Сергей Лушников

Мои молодые годы

© Сергей Лушников, 2022

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2022

Детство

Тихая моя родина!

Ивы, река, соловьи…

Мать моя здесь похоронена

В детские годы мои.

– Где тут погост? Вы не видели?

Сам я найти не могу.

Тихо ответили жители:

– Это на том берегу.

Тихо ответили жители,

Тихо проехал обоз.

Купол церковной обители

Яркой травою зарос.

Там, где я плавал за рыбами,

Сено гребут в сеновал:

Между речными изгибами

Вырыли люди канал.

Тина теперь и болотина

Там, где купаться любил…

Тихая моя родина,

Я ничего не забыл.

Новый забор перед школою, Т

от же зеленый простор.

Словно ворона веселая,

Сяду опять на забор!

Школа моя деревянная!..

Время придет уезжать —

Речка за мною туманная

Будет бежать и бежать.

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

Николай Рубцов

I

Родина начинается с молока матери, родительского дома, бездонного неба с яркими звездами, малых речек, запаха трав и багульника, живущих с тобой людей и улицы, которую топтали твои ноги.

Наш дом на Карла Маркса, 11 был четырехквартирный, шлакоблочный. В ограде располагалось два одинаковых дома, в которых жили восемь семей: Калашниковы, Лушниковы, Рахманины, Вологдины – в нашем доме, Сенчуковы, Казаковы, Кузнецовы, Матафоновы – в соседнем. Детей хватало: у каждой семьи было по 3–4 ребенка.

Между домами была оградка, в которой стоял главный атрибут совместного жития, – деревянный, на два раздельных очка – туалет. Он располагался напротив ворот на холме, вдалеке, как сторожевой пост.

Дома наши были построены в 1957 году на месте болота, поэтому в нашем небольшом (сотки на три) огороде, примыкающем к квартире, был некоторое время голимый шлак. Но навоз и чернозем, привозимые не один год, сделали свое дело, и через некоторое время у нас появились черви, а с ними и урожай стал расти.

* * *

Площадь ограды без домов была около трех тысяч квадратных метров, где-то 90 на 35. Этого вполне хватало на все игры того времени. Например, на лапту – игру для двух команд, смысл которой довольно прост. Участники команды должны поймать мяч, который битой послал в поле игрок другой команды. Этим мячом нужно стукнуть по любому игроку команды-соперницы тогда, когда он побежит на другую половину поля. Если одна команда попадает мячом в игрока другой, то они меняются местами.

Городки. Из деревянных круглых стволов нарезался с десяток круглых элементов длиной сантиметров по 15. Из них складывался ряд фигур, к примеру, пушка. Игрок брал большую биту или палку и пытался не просто попасть в нее с расстояния 20 метров, а выбить все элементы фигуры с площадки, на которой она располагалась. Выигрывал тот, кто первым выносил битой все элементы всех фигур.

Выжигалка. Самая простая игра, имеющая несколько разновидностей. Во время нее люди становились в круг и кидали мяч друг другу. Один, бедный и несчастный, сидел в центре круга. Ему нужно было поймать мяч, чтобы выйти из него. Лучший вариант игры – когда люди не просто кидают мяч друг другу, а пытаются попасть по несчастному, сидящему в центре.

Еще играли в чехарду. Это игра больше деревенская, но в поселке в нее тоже играли. Она рассчитана на две команды. Игроки первой команды становились друг за другом, сгибаясь так, чтобы их спины были параллельно земле, при этом каждый следующий игрок обнимал за талию предыдущего. Получался длинный мостик из спин. Вторая команда начинала прыгать им на спины. Естественно, сначала прыгали на спины самых дальних игроков, но в итоге получалось, что на тех, кто вставал последним, была самая большая нагрузка. Первой команде весь этот караван тел нужно было донести до определенного места и не упасть.

* * *

Жили мы в двухкомнатной квартире. Вместе с ней у нас в распоряжении был палисадник размером около 8–9 квадратных метров, крыльцо с пятью ступеньками, сени и кладовка. Сразу отмечу, что кладовка была кладовой и по сути. Особенно зимой. В деревянном посылочном ящике, бывало, что и не в одном, хранилось сало; в некоторые ящики мы клали лед и хранили там мясо, чтобы оно не заветривалось; в деревянных бочках лежала замерзшая квашеная капуста, а в больших эмалированных кастрюлях – вкуснейшие мамины калачи и булочки, которые мы грызли, запивая горячим чаем. Но главное, в кладовке с весны до осени можно было спать на деревянной кровати под тяжелым и теплым одеялом. Как же дети любили эту кровать! На нее устанавливали очередь, она была как награда.

В декабре и январе у нас в Чернышевске температура резко опускалась ниже 45 градусов. Бывало, морозы доходили и до 60 градусов, поэтому дверь в квартиру была тяжелая, с утеплителем. Представьте: мы открываем эту дверь и входим в нашу квартиру. Нас встречает массивный порог. Переступив через него, справа мы видим бак с холодной колодезной водой из горной речки Икшицы, водоводе которой и снабжал весь поселок водой. Над баком висел ковшик.

Следом мы попадаем в лучшее место – кухню, слева у окна в которой располагался стол, а справа – теплая печка, на которой всегда стоял огромный железный утюг и голубой эмалированный чайник, купленный родителями на иркутском рынке за бешеные деньги. Это был первый предмет, который купили наши родители! Из этого чайника за 20 лет мы все вместе выпили около 60 тонн чая!

Если мы пройдем мимо печки и стола, то попадем в нашу детскую спальню. Справа там стоял стол и две кровати, а на стене висела полка с книгами – все это располагалось на восьми квадратных метрах. Сейчас кажется, что места было мало, но тогда всех все устраивало.

Если с кухни повернуть налево, то можно попасть в зал, который являлся и спальней для родителей. Там стояла большая пружинная кровать, на которой мы с удовольствием нежились с родителями по утрам. Помимо кровати в зале стоял сервант с посудой, стол, диван, телевизор на тумбочке, а на стенах висели картина битвы на Куликовом поле, написанная папиным другом, и портреты наших красивых родителей.

II

Сейчас многие политики ищут национальную идею России. С пеной у рта ищут и не могут найти, а по телевизору великий сплетник Андрюша Малахов проводит разборки среди детей и родителей, в то время как национальная идея исчезает. А она проста, заложена в русских традициях – это уважение к родителям!

Для нас родители – боги! А как иначе? Они дали нам жизнь, они сотворили нас, они и есть творцы нашего начала. Забывать историю – забывать родителей, ругать историю – плевать в их сторону.

Как-то я спросил китайца, почему они не только сохранили в музеях память о Мао, который репрессировал 50 миллионов человек, но еще и красные его трусы продали на аукционе за четыре тысячи долларов. На что китаец повторил мою мысль: «Мои родители жили при Мао. Если я буду ругать Мао, то, значит, я брошу камень в родителей. А если я так поступлю с родителями, то такое же отношение к себе получу от детей!»

Поэтому Китай идет вперед, несмотря на противоречивую свою историю!

III

Родители были центральным органом нашей семьи. На первый взгляд, главной была мама! Она была везде и всюду, помнила про всех и про все. Она постоянно находилась в заботах, но иногда делала небольшую паузу, садилась на диван посмотреть что-нибудь интересное и… засыпала.

Чтобы понять нашу маму, нужно знать о ней всего две истории. На улице был сорокасемиградусный мороз, во время которого наш дальний родственник дядя Миша, будучи пьяным, замерз. Мама узнала об этом, и мы его похоронили. Или однажды она привела в дом одинокую грязную бабушку. Говорит: «Никого у нее нет». Мы помыли и обогрели ее, стала бабуся жить да поживать у нас. Спала она на диване. Через три месяца нашлись ее дети, но она долго не хотела уходить с ними.

Папа был очень умным человеком. В Чернышевске было мало людей такого уровня. Он мог руками сделать все, начиная от ремонта обуви и подшивки валенок и заканчивая производством самогона. Мы не гнали самогон, отец просто решил попробовать, а потом показал дяде Пете Гладких, как это делать. Тот потом сам начал гнать, а когда отец стал ему на это указывать, то тот его обвинил: «Ты же коммунист, а меня такому научил…».

С папой можно было говорить на любую тему: политика, история, литература, география, математика – в любой сфере он был спец.

Я приведу один только пример, который характеризует ум нашего папы. После аварии, когда отец упал с тендера паровоза, начальство обвинило его в нарушении техники безопасности. Начальник депо был как царь и бог. Но отец без адвокатов дошел до Верховного суда и выиграл дело! Рабочий выиграл Верховный суд в 1966 году!

У нашего папы была богатая биография. В начале войны он работал на заводе имени Куйбышева, с 1943 года служил в армии в Забайкальском военном округе. Потом была война с Японией и служба в Нерчинске до самой свадьбы.

В Забайкальском округе кормили плохо, доходило до дистрофии, поэтому все рвались на Западный фронт. Однажды он и другие солдаты поймали тушканчика, которого есть было строго запрещено, потому что он считался переносчиком чумы. Сварили его в котле. Это заметил командир. Он опрокинул котелок и втоптал добычу в песок. Однако, как только он ушел, солдаты вместе с песком съели остатки грызуна. Песок хрустел на зубах, но мясо растекалось теплом в желудке. Чувство голода отступило хотя бы на время. О чуме, реальной чуме никто не думал. Всем повезло…

Помню и второй случай со времен службы отца в армии. Был у него друг в финансовой части, рисковый малый, хорошо знал психологию людей. Он один перевозил из штаба на поезде деньги офицерам. Поезда тогда были переполнены ужасно, как в 60—70-е года, когда мы на праздники ехали из Читы на 91-м веселом (занимали даже третьи полки, а кое-кто ехал и стоя). Он возил деньги в простом холщевом мешке для картошки и всегда небрежно закидывал его на третью полку или оставлял внизу с вещами. Ехал он спокойно, ибо знал, что ни у кого и мысли не могло возникнуть, что он так деньги швыряет. Но однажды деньги сперли. Знали о его привычке трое, в число которых папа не входил. Вора нашли среди своих. Признался и отдал деньги он только после жестоких побоев.

Этот случай запомнился мне, поэтому я деньги всегда носил в грязной сумке или пакете, небрежно оставлял. Был даже случай, когда я вез зарплату своему московскому цеху из 76 человек. На стойке регистрации объявили, что рейс из Томска задерживается на пять часов. Я решил поехать домой. Сел на 119-й автобус и поехал. Вдруг как шарахнет: денег-то нет! Я вышел на остановке и поехал обратно. Прибежал в здание аэропорта, а моя холщовая сумка с пятном стояла возле стойки регистрации как неприкаянная. Ни одна сволочь не позарилась, а ведь явно были желающие. Чистоплюи…

IV

У меня три сестры, как у Чехова в «Вишневом саду». Старшая Татьяна, средняя, младше меня, Светлана и младшенькая Ольга.

