пристани см.: Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige, с. 133–135.

150

Интервью автора с выжившим Ню Сяньмином в Монтери-Парк, штат Калифорния, и с другими выжившими в Нанкине, Китайская Народная Республика.

151

Вопрос, отчего начался пожар возле Водяных ворот, остается спорным. А. Т. Стил писал, что китайские солдаты подожгли министерство связи – прекрасное здание с залом для торжеств стоимостью в миллион долларов, чтобы уничтожить все хранившиеся внутри него боеприпасы [ «Power of Chinese in Capture of Nanking, Scenes of Horror and Brutality Are Revealed», Chicago Daily News, 3 февраля 1938 г.]. Другие предполагают, что, возможно, боеприпасы вспыхнули от случайных японских снарядов. Также есть версия, что в туннеле под Водяными воротами столкнулись и загорелись два военных автомобиля [Dick Wilson, When Tigers Fight, с. 66–85].

152

Sun Zhaiwei, с. 133–135.

153

Sun Zhaiwei, «The Nanking Massacre and the Nanking Population», с. 75–80.

154

Frank Tillman Durdin, «Japanese Atrocities Marked Fall of Nanking after Chinese Command Fled», New York Times, 22 декабря 1937 г., с. 38; Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 14 декабря 1937 г., с. 110.

155

Сюй Чжуаньин, свидетельские показания перед МВТДВ, документы штаба союзных оккупационных сил, протоколы МВТДВ, запись 319, группа документов 331, с. 2562, Национальный архив. Как свидетельствует Сюй: «Японские солдаты, войдя в город, вели себя крайне грубо и варварски, стреляя в любого, кто попадался им на глаза. Любого, кто пытался сбежать, или просто находился на улице, или выглядывал за дверь, они немедленно расстреливали». Несколько газетных статей, записей в дневниках и писем подтверждают слова Сюя. «Любой, кто от волнения или страха пробегал в пределах досягаемости японских солдат, рисковал быть застреленным», – писал Ф. Тиллман Дэрдин (New York Times, 22 декабря 1937 г.). «Часто встречались лежащие ничком на мостовой старики, вероятно, застреленные в спину по прихоти какого-то японского солдата». См. также дневниковые записи Джорджа Фитча, перепечатанные в Reader’s Digest (июль 1938 г.): «Бежать означало немедленно оказаться убитым, – писал он. – Многих японцы, похоже, убивали просто ради развлечения, смеясь при виде ужаса на лицах кули, торговцев и студентов. Мне это напомнило некий дьявольский пикник».

156

Тан Шуньсань, интервью с автором, Нанкин, 25 июля 1995 г.

157

Committee for the Historical Materials of the Nanking Massacre and the Nanjing Tushuguan (Nanking Library), ред., Nanjing datusha shiliao bianji weiyuanhei (Source Materials Relating to the Horrible Massacre Committed by the Japanese Troops in Nanking in December 1937) (Nanking: Jiangsu guji chubanshe [Jiangsu Ancient Books Publisher], July 1985), с. 142.

158

О прибивании пленных к деревянным доскам см.: Ling Da, «Xuelui hua jingling (Using Blood and Tears to Describe Nanjing)», Yuzhou Feng (The Wind of the Universe) 71 (июль 1938 г.), перепечатано там же, с. 142–144. Лин Да не был очевидцем, но брал интервью у выжившего по имени Тан. О распятии пленных на деревьях и электрических столбах, а также о штыковых тренировках см.: Zhu Chengshan, Qinghua rijun Nanjing datusha xingcunzhe zhengyanji (The Testimony of the Survivors of the Nanking Massacre Committed by the Invading Japanese) (Nanking: Nanjing daxue chubanshe [University of Nanking Press], December 1994), с. 53; Source Materials Relating to the Horrible Massacre (1985), с. 142–144. О вырезании японцами у жертв полос плоти см.: Archival Documents Relating to the Horrible Massacre (1987), с. 68–77. О выкалывании глаз см.: Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing». О жестокостях с применением игл жуйцзы см. статью, написанную бежавшим из Нанкина неизвестным солдатом: «Jingdi shouxing muji ji (Witnessing the Beastly Action of the Japanese in Nanking)», Hankou Dagongbao, 7 февраля 1938 г., перепечатано в: Source Materials Relating to the Horrible Massacre, с. 129.

159

Xu Zhigeng, Nanjing datusha (The Rape of Nanking) (Nanking: Jiangshu Wenyi Chubanshe [Jiangshu Literary Publisher], ноябрь 1994 г.), с. 74; Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, and Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing»; Archival Documents Relating to the Horrible Massacre (1987), с. 68–77.

160

Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

161

Archival Documents Relating to the Horrible Massacre (1987), с. 68–77.

162

Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

163

Xu Zhigeng, The Rape of Nanking, с. 138.

164

Chia Ting Chen, «Hell on Earth: The Japanese Army in Nanking During 1937–1938: A Barbaric Crime Against Humanity», Chinese American Forum 1, no. 1 (май 1984 г.).

165

Wilson, When Tigers Fight, с. 82.

166

«Witnessing the Beastly Action of the Japanese in Nanking», с. 128. (Истории о кастрации, а также о пронзенных вагинах и анусах упоминаются также в: Draft Manuscript of the History Relating to the Horrible Massacre Committed by the Japanese Troops in Nanking in December 1937, с. 68.)

167

Сюзан Браунмиллер, телефонное интервью с автором.

168

Rosair, «For One Veteran, Emperor Visit Should Be Atonement»; Fitch, «Nanking Outrages», 10 января 1938 г., Fitch Collection; Li En-han, «Questions of How Many Chinese Were Killed by the Japanese Army in the Great Nanking Massacre», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (август 1990 г.): с. 74.

169

Интервью с Льюисом Смайтом, взятые Сайрусом Пиком и Артуром Розенбаумом в Университете Клермонта 11 декабря 1970 г., 26 февраля и 16 марта 1971 г., ящик 228, группа документов 8, библиотека богословского факультет Йеля.

170

«Deutsche Botschaft China», отчет № 21, начиная со с. 114, в: Немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика, предоставлен крестьянами Ван Яошань, 75 лет, Мэй Юсань, 70 лет, Ван Юнькуй, 63 года, и Ся Минфэн, 54 года, «немецким и датским джентльменам, находившимся на цементной фабрике в окрестностях Нанкина 26 января 1938 года».

171

Hu Hualing, «Chinese Women Under the Rape of Nanking».

172

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 8 марта 1938 г., с. 212.

173

Там же, 24 декабря 1937 г., с. 127.

174

Hsu Shuhsi, ред., Documents of the Nanking Safety Zone, no. 266 (Shanghai, Hong Kong, Singapore: Kelly & Walsh, 1939), с. 128.

175

Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

176

Fitch, «Nanking Outrages», January 10, 1938, Fitch Collection.

177

Хоу Чжанцин (выживший), интервью с автором, Нанкин, 29 июля 1995 г.

178

Fitch, «Nanking Outrages», January 10, 1938, Fitch Collection.

179

Цит. в: Dagong Daily, перепечатано в: Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

180

Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, no. 436, с. 154.

181

Dick Wilson, с. 76; Hsu, с. 123.

182

Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking»; «All Military Aggression in China Including Atrocities Against Civilians and Others: Summary of Evidence and Note of Argument», предоставлено МВТДВ Дэвидом Нельсоном Саттоном, 4 ноября 1946 г., с. 41, Национальный архив.

183

Shuhsi Hsu, Documents of the Nanking Safety Zone, no. 428, с. 152.

184

Интервью Хоу Чжанцина.

185

«Deutsche Botschaft China», отчет № 21, начиная со с. 114, в: Немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика. В другом отчете говорится: «Поскольку тела большинства этих девочек еще не достигли зрелости, они не могли удовлетворить животные потребности японцев. Тем не менее, солдаты разрывали девочкам гениталии и насиловали их по очереди»; Du Chengxiang, A Report on the Japanese Atrocities (Shidai Publishing Co., 1939), p. 55, reprinted in Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

186

Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking»; Роберт Уилсон, письмо семье, 30 декабря 1937 г., папка 3875, ящик 229, группа документов 11, библиотека богословского факультета Йеля.

187

Приговор МВТДВ, с. 451, Национальный архив.

188

Chu Yong Ung, Chang Chi Hsiang, в: «All Military Aggression in China Including Atrocities Against Civilians and Others», с. 37.

189

«A Debt of Blood: An Eyewitness Account of the Barbarous Acts of the Japanese Invaders in Nanjing», Dagong Daily (Wuhan), February 7, 1938; Xinhua Daily, 24 февраля 1951 г.; Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking»; Тан Шуньсань, интервью с автором, Нанкин, Китайская Народная Республика, 26 июля 1995 г.; Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

190

История семьи Ся рассказана в документе, описывающем фотографии, сделанные в Нанкине после 13 декабря 1937 г. Собрание Эрнеста и Клариссы Форстер, ящик 263, группа документов 8, разные личные документы, библиотека богословского факультета Йеля.

191

Ся Шуцин (в то время восьмилетняя выжившая), интервью с автором, Нанкин, 27 июля 1995 г.

192

Сюй Чжуаньин (свидетель), показания перед МВТДВ, документы штаба союзных оккупационных сил, запись 319, группа документов 331, с. 2572, Национальный архив.

193

Документ о фильме Джона Мэйджи № 7, описывающий фотографии, сделанные в Нанкине после 13 декабря 1937 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

194

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 27. См. фотографию одной из подобных жертв в разделе иллюстраций данной книги. Неясно, без сознания ли девушка на фото или мертва.

195

Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

196

На тему удушения младенцев см. дневник Джорджа Фитча, запись от 17 декабря 1937 г., цит. в письме командира К. Ф. Джеффса к главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Корабль ВМФ США “Оаху”», разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 13 февраля 1938 г., папка A8–21/FS#3, ящик 195, запись 81, группа документов 38, Национальный архив), и дневник Джеймса Маккалума, 7 января 1938 г., библиотека богословского факультета Йеля. Пример девочки, которая задохнулась от засунутой в ее рот одежды, пока насиловали ее мать, см: Чжан Цзясэ, свидетельские показания от 6 апреля 1946 г., документы штаба союзных оккупационных сил, протокол МВТДВ, запись 319, группа документов 331, с. 4506–4507, Национальный архив.

197

Hsu Shuhsi, ред., Documents of the Nanking Safety Zone. Prepared under the Auspices of the Council of International Affairs, Chung King (Shanghai, Hong Kong, Singapore: Kelly & Walsh, Ltd., 1939), с. 159.

198

Вон Пань Сэ (24 года во время трибунала, 15 лет во время Нанкинской резни), свидетельские показания перед МВТДВ, документы МВТДВ, вещественные доказательства, 1948 г., собрание документов о военных преступлениях времен Второй мировой войны, ящик 134, запись 14, группа документов 238, Национальный архив.

199

«Иногда солдаты использовали штыки, чтобы срезать женщинам груди, обнажая белые ребра. Иногда они протыкали женщинам штыками гениталии и бросали их, горько рыдающих, на обочине. Иногда японцы брали деревянные дубинки, палки из тростника и даже репу, засовывали все это в вагины женщинам и зверски забивали их до смерти. Другие солдаты стояли рядом, аплодируя и смеясь от всей души», цит. по: Military Commission of the Kuomingtang, Political Department, «A True Record of the Atrocities Committed by the Invading Japanese Army», составлено в июле 1938 г., перепечатано в: Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing»; свидетельские показания Вон Пань Сэ перед МВТДВ; Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking».

200

Форстер своей жене, 24 января 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

201

Zhu Chengshan, The Testimony of the Survivors of the Nanjing Massacre, с. 50.

202

См.: Shuhsi Hsu, Documents of the Nanking Safety Zone, no. 430, с. 153. Также: Dick Wilson, с. 76.

203

«Shisou houde nanjing (Nanking After the Fall into Japanese Hands)», Mingzheng yugongyu 20 (январь 1938 г.). Эта статья основана на интервью с людьми, бежавшими из Нанкина и прибывшими в Ухань 18 января 1938 г. Перепечатана в: Source Materials Relating to the Horrible Massacre (1985), с. 150.

204

Xu Zhigeng, The Rape of Nanking, с. 115; Sun Zhaiwei, 1937 Nanjing Beige, с. 353.

205

Guo Qi «Shendu xueluilu (Recording with Blood and Tears the Fallen Capital)», написано в первой половине 1938 г., опубликовано в августе 1938 г. в Xijing Pingbao, газете провинции Сиань, перепечатано в: Source Materials Relating to the Horrible Massacre (1985), с. 13.

206

«Deutsche Botschaft China», отчет № 21, начиная со с. 114, в: Немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

207

Сюй Чжуаньин (свидетель), показания перед МВТДВ, документы штаба союзных оккупационных сил, запись 319, группа документов 331, с. 2573, Национальный архив. Один из выживших, Ли Гэхэ, свидетельствовал, что четверо японских солдат, изнасиловав 40-летнюю женщину, заставили ее свекра и сына вступить с ней в сношения; см. Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking», с. 68. В документах МВТДВ также упоминается отец, которого японцы вынудили изнасиловать собственных дочерей; брата – сестру, а старика – жену его сына. «Женщинам отрывали груди и протыкали их штыками, разбивали им подбородки и вышибали зубы. На столь чудовищные сцены невыносимо было смотреть», добавляется в документе; вещественные доказательства, 1948 г., ящик 134, запись 14, группа документов 238, с. 1706, собрание документов о военных преступлениях времен Второй мировой войны, Национальный архив.

208

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 23 января и 24 февраля 1938 г., с. 167, 201.

209

Там же, 23 февраля 1938 г., с. 200.

210

Джон Мэйджи – «Билли» (подпись «Джон»), 11 января 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

211

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, p. 37; Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 17 декабря 1937 г., с. 115.

212

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 23 января 1938 г., с. 168.

213

Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, no. 408, с. 158.

214

Недатированное письмо Форстера его жене, собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

215

Джон Мэйджи, письмо его жене; 1 января 1938 г., архив Дэвида Мэйджи.

216

Gao Xingzu, Wu Shimin, Hu Yungong, Zha Ruizhen, «Japanese Imperialism and the Massacre in Nanjing».

217

Hu Hua-ling, «Chinese Women Under the Rape of Nanking», с. 68.

218

Ли Сюин, интервью с автором, Нанкин, 27 июля 1995 г.

219

Майнер Серл Бэйтс, свидетельские показания перед МВТДВ, с. 2629–2630.

220

Li En-han, «Questions of How Many Chinese Were Killed by the Japanese Army in the Great Nanking Massacre», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (August 1990).

221

Интервью автора с представителями музея. Число 300 000 выбито рельефными цифрами над входом в музей. Хонда Кацуити, японский автор, вернулся в Нанкин несколько десятилетий спустя, чтобы самому проверить истинность сведений. По его мнению, 200 тысяч китайцев были убиты ко второму дню захвата города и к февралю число жертв возросло до 300 тысяч (Wilson, When Tigers Fight, с. 81–82). Китайский историк Ли Эньхань утверждал, что «общая численность жертв… в 300 тысяч выглядит полностью достоверной» (Hu Hua-ling, «Commemorating the 53rd Anniversary of the Great Nanking Massacre: Refuting Shintaro Ishihara’s Absurdity and Lie», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China, ноябрь 1990 г., с. 27).

222

«Таблица: оценочное количество жертв японской резни в Нанкине», документ № 1702, протоколы Международного военного трибунала по Дальнему Востоку, вещественные доказательства, собрание документов о военных преступлениях времен Второй мировой войны, ящик 134, запись 14, группа документов 238, Национальный архив.

223

Hu Hua-ling, «Commemorating the 53rd Anniversary», с. 72.

224

Иоганн Рабе, «Вражеские планы относительно Нанкина», доклад Адольфу Гитлеру, библиотека богословского факультета Йеля. Рабе пишет: «В соответствии с китайскими отчетами, всего погибло 100 тысяч китайских гражданских лиц. Но подобная оценка выглядит преувеличенной – мы, европейцы, оцениваем их число примерно от 50 до 60 тысяч».

225

Cook and Cook, Japan at War, с. 39.

226

Там же.

227

United Press International, 10 мая 1994 г.

228

Sun Zhaiwei, «The Nanking Massacre and the Nanking Population», с. 75–80; «Guanyu nanjing datusa siti chunide yenjou (On the Subject of Body Disposal During the Nanking Massacre)», Nanjing Shehui Kexue 44, no. 4 (1991), с. 72–78.

229

Установление подобного марионеточного правительства являлось давней традицией японцев на оккупированных ими территориях Китая, что позволяло им сохранять местные властные структуры и подчинять себе некоторые местные элиты.

230

Archival Documents Relating to the Horrible Massacre (1987), с. 101–103; «150,000 Bodies Dumped in River in Nanking Massacre Affidavit», 14 декабря 1990 г.

231

Wu Tien-wei, «Let the Whole World Know the Nanking Massacre: A Review of Three Recent Pictorial Books on the Massacre and Its Studies», доклад, распространенный в 1997 г. Обществом изучения японской агрессии против Китая.

232

Ши Юн, телефонное интервью с автором.

233

Трудно сказать, сколько выброшенных рекой трупов было впоследствии похоронено на ее берегах. 11 апреля 1938 г. Минни Вотрин писала в своем дневнике, что некто упоминал в разговоре с ней о том, что «все еще находят множество мертвых тел по обеим берегам Янцзы, и множество распухших трупов, плывущих по реке, – как солдат, так и гражданских. Я спросила его, идет ли речь о десятках или сотнях, и он ответил, что, как ему кажется, их многие тысячи»; дневник 1937–1940, с. 247.

234

«Красная машина», японская дипломатическая переписка, № 263, перевод от 1 февраля 1938 г., группа документов 457, Национальный архив. Изначально этот отчет написан корреспондентом Manchester Guardian Х. Дж. Тимперли, но задержан японскими цензорами в Шанхае (см.: «Красная машина», японская дипломатическая переписка, № 1257). Его оценка в 300 тысяч погибших была позднее включена в сообщение, отправленное японским министром иностранных дел Хирота Коки в Вашингтон. Значимость этого сообщения состоит в том, что японское правительство не только знало о приведенном Тимперли числе в 300 тысяч, но и пыталось в то время скрыть эту информацию.