Все они разные и все одинаковые. Одинаковые добрым отношением к друг другу и ко мне. Наверное, мы ссорились в детстве, но я этого не помню. Если и было что-то, то настолько несущественное, что память этого не сохранила. Каждая из сестер прошла свой путь, но в итоге все занимались воспитанием детей, видимо, родители передали им свое умение.

Старшая сестра Татьяна всю жизнь учила детей в деревнях Кумаканде и Новый Олов, в школах № 2 и № 63 Чернышевска. Средняя сестра Света поработала в райкоме и школе, а потом долго работала в Доме детского творчества. Оля закончила финансовый, работала в Сбербанке, а потом все бросила и занялась домом и воспитанием детей.

Мы всю жизнь вместе, хотя нас разделяют тысячи километров. Так сложилось, что Ольга живет во Владивостоке, я – в Томске, а две сестры – посередине, в родном поселке Чернышевске. Мы чувствуем вместе Сибирь, Дальний Восток и друг друга всеми фибрами души…

V

Наш дом был всегда крепостью для нас шестерых. Надежный, добрый, вкусный – одним словом, рай. Интересно то, что на наши отношения не влияли политические устремления. Так получилось, что в семье трое были коммунистами, остальные трое – беспартийными. Но и те, и другие жили по совести, а не по партийной или беспартийной философии. Более того, мы по возрасту чередовались: отец – партийный, мама – беспартийная, старшая сестра Татьяна – партийная, я – беспартийный, средняя сестра Света – партийная (даже работала в райкоме партии), а младшая Ольга снова беспартийная.

Я часто задавал себе вопрос: почему наша семья была счастлива?

Мама, наша милая мама, установила культ любви к ближнему. Ее любовь пронизывала все: не только нас с отцом, но и пищу, убранство стола, чистоту в доме, а главное, наши души. Она, словно матка в улье, давала жизнь своим пчелкам!

Отец же был главным судьей, но суд присяжных возглавляла мама. Он давал оценку, иногда нелицеприятную, но суд присяжных вершил правосудие с любовью к обвиняемому.

И еще одна из главных причин счастья в семье – родители никогда не ссорились при нас, мы этого не видели, хотя разночтения явно были.

Отец наш работал на железной дороге: сначала кочегаром паровоза, потом помощником машиниста, затем, после падения с тендера паровоза, он стал инвалидом. Врачи думали, что не выживет, поэтому неправильно собрали руку – кисть не могла сжимать пальцы. Его выписали из больницы в бессознательном состоянии, а мама выходила мужа. И так как в аварии обвинили отца, денег не было, жили на зарплату мамы, которая составляла 70 рублей. В это время мне школа выделила путевку в «Артек». Я помню, как мама присела ко мне на крыльцо, обняла, заплакала и сказала: «Сынок, не получится у нас тебя отправить».

Я понимал ситуацию – нам и на хлеб не хватало – было обидно, но ничего поделать было нельзя… Мы посидели, поплакали оба и стали жить дальше. Нам в то время помогали родственники из Нового Олова и тетки из поселка. Дядя Сеня, единственный брат мамы, привозил мясо, сметану и молоко.

Выжили, но папа работать не мог, потому что кисть плохо функционировала. Когда я читал о подвиге Маресьева, то сразу вспоминал отца: он брал резиновую грушу и начинал ее сжимать; сначала она не сжималась и наполовину, а гримаса боли искажала его лицо, но изо дня в день он сжимал проклятую грушу и через шесть месяцев смог пойти работать в депо кочегаром. Мы в эти дни массировали ему ноги и спину. Для всех нас было главным то, что восстановилась голова.

Кочегарам в сутки приходилось перекидывать тонны угля. Я представляю, как ему было тяжело, но выбора не было, так как у него были мы… Уже потом он начал суд с депо, выиграл дело и вернулся на работу помощником машиниста.

Наша мама работала и почтальоном, и продавщицей, но большую часть времени проработала в 200 метрах от дома приемщицей на комбинате бытового обслуживания (КБО) поселка. Все было хорошо: дом рядом, работать с людьми мама умела. Но было одно «но»: ее стол стоял рядом с уличной дверью, от которой постоянно дуло. В пятидесятиградусные морозы это была пытка! Как она все это переносила?! Я, будучи пацаном, уже через 10 минут начинал мерзнуть.

Там и привязалась к нашей маме астма, так мучавшая ее…

VI

Дома у нас было тепло. Как мама любила тепло! Тогда в доме женщины носили шали и пуховые платки. Мама часто накидывала шаль и садилась на диван, который стоял рядом со стенкой, являющейся частью печи.

Печь, кстати, что желудок у человека – как наполняешь ее, так и живешь. В будние дни мы топили ее обычно два раза: в шесть утра и в пять вечера. Мы старались с вечера нащипать лучины, чтобы утром растопить печь быстрее, так как к тому времени, как мы просыпались, комнатная температура опускалась до 13–14 градусов. Топили хорошим углем, почти антрацитом, привезенным из Букачачи (мы не любили Черемховский пылеобразный уголь). А еще печь давала не только тепло: на ней можно было приготовить несколько блюд сразу.

Ужин был обычно в семь часов, а перед сном мы обязательно чаевали, то есть пили чай, забеленный молоком.

В Забайкалье не говорили: вам чай с молоком? Говорили проще: забелить?

Есть много других интересных слов и выражений. Например:

Остатки заварки – шара.

Почему – почто.

Парень – паря.

Человек без головного убора – голоуший.

Мама частенько говорила по-забайкальски, папа же говорил на чистом русском. А как интересно было слушать в деревне, к примеру, тетю Фросю, самую старшую из маминых сестер. Городские не сразу понимали, о чем идет речь.

После ужина все обычно играли в карты или шахматы. В шахматах я любил комбинации, риск, красоту и не любил эндшпиль. Кстати, шахматы – чисто русская игра, которая называются так, потому что наши выиграли у персидского шаха. Шах – персидское слово, мат – русское.

Из игр в карты культивировались две игры – подкидной дурак и «девятка». В карты я научился играть в пять лет. Особенно мне нравилась «девятка». К нам приходили соседи и играли в нее на деньги. Ставили на кон две копейки, а когда катались, то добавляли еще копейку. Игра в карты, конечно, зависит от случая, но в «девятке» при большом количестве народа шанс дается тому, кто помнит карты и следит за тем, как ходят соперники. Я часто выигрывал, поэтому иногда соседи отказывали мне в игре.

С отцом я в основном играл в шахматы. Мама очень любила играть в уголки, лодышки или лото. В уголках она была сильна. Еще она была хорошим соперником в ледышках. Эта игра действительно увлекала. Мы не заканчивали курсов, учились играть дома, из-за чего велась вечная битва с отцом. Я долго проигрывал, даже когда папа убирал туру, а потом и коня. Поэтому хорошо запомнил свою первую победу.

После игр, прямо перед сном, мы любили чаевать с вареньем и сдобой. Собирались все вместе, обсуждали какие-то дела и строили планы на завтрашний день…

VII

В классическом и сакральном понимании слово семья означает «семь я». Все просто: седьмой я, а шестеро – самые любящие меня. Например, двое бабушек и дедушек со стороны обоих родителей и сами родители. Вот родился ребенок и эти люди дают ему энергию в виде любви. Не воспитание или знания, а именно любовь. Это заложено в теории и в смысле слова «семья». Дедушек и бабушек может не быть, но семья будет, если рядом есть любящие тетки, дядьки или другие дети.

Это тот случай, когда душевное переходит в реальное. Недавно я был поражен, найдя подтверждение моим мыслям у Толстого в «Анне Карениной». Там героиня прямо говорит: «Любовь дает энергию…»

Детям до пяти лет любовь дает энергию на будущее, но дальше человеку важно иметь минимум шесть любящих людей, чтобы сохранить энергию к жизни. Вот почему, сам того не понимая, человек ищет любовь, ибо семья – это шесть любящих и я!

Плохо, если рядом с вами нелюбящий человек, потому что он забирает энергию, и тогда вам нужно уже не шесть, а семь любящих вас!

Со временем вы остаетесь без родителей и без других людей, дающих вам энергию. Если вы не обеспечили развитие своей семьи, то вы просто перестанете получать эту энергию. Поэтому для любой семьи важны не только дети, но и внуки, которые не только получают от вас, но и платят вам, поддерживая в вас эту энергию…

* * *

Итак, наша семья имела одного дедушку Степана по маминой линии. Но у нас было три тетки – тетя Аня, тетя Лена и тетя Пана. Две из них не имели своих детей, зато нам они были самые родные… Они нас любили преданно, как могут любить только женщины мужчин, в которых влюблены по уши.

Как мы любили, когда приезжала тетя Аня – худая женщина с чертами былой в молодости красоты и хриплым из-за папирос голосом. Она доставала из сумки подарки, обычно конфеты, а потом садилась на табуретку возле открытого поддувала печки и затягивалась папиросой, рассказывая новости из Нового Олова. А мама что-то готовила, подогревала, ставила на стол, заваривала свежий чай.

Так на столе появлялись щи, наваристые на печи. Заварка стояла на краю печки в большой эмалированной кружке. Кроме этого, на столе был хлеб, сахар, голубичное или брусничное варенье, блины с кружкой топленого масла, булочки или калачи, котлеты с толченой картошкой. Мы садились за стол, окружив его со всех сторон. Четверо детей и трое взрослых. Отец доставал бутылочку «Столичной», ставил семидесятиграммовые рюмки, наливал себе и женщинам. Они выпивали, а мы закусывали. После основной еды мы пили чай с молоком. Все выпивали не меньше двух чашек, кроме папы: все же он у нас был городской, из Иркутска.

Чай с молоком ведь тоже надо уметь делать: сначала наливают немного молока, а потом заварку и воду. Чай пили с булочками, калачами, иногда с хлебом, маслом и медом. Мед все любили темный, гречишный, наш – забайкальский.

Тетя Аня приезжала один раз в месяц стабильно, бывало, два. Она получала деньги на Новооловский совхоз в Госбанке, который находился на нашей улице. Деньги возила в мешках на попутных машинах. Сама была инвалидом, сильно хромала: по молодости попала под телегу. Жених ее исчез, а она так и прожила то с ребятишками дяди Сени, маминого брата, то с нами.

Расстояние от поселка до деревни было около 35 километров. Дороги были ужасные, поэтому машины иногда шли целые сутки. Бывало, завязнет транспорт в грязи, трактор его вытаскивает, а ты сидишь и ждешь. Я сам мальчишкой ездил с ней несколько раз, сидя на мешках с деньгами в кузове. Никакой охраны тогда не было.

Так уж вышло, что тетушка была остра на язык – могла высказать нелицеприятное любому начальнику. Однажды она меня разбудила рано, часов в пять утра, и сказала: «Бери краску и пойдем». Подходим мы к дому председателя, она командует: «Пиши фамилию отца председателя и просьбу отремонтировать ограду на кладбище». Я написал. Утром, видимо, кто-то из народа увидел, может, и сам председатель, но факт остается фактом: надпись быстро стерли, а через два дня и забор на кладбище отремонтировали.