235

Tien-wei Wu, «Let the Whole World Know the Nanking Massacre», с. 16.

236

Энджи Миллс – автору, 16 февраля 1997 г. В своем семейном архиве Миллс нашла экземпляр речи, с которой выступил Иоганн Рабе 28 февраля 1938 г. в зарубежном отделении YMCA в Шанхае перед группой представителей Запада. В частности, он сказал: «Должен сообщить, что именно мистеру Миллсу изначально принадлежала идея создания Зоны безопасности. Могу сказать, что мозг нашей организации можно найти на улице Пин Цзан Сян, дом 3 [по словам Энджи Миллс, это адрес дома Лоссинга Бака, где в тот период жили девять или десять американцев, возле Нанкинского университета]. Благодаря уму моих американских друзей мистера Миллса, мистера Бэйтса, доктора Смайта, мистера Фитча, мистера Соуна, мистера Мэйджи, мистера Форстера и мистера Риггса комитет смог встать на ноги, и благодаря их тяжкому труду действовал столь безупречно, насколько это было возможно в тех ужасных условиях, в которых мы жили».

237

«Потопление корабля ВМФ США “Панай”», глава 11 «Некоторых этапов китайско-японского конфликта (июль – декабрь 1937 г.), составлено на основании документов главнокомандующего Азиатским флотом капитана У. А. Энгвина, ВМФ США, декабрь 1938 г., Шанхай, управление штаба флота, отдел военной разведки, общая переписка, 1929–1942, папка P9–2/EF16#23, ящик 284, запись 81, группа документов 38, Национальный архив; «Инцидент с “Панаем”», документы управления штаба флота, документы заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, отдел разведки – доклады военно-морского атташе, 1886–1939, ящик 438, запись 98, группа документов 38, Национальный архив; «Бомбардировка корабля ВМФ США “Панай”», составлено Э. Ларсеном после консультаций с Норманом Элли, 31 декабря 1937 г., ящик 438, запись 98, группа документов 38. Национальный архив; Weldon James, «Terror Hours on Panay Told by Passenger», Chicago Daily News, 13 декабря 1937 г.; A. T. Steele, «Chinese War Horror Pictured by Reporter: Panay Victims Under Japanese Fire for Full Half Hour; Butchery and Looting Reign in Nanking», Chicago Daily News, 17 декабря 1937 г.; Bergamini, с. 24–28.

238

Марджори Уилсон, телефонное интервью с автором.

239

Alice Tisdale Hobart, Within the Walls of Nanking (New York: Macmillan, 1928), с. 207–208.

240

«Deutsche Botschaft China», немецкие дипломатические доклады, документ от 15 января 1938 г., начиная со с. 214, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

241

Подробности о молодых годах Рабе получены в результате переписки автора с внучкой Рабе, Урсулой Рейнхардт, и из архивов компании «Сименс», Берлин, Германия.

242

Рассказ Рабе об Изнасиловании Нанкина можно найти в его докладе Адольфу Гитлеру под названием «Вражеские самолеты над Нанкином», копии которого сейчас находятся в библиотеке богословского факультета Йеля, в Мемориале жертв совершенной японскими захватчиками Нанкинской резни, и в Бундесархиве Федеративной Республики Германии. Информация и цитаты в данном разделе, если не указано иное, взяты из этого доклада.

243

Письмо Иоганна Рабе из Международного комитета Нанкинской зоны безопасности императорскому японскому посольству от 27 декабря 1937 г., приложение к докладу под названием «Условия в Нанкине», 25 января 1938 г., отдел разведки, доклады военно-морского атташе, 1886–1939, документы управления заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, ящик 996, запись 98, группа документов 38, Национальный архив.

244

Fitch, My Eighty Years in China, с. 101.

245

Hsu, с. 56.

246

Hsu, с.2.

247

Письмо Иоганна Рабе Фукуде Токуяса, 15 декабря 1937 г., ящик 996, запись 98, группа документов 38, Национальный архив.

248

Джордж Фитч, запись в дневнике от 14 декабря 1937 г., перепечатано в: My Eighty Years in China, с. 106. Цитату можно найти в письме командира К. Ф. Джеффса к главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Корабль ВМФ США “Оаху”» от 14 февраля 1938 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 13 февраля 1938 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–21/FS#3, ящик 195, запись 81, группа документов 38, Национальный архив. В дневнике Фитч писал: «Ни единого стона не доносилось из всей толпы. Наши сердца обливались кровью… Как глупо я поступил, сказав, что японцы пощадят их жизнь!»

249

Письмо Иоганна Рабе императорскому японскому посольству от 17 декабря 1937 г., приложение № 8 к докладу под названием «Условия в Нанкине», 25 января 1938 г., отдел разведки, доклады военно-морского атташе, 1886–1939, документы управления заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, ящик 996, запись 98, группа документов 38, Национальный архив. Это письмо можно также найти в: Hsu Shuhsi, ред., Documents of the Nanking Safety Zone: Prepared under the Auspices of the Council of International Affairs, Chungking (Shanghai, Hong Kong, Singapore: Kelly & Walsh, 1939).

250

Рабе – императорскому японскому посольству, 17 декабря 1937 г.; Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, с. 12.

251

Там же, с. 20.

252

Там же, с. 17.

253

Приговор МВТДВ, Национальный архив. См.: «Verdict of the International/Military Tribunal for the Far East on the Rape of Nanking», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China, ноябрь 1990 г., с. 75.

254

Предупреждение, сделанное Рабе Фу Куйшанем, записано в дневнике Иоганна Рабе 10 февраля 1938 г., с. 723.

255

Роберт Уилсон, письмо семье, 31 декабря 1938 г., с. 61.

256

Даже персонал японского посольства, похоже, тайно злорадствовал, наблюдая злоупотребления японской армии. Когда Сюй Чжуаньин поймал японского солдата, насиловавшего женщину в бане, и сообщил об этом Фукуде, вице-консулу японского посольства, он увидел, что Фукуда «едва заметно улыбается». Протокол Международного военного трибунала по Дальнему Востоку, свидетельские показания Сюй Чжуньина. Группа документов 311, запись 319, с. 2570–2571. Документы штаба союзных оккупационных сил, Национальный архив, Вашингтон.

257

Выписка из дневника Джорджа Фитча, приложенная к докладу помощника военно-морского атташе Э. Г. Хагена начальнику штаба флота (директору военно-морской разведки), департамент флота, Вашингтон, 7 марта 1938 г., отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка P9–2/EF16#8, ящик 277, запись 81, группа документов 38; перепечатано также в: Fitch, My Eighty Years in China, с. 114.

258

«Случаи беспорядков со стороны японских солдат в Зоне безопасности», документ от 4 января 1938 г., в: Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, с. 65.

259

«Случаи беспорядков со стороны японских солдат в Зоне безопасности», дополнительное приложение к приложению 1-с, отдел разведки, доклады военно-морского атташе, 1886–1939, документы управления заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, папка Н-8-В#1727А, ящик 996, запись 98, группа документов 38, Национальный архив.

260

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 17 февраля 1938 г., с. 198.

261

Fitch, «Nanking Outrages», 19 января 1938 г., собрание Фитча.

262

Роберт Уилсон, письмо семье, канун Рождества 1937 г., с.6.

263

Биографические сведения о молодых годах Роберта Уилсона получены от Марджори Уилсон (его вдовы), телефонные интервью с автором.

264

Там же.

265

Роберт Уилсон, письмо семье, 18 августа 1937 г.

266

Марджори Уилсон, телефонное интервью.

267

Роберт Уилсон, письмо семье, 12 октября 1937 г., с. 15.

268

Там же, 20 августа 1937 г., с.9.

269

Там же, 9 декабря 1937 г., с. 35.

270

Там же, 25 и 27 сентября 1937 г., Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 26 сентября 1937 г., с. 33.

271

Роберт Уилсон, письмо семье, 23 августа 1937 г.

272

Письмо командира Э. Дж. Маркванта главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Патруль Янцзы, корабль ВМФ США “Лузон” [флагман]» от 25 октября 1937 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 24 октября 1937 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–2/FS, ящик 194, запись 81, группа документов 38, Национальный архив; Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 26 октября и 8 ноября 1937 г., с. 55, 64 (она пишет, что в Шанхае и окрестностях были ранены или убиты около 100 тысяч солдат).

273

Там же.

274

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 5 декабря 1937 г., с. 96; Эрнест и Кларисса Форстер, письмо родителям, 7 декабря 1937 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

275

Роберт О. Уилсон, свидетельские показания, документы союзных оккупационных сил, протокол МВТДВ, запись 319, группа документов 331, с. 2531–2532, Национальный архив.

276

Сообщение миссис Э. Х. Форстер, 12 декабря 1937 г., из информационного бюллетеня в собрании Эрнеста и Клариссы Форстер.

277

Роберт Уилсон, письмо семье, 2 декабря 1937 г.; A. T. Steele, «Tells Heroism of Yankees in Nanking», Chicago Daily News, 18 декабря 1937 г.

278

Роберт Уилсон, письмо семье, 7 декабря 1937 г.

279

Там же, 14 декабря 1937 г.

280

Там же.