А однажды она позвонила в свой колхоз, представилась, по-моему, от района и сказала, что они будут разбираться, почему школа на ладан дышит. Так новую школу со страха и построили.

В дальнейшем я использовал ее методы не раз.

Вторая тетя, Лена, была ангелом в прямом и переносном смысле. Улыбка у нее была чистая, детская, робкая и такая светлая! Я запомнил ее тихой маленькой женщиной с кривоватыми ногами (они с тетей Фросей были детьми от первой жены деда, которая была из орочонов или тунгусов – из местного населения). А как она готовила! Она умела все, любую пищу могла сделать божественной!

Мы всегда ее жалели. Муж тети Петр Семенович Гладких был жесткий, вечно недовольный, выражающий свое неудовольствие матами. И наш ангел жил с этим человеком?!

Судьба у тети Лены была тяжелой. В 1930 году она вышла замуж за китайца. Когда в стране расцветал НЭП, наш китаец развернулся по полной и к 1935 году имел десятки лошадей, вел торговлю с большим размахом. Но в 1936 его репрессировали, и из богатой женщины тетка стала простой работницей детского сада.

Потом случился второй брак с Петром. В 60-х они переехали из поселка в разъезд Анамжак, что на железнодорожной ветке Чернышевск – Букачача. Рядом с разъездом оставались остатки старообрядческой деревни. Не было электричества, но было много земли и шикарный лес с множеством мокрых с бахромой груздей, подосиновиков, подберезовиков и белых грибов. За речкой Куэнкой было много голубицы и брусники. В речке Анамжак, в чистейшей родниковой воде прыгали хариусы, а в Куэнке всегда можно было поймать гольянов и пескарей на уху или жареху. Тетя Лена жарила этих маленьких рыбок как одну лепешку. Так вот, та рыба была намного вкусней знаменитой барабульки.

А какие кусты черемухи там росли! Наш папа в верховьях Анамжака нашел моховку, очень похожую на крыжовник или виноград. Только росла она около ручьев и редко встречалась в Забайкалье.

В 1954 году китаец вернулся из лагерей. Он нашел тетю Пану на рынке и узнал от нее, что тетя Лена вышла замуж, но все равно попросил устроить встречу с бывшей женой. Они встретились в квартире тети Паны, говорили долго. Он рассказывал о своей любви, просил вернуться к нему, предлагал уехать, но тетка осталась.

Так и прожила она всю жизнь со своим Петром, который ей ни разу и доброго слова не сказал. Когда наш ангел ушел из жизни, Петр быстро спился и последовал за ней…

Мы часто бывали у них в Анамжаке. В деревянной избе стояла большая русская печь, занимающая добрую половину кухни. В большой комнате, душевно чистой не для чистоты, а для жития, в углу стояла иконка, в рамочках висели их фотографии и фотографии родственников. Там же стояла кровать обязательно с кружевным специальным полотном, которое свисало с передней части, и подушками, уложенными одна поверх другой и накрытыми кружевными накидками. Так было у всех наших теток и у нас – недорого, но красиво.

Со временем при мне дядька стал меньше ругаться. Да и я не чувствовал по отношению к себе злобы или предвзятости. Он относился ко мне, как к взрослому человеку: мог идти со скоростью 10 километров в час, а мне приходилось бежать, когда я терял его из виду; мог часами таскать воду из речки на коромыслах, а отставать было нельзя. Я не жаловался, делал все, что надо было, а он брал меня везде: и на рыбалку, и за грибами, и за ягодой.

Мне очень нравилось в лесной глуши: у речки ты как в раю, хотя даже лучше, потому что в раю на халяву все дается, а здесь ты сам творец!

Третья тетя, Пана, жила в поселке. Она была старше мамы. Ее мужем был дядя Кеша Писарев, фронтовик, офицер из тунгусов из деревни Кумаканда, что по-эвенкийски означает «изюбрь». Он был отличным охотником, прирожденным – знал, когда, где и как можно добывать диких коз, поэтому мы часто ели у них вкусный суп из их мяса. Но был у него недостаток: прилагался к зеленому змию он частенько. Тетя Пана была статная, но холодноватая женщина: то ли она завидовала маме, то ли считала свой брак несчастным, не знаю, но с мамой они не разговаривали года три, хотя это никак не отражалось на нас, детях. Мы ходили в гости друг к другу, играли, приносили подарки, а наши матери обижались, но истинную причину этого мы так и не узнали.

Сначала тетя Пана жила на улице Чернышевской в двухэтажном деревянном доме. У нее была большая квартира с кухней, залом, отдельной спальней и ванной (в 60-е годы мы видели ванную только у нее). Одним словом – шикарная.

Когда наши родители приехали в Чернышевой в 1955 году, то первый год жили у Писаревых в этой квартире. Потом им дали комнату в бараке возле локомотивного депо в поселке Собачеевка. А уже в 1957 году, в год рождения средней сестры Светы, мы переехали на Карла Маркса, 11.

Через несколько лет Писаревы переехали в татарский поселок, который располагался на берегу реки Алеура. Там они купили дом с большим огородом и стайками. Держали скотину, кур – в общем, крестьянская жилка в них была жива. Сам домик был маленьким и холодным, зато в огороде росло много смородины, малины и крыжовника. Нам постоянно давали ягоду.

Мы ходили регулярно в тот дом, а потом, когда Писаревы получили благоустроенное жилье, мои сестры, живущие в поселке, постоянно навещали тетю до конца ее жизни.

Мне запомнились два эпизода.

Первый. На девяностолетие сестры решили подарить тете Пане что-то типа постельного белья, а она говорит:

– Давайте я добавлю денег, а вы купите мне золотую цепочку. Всегда хотела купить.

Второй. Мы сидели за столом и отмечали получение медали Труженика тыла. Я и спрашиваю:

– А какое радостное событие было во время войны?

Она сразу ответила:

– Для раненых стряпали хлеб, и я украла булку. Радость была, когда мы с девчонками ее съели…

– Так посадить же могли!

– Обошлось, а радость была. Вторая радость – когда объявили об окончании войны.

Вспоминаются мне ситуации и с участием дяди Кеши. В 30-х годах банда Кесаря вышла на дядю Кешу, заготавливающего дрова возле Налгекана. Есаул подъехал на коне в форме офицера и зло сказал: «Если ГПУ скажешь, что видел нас, то всю твою семью вырежу». Вот дядя Кеша и молчал. Отцу об этом рассказал уже позже…

У дяди Кеши был брат Семен, которого похоронили в 1942 году, потому что пришел треугольник (похоронка) на его имя: «Ваш сын геройски…». А он вернулся в 1947 году домой! Его, легкораненого, доставили в госпиталь. Над кроватью повесили табличку «Писарев Семен Сергеевич, год рождения, место жительства». На следующий день поступило много раненых. На его место положили тяжелораненого, а его перевели в другую палату. Табличку забыли убрать. Тот раненый скончался. Семен еще и перестал писать, подумал, мол, а зачем, если каждый день может быть последним…

Дядя Кеша работал в разных местах по снабжению и однажды принес маме половую краску. Мы выкрасили наш пол в сиреневый цвет. До этого пол был без покрытия, и мыли мы его с помощью большущего ножа, которым скоблили поверхность! Нынче ни одна йога не дает такой разносторонней нагрузки на мышцы, как мытье полов с ножом и тряпкой, когда задница вверху, а голова внизу!

Забавный случай, казус произошел с ним однажды. Охотился он недалеко от поселения Лугдун, что напротив Кумаканды. Так вот, сидит на солончаке и вдруг слышит, как затрещали ветки. Было темно, поэтому на звук дядя Кеша выпустил два патрона, а потом оказалось, что он застрелил колхозного коня. Ему стало неудобно перед сельчанами – они ведь засмеют! Посему уговорил другого охотника взять вину на себя, а стоимость коня возместил сам.

Однажды во время охоты он обнаружил логово волков, в котором было семеро волчат. За волчат платили, по-моему, 10 рублей. Он взял их в мешок и принес к шалашу. Ночью пил чай возле костра, услышал шорох, успел обернуться и увидел горящие глаза ползущей на него волчицы.

Хорошо, что ружье было рядом. Мать есть мать – за детей и жизнь отдать не жалко…

Как-то раз дядя Кеша зашел к нам в подпитии. Мама поставила перед ним щи, а он ей: «Катя, налей рюмочку». Мама налила в рюмку воды и принесла ему. Он взял, выдохнул и выпил, а после встал и сказал: «Ну, Катька, ты плюнула мне в душу!» – и ушел… Долго не приходил, хотя мама звала и даже гарантировала выпивку.

У тети Паны и дяди Кеши есть сын Анатолий, который закончил железнодорожный техникум в Белогорске. Там он и познакомился с будущей женой Валей, которая родом из Воронежской области. Стали они жить в Чернышевске, оба работали на железной дороге: она диспетчером на станции, он в депо на ремонте, а потом на угольном складе.

Помню, как однажды я оставил вещи в вагоне, а поезд ушел. Позвонил Вале, и она подняла всю железную дорогу. Вещи вернулись ко мне через день.

Думаю, что с женой ему повезло. Валя – прекрасная хозяйка и отличная мать. В гостях у нее не то, что пальчики откусить можно, а вообще захлебнуться слюной у порога…

Их маленький домик с дачным огородом летом всегда оживает и наполняется веселыми голосами внуков.

Я бывал в Кумаканде с Толей, и меня удивляла скрипка. В деревне Писаревы играли на скрипке! Откуда? И скрипка была старая…

VIII

Мама всегда поддерживала родственные связи, обо всех помнила и помогала чем могла. Все родственники рядом были по материнской линии. Родственники отца (у него были только дальние) жили далеко, в Иркутске. С некоторыми мы познакомились уже будучи взрослыми. Например, с казачьим атаманом Иркутска Николаем Мериновым – человеком интересным, запоминающимся. Он был здоровым дядькой с бородой и настоящим командирским голосом. Форма казака сливалась с его образом воедино.

Так почему мама дорожила родственными связями? Может, это связано с большим количеством детей, спецификой общения в деревнях или просто такой уклад жизни впитывался с детства.

Наш дедушка Степан Максимович Кондратьев рано потерял отца: тот погиб на заготовке леса. В девять лет дед пошел работником к местному кулаку, как позже нам говорили. Но на самом деле это был зажиточный крестьянин, которому нужны были рабочие руки. С 11 лет дедушка уже ездил валить лес, в основном лиственницу, в сторону Букачачи и Агиты.

Вскоре кулак стал строить дом работнику, а дедушка и слова плохого о нем не сказал. Тогда это меня удивляло. Я думал: разные же люди были…

Еще больше меня удивил рассказ мамы о том, как кулаков раскулачивали. На следующий день они, девчонки, зашли в избу кулака, куда въехали Простакишины, и были поражены гадким преображением чистого крестьянского дома. Голытьба получила подарок…

У дедушки в семье был один сын и пятеро дочерей, старшие из которых, Фрося и Лена, от первой жены. Сын был самым младшим ребенком, звали его Семеном, а мы называли его просто дядей Сеней. Был у деда еще один сын, но он умер от заворота кишок.

Чем больше у крестьянина было сыновей, тем быстрее он поднимался в деревне. Деду судьба принесла девчонок, поэтому он старался быстрее выдать их замуж. Получилось не очень. Только тетя Фрося жила со своим мужем: она вышла за Катанаева – местного фронтовика, которого всю жизнь мучали ранения. Он и умер достаточно рано. Маму выдали за мужика из Зюльзы, но она сбежала от него в Нерчинск. Дедушка разрешил. Эту историю мы узнали от тети Паны, родители же ни разу об этом не говорили.

Мы все ездили в Новый Олов. Впервые меня взяла с собой туда Аннушка (так мы называли нашу тетю Аню). Мне было пять лет, а деду Степану уже 82 года.

Помню ярко два эпизода. Сели за стол, на котором стоял чугунок с картошкой. Дед снял с него крышку, а я попытался достать картошку, за что получил ложкой по лбу. Только после того, как дед первый взял картошку, все стали есть.

А когда после обеда я собрался пойти на улицу, дед попросил меня попилить дрова. Он положил хлыст на козлы, дал вторую ручку пилы и сказал: «Ты не дави только, держи прямо». Пока мы пилили, он несколько разделал мне замечания. Потом предложил присесть, отдохнуть. Дед присел, а я только собрался бежать, как он сказал: «Ну, отдохнули, давай пилить».

Папа рассказывал, что, когда он впервые приехал к деду, чтобы попросить руку моей мамы, тот позвал его копать картошку. Отец молодой, в полном соку, решил деду показать свое умение и силу. Отцу тогда было 30 с небольшим, а деду за 70. В итоге прокопали почти весь день. Отец рассказывал, что потом у него поясница не гнулась, все руки были в мозолях, гимнастерка мокрая. Дед ему ни в чем не уступал, не торопился и копал наравне. После сказал: «Ладно, толк из тебя будет. Бери дочь…»

Уже позже мы с дедом и дядей Сеней были на поле после уборки пшеницы. Он прошелся по полю, подобрал несколько колосков, размял их пальцами, зерно положил в карман и сказал то ли мне, то ли сыну: «Если так убирать будете, никогда богато не будем жить». Я запомнил это на всю жизнь и, может, поэтому заставлял всех дома доедать хлеб. Раньше крошки хлеба мы сметали в ладонь и клали в рот. Сейчас говорят, что это негигиенично. А выбрасывать хлеб не развратно?

Позже я был в гостях у очень полной бабушки. Она посадила меня на постель, так как стулья были заняты. Сидел я возле подушки и ненароком сунул руку под нее, а там твердое что-то, выдергиваю – сухари. Она мне и говорит: «Не удивляйся. После блокады Ленинграда ничего с собой сделать не могу, всегда держу сухари на всякий случай. Еда для меня что икона…». А на дворе был 2000 год…

Так вот, тетя Аня в то время жила вместе с дедом и семьей дяди Сени – женой Екатериной, девичья фамилия которой Деменская, сыном Витей и дочерями Валей, Ирой и Елизаветой. Одна их дочь, Лариса, умерла.

Изба была небольшая – кухня, зал и спальня – поэтому мы, ребятишки, спали летом в амбаре на сене. Это была шикарная гостиница: не со зловониями духов, а с запахом сена, частью живой природы. Обычно мы долго не засыпали, дурили, рассказывали байки или страшные истории.

Дядя Сеня был шустрым, любил поговорить и повеселиться. Он работал в колхозе на тракторе ДТ, был неплохим трактористом (даже сына Витю научил пользоваться трактором и комбайном), дома все хозяйство вел справно, но имелся у него один недостаток, присущий многим в то время, – любил выпить, а иногда и поколачивал супругу. Когда перепивал, то становился неуправляемым. Мама все говорила: «Сеня, ты трезвый – человек, а как выпьешь… Не пей». Но не пить он не мог. Так и умер прямо за столом в Новый год. Хороший был дядька, отходчивый, всегда мог помочь, но пьяным его терпеть было невозможно.

Когда я впервые приехал, то после распилки дров направился в центр села по дороге с глубокой колеей и застывшей грязью в белой рубашке и коричневых сандалиях. Подошел к механическим мастерским, где стояла разная техника, а там меня встретила ватага пацанов.

– Чей будешь?

– Кондратьевых, – отвечаю я.

– К кому приехал?

– К дяде Сене.

– Поборемся? – спросил черноватый парень, по-видимому, вожак.

Я посмотрел на землю, на рубашку. Понял, что не бороться я не могу. Моим соперником оказался родственник Леха Деменский, племянник жены дяди Сени.

Боролись долго, но результат – ничья – устроил нас обоих. Не устроил он только тетю Аню, которой пришлось стирать рубаху и пришивать пуговки. Так мы и познакомились с моим лучшим другом в деревне Новый Олов.

Тогда еще крестьянам выдавали натурой зерно и семечки в мешках. В центре села был колхозный амбар, откуда это богатство утекало по сельчанам. Был еще клуб, в который киномеханик приезжал 2–3 раза в неделю. Его ждали, как ждут дети деда Мороза. Клуб всегда был набит битком, но попасть в него мог каждый. Билет стоил 10 копеек.

Там, на своей очередной малой родине, я впервые прокатился на тракторе, сел на лошадь, научился плавать (меня просто бросили в воду) и вязать веники для овец, попробовал шакшу (запеченную кровь барана), полюбил парное молоко и поймал первого хариуса.

Я приезжал каждый год до восьмого класса и жил там по месяцу. В 1968 году умер дедушка. На похороны приехало много людей. Тот плач над Новым Оловом до сих пор стоит у меня в ушах: тогда разом замолчали все кузнечики, был слышен только крик его дочерей… Оно и понятно: дети любили, как они называли деда, своего тятю.

Он был немногословным, работящим и справедливым. А главное, тоже очень любил своих детей…

IX

Я возвращаюсь к нам домой. В маленьком палисаднике напротив крыльца была разбита клумба, где мило радовал глаз коврик (так называли маленькие красные цветы), а справа стояли качели, на которых мы любили качаться. За качелями папа выстроил летнюю кухню – любимое место летом.

Калитка слева вела в огород, а калитка справа выводила в ограду. Как я говорил, в ограде на пригорке стоял туалет. Вот с этого пригорка мы и учились кататься на велосипеде. У нас в семье велосипед был единственным транспортом, который расширял наши возможности. Первый велосипед «Кама» был большим, с рамой и задним сидением. Мы учились кататься с горки под рамой, ибо чтобы подняться над рамой, нужно было подрасти.

Это была техника, которая не знала отдыха, потому что претендентов на нее было много. Сначала нас катал отец. Иногда он брал двоих: один садился на раму, второй – на сидение. Кататься было безопасно, так как машин практически не было, а мотоциклов было мало. Падали мы часто, но велосипеды были крепкие. Не то что сейчас. Только иногда соскальзывали цепи или гнулись педали, но это все мы легко ремонтировали сами.

Кстати, я не стал водить ни мотоцикл, ни машину. Может, на это повлиял один случай. С мамой на КБО работала закройщицей тетя Галя Непомнящих. Мы дружили с ее сыном Геной. У отца его друга был отличный мотоцикл ИЖ-49 с люлькой. Мы решили покататься. Когда наступила моя очередь, я сел и поехал, но вдруг увидел, что по улице Первомайской едет милиционер, и то ли от страха, то ли судьба у меня такая была, я въехал в него: мы вдвоем – нарушитель и блюститель – очутились в канаве…

Благодаря велосипеду поселок становился меньше, все его окрестности, сопки, речки, черемуха, дикие яблочки, брусника, голубика, грибы и родственники становились ближе.

X

Сначала мы с отцом ездили на рыбалку на Куэнгу, приток Шилки, коя, сливаясь с Аргунью, образует Амур. Куэнга протекала с севера параллельно поселку и Транссибу, но потом сворачивала на запад, образуя узкое место, где почти смыкалась с железнодорожными путями, сопками и дорогой и брала поселок в клещи, которые могли почти закрыться при наводнениях. Могла и дорогу перекрыть, но железнодорожная насыпь оставалась незыблемой.

Помню, как мы выехали на рыбалку рано, на темном небе ярко светила лишь Венера. Потом появилось звездное забайкальское небо. Отец лег на траву, раскинул руки и сказал: «Какая же мы, люди, мелочь в этом бездонном мире…»

В жизни я видел множество разных картинок звездного неба в Африке, Южной Америке, Азии, Европе и всегда вспоминал слова отца, иногда добавляя: «Мелочь, а напакостить можем нехило».

А ведь родители научили нас относиться к природе как к своему дому. Даже когда мы ходили пешком по 10–15 километров за ягодой в тот же Мокрый Гаур, весь мусор забирали с собой, хотя при этом иногда несли еще по два ведра ягоды через сопки. И для нас это было нормой.

* * *

Вернемся к рыбалке. В основном на Куэнге ловили мелкую рыбу – гольянов и пескарей. Хотя можно было поймать карася, линя или хариуса – красивую белую рыбу с пятнышками по бокам. Но в случае с последним надо быть специалистом и ловить его поверху, используя мушки, потому что эта рыба любит чистую воду. Вот мы и ловили ее на перекатах, поверху, на крючок с мухой, который, прыгая на перекате, имитировал полет насекомого.

Кстати, чтобы иметь мух, нужно было их поймать. Ловить их удобнее всего было в летних кухнях, где обычно стояла сметана в чашке и лежала круглая буханка деревенского хлеба из русской печи, накрытая полотенцем. Мы могли поймать на столе сразу горсть наевшихся аппетитных мух – это было легко сделать. Шедевр ловли мух на лету – вот это уже шик! Кстати, я мух на лету до сих пор иногда ловлю.

На рыбалке я проводил очень много времени босиком, с удочкой, тремя кусочками хлеба, яйцом и огурцом. В Чернышевске я часто ходил рыбачить один. Так босиком и уходил из поселка. Помню, как мама поругивала, мол, уже в седьмом классе, а ходишь босиком.

О рыбалке можно писать вечно. Скажу лишь, что в Новом Олове я поймал первого хариуса под руководством спеца Лехи Деменского. Первого карася поймал на Новоилинском озере, куда ездили с дядей Петей Гладких на моторном велосипеде. Первого линька поймал, когда ездили с отцом и его знакомым Матафоновым.

Рыбу дядя Петя приучил считать. Так всегда и докладывали, какое количество взяли от природы. Но прелесть рыбалки не только от поплавка, рыбы, она и от дыхания природы, солнышка, дождика или ливня, капель, пенящихся в воде, запахов трав и кустарников, крови комаров, убитых тобой, крови червяков и рыбы. Прелесть рыбалки в жизни в природе, а не на природе…

XI

В поселке, да в то время и по всей стране, большинство людей заготавливали местные ягоды, грибы, грузди по двум причинам. Во-первых, изобилия фруктов не было, да и те, что были, не отличались качеством. И это мягко сказано. Красных сладких арбузов не было, но тогда казалось, что других и не существует. Мандарины появлялись только на Новый год в подарках от железной дороги. Во-вторых, ягоды наши были вкуснее и полезнее, но они прятались в лесу далековато от поселка.