281

Дэрдин, «Падение Нанкина отмечено зверствами японцев»; Рабе, «Вражеские самолеты над Нанкином»; выдержка из изложения мистером Смитом из Reuters событий в Нанкине 9–15 декабря 1937 г., документ № 178, Ханькоу, 1 января 1938 г., в: «Deutsche Botschaft China», немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

282

Роберт Уилсон, письмо семье, 18 декабря 1937 г.

283

Там же, 28 декабря 1937 г.

284

Там же, 19 декабря 1937 г.

285

Там же, 15 декабря 1937 г.

286

Там же, 18 декабря 1937 г.

287

Там же, 19 декабря 1937 г.

288

Там же, 24 декабря 1937 г.

289

Там же, 30 декабря 1937 г.

290

Дэрдин, «Падение Нанкина отмечено зверствами японцев».

291

Роберт Уилсон, письмо семье, 24 декабря 1937 г.

292

Роберт Уилсон, письмо семье, 21 декабря 1937 г., с. 6; Марджори Уилсон, телефонное интервью с автором; Джон Мэйджи – «Билли» (подпись «Джон»), 11 января 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

293

Марджори Уилсон, телефонное интервью с автором.

294

Там же.

295

Дж. Х. Маккалум, запись в дневнике от 3 января 1938 г., перепечатано в: American Missionary Eyewitnesses to the Nanking Massacre, 1937–1938, ed. Martha Lund Smalley (New Haven, Conn.: Yale Divinity School Library, 1997), с. 39.

296

Уилсон, письмо семье, 1 января 1938 г., с.11.

297

Там же, 26 декабря 1937 г., с.7.

298

Джеймс Инь (соавтор «Изнасилования Нанкина»), телефонное интервью с автором. Информация о Маккалуме основана на его исследованиях в Китае.

299

Марджори Уилсон, телефонное интервью с автором.

300

Биографические сведения о молодых годах Вотрин получены от Эммы Лайон (племянницы Вотрин), телефонное интервью с автором, 28 октября 1996 г.

301

Большая часть сведений в данном разделе заимствована непосредственно из дневника Вотрин, 1937–1940, библиотека богословского факультета Йеля. Хотя она использовала собственную систему нумерации страниц (наверху в середине каждой страницы), я использовала номера страниц, проставленные в верхнем правом углу каждой страницы библиотекой богословского факультета Йеля.

302

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 2–18 июля 1937 г., с.2.

303

Там же, 20 сентября 1937 г., с. 27.

304

Там же, 1 и 8 декабря 1937 г., с. 91, 100; письмо командира К. Ф. Джеффса к главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Корабль ВМФ США “Оаху”» от 14 февраля 1938 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 13 февраля 1938 г. (включает выдержку из письма некоего миссионера, которое не было опубликовано из страха перед репрессиями со стороны японцев); дневник Джорджа Фитча (имя в докладе не приводится), управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–21/FS#3, ящик 195, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

305

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 3, 6 и 7 декабря 1937 г., с. 94, 97, 98.

306

Там же, 6 октября 1937 г., с. 41.

307

Минни Вотрин, «Sharing ‘the Abundant Life’ in a Refugee Camp», 28 апреля 1938 г., ящик 103, группа документов 8, собрание Джарвиса, библиотека богословского факультета Йеля.

308

Письмо родителям, вероятно, от Форстера, 4 октября 1937 г., из Сягуаня, собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

309

793.94/12060, доклад № 9114, 11 декабря 1937 г., для ограниченного распространения, общие документы Государственного департамента, Национальный архив.

310

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 15 декабря 1937 г., с. 111.

311

Там же.

312

Там же, 16 декабря 1937 г., с. 112–113.

313

Там же, 16 декабря 1937 г., с. 113.

314

Там же, 16 декабря 1937 г., с. 114. В своем дневнике Вотрин пишет, что женщины кричали «Джин минг», но более точный китайский перевод призыва о помощи выглядит как «Цзю мин».

315

Там же, 17 декабря 1937 г., с. 115–116.

316

Там же, с. 117–118.

317

Там же, 27 декабря 1937 г., с. 130.

318

Source Materials Relating to the Horrible Nanking Massacre (1985), с. 9–10.

319

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 1 января 1938 г., с. 137.

320

Там же, 18 декабря 1937 г., с. 119–120.

321

Там же, 24 декабря 1937 г., с. 127.

322

Там же.

323

Приложение к докладу под названием «Условия в Нанкине», 25 января 1938 г., отдел разведки, доклады военно-морского атташе, 1886–1939, документы управления заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, ящик 996, запись 98, группа документов 38, Национальный архив.

324

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 28 декабря 1937 г., с. 131.

325

Fitch, My Eighty Years in China, c. 117.

326

Джон Мэйджи, письмо жене, 30 декабря 1937 г., архив Дэвида Мэйджи.

327

Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, с. 84.

328

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 31 декабря 1937 г., с. 135.

329

Там же, 4 января 1938 г., с. 141.

330

Там же, 6 января 1938 г., с. 144.

331

Там же, 31 декабря 1937 г., с. 135.

332

Эрнест Форстер, письмо от 21 января 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

333

Автор неизвестен, но, вероятно, Льюис Смайт, письмо от 1 февраля 1938 г., ящик 228, группа документов 8, библиотека богословского факультета Йеля.

334

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 4 февраля 1938 г., с. 183.

335

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 18 декабря 1937 г.

336

Неизвестный автор с улицы Ханькоу, 145, письмо от 12 февраля 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

337

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 16 декабря 1937 г., с. 114.

338

Hsu Chi-ken, The Great Nanking Massacre: Testimonies of the Eyewitnesses (Taipei, 1993), с. 56–57.

339

Там же, с. 60.

340

Hua-ling W. Hu, «Miss Minnie Vautrin: The Living Goddess for the Suffering Chinese People During the Nanking Massacre», Chinese American Forum 11, no. 1 (July 1995), с. 20; из: Ko Chi, «Recording with Blood and Tears the Fallen Capital», в: Source Materials Relating to the Horrible Nanking Massacre (1985).

341

Хуан Шу, интервью с кинорежиссером Джимом Калпом; запись из личного архива Джима Калпа, Сан-Франциско.

342

Ko Chi, «Blood and Tears», с. 16; Hua-ling W. Hu, «Miss Minnie Vautrin», с. 18.

343

Христиан Крёгер, «Роковые дни в Нанкине», неопубликованный дневник в собрании Петера Крёгера.

344

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 4 марта 1938 г., с. 208; по поводу грибов см. Лю Фунхуа, интервью с автором, Нанкин, Китайская Народная Республика, 29 июля 1995 г.

345

Льюис С. К. Смайт – Токуясу Фукуда, атташе японского посольства, приложение № 1 к докладу под названием «Условия в Нанкине», 25 января 1938 г., отдел разведки, доклады военно-морского атташе, 1886–1939, документы управления заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, ящик 996, запись 98, группа документов 38, Национальный архив.

346

Джеймс Маккалум, дневник, 30 декабря 1937 г., библиотека богословского факультета Йеля.

347

Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, с. 24.

348

«Случаи беспорядков со стороны японских солдат в Зоне безопасности», дополнительное приложение к приложению 1-с, отдел разведки, доклады военно-морского атташе, 1886–1939, документы управления заместителя начальника штаба флота, 1882–1954, управление военно-морской разведки, папка Н-8-В#1727А, ящик 996, запись 98, группа документов 38, Национальный архив.

349

Дневник Джона Мэйджи в длинном письме его жене, запись от 19 декабря 1937 г., архив Дэвида Мэйджи.

350

Джон Мэйджи – «Билли» (подпись «Джон»), 11 января 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

351

Дневник Иоганна Рабе, 22 декабря 1937 г., с. 341–342.

352

В «Роковых днях в Нанкине» Христиан Крёгер предполагает, что к 12 декабря в зоне находилось 200–250 тысяч беженцев; Майнер Серл Бэйтс («Предварительный отчет о христианской деятельности в Нанкине», архив Шао Цзубина) повторяет число в 250 тысяч; оценка в 300 тысяч беженцев приводится в свидетельских показаниях перед МВТДВ Сюй Чжуаньина, который отвечал за размещение прибывающих в зону; см. протокол МВТДВ, запись 319, группа документов 331, с. 2561, Национальный архив.

353

Morris-Suzuki, Showa, с. 34.

354

Фрэнк Тиллман Дэрдин, телефонное интервью с автором, январь 1996 г.

355

Собрание А. Т. Стила, библиотека Университета штата Аризона.

356

C. Yates McDaniel, «Nanking Horror Described in Diary of War Reporter», Chicago Tribune, 18 декабря 1937 г.

357

Первым американским репортером, опубликовавшим полную историю резни, был Арчибальд Стил. Когда корреспонденты поднялись на борт «Оаху», 29-летний Дэрдин не смог отправить никаких сообщений по радио, поскольку радист сказал, что это запрещено правилами. Однако Стилу каким-то образом удалось сделать репортаж Дэрдина достоянием общественности. «Думаю, он сунул ему пятьдесят долларов, или что-то около этого!» – восклицал Дэрдин десятилетия спустя в: Mr. Tillman Durdin’s Statement on the News Conference – Refuting the Distortions of His Reports on the Great Nanking Massacre by the Japanese Media» (Journal of Studies of Japanese Aggression Against China, август 1992 г., с. 66). «Я был юным новичком, Стил был опытным профессионалом. И он меня выручил».