Поселок наш вытянулся между грядой сопок и железнодорожными путями с одной стороны, и рекой Алеуром – с другой. Ширина поселка колеблется от 2 до 2,5 километров. Напротив центра поселка, в гряде сопок возвышается самая большая вершина Глинка высотой над уровнем моря около 600 метров. Подходы к этой вершине изрыты старыми окопами, сделанными еще в Гражданскую войну, когда здесь шли бои японцев и белых с красных во главе с Ф. Погодаевым.

За этой сопкой примерно через шесть километров начинается другая гряда сопок во главе с вершиной Буреха, высота которой уже около 1062 метров. Вот та гряда сопок покрыта лесами, там и прятались грибы и ягоды. А ближняя гряда сопок была голой, вернее, покрыта чабрецом, саранками, маками и разными пахучими и жесткими травами.

На сборы ягод собирались семьями: за голубицей ходили после Ильина дня (2 августа), за брусникой – после Успеньева дня (2 сентября). До сих пор не знаю, что это за дни с точки зрения религии, но даты сбора помню.

Итак, собирались семьями. С собой брали хлеб, яйца, чай в стеклянных бутылках или военных фляжках, сало, картошку и иногда консервы.

Рюкзаки были редкостью в то время, поэтому мы делали подобные им котомки. В углы мешка клали две картошки, обвязывали их капроновыми женскими чулками и получали две лямки, потом завязывали их у горловины мешка и получали готовый рюкзак. Чулки у женщин рвутся быстро, посему с этим материалом проблем не было.

Вставали рано, обычно в пять утра. Расстояние до Мокрого Гаура, так называлась голубичная падь, в среднем было 12 километров. К восьми утра мы были уже на месте, перекусывали и отправлялись на поиск хороших мест. Не обедали, пока не наберем, по крайней мере, ведро на брата. Ягоду брали руками, позже начали использовать скребки. Мама собирала быстрее других, двумя руками, как будто доила коров. Позже я научился делать так же.

Домой приходили вечером, к 7–9 часам. Иногда попадали под дождь, что было не очень приятно, но это было куда меньшей неприятностью, чем когда мы набирали мало ягоды…

Мы всегда останавливались на водокачке, откуда вода из Икшицы перекачивалась в поселок. Там и был кратковременный отдых. За грибами и груздями ходили, кстати, поближе к Икшице. А за брусникой ходили на Буреху, подальше километров на 15. Потом я часто туда ездил на велосипеде один.

Помню, однажды, собирая ягоду, я почувствовал взгляд. Поднял голову и увидел рысь, сидевшую на крупной ветке в метрах 30 от меня. Это была красивая кошка: кончики хвоста и ушей были черными, а все тело – рыжее.

Мы долго смотрели друг на друга. Страха не было, но было какое-то оцепенение, вызванное то ли ее красотой, то ли плавными, слегка ленивыми движениями. Насколько интересны животные, когда свободны!

Я, не делая резких движений, достал хлеб и аккуратно кинул его в сторону дерева. Рысь спрыгнула на другую ветку, нет, не за хлебом, а из-за моего движения. Я стал собирать ягоду, иногда посматривая в ее сторону. Вдруг мой взгляд не обнаружил дикую кошку. Я стал искать ее, но не нашел, впрочем, хлеба тоже не было.

Потом, когда тетя Лена и дядя Петя уехали в Анамжак, грузди и грибы брали только там. Какие там грузди! Мокрые, толстенькие, с бахромой, которая выглядела как кружева на постели. Так они еще были хрустящими и вкусными! Брать грузди – самое большое удовольствие. Мои сестры Света и Таня с Игорем, мужем Светы, до сих пор ездят в Анамжак – в одно из райских мест на Земле.

Идешь по склону сопки в осиннике или березняке среди зарослей пахучего багульника, ноги утопают в мягкой листве, и ты видишь бугорок, опускаешься на колени, словно перед образом, поднимаешь мокрую листву, а там Белоснежка кудрявая. Рядом еще один, а потом еще, малюсенький, только на свет божий глянул… Дух захватывает! Ты останавливаешься, смотришь вокруг, а рядом возвышается бугорок с листвой – еще одна семейка тебе улыбается.

Груздей солили много в эмалированных бочках и банках. А какие пирожки с груздями получались! Волшебные!

И под водочку закуска замечательная!

Кстати, не могу не отвлечься на водочку. По молодости родители часто собирались с соседями, выпивали прилично и всегда пели. Пели почти все, особенно любила петь мама. Мы, дети, тоже любили. Сестры мои все прилично пели, слух у них хороший, не то что у меня – полное отсутствие, но петь я любил, особенно русские народные песни. Любимая мамина песня «Вот кто-то с горочки спустился, наверное, милый мой идет…». Думаю, что из-за папы. Он и женился, будучи в гимнастерке и служа в Нерчинске, а мама в это время работала кочегаром в воинской части.

Я к водочке возвращаюсь. Со временем родители отстранились от соседей, потому что некоторые стали перебарщивать, да и близость соседская не всегда желанна.

В общем, в нашем доме выпивали, но в пределах разумного. Хотя в поселке пили много и многие. Сколько хороших ребят угробила водка!

Отец, когда мне было 13 лет, налил первую рюмку. Я выпил, пошел на улицу и начал хвастаться. Отец узнал об этом и очень долго говорил мне потом, что водку пить можно, но в меру, что много зла она приносит без меры, а бахвалиться – стыдно. Вот если бы я что-то сделал хорошее… Да и в таком случае бахвалиться не стоит!

Мама, когда я пошел на празднование Нового года с одноклассниками в восьмом классе, купила мне бутылку водки! Они видели проблему, но решили, что лучше купят мне сами, чем я где-то сам и крадучись…

Да, у меня были в жизни перехлесты, но я точно знал, что спиртное только под закуску и чтобы поговорить.

Кстати, застолья я любил и люблю. Главное – с кем. Наши застолья были прекрасными. Дни рождения, праздники, встречи – всегда было весело, сытно и уютно, с песнями и танцами!

XII

Хочу остановиться на теме книг. Не сказать про культ книги – значит забыть обо всем. В семье книга была почти всеобщей любимицей, как нынче кошка или собака. Почему почти? Наша мама почти не читала книг, потому что свободного времени у нее было очень мало, к вечеру она сильно уставала и засыпала даже на хороших фильмах, а с книгой и тем более, поэтому она читала только местную газету «Путь Ленина».

Папа же хорошо знал литературу и много читал. Мы все много читали и были записаны в библиотеку. Хороших книг было мало, купить их было сложно, да и денег на это почти не было.

В 60-е годы в поселке был один книжный магазин: белый, каменный, небольшой, но для меня он был храмом. Там работала тетя Надя Туранова – наша дальняя родственница, маленькая шустрая женщина.

С каким удовольствием заходил я туда! Темно-коричневые шкафы с фолиантами книг, собрания сочинений и всюду богатство мыслей, фантазий и реальности. Сказочный мир книг завораживал, рождал надежду на светлое будущее, рисовал яркими красками жизнь и манил вперед! Может, поэтому наша мама боялась книг? Боялась наших фантазий и устремлений, боялась потерять нас…

Иногда нам удавалось купить хорошую книгу, это был настоящий праздник. Книги прочитывались быстро, не прятались в шкафах – были доступны, стояли в один ряд на полке. Мы читали так много, что мама ворчала на нас. Читали даже ночью под одеялом, чтобы она не видела…

В пятом классе я ходил в районную библиотеку, которая находилась на углу улицы Центральной, напротив армянского магазина, хотя того и не существовало в то время. Я помогал библиотекарям не только выдавать книги, но и вести учет. А библиотекари разрешали мне сидеть в архиве, где были подшивки старых газет. Многие газеты 1935–1939 годов и военных лет были недоступны для чтения. Поэтому, когда я увидел их, они меня поразили: с их помощью передо мной открылся другой мир, противоречивый и непонятный. В них я в основном искал статьи о Гражданской войне, особенно о действиях на территории нашего района.

В пятом классе состоялись два эпохальных события в моей жизни: я написал историю Гражданской войны и послал ее в редакцию в Читу; в этом же году в Чернышевске взорвали здание милиции, а взрывателя так и не нашли. Поговаривали, что взорвали шахтеры из-за несправедливо задержанного товарища. Но то было значение союзного масштаба! Вы слышали что-нибудь подобное?

XIII

Я любил быть дома с книгой. В книгах кипели страсти, были яркие герои Дюма, Джека Лондона, Марка Твена, Арсеньева, Федосеева, Пикуля, которые побеждали несправедливость, одерживали победы, сеяли доброе. Улица же была не очень справедлива: там приходилось бороться самому, часто проигрывать.

Я был слабым мальчишкой. Помню, в пятом классе меня не взяли на какой-то слет из-за того, что я пробежал стометровку хуже всех.

В первый раз я встретился с жестокостью в первом классе. Каждый день мы боролись или дрались, и это было нормой. Но однажды меня поймали интернатовские ребята и пытались заставить закурить. Я не стал, поэтому били они меня жестоко… Но, с другой стороны, в этом был и плюс. Может, именно из-за этого я не курил до 29 лет. Если бы в 29 еще побили, может, и не начал бы…

Попасть в кинотеатр было самой большой удачей в детстве. Здание кинотеатра было одноэтажным, переделанным из конюшни, лощади из которой трудились во время строительства железной дороги до Букачачи. Касса была одна, поэтому билеты брали штурмом. Часто более сильные просто выбрасывали остальных из очереди. Бывало, что и билеты отбирали. Мы с пацанами из нашей ограды брали кассу вместе: выстраивались двумя шеренгами, более сильные шли вперед. Купив билеты, мы выбирались из очереди и передавали их своим. Часто приходилось сидеть на полу, ибо то старшие садились так, что не втиснуться, то места уже были все заняты…

В поселке были две мощные группировки пацанов – сиекаевцы и исаевцы. Серега Исаев, сын прокурора, учился в одной школе со мной, но был на два года старше. Вел он себя нагло: то водой брызгался, то подножку ставил, то обзывал. Видимо, все сходило ему с рук, как иногда и сейчас сынкам прокуроров. В основном с ним не связывались, но вокруг него всегда крутились прихлебатели. Я часто с ним дрался за спортзалом. Началось все из-за моего друга Сереги Емельянова. Исаев толкнул его, а тот упал. Я Исаеву сказал: «Дурак!» Тот вызвал меня надраку один на один. Я понимал, что силы неравны, но не идти было нельзя. В итоге он меня побил. Я шел домой и плакал, нет, не от боли, а от обиды – вроде и прав, но в проигрыше.

В книгах было веселее… Хотя стоит отметить, что Серега Исаев был все же джентльменом и лежачих не бил. Десятки раз приходилось с ним драться, я всегда проигрывал, но мог дать отпор словами. Потом то ли ему надоело со мной возиться, то ли после того, как я лекцию по истории нашего края прочитал в его классе, он перестал трогать меня и моих друзей.

Сиекаевцы (Серега Сиекаев и его братья) – это другое дело, те были отмороженные. Могли и жестоко избить. Как-то на нашей улице мы играли в футбол с их командой. Я стоял на воротах. Счет был 1:0 в нашу пользу. Они очень хотели забить, но я стоял как Яшин. Так они ногами несколько раз мне по голове прилепили. В итоге мы еще им и гол забили, тогда Витька Рахманинов отличился. Правда, все закончилось дракой, нехорошо, что дядя Коля Рахманинов вмешался, разогнал ту братию…

Так судьба сложилась, что Сиекаву я наподдавал уже потом, в Чите. Пришел в гости к средней сестре в пединститут и встретил его там. Я был хоть и младше, но сильно изменился с детства: здоровье мое было в полном порядке, занимался боксом (третье место по области занял). Я был поражен его страхом, поэтому и приложился пару-тройку раз для проформы. Да, многие сильны группой и в своей стороне… А один на один все совсем другие.

XIV

Вообще, главное в драке – не проиграть ее до начала самой драки. Когда бьют, уже не страшно.

Фронтовой поэт Гудзенко наиболее точно сказал об этом в своем гениальном стихотворении «Перед атакой»:

Когда на смерть идут – поют,

А перед этим можно плакать.

Ведь самый страшный час в бою —

Час ожидания атаки.

Самые верные и страшные строки… Этот поэт погиб в 1942 году…

Я услышал впервые это стихотворение в театре на Таганке в лучшем спектакле о войне, спектакле в стихах, просто в гениальных стихах, которые читали Шаповалов, Золотухин, Высоцкий и Славина.

Этот спектакль, за билетом на который я охотился три дня, так поразил мою душу, что я написал на программках первые строки стихотворения и подарил их артистам.

Те детские драки были шалостью, но они убирали страх, вернее, притупляли, приучали к тому, что ничего страшного нет и не будет. Они приучали нас к борьбе за место под солнцем и наталкивали на мысль, что одному сложно быть воином. Книги же учили обратному: там герои побеждали, справлялись со всеми (или почти со всеми) проблемами. Например, Д’Артаньян громил с друзьями всех и вся. Кстати, а ведь прообраз нашего героя – отец, генерал Дюма, блестящий воин и рубака, конкурент Наполеона. Он был отправлен последним из Сирии во Францию и по странным обстоятельствам попал в тюрьму, где потерял свое здоровье и, вернувшись домой, вскоре умер. А в книге все было по-другому…

Но книги сделали свое дело: от романтизма я не избавился до сих пор, о чем и не жалею, ибо переделывать себя не стоит, иначе потеряешь свою суть…

Кстати, лучшими книгами о героях и приключениях считаю книги наших русских писателей-полярников. Например, «Наследник из Калькутты», автором которой является Роберт Штильмарк. С его сыном Феликсом много лет спустя нас связал Угут (поселок возле Нефтеюганска). Феликс создал там заповедник, а мы очищали те земли от нефти в 2010–2013 годах.

XV

Школа № 64, первая школа, в которой я учился, запомнилась слабо. Самый яркий эпизод в ней – первая любовь к Светке Яблочковой. Она была худенькой маленькой девочкой с большими блестящими глазами. Судьба нас свела за партой. Мы вместе разбирали учебные задания, постоянно болтали. Однажды на уроке математики мы оживленно, может, влюбленно шептались. Наша учительница Вера Павловна сделала сначала одно замечание, затем второе, но разве страсть остановишь! Поэтому она пошла на радикальные меры, решив разлучить нас. Свету, мою радость, посадили к Сереге Ларионову, а ко мне подсела Таня Исаева – толстушка с добрыми глазами. Я разозлился и начал выталкивать Таню из-за парты. Естественно, не она была виновницей этой вакханалии, поэтому не уходила, а я все-таки столкнул ее со стула. Учительница поставила меня в угол недалеко от двери, но я не успокоился и начал строить рожи, смешить класс, поэтому Вера Павловна побежала к директору, к Цвигуну.

Цвигун был маленький и полненький, как Наполеон. В кабинете, сняв солдатский ремень, он отдубасил меня прилично, на некоторых местах даже образовались кровоподтеки. Так я пострадал за первую любовь. А учительница еще и двойку влепила. Сейчас бы ребенок побежал жаловаться родителям, но мы боялись жаловаться, тем более вину я чувствовал. Кстати, Цвигун был очень хорошим рассказчиком истории поселка, и, может, именно его рассказы подтолкнули меня к изучению истории края.

Дома, естественно, я об этом не говорил, хотя сидеть было тяжеловато. Однако все вскрылось на родительском собрании, когда озвучивали оценки по математике. Тогда среди пятерок вдруг прогремела двойка. Мама рассказывала об этом отцу в зале, и я услышал, как они засмеялись. У меня отлегло от души, но со мной все же провели воспитательную беседу. Моя любовь Светка в том же году уехала в Сумы с отцом, а с Таней Исаевой мы еще долго сидели вместе.

Я ходил в школу с ранцем за спиной, часто в компании соседей Ларионова и Сидякина. Мы вместе дрались с другими ребятами.

В 1963 году в западной части поселка стали строить высотки, пятиэтажные дома, и там же построили новую большую школу номер № 78, куда нас и перевели учиться. Расстояние от дома до школы было приличное, более двух километров, но партия сказала, и мы пошли… Ходили пешком. Зимой, в сорокаградусные морозы, школы не закрывались. Иначе когда бы мы учились, коли три месяца температура ниже сорока?

В этой школе я проучился около года. Особенно хорошо мне запомнилась забастовка, которую я устроил в классе. Нам показалось, что учитель несправедливо поставил оценку, а я в отместку уговорил всех молчать. Все и молчали, но, когда по одному нас стали вызывать в кабинет директора, все учителя узнали, что зачинщиком был я. Директор вызвал меня в кабинет, кричал, а я начал возражать, из-за чего он разозлился, схватил указку и начал ею меня потчевать.

Он был большой детина в ярости приличной, поэтому я схватил пепельницу и замахнулся… Это его остановило. Потом, уже будучи взрослым, я прочитал Монтеня, который писал, что есть люди, которых можно остановить добром, а есть такие, которых только злом или отпором. И приводит в пример случай, когда А. Македонский бросился с мечом на своего солдата. Тот сначала убегал, но в итоге взял меч и стал сражаться с Македонским. Это и остановило полководца.

В пятом классе я попал в школу № 2, которая была в километре от дома. Деревянная, одноэтажная, с печным отоплением, железным бачком с водой на входе. В ней и закончил свои школьные годы.

У нас в классе были две девчонки, которые нравились мне – Галя Воробьева и Татьяна Черепанова. Но Галю буквально захватил Сашка Антипов, а с Татьяной задружить не получилось.

Учился я хорошо, но некоторые проблемы были с русским языком, а рисование мне не давалось совсем. Зато математика, география и история были любимыми предметами. Особенное место в этом ряду занимала география, ведь на ней передо мной раскрывалась не только наша страна, но и весь мир, который завораживал своими красками. Эта любовь к географии возникла из-за папы, но втемяшилась указкой по голове одной из самых любимых учительниц. Как она рассказывала! Создавалось такое впечатление, что она была всюду, да не одна, а с любимым человеком! А метод «указкой по голове» – так это мелочь, за разговоры надо же платить…

Математику вела тихая симпатичная Татьяна Малыш. Я ходил в математический кружок, который она вела.

Как я и говорил, с рисованием была беда, да такая, что за восьмой, последний мой класс мне светила твердая тройка за счет четверок и пятерок за домашние задания, которые выполнял папа. Когда я принес из школы пятерку по рисованию, у папы не было предела удивлению. Действительно, как при половине троек можно было получить пятерку?!

А произошло следующее. Учитель рисования был фронтовиком. Он принес три картины о войне. Одна из них была с бункером, где находился Гитлер, а вторая называлась «Свидание»: на ней солдат возвращается с фронта домой, а его встречают сын и жена.

Надо было своими словами описать происходящее на картинах. Я был приглашен седьмым, и сходу начал говорить про бункер, о нем же рассказывали и все предыдущие ораторы. Но учитель остановил и говорит: «Расскажи о „Свидании“».

И я начал говорить о том, что пережили жена и сын, как они собирали в полях мерзлую картошку, как мать приносила из столовой, где кормили рабочих, картофельные очистки, и они варили их, ожидая отца; как летом варили похлебку из крапивы и лебеды, от которых не проходил проклятый голод и понос; как мерзли без теплых вещей, как жена распустила последний свитер и послала на фронт три пары носков для мужа. В классе первый заплакал учитель, потом девчонки, а потом и почти все остальные. У меня у самого текли слезы, но я продолжал: говорил, что солдат однажды в бою остался один против десятка фрицев, раненый, с двумя гранатами и рожком патронов. Фрицы подходили все ближе. Он расстрелял рожок, бросил гранату, оставив последнюю для себя, но вдруг вспомнил слова маленького сына в письме, которое прислала жена. Слова корявые: «Папа, вернись домой…»

Он не мог оставить своих любимых, он знал, как им тяжело. Поэтому взялся за чеку, но вдруг мощное «Ура!» – подкрепление спасло его.

В общем, остановил меня фронтовик и обнял. Так мы оба и плакали. Потом он взял папиросу и вышел. В классе стояла мертвая тишина, слышны были только всхлипывания. Учитель вернулся, поставил пять с плюсом и за год пятерку вывел… А еще сказал, что рисовать я, конечно, не умею, но понять душу картины могу лучше художника.

С тех пор мне нравилось разглядывать картины и пытаться понять, что и почему хотел изобразить художник; почему именно эти предметы или лица; почему использовал те или другие цвета. Я мог часами стоять и пытаться понять, а потом приходил домой и иногда описывал все, что чувствовал… Некоторые зарисовки остались. Например, к картине Ван Гога «Подсолнухи».

XVI

В школьные годы мы много чем занимались. Конечно, любили и играть. Раньше, если в школу дадут 10 копеек, это была такая радость! Можно было купить пирожок и съесть его с чаем. Я иногда эти 10 копеек проигрывал в «Клопа давила» или подкат. Хотя чаще все же выигрывал.

«Клопа давила» – это игра, во время которой нужно одной монетой перевернуть другую с орла на решку или наоборот. Если монета была номиналом пять копеек, то ее нужно было пять раз перевернуть, чтобы она стала твоей. Многие стирали монеты, чтобы их было тяжело перевернуть.

Для игры нужна была тренировка пальцев, резкость, правильный выбор движений, который зависел от веса монеты и состояния ее поверхности.