358

C. Yates McDaniel, «Nanking Horror Described in Diary of War Reporter», Chicago Tribune, December 18, 1937.

359

«Mr. Tillman Durdin’s Statement on the News Conference – Refuting the Distortions of His Reports on the Great Nanking Massacre by the Japanese Media» (Journal of Studies of Japanese Aggression Against China, август 1992 г., с. 66).

360

McDaniel, «Nanking Horror Described in Diary of War Reporter». Подробности последнего дня Дэрдина и Стила в Нанкине можно найти в их репортажах, дневнике Фитча и в «Mr. Tillman Durdin’s Statement on the News Conference».

361

На тему информации о Нормане Элли и Эрике Майелле, снимавших нападение на корабль, см.: «Camera Men Took Many “Panay” Pictures», New York Times, 19 декабря 1937 г.

362

Steele, «Chinese War Horror Pictured by Reporter».

363

Hamilton Darby Perry, The Panay Incident: Prelude to Pearl Harbor (Toronto: Macmillan, 1969), с. 226.

364

Заметка от United Press в: Chicago Daily News, 13 декабря 1937 г.

365

«Потопление корабля ВМФ США “Панай”», глава 11 «Некоторых этапов китайско-японского конфликта (июль – декабрь 1937 г.), составлено на основании документов главнокомандующего Азиатским флотом капитана У. А. Энгвина, ВМФ США, декабрь 1938 г., Шанхай, управление штаба флота, отдел военной разведки, общая переписка, 1929–1942, папка P9–2/EF16#23, ящик 284, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

366

Заметка от United Press в: Chicago Daily News, 29 декабря 1937 г.; 793.94/12177, общие документы Государственного департамента, группа документов 59, Национальный архив.

367

Выписка из дневника Джорджа Фитча, приложенная к докладу помощника военно-морского атташе Э. Г. Хагена начальнику штаба флота, 7 марта 1938 г., Национальный архив.

368

Письмо командира главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Корабль ВМФ США “Оаху”», разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 20 февраля 1938 г., 21 февраля 1938 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–21/FS#3, ящик 195, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

369

«Красная машина», японская дипломатическая переписка, № 1794, перевод от 4 мая 1938 г., ящики 1–4, группа документов 457, Национальный архив.

370

«Deutsche Botschaft China», документ № 214, начиная со с. 114, немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика. В соответствии с этим докладом, немецкие дипломаты вернулись в город 9 января 1938 г.

371

На тему информации об американской «Красной машине» см.: David Kahn, «Roosevelt, Magic and Ultra», в: Historians and Archivists, ред. George O. Kent (Fairfax, Va.: George Mason University Press, 1991).

372

«Красная машина», японская дипломатическая переписка, № 1171, группа документов 457, Национальный архив.

373

Perry, The Panay Incident, с. 232.

374

«Красная машина», японская дипломатическая переписка, ящик 2, группа документов 457, Национальный архив.

375

Роберт Уилсон, письмо семье, 20 декабря 1937 г.

376

Дневник Джорджа Фитча, перепечатано в Reader’s Digest (июль 1938 г.).

377

George Fitch, My Eighty Years in China, с. 115.

378

Reader’s Digest (июль 1938 г.).

379

Супруги Смайт, письмо от 8 марта 1938 г, ящик 228, группа документов 8, библиотека богословского факультета Йеля.

380

Архив Дэвида Мэйджи. Копию статьи можно также найти в выписке из дневника Джорджа Фитча, приложенной к докладу помощника военно-морского атташе Э. Г. Хагена начальнику штаба флота, 7 марта 1938 г., Национальный архив.

381

Джеймс Маккалум, запись в дневнике от 9 января 1938 г. (копия), ящик 119, группа документов 119, библиотека богословского факультета Йеля, перепечатано в: Smalley, American Missionary Eyewitnesses to the Nanking Massacre, с. 43.

382

Выписка из дневника Джорджа Фитча от 11 января 1938 г., приложена к докладу помощника военно-морского атташе Э. Г. Хагена начальнику штаба флота, 7 марта 1938 г., Национальный архив.

383

Reader’s Digest (июль 1938 г.).

384

Льюис и Маргарет Смайт, письмо «друзьям в благословенную Богом страну», 8 марта 1938 г., ящик 228, группа документов 8, библиотека богословского факультета Йеля.

385

Reader’s Digest (июль 1938 г.).

386

«Deutsche Botschaft China», документ начиная со с. 107, 4 марта 1938 г. Национальный исторический архив, Китайская Республика.

387

Эрнест Форстер, письмо от 10 февраля 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

388

«Deutsche Botschaft China», документ начиная со с. 134, 14 февраля 1938 г., Национальный исторический архив, Китайская Республика.

389

«Красная машина», японская дипломатическая переписка, D(7–1269) #1129-A, ящики 1–4, группа документов 457, Национальный архив.

390

Джон Гиллеспи Мэйджи-старший был отцом Джона Гиллеспи Мэйджи-младшего, который служил в Королевских ВВС Канады и написал знаменитую поэму времен Второй мировой войны «Высокий полет» («Oh! I have slipped the surly bonds of earth/And danced the skies on laughter-silvered wings…»).

391

Выписка из дневника Джорджа Фитча от 19 декабря 1937 г., приложена к докладу помощника военно-морского атташе Э. Г. Хагена начальнику штаба флота, 7 марта 1938 г., Национальный архив; перепечатано в: Fitch, My Eighty Years in China, с. 98.

392

Джеймс Маккалум, запись в дневнике от 19 декабря 1937 г. (копия), ящик 119, группа документов 8, библиотека богословского факультета Йеля, перепечатано в: Smalley, American Missionary Eyewitnesses to the Nanking Massacre, с. 21.

393

Джон Мэйджи, письмо жене, 31 декабря 1937 г., архив Дэвида Мэйджи.

394

Джон Мэйджи – «Билли» (подпись «Джон»), 11 января 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

395

Fitch, My Eighty Years in China, с. 92.

396

Выписка из дневника Джорджа Фитча от 24 декабря 1937 г., приложена к докладу помощника военно-морского атташе Э. Г. Хагена начальнику штаба флота, 7 марта 1938 г., Национальный архив; перепечатано в: Fitch, My Eighty Years in China, с. 97–98.

397

Reader’s Digest (октябрь 1938 г.).

398

Считается, что Джон Гиллеспи Мэйджи был единственным иностранцем, в чьем распоряжении во время резни имелась кинокамера, и что Джордж Фитч мог одалживать эту камеру для съемки китайских пленных, которых уводили японцы. Дэвид Мэйджи, сын Джона Мэйджи, до сих пор владеет 16-миллиметровой кинокамерой, которой пользовался его отец для съемок в больнице Нанкинского университета. Копии фильмов находятся в семейном архиве Тани Кондон, внучки Джорджа Фитча, Дэвида Мэйджи, сына Джона Мэйджи, и Марджори Уилсон, вдовы Роберта Уилсона. Краткое содержание фильмов на английском языке можно найти в: «Deutsche Botschaft China», документ начиная со с. 141, немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

399

Fitch, My Eighty Years in China, с. 121.

400

Таня Кондон, телефонное интервью с автором, 27 марта 1997 г.

401

Там же.

402

Джон Мэйджи, письмо семье, 28 января 1938 г., архив Дэвида Мэйджи.

403

Джон Мэйджи, письмо без даты (вероятно, февраль 1938 г.), архив Дэвида Мэйджи.

404

Durdin, New York Times, 18 декабря 1937 г.

405

На тему оценок ущерба см.: Lewis Smythe, «War Damage in the Nanking Area» (June 1938), цит. в: Yin and Young, The Rape of Nanking, с. 232.

406

Льюис Смайт – Уилларду Шелдону (издателю Christian Evangelist, Сент-Луис), 29 апреля 1938 г., ящик 103, группа записей 8, собрание Джарвиса, библиотека богословского факультета Йеля.

407

Свидетельские показания Майнера Серла Бэйтса, документы штаба союзных оккупационных сил, протокол МВТДВ, с. 2636–2637, запись 319, группа документов 331; см. также приговор трибунала над Тани Хисао в Нанкине, перепечатан в: Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (февраль 1991 г.), с. 68.

408

Harries and Harries, Soldiers of the Sun, с. 223.

409

Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, с. 51.

410

Приговор МВТДВ; «German Archival Materials Reveal ‘The Great Nanking Massacre,’» Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (май 1991 г.); Льюис и Маргарет Смайт, письмо друзьям, 8 марта 1938 г., собрание Джарвиса.

411

Сюй Чжуаньин, свидетельские показания перед МВТДВ, с. 2577; A. T. Steele, «Japanese Troops Kill Thousands: ‘Four Days of Hell’ in Captured City Told by Eyewitness; Bodies Piled Five Feet High in Streets», Chicago Daily News, 15 декабря 1937 г.; Джеймс Маккалум, запись в дневнике от 29 декабря 1937 г., библиотека богословского факультета Йеля.

412

Reader’s Digest (июль 1938 г.).

413

«Deutsche Botschaft China», документ начиная со с. 214, немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика; Крёгер, «Роковые дни в Нанкине».