В подкат тоже было интересно играть. Играли в игру сразу несколько человек. Подкат представлял собой плоский круг с отверстием посередине. Все участники на расстоянии 10–15 метров от линии броска подката ставили свои монеты в виде башенки. Игрок должен броском приблизить подкат на наименьшее от монет расстояние. Кто всех ближе бросит подкат, тот первым начинает им переворачивать монеты. А если подкатом ты попадал в монеты, то вообще мог озолотиться. Эта игра хорошо развивала глазомер, руки и голову.

В школе у нас был кружок кораблестроения. На нем мы сделали корабль – крейсер, с которым я побывал вместе с ребятами первый раз в Чите в 1966 году. Жили мы тогда в районе огромного озера Кенон, что находится на окраине города. Во время той поездки мы не только купались, но еще и впервые попробовали картинг.

В детстве я не помню игрушек, кроме самодельного трактора из катушки от ниток и резины. Автоматы, пистолеты, ножи, луки и рогатки из дерева делали сами. Потом появилась страсть – собирали радиоприемник. Соединяли вместе несколько деталей, одна из которых – транзистор, похожий на маленький грибок с тремя ножками, и слышали голос диктора. Вот это было чудо!

С деталями было трудно, поэтому я за них отдал большую коллекцию монет…

В 1965 году при Доме пионеров появился кружок фото-дела. Я записался одним из первых. Тогда фотография была искусством: надо было правильно выбрать диафрагму, выдержку и пленку по чувствительности; аккуратно проявить пленку в бачке, сделать растворы проявителя и закрепителя. После всех этих манипуляций в свете фонаря мы наблюдали чудеса появления на бумаге сначала очертаний твоего творения, а потом и всей картинки, которую ты запечатлел навсегда!

Как мы все, затаив дыхание, ждали момента появления чуда!

Нет, и сейчас сам процесс фотографирования требует хороших навыков, но тогда он вызывал бурю эмоций!

А сколько было трагедий! То пленка засветится еще при вставлении в кассету или переносе из кассеты в бачок, то в бачке при проявлении пленка сомкнется. Только представьте: вы проявили пленку, а она вся черная… И прошлое все в темноте.

Кстати, раз упомянул о прошлом, не могу не сказать о том, что в 1961 году в открытый космос полетел наш первый космонавт Ю. А. Гагарин. Тогда у нас было море радости: мы первые в мире! Мы гордились успехами страны и, имея плохие туалеты, смотрели в будущее. Так вот, как бы ни ругали социализм, но мы во многом живем за счет труда поколений, которые сумели заложить столь мощный фундамент, помогающий России до сих пор.

Не будем забывать о том, что люди трудились, забывая о себе, для нас. Они не складывали деньги в фонды национального состояния, по сути, в кубышку, нет, они закладывали технологии, открывали заводы, развивали страну…

XVII

Лыжи в школе я ненавидел, но нет, не из-за самих лыж, а из-за холода. Дело в том, что наша школа № 2, уже третья в моей биографии, отапливалась печным отоплением. Часто на уроках мы сидели почти полностью одетые, а изо рта шел пар. И это была настоящая пытка: на улице было 40 градусов, и мне замершими в школе руками надо было закрепить крепления, которые на морозе переставали гнуться уже через пару минут, в то время как рядом наша маленькая плотненькая учительница физкультуры Клавдия Павловна уже гнала нас вперед. С тех пор я ненавидел Клавдию Павловну, хотя и понимал, что зря…

А вообще мы на лыжах катались с сопок. Плохо, что в Забайкалье снега почти нет. Часто скорость гасила старая желтая трава. Кататься было интересно, ничем не хуже, чем в Куршавеле, только сноровки требовалось больше: все же мы катались не на горных лыжах, а на простых деревянных; одевались не в пуховые костюмы, а в фуфайки, шаровары и штаны с начесом, шапку-ушанку и обычные вязанные рукавицы. Если уж не удержался, то летишь кувырком. Еще и лыжи переломать можешь.

Катались обычно в районе Глинки, там сосенок хоть пруд пруди. Сейчас Игорь на самодельном сноуборде катается в районе Алеура. Благо, машина позволяет в лесистую местность уехать.

Кстати, на разъезде Алеур командующий красными Шилов ответил японцам на их замечание, что, дескать, у партизан винтовки японские, следующим образом: «Были ли у неприятеля, а у нас-то будут!» Чем не интерпретация слов А. Невского? Наша, забайкальская.

Катались и на салазках. Это что-то вроде саней, только полозья у них покрепче (из металла) и настил деревянный. Становишься на колени и с помощью пик движешься по льду вперед. Катались на Станционном болоте, где внизу была куча мазута – сбросы от депо, но больше на своем болоте, вблизи КБО. Однажды, помню, я провалился под лед, домой не пошел, ждал у Сереги Емельянова, пока высохнет одежда.

Еще скажу про футбол. Это был мой любимый вид спорта. Играли на дороге, потом на площадке школы № 63. Я не был хорошим игроком, посему основное мое место было в защите. Но я всегда убегал вперед, пытаясь любыми способами забить мяч в ворота соперников. По беготне я занимал ведущее место и на всех матчах играл до последнего, поэтому и попадал во все сборные в местах, где учился и работал. Вообще у нас в поселке была звезда – Тимка Тартынский. Вот он был игроком от бога: умный, видящий поле, с выверенными длинными передачами и отличным ударом. Талантливый был парень, но судьба у него не сложилась…

Одну игру, может, самую главную, я не могу не вспомнить. Это игра в войну, где фашисты бились с русскими. Мы сами делали луки, пистолеты, гранаты и автоматы из дерева и воевали в ограде и за ее пределами. Мы, дети фронтовиков, хотели тоже поучаствовать в войне, победить соперников. На войну надевали пилотки, солдатские ремни с бляхами, кобуру – в общем, тогда этого «добра» хватало. Даже награды отцовские никто не запрещал брать. Дядя Коля Рахманинов называл их погремушками. Вечером, после битв, мы собирались, и я начинал рассказывать о войне, разведчиках и героях. Сразу признаюсь, что я придумывал истории на ходу. Хотя начинал рассказывать о том, что читал, но фантазия заводила в такие дебри, что рассказ приходилось продолжать на следующий день. Может, из-за этого меня и прозвали Пушкиным. Хотя в деле рассказов со мой мог соперничать Шевелев-младший, который погиб в Киренске, спасая девочку… Рассказывал он страшные истории, как будто чуял свою судьбу… Мои же герои всегда побеждали.

Оба брата Шевелевы были отличными во всех отношениях. Умные, друзья отличные. Со старшим, Виктором, мы особенно сдружились и проехали на велосипедах не одну тысячу километров. Гоняли на скорости, а однажды решили спуститься с Глинки прямо на переезд. Средний угол спуска там был градусов 35. Даже мотоциклы не спускались, потому что перед переездом наклон сопки составлял градусов 45, а от подножья сопки до переезда было всего метров 100. Первый раз я разбил велосипед, попав в овраг – бывший окоп. Зато во второй раз я вылетел на переезд. Он был закрыт, шлагбаум опущен, по второму и восьмому путям вот-вот должны были пройти два состава. Мне было некуда деваться. Я рванул со скоростью 25–30 км/ч через линии и успел проскочить, только оба колеса испортил.

Мы с отцом потом поменяли обода колес. Про пролет через переезд ему кто-то из машинистов рассказал, а он уже сам догадался, сопоставив факты, что это был я. Ругал он тогда меня сильно.

Серегу Исаева я встретил в Томске, когда ходил в мединститут к подругам Надежды, мой будущей жены. Он меня узнал сразу, но злости не было никакой. Мы даже с ним выпили за детство.

Учеба в техникуме

I

Мне стало тесно в поселке. После восьмого класса мы втроем – я, Серега Емельянов и Славка Катанаев – рванули в Читу поступать в техникум. И поступили.

Поехал я поступать постриженный налысо.

В первый день, когда мы пришли в приемную комиссию, ко мне подошел парень года на три меня старше и поздоровался. Я ответил. Он спрашивает:

– Ты откуда родом?

– Из Чернышевска.

– Земеля, так и я из Чернышевска, – и обнимает меня. – Слушай, займи рубль. Если что, родители потом твоим занесут.

– А на какой улице живете? – сразу спросил я, почувствовав подвох.

– На улице Ленина.

Я засмеялся:

– Никакой ты мне не земляк. Нет такой улицы в Чернышевске.

И, действительно, наверное, в одном только Чернышевске и не было улицы Ленина. Так и улетучился земляк.

Моя старшая сестра в том же 1968 году закончила десять классов и также поехала в Читу поступила в пединститут. Мама, помню, плакала постоянно, так не хотела, чтобы я уезжал, желала, чтобы не поступил… Я тогда был маленьким, слабеньким, и было мне всего 15 лет.

Помню, как уезжал из родного гнезда, из крепости в большой город, в новую жизнь, где надо было рассчитывать только на себя. Слезы бежали из глаз мамы всю неделю до самого моего отъезда. На это невозможно было смотреть. У самого слезы наворачивались…

Встречи я всегда любил, хотя мама пускала слезы и когда я приезжал на каникулы или в отпуск. Мне кажется, что плакала она в основном из-за меня, так как когда она встречала или провожала сестер, слез было намного меньше.

Может, мне так просто казалось… Может, в маме оставалась верность крестьянским традициям: раньше младший сын брал на себя ответственность за родителей, жил с ними, а потом по наследству получал родительский дом.

II

Наш техникум находился в центре города на улице Полины Осипенко. Это было большое каменное здание с колоннами в сталинском стиле.

Каменное общежитие стояло рядом на улице Ленина. Там же строились еще два девятиэтажных общежития, поэтому нас поселили на год на Новобульварную, почти в трех километрах от техникума. Общежитие представляло собой достаточно старое двухэтажное деревянное здание. Комендантом была полная женщина, про таких обычно говорят «гром-баба». Когда она говорила на первом этаже, то на втором спокойно можно было разобрать ее речь.

В комнате нас оказалось семь человек, все из одной группы. Наша комната располагалась на втором этаже и была угловой. Мне досталось хорошее место в самом дальнем углу.

Мы только познакомились и разложили продукты, как к нам зашел рыженький парень.

– Пацаны, привет, а ты, – он показал на меня, – подойди ко мне.

Подхожу.

– У тебя зубная щетка есть?

– Ну да.

– Так коридорчик подмети, да почище, – и ушел.

«Вот шутник, почти как я», – решил я тогда.

Вечером он заходит снова, но в его голосе уже слышны жесткие нотки:

– Ты, олух, почему не подмел?

Я молча взял щетку и уехал из общежития к дяде Сереже Кондратьеву, родственнику по маме.

Дядя Сережа – истинный интеллигент. Добрый, вдумчивый, умеющий слушать. Он всегда старался разукрасить мою жизнь.

Вообще интеллигенция – не просто умные люди, а те, кто живет для народа, живет его чаяниями и ставит его жизнь выше своих амбиций и собственного «я». Дядя Сережа был из таких редких людей. Он отличался тактом, умом и желанием помочь.