414

«Deutsche Botschaft China», документ начиная со с. 114, предоставлен китайскими крестьянами 26 января 1938 г., Национальный исторический архив, Китайская Республика.

415

Бэйтс, свидетельские показания перед МВТДВ, с. 2635–2636; Крёгер, «Роковые дни в Нанкине».

416

Приговор МВТДВ; Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 37.

417

Бэйтс, свидетельские показания перед МВТДВ, с. 2636.

418

History Committee for the Nationalist Party, Revolutionary Documents, 1987, vol. 109, с. 311, Taipei, Republic of China.

419

Льюис и Маргарет Смайт, письмо друзьям, 8 марта 1938 г., собрание Джарвиса.

420

Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, с. 14 (Иоганн Рабе – японскому посольству, 17 декабря 1937 г., документ № 9).

421

Роберт Уилсон, письмо семье, 14 декабря 1937 г.; Бэйтс, свидетельские показания перед МВТДВ, с. 2365–2366.

422

Выдержка из описания мистером Смитом из Reuters событий в Нанкине 9–15 декабря 1937 г., в: «Deutsche Botschaft China», документ начиная со с. 178, написан в Ханькоу 1 января 1938 г., немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

423

«The Sack of Nanking: An Eyewitness Account of the Saturnalia of Butchery When the Japanese Took China’s Capital, as Told to John Maloney by an American, with 20 Years’ Service in China, Who Remained in Nanking After Its Fall», Ken (Chicago), 2 июня 1938 г., перепечатано в Reader’s Digest (июль 1938 г.); источником данной статьи являлся Джордж Фитч.

424

Fitch, «Nanking Outrages», 10 января 1938 г., собрание Фитча.

425

Доклад командира главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Корабль ВМФ США “Оаху”» от 14 февраля 1938 г., разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 20 февраля 1938 г., 21 февраля 1938 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–21/FS#3, ящик 195, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

426

Hsu Shuhsi, Documents of the Nanking Safety Zone, с. 99. К концу января электричество было доступно в некоторых зданиях Нанкина, а вода иногда поступала из пожарных гидрантов; Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 29 декабря 1937 г.; «Работа Нанкинского комитета международной помощи, 5 марта 1938 г.», документы Майнеара Серла Бэйтса, библиотека богословского факультета Йеля, с. 1; Xingzhengyuan xuanchuanju xinwen xunliansuo (News Office of the Executive Yuan Publicity Bureau), Nanjing zhinan (Nanking Guidebook) (Nanking: Nanjing xinbaoshe, 1938), с. 49 (Приведенная здесь информация взята из неопубликованной диссертации Марка Эйкхолта в Калифорнийском университете, Сан-Диего). Больше информации о резне японцами работников электростанции см.: Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 22 декабря 1937 г., с. 125, и дневник Джорджа Фитча, выписка, приложенная к докладу помощника военно-морского атташе Э. Г. Хагена начальнику штаба флота, Национальный архив. Фитч сообщал, что работников, «столь героически поддерживавших функционирование электростанции», вывели на улицу и расстреляли на том основании, что электростанция являлась правительственной организацией (что было не так). «Японские чиновники ежедневно приходят ко мне, пытаясь связаться с теми же самыми людьми, чтобы запустить турбины и получить электричество. Все, что я могу им ответить, – что большинство этих людей убили их же военные».

427

Марк Эйкхолт (автор неопубликованной диссертации о жизни в Нанкине после резни, Калифорнийский университет, Сан-Диего), телефонное интервью с автором.

428

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 10 февраля 1938 г., с. 189.

429

Там же, 9 января 1938 г., с. 149; 12 января 1938 г., с. 153; 27 января 1938 г., с. 172.

430

Там же, 20 января 1938 г., с. 163.

431

«A Short Overview Describing the Self-Management Committee in Nanking, 7 March 1938», в: «Deutsche Botschaft China», документ начиная со с. 103, немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика; дневник Минни Вотрин 1937–1940, 30 декабря 1937 г. и 1 января 1938 г.; документы МВТДВ, вещественные доказательства, 1948 г., собрание документов о военных преступлениях времен Второй мировой войны, ящик 134, запись 14, группа документов 238, с. 1906, Национальный архив; доклад командира К. Ф. Джеффса главнокомандующему Азиатским флотом США (с шапкой на бланке «Корабль ВМФ США “Оаху”», разведывательная сводка за неделю, заканчивающуюся 10 апреля 1938 г., 11 апреля 1938 г., управление штаба флота, отдел военно-морской разведки, общая переписка, 1929–1942, папка A8–21/FS#3, ящик 195, запись 81, группа документов 38, Национальный архив.

432

Там же; «Deutsche Botschaft China», документ от 4 марта 1938 г., начиная со с. 107, немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика; «A Short Overview Describing the Self-Management Committee in Nanking, 7 March 1938», в: «Deutsche Botschaft China», документ № 103.

433

«Deutsche Botschaft China», документ от 5 марта 1938 г., начиная со с. 100, немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

434

«A short Overview Describing the Self-Management Committee in Nanking, 7 March 1938», там же, документ начиная со с. 103.

435

Там же.

436

На тему информации о наркоторговле см. Бэйтс, свидетельские показания перед МВТДВ, с. 2649–2654, 2658.

437

Elizabeth Curtis Wright, My Memoirs (Bridgeport, Conn.: Winthrop Corp., 1973), ящик 222, библиотека богословского факультета Йеля.

438

«Deutsche Botschaft China», документ от 4 марта 1938 г., начиная со с. 107, немецкие дипломатические доклады, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

439

Тан Шуньсань, интервью с автором, Нанкин, Китайская Народная Республика, 26 июля 1995 г.

440

Sheldon Harris, Factories of Death: Japanese Biological Warfare, 1932–1945; the American Cover-up (London: Routledge, 1994), с. 102–112.

441

«Из Калифорнии в Сычуань, 1938», дневник Альберта Стюарда, запись от 20 декабря 1939 г., частное собрание Леланда Р. Стюарда.

442

Lewis Smythe, «War Damage in the Nanking Area», с. 20–24; Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 5 мая 1938 г.

443

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 21 мая 1938 г.; «Заметки о текущей ситуации, 21 марта 1938 г.», с. 1, собрание Фитча, библиотека богословского факультета Йеля.

444

Марк Эйкхолт, телефонное интервью с автором.

445

Там же. В то время как японцы использовали смертельное биологическое оружие против других городов, ясно, что они предпринимали меры по защите оккупированных территорий, подобных Нанкину, от эпидемий, вероятно, из-за присутствия на этих территориях японских граждан.

446

Энджи Миллс, телефонное интервью с автором.

447

Письмо, датированное 12 февраля 1939 г., от неизвестного автора, собрание Форстера, группа документов 8, ящик 263, библиотека богословского факультета Йеля.

448

Интервью Эйкхолта.

449

Там же.

450

Интервью автора с выжившими.

451

«Judgment of the Chinese War Crimes Military Tribunal on Hisao Tani, March 10, 1947», Journal of Studies of Japanese Aggression Against China (февраль 1991 г.), с. 68.

452

Xu Zhigeng, The Rape of Nanking, с. 219, 223, 226, 228.

453

Телевизионный документальный фильм о Ву Сюане и Луо Цзине, показан 25 июля 1995 г. по 1-му каналу телевидения Цзянсу.

454

Xu Zhigeng, The Rape of Nanking, с. 215–216.

455

Там же, с. 218–230.

456

На тему статистики МВТДВ см: Arnold Brackman, The Other Nuremberg: The Untold Story of the Tokyo War Crimes Trials (New York: Morrow, 1987), с. 9, 18, 22; World War II magazine, январь 1996 г., с.6.

457

Там же, с.9.

458

Протокол МВТДВ.

459

Ken Ringle, «Still Waiting for an Apology: Historian Gavan Daws Calling Japan on War Crimes», Washington Post, 16 марта, 1995 г.; телефонное интервью и электронная переписка автора с Гаваном Доусом. По словам Доуса, смертность среди всех военнослужащих союзных войск в японском плену составляла 27 процентов; 34 процента – среди американцев, 33 процента – среди австралийцев и около 20 процентов – среди голландцев. В противоположность этому, смертность среди всех военнослужащих союзных войск на Западном фронте в немецком плену (за исключением русских) составила 4 процента. Более подробно см. в: Gavan Daws, Prisoners of the Japanese: POWs of World War II in the Pacific (New York: Morrow, 1994), с. 360–361, 437.

460

Brackman, The Other Nuremberg, с. 182.

461

Протокол МВТДВ.

462

Протокол МВТДВ.

463

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 3–4.

464

Там же, с. 47.

465

Приговор МВТДВ, с. 1001.

466

Buruma, The Wages of Guilt, с. 175; Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 45–48.

467

Информация о Накадзиме Кэйсаго взята из: Kimura Kuninori, Koseiha shogun Nakajima Kesago [Nakajima Kesago, General of the Individualist Faction]. Tokyo: Kôjinsha, 1987.

468

Информация о Янагаве Хэйсукэ взята из: Sugawara Yutaka, Yamatogokoro: Fukumen shogun Yanagawa Heisuke Seidan [Spirit of Japan: Elevated Conversation from the Masked Shogun Yanagawa Heisuke]. Tokyo: Keizai Oraisha, 1971, p. 166. (О его смерти от сердечного приступа 22 января 1945 г. упоминается на с. 234.)

469

Herbert Bix, «The Showa Emperor’s ‘Monologue’ and the Problem of War Responsibility» The Journal of Japanese Studies, лето 1992 г., том 18, № 2, с. 330.

470

Интервью автора с Джоном Янгом в институте Китая. В 1957 году Янг был профессором в Университете Джордж-тауна и вместе с группой ученых получил разрешение переснять на микропленку часть архива японского военного министерства, захваченного американскими оккупационными войсками в 1945 году. На следующий год правительство Соединенных Штатов внезапно приняло решение вернуть эти документы Японии, что стало чудовищным ударом для Янга и остальных. («Должен вам сказать, я был просто в шоке. – вспоминал он. – Поражен сверх всякой меры!») Вследствие этого решения удалось переснять лишь небольшую часть архива, прежде чем тот был упакован в ящики и возвращен Японии в феврале 1958 года. По словам Янга, он крайне сожалел, что не сумел предвидеть подобного решения, что дало бы ему и другим ученым время на пересъемку наиболее важных документов в собрании. Обстоятельства возвращения архива остаются тайной. Они и поныне продолжают озадачивать историков, участвовавших в проекте по пересъемке. «Мне этого никогда не понять, – говорил Эдвин Бил, бывший сотрудник библиотеки Конгресса, в телефонном интервью в апреле 1997 г. – Нам сообщили, что возврат документов – это вопрос высокой политики, и не подлежит обсуждению». Годы спустя до Джона Янга дошли слухи, что возвращенные документы использовались японским правительством для исключения из своих рядов тех, кто был в недостаточной степени лоялен режиму военного времени.

471

Ради справедливости следует отметить, что многие приведенные в книге Бергамини факты точны и он действительно обнаружил в ходе своих исследований многие важные для историков Второй мировой войны документы на японском языке. Соответственно, ученые часто считали «Императорский заговор Японии» ценным – пусть даже несовершенным и сбивающим с толку – источником.

472

W. Morton, Tanaka Giichi and Japan’s China Policy (Folkestone, Kent, Eng.: Dawson, 1980), с. 205; Harries and Harries, с. 162–163.

473

Письмо Раны Миттер автору, 17 июля 1997 г.

474

Информация о мнении Герберта Бикса взята из телефонного интервью автора с Биксом.

475

«A Royal Denunciation of Horrors: Hirohito’s Brother – an Eyewitness – Assails Japan’s Wartime Brutality», Los Angeles Times, 9 июля 1994 г.; Merrill Goozner, «New Hirohito Revelations Startle Japan: Emperor’s Brother Says He Reported WWII China Atrocities to Him in 1944; National Doubts Them Now», Chicago Tribune, 7 июля 1994 г.; Daily Yomiuri, 6 июля 1994 г., с.7.

476

Daily Yomiuri, 6 июля 1994 г., с.7.

477

Gozner, «New Hirohito Revelations Startle Japan», Chicago Tribune, 7 июля 1994 г.

478

Asahi, Tokyo edition, 15 декабря 1937 г.

479

Там же.

480

Asahi, Tokyo edition, 27 февраля 1938 г.

481

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 46. Информация об интересе Асаки к строительству полей для гольфа взята из: Daijinmei Jiten [The Expanded Biographical Encyclopedia] (Tokyo: Heibonsha, 1955), том 9, с. 16.

482

Карен Паркер, телефонное интервью с автором. На тему проведенного Паркер юридического анализа императивной нормы и японского долга по отношению к жертвам Второй мировой войны см.: Karen Parker and Lyn Beth Neylon, «Jus Cogens: Compelling the Law of Human Rights», Hastings International and Comparative Law Review 12, no. 2 (Winter 1989), с. 411–63; Karen Parker and Jennifer F. Chew, «Compensation for Japan’s World War II War-Rape Victims», Hastings International and Comparative Law Review 17, no. 3 (Spring 1994), с. 497–549. Во время семинара по теме 58-й годовщины японского вторжения в Китай ученые убеждали китайских жертв потребовать возмещения от Японии. Тан Тэкан, профессор Колумбийского университета, говорил, что уже имеется прецедент, созданный самой Японией, когда та потребовала и получила репарации от Китая, после того как она вместе с семью другими странами вторглась в Китай в период правления династии Цин. По словам историка Ву Дяньвэя, китайские жертвы имеют право на возмещение в соответствии с международным правом; Lillian Wu, «Demand Reparations from Japan, War Victims Told», Central News Agency, 7 июля 1994 г.

483

Интервью автора с одним из выживших (имя не приводится по его просьбе).

484

Однако не у всех переживших Нанкинскую резню жизнь сложилась столь трагично. Мне встречались и многочисленные удачные судьбы, такие как жизнь командующего Тан Шэнчжи. Несмотря на понесенное им в Нанкине поражение, дальнейшая жизнь у Тана сложилась удачно. Хотя сперва ему пришлось нелегко, поскольку после разгрома в Нанкине он впал в немилость со стороны партии националистов и вынужден был вернуться в свою родную провинцию Хунань, где остался без официальной работы. Но после прихода к власти коммунистов новое руководство приняло Тана в свои ряды, хотя он был высокопоставленным военным во вражеском лагере. Тан быстро добился известности на должности заместителя губернатора Хунани и члена Всекитайского собрания народных представителей, Национального комитета обороны, Революционного комитета Китайской национальной партии и ряда других организаций. После долгой и успешной карьеры в политике он умер 6 апреля 1970 года в возрасте 80 с лишним лет, будучи уважаемым государственным деятелем.

485

Лю Фунхуа, интервью с автором, Нанкин, 29 июля 1995 г.

486

Интервью с Люисом Смайтом, взятое Сайрусом Пиком и Артуром Розенбаумом в Университете Клермонта 11 декабря 1970 г., 26 февраля и 16 марта 1971 г., ящик 228, группа документов 8, библиотека богословского факультета Йеля.

487

«Zhuiyi Rikou zai Nanjing da tusha (Remember the Great Massacre at Nanking)», перепечатано в Xinhua Yuebao 3, с. 988–991.

488

Интервью Пика и Розенбаума со Смайтом.

489

«Биографический очерк и краткое содержание», в интервью Пика и Розенбаума со Смайтом.

490

Мортон Дж. Бэйтс, письмо автору, 7 октября 1996 г.

491

Дэвид Мэйджи, телефонное интервью с автором.

492

Эдит Фитч Свапп, телефонное интервью с автором; Fitch, My Eighty Years in China, c. 125. В своей книге Фитч описывает свои проблемы с потерей памяти и свой визит к неврологу. «К моему немалому облегчению, врач сообщил, что с моим мозгом все в порядке, и я просто страдаю от нервного переутомления. Естественно, я вел достаточно напряженную жизнь, и, возможно, причиной тому стали также жуткие воспоминания о тех днях в Нанкине» (с. 125).

493

Марджори Уилсон, телефонное интервью с автором.

494

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 14 апреля 1940 г., с. 526.

495

Минни Вотрин, дневник 1937–1940, рукописная пометка внизу последней страницы.

496

Описание возвращения Вотрин в Соединенные Штаты, ее лечения электрошоком, ее последнего общения с семьей и ее самоубийства приводится со слов Эммы Лайон, телефонное интервью с автором.

497

О последних днях Рабе в Нанкине см.: Минни Вотрин, дневник 1937–1940, 21 февраля 1940 г., с. 199; доклад Георга Розена, «Deutsche Botschaft China», документ № 122, Национальный исторический архив, Китайская Республика.

498

Интервью Пика и Розенбаума со Смайтом.

499

Марта Бегеманн, письмо автору, 26 апреля 1996 г.

500

Описание усилий Рабе сделать достоянием общественности зверства в Нанкине и краха его карьеры в Германии приводится со слов Урсулы Рейнхардт, письма автору, 1996–1997 гг.

501

Урсула Рейнхардт, письмо автору, 27 апреля 1996 г., с.2.

502

Дневник Иоганна Рабе, записи за 1945–1946 г., переведено 12 сентября 1996 г. Урсулой Рейнхардт в письме автору от 18 сентября 1996 г.

503

Там же.

504

Там же.

505

Там же, 18 апреля 1946 г.

506

Там же.

507

Там же.

508

Там же, 7 июня 1946 г.

509

Renmin Zibao (People’s Daily), 25 декабря 1996 г., с.6.

510

По словам Рейнхардт, семья У. Плумера Миллса также посылала Рабе продовольственные посылки, что помогло ему излечиться от кожной болезни, вызванной недоеданием.

511

Там же; см. также Урсула Рейнхардт, письмо автору, 27 апреля 1996 г., и Renmin Zibao (People’s Daily), 27 декабря 1996 г.

512

Renmin Zibao (People’s Daily), 25 декабря 1996 г.

513

Урсула Рейнхардт, письмо автору, 27 апреля 1996 г.

514

Renming Zibao, 27 декабря 1996 г.

515

Урсула Рейнхардт, телефонное интервью с автором.

516

Петер Крёгер, письмо автору, 23 октября 1996 г.

517

Крёгер, «Роковые дни в Нанкине».

518

Renming Zibao, December 27, 1996.

519

Урсула Рейнхардт, презентация, 12 декабря 1996 г., Нью-Йорк; Рейнхардт, телефонное интервью с автором.

520

Урсула Рейнхардт, письмо автору, 3 декабря 1996 г.

521

Шао Цзыбин, телефонное интервью с автором.

522

David Chen, «At the Rape of Nanking: A Nazi Who Saved Lives», New York Times, 12 декабря 1996 г., с. A3.

523

Asahi Shimbun, 8 декабря 1996 г.

524

Там же.

525

Интервью для Playboy: «Shintaro Ishihara – candid conversation», David Sheff, интервьюер, Playboy, октябрь 1990 г., том 37, № 10, с. 63.

526

Yoshi Tsurumi, «Japan Makes Efforts to Be Less Insular», New York Times, 25 декабря 1990.

527

Перепечатано в: Journal of Studies of Japanese Agression Against China (февраль 1991 г.), с. 71.

528

Джон Мэйджи, письмо «Билли» (подпись «Джон»), 11 января 1938 г., собрание Эрнеста и Клариссы Форстер.

529

Там же.

530

Sebastian Moffet, «Japan Justice Minister Denies Nanking Massacre», Reuters, 4 мая 1994 г.

531

Сообщения о сожжении чучела Нагано и забрасывании японских посольств яйцами можно найти в: Reuters, 6 мая 1994 г. На тему информации относительно его отставки см: Miho Yoshikawa, «Japan Justice Minister Quits over WWII Gaffe», Reuters, 7 мая 1994 г.

532

Karl Schoenberger, «Japan Aide Quits over Remark on WWII», Los Angeles Times,14 мая 1988 г.

533

Там же.

534

Там же.

535

Там же.

536

Там же.

537

Mainichi Daily News, 17 августа 1994 г.

538

Kyoto News Service, 13 августа 1994 г.

539

Там же.

540

Robert Orr, «Hashimoto’s War Remarks Reflect the Views of Many of His Peers», Tokyo Keizai, 13 декабря 1994 г.

541

«Japanese Official Apologizes», Associated Press, 28 января 1997 г.

542

Там же.

543

Там же.

544

Hugh Gurdon, «Japanese War Record Goes into History», Daily Telegraph, 20 апреля 1994 г.

545

New York Times, 3 ноября 1991 г. Профессор психологии Хироко Ямадзи рассказывал мне, что даже японские студенты задавали ему тот же вопрос: какая страна победила во Второй мировой войне, Соединенные Штаты или Япония? (Интервью с Ямадзи, 30 марта 1997 г., во время семинара в Сан-Франциско).

546

Brackman, The Other Nuremberg, с. 27.

547

Фразы из учебников Иэнаги и комментарии цензоров взяты из: «Truth in Textbooks, Freedom in Education and Peace for Children: The Struggle Against the Censorship of School Textbooks in Japan» (booklet) (Tokyo: National League for Support of the School Textbook Screening Suit, 2nd. ed., июнь 1995 г.).

548

Buruma, The Wages of Guilt, с. 196.

549

David Sanger, «A Stickler for History, Even If It’s Not Very Pretty», New York Times, 27 мая 1993 г.

550

Shukan Asahi, August 13, 1982, с. 20.

551

Информация об отношении к Нанкинской резне в учебниках до и после отставки Фудзио взята из: Ronald E. Yates, «‘Emperor’ Film Keeps Atrocity Scenes in Japan», Chicago Tribune, 23 января 1988 г.

552

Mainichi Daily News, 30 мая 1994 г. 29 августа 1997 г. Иэнага одержал частичную победу в последнем из трех своих судебных процессов против министерства просвещения. Верховный суд приказал центральному правительству выплатить Иэнаге 400 тысяч иен в возмещение ущерба и заключил, что министерство злоупотребило своими полномочиями, заставив его удалить из учебника упоминание об экспериментах над живыми людьми, проводившимися 731-м подразделением императорской армии во время Второй мировой войны. Однако Верховный суд продолжал поддерживать саму систему цензуры учебников, утверждая, что она никак не нарушает свободу высказываний, академическую свободу или право на образование, гарантированные японской конституцией (Japan Times, 29 августа 1997 г.).

553

Военный историк Нобору Кодзима, цит. в: New York Times, 3 ноября 1991 г.

554

Цит. в: Sonni Efron «Defender of Japan’s War Past», Los Angeles Times, 9 мая 1997 г.

555

Charles Smith, «One Man’s Crusade: Kenji Ono Lifts the Veil on the Nanking Massacre», Far Eastern Economic Review, 25 августа 1994.

556

Ono Kenji, Fujiwara Akira, and Honda Katsuichi, ed., Nankin Daigyakusatsu o kirokushita Kogun heishitachi: daijusan Shidan Yamda Shitai heishi no jinchu nikki. [Soldiers of the Imperial Army Who Recorded the Nanking Massacre: Battlefield Journals of Soldiers from the 13th Division Yamada Detachment] (Tokyo: Otsuki Shoten, 1996).

557

Yates, «‘Emperor’ Film Keeps Atrocity Scenes in Japan».

558

Там же.

559

Большая часть информации о дебатах между группировками «иллюзии» и «резни», опросе «Кайкося» и изменениях в дневнике Мацуи взята из: Yang Daqing, «A Sino-Japanese Controversy: The Nanjing Atrocity as History», Sino-Japanese Studies 3, no. 1 (ноябрь 1990 г.).

560

Цит. в: Buruma, The Wages of Guilt, с. 119.

561

Там же, с. 121–122.

562

Yang Daqing, «A Sino-Japanese Controversy: The Nanjing Atrocity as History», Sino-Japanese Studies vol. 3, no. 1 (ноябрь 1990 г.), с. 23.

563

Там же.

564

Catherine Rosair, «For One Veteran, Emperor Visit Should Be Atonement», Reuters, 15 октября 1992 г.

565

Buruma, The Wages of Guilt, с. 249–250.

566

Rummel, China’s Bloody Century, с. 139.

567

Цит. в: When Tigers Fight, с. 61.

568

Jules Archer, Mao Tse-tung (New York: Hawthorne, 1972), с. 95.

569

Rummel, China’s Bloody Century, с. 139.

570

Там же, с. 138.

571

Там же, с. 140–141.

572

Там же, с. 149, 150, 164.

573

George Hicks, The Comfort Women (New York: Norton, 1994), с. 43.

574

Nicholas Kristof, «A Japanese Generation Haunted by Its Past», New York Times, 22 января 1997 г.

575

Tanaka Yuki, Hidden Horrors, с. 203.

576

Xiaowu Xingnan, Invasion – Testimony from a Japanese Reporter, с. 59.

577

Xu Zhigeng, The Rape of Nanking, с. 74.

578

Дневник Адзумы Сиро, 24 марта 1938 г.

579

Речь генерала Араки, цит. в: Maruyama Masao, «Differences Between Nazi and Japanese Leaders», in Japan 1931–1945: «Militarism, Facism, Japanism?», ред. Ivan Morris (Boston: D.C. Heath, 1963), с. 44.

580

Joanna Pitman, «Repentance», New Republic, 19 февраля 1992 г.

581

Bergamini, Japan’s Imperial Conspiracy, с. 10.

582

Toshio Iritani, Group Psychology of the Japanese in Wartime (London and New York: Kegan Paul International, 1991), с. 290.

583

R. J. Rummel, Death by Government (New Brunswick, N.J.: Transaction Publishers, 1995), с. 1–2.

584

Информация о послевоенном возмещении ущерба Германией получена от Немецкого информационного центра, Нью-Йорк.

585

«Japan Military Buildup a Mistake, Romulo Says», UPI, 30 декабря 1982 г.

586

Barry Schweid, AP, 9 апреля 1997 г.

587

Уильям Липински (демократ от штата Иллинойс) составил проект резолюции, копии которой можно получить непосредственно из его офиса или на сайте www.sjwar.org.

588

Chinese American Forum 12, no. 3 (зима 1997 г.), с. 17.

Content

Айрис Чан
Нанкинская резня

Предисловие к российскому изданию

Предисловие

Введение

Часть первая

1. Путь к Нанкину

2. Шесть недель ужаса

Гонка к Нанкину

Асака принимает командование

Убийство военнопленных

Убийство гражданских

Японские журналисты

Изнасилование Нанкина

Прибытие Мацуи Иванэ

Женщины для удовольствия: наследие Нанкина

Мотивы Нанкина

3. Падение Нанкина

4. Шесть недель кошмара

Состязания по убийствам

Пытки

Изнасилования

Число жертв

5. Нанкинская зона безопасности

Нацист, спасший Нанкин

Единственный хирург в Нанкине

Живая богиня Нанкина

Часть вторая

6. О чем знал мир

Американские журналисты

Кинооператоры

Японская «минимизация ущерба»

Иностранная разведка о Нанкинской резне

Японская пропаганда

Руководители Зоны безопасности дают отпор

7. Оккупация Нанкина

8. Судный день

Суд по военным преступлениям в Нанкине

Международный военный трибунал для Дальнего Востока

9. Судьба выживших

10. Забытый холокост: второе надругательство

Проблема учебников

Академическое умолчание

Самоцензура

Дебаты о Нанкинской резне

Запугивание

Эпилог

Эпилог к изданию 2011 года

Благодарности

Примечания

Примечания