Дома у дяди Сережи я хорошо поел и остался ночевать, но говорить о происшествии в общежитии не стал. Спал я в ту ночь плохо, понимал, что вечно прятаться от реальности не получится…

Утром я пошел на занятия. После занятий, пообедав в столовой по абонементу за 35 копеек, мы с ребятами пошли в общежитие. Родители дали мне пять рублей на месяц. Сказали: «Если не хватит, то сообщишь».

Вечером в комнату пришли нежданные гости. Один – крепкий парень спортивной выправки, боксер первого разряда Кобас. Второй – долговязый, с противным холодным взглядом, а третий – мой знакомый, рыженький, как и я.

Кобас подошел к Николаю Позднякову, который был рядом, сжал руку в кулак, медленно подвел ее к животу Коли и сказал: «Ты знаешь, что такое апперкот? Если не хочешь понять, давай деньги!»

Колька полез в карман, начал вытаскивать деньги. Сначала достал три рубля, потом рубль, копейки. Я начал быстро думать. Деньги были в правом кармане, поэтому я потихоньку засунул руку туда и собрал их. Пока другие отдавали свои деньги, я был вне поля зрения гостей, поэтому приподнял простынь и сунул деньги в дырку матраса, закрыв ее простыней, и сдвинул подушку.

И вот настала моя очередь. Я им говорю:

– У меня нет денег.

Рыженький визжит рядом:

– Эта деревня вчера не подмел пол. Давай деньги!

Я стоял на своем, потому что не мог отдать деньги родителей.

Страшно было до первого удара. Надо отметить, что удар у Кобаса был поставлен. Я упал на пол, но быстро начал подниматься. Удар ногой справа согнул меня. Били они долго, наверное, минут десять с передышками и требованиями отдать деньги. Но у меня в голове четко отложилось одно: денег нет.

Когда они перестали меня бить и ушли, я медленно поднялся и побрел в умывальную комнату. Пока смывал кровь, в душе зарождалась какая-то гордость, особенно когда вспоминал взгляды моих сокурсников. В них было уважение…

Правый бок болел нехило, левая нога хромала, нос опух, под глазами синели фингалы, но я все равно чувствовал себя героем. Пусть не тем, что в романах, но все же героем.

Тут появился наш комендант:

– Ууу, это кто тебя?

– Да на улице трое побили…

– Горняки?

– Не знаю, деньги просили.

– Отобрали?

– Нет, деньги остались у меня.

– И хорошо.

Нет, жаловаться было нельзя. Я понимал, чем все может закончиться. В поселке этот урок я усвоил давно.

Вечером мы с парнями подвели итоги: с моими деньгами оказалось всего шесть рублей на всех. Утром я купил абонементы и разделил между ребятами. Нам бы хватило на полмесяца регулярных завтраков и обедов. Но вечером следующего дня эта тройка появилась снова. И мои друзья отдали им абонементы. Было жалко до слез, что мои деньги ушли. Когда очередь дошла до меня, спросили всего один раз. Я снова ответил, что денег нет. Рыженький уже было замахнулся, но Кобас перехватил его руку и сказал: «Пошли, этот точно не отдаст».

И все, больше не били и не требовали. Но через неделю отрубили банки за наглость: я случайно зашел к ним в комнату попросить соль. Жить-то пришлось на картошке…

И все же один раз я пожаловался. Это произошло через полгода, когда к нам вечером зашли трое: молодой парень по кличке Капитан, бывший боксер (мы слышали, что он сидел); страшный, весь в оспах, парень по кличке Оспатый и молодая женщина Валька.

Все начали уходить в комнату напротив, а я сидел на кровати и делал уроки. Оспатый подскочил ко мне и закричал:

– Щенок, а тебе особое приглашения нужно?

А меня как заклинило. Не смотря ему в глаза, говорю:

– Мне уроки надо делать.

Тот выхватил стилет из-за голенищ и вонзил его прямо в табурет через тетрадь. А после пошла зыковская ругань, хлестающая по мозгам.

Сейчас я думаю: уйди, один в поле не воин. Но тогда меня точно заклинило.

– Ножик убери, мне уроки делать надо, – говорю ему.

Он схватил меня за плечо, но в этот момент вмешалась Валька:

– Да пусть сидит, мне он понравился. Да и не мешает пока.

В общем, сели они, достали нашу капусту, сало, что висело за окном, консервы и бутылочку «Столичной». Я, если можно так сказать, учил уроки, но на самом деле мне хотелось убежать подальше.

Выпили бутылку они быстро. Капитан говорит:

– Малый, сгоняй за бутылкой, – и бросает тройку на табурет.

А я ставлю условие:

– Схожу, если на сдачу конфет куплю.

Оспатый уже было убивать меня собрался, когда Валька захохотала:

– Ну, паря, даешь! На тебе 20 копеек. Нам еще пачку «Севера» купи.

И я пошел. Взял себе шоколадные подушечки, им водку за 2,87 и папиросы за 12 рублей. Часть конфет положил в карман, а часть – на стол перед Валькой.

Потом как-то завязался разговор. Капитан пригласил выпить, а я не стал отказываться. Позже сходил им за третьей бутылкой, но уже без условий – все же сам их дерьмо пью. Капитан растрогался, потому что я напомнил ему его в молодости, стал клясться в дружбе. Потом вдруг спросил: «А тебя здесь никто не обижает?»

Я брякнул про моих обидчиков, хотя пожалел об этом в ту же минуту, но было поздно… Они повели меня в комнату, где жили мои обидчики. Кобаса не было, остальные же пострадали очень сильно.

Как они их били! Я думал – убьют. Главное, что те не сопротивлялись. Я пытался остановить избиение, но все тщетно: из-за водки злобу на жизнь они выместили сполна. После этого случая кто-то вечером избил меня (скорее всего, Кобас и его дружки – я не видел лиц, ударили сзади).

Потом, через два года, я еще встречусь с Капитаном, но до этого далеко…

III

А какие были массовые драки! Недалеко от нас располагалось два общежития горного техникума, где преподавал наш дядя Сережа. Драки с горняками происходили часто.

Однажды к нам пришло человек пятьсот, палки летели во все окна. Наша боевая комендантша собрала всех нас и сказала: «Что вы за мужики, если не постоите за себя?!» Наши пытались возразить, говорили, что там живет 600 человек, а у нас – всего около 200, но особого эффекта эти слова не возымели.

В итоге мы собрались ночью, наломали палок, снеся при этом местные заборы, и двинулись к горнякам. Между двумя их общежитиями образовалась площадь, и они вышли на нее. Мы долго стояли молча и вдруг кто-то из наших крикнул «Ура», и вся толпа понеслась на горняков. Когда полетели палки, то те горняки, что стояли впереди, бросились назад. Кто-то забежал в общежитие, кто-то остался лежать. Итог: 56 раненых с той стороны и трое с нашей. Ночью, в три часа, когда мы праздновали победу, в общежитие ворвалось около 50 милиционеров. Естественно, зачинщиков не нашли. В пять часов милиция привезла основных главарей из горного и вынесла приговор: если еще раз такое повторится, то с их и с нашей стороны посадят определенных людей. И сразу же перечислили их фамилии.

После этого случая массовые драки прекратились, но скорее не из-за предупреждения милиционеров, а из-за того, что мы переехали в центр, ближе к техникуму.

Размах хулиганства, беспредела, мародерства был запредельный в 1969 году. Так, уголовные выездные суды в техникуме происходили каждую неделю в воскресенье. Приведу еще один пример, который демонстрирует масштабы беспорядков.

Наступал 1970-й год. Директор техникума поздравлял студентов в конференц-зале, который находился на втором этаже. 70 % присутствующих были пьяны. Во время поздравления на сцену вышел студент с табуреткой и ударил ею по голове директора. Началась массовая драка со стрельбой. Мне удалось выскочить из зала через запасной выход.

И, скажу я, это вам не нынешний фейерверк!

IV

После Нового года в техникуме появилась чета Домрачевых: Иван – директор, здоровый мужчина с бычьей шеей, решительный и смелый, и его обаятельная супруга Антонина Ивановна, которая в моей жизни сыграла очень большую роль. Ее доброта и детская улыбка напоминали мне о тете Лене. Только Антонина Ивановна была крупной женщиной. Она и стала нашим куратором.

Как-то мы разговорились по поводу сложившейся ситуации с Антониной Ивановной. Говорили долго и честно. А она, видимо, потом рассказала о нашем разговоре мужу. Так или иначе, но он меня вызвал и сказал: «Я искореню эти явления. Если хочешь, то помогай снизу, а я буду выполнять свою работу сверху». Я согласился рискнуть, хотя понимал свою уязвимость, но молодость – она рисковая…

В это время я занимался боксом у Кости Гурулева, набирал силу.

Для начала я стал везде выступать против мародерства и хулиганства. Решил выпускать газету, где освещал все с конкретными фамилиями. За это поначалу меня били. Потом стал ходить с директором по комнатам: мы разъясняли нашу позицию, призывали не бояться. В первое время никто не воспринимал нас серьезно. Однажды мы зашли в комнату, в которой выпивали студенты. Когда директор стал говорить, один из студентов подал ему стакан и сказал: «На, выпей и прекрати пургу нести». Домрачев подошел, взял стакан, а потом одной рукой схватил студента, пригнул его голову к столу и вылил на нее сначала водку, а потом кефир. И сказал: «Еще увижу, прибью…»

После этого случая наглости поубавилось, хотя мне потом от тех парней досталось.

На втором курсе некоторые из наших, кто отдавал деньги мародерам, сами стали трясти других. Приходилось идти против своих.

Однажды я в соседней комнате услышал странные звуки. Заскочил туда и увидел, как мои пьяные сокурсники били бурята Мишку Иринчинова. Отстоял. Потом этот случай вынес на всеобщее обозрение, но было, конечно, сложновато.

Я много выступал на судах. Часто помогал людям избежать тюрьмы. Помню, ко мне пришел Рахманинов из Укурея. Ему грозило три года. Пообещав никогда больше не заниматься мародерством, он попросил меня выступить на заседании. Это выступление я помню прекрасно. Построил я его грамотно: осудил явление, разобрал всю жизнь подзащитного, подведя к мысли, что он сам является жертвой. Потом ему дали слово, и он поклялся мамой, что прекратит так себя вести. В итоге получил год условно. И я следил за ним все это время.

К четвертому курсу явление исчезло. Домрачев изменил техникум. Я иногда вспоминаю и не верю, что за три года мы смогли изменить систему.

Та борьба научила меня многому, дала уверенность, что нет ничего невозможного.

V

Занятия боксом не только давали уверенность в себе, но и резко увеличивали круг знакомств. В секции у Кости Гурулева нас учили боксировать: не биться, используя силу, а играть с соперником, уметь уходить, изматывать его, если он сильнее тебя, выигрывать по очкам.

В секции были в основном трудные подростки, хулиганы, но он многих воспитал. Из-за одного из своих воспитанников чуть не попал под суд…

Мне такие знакомства больше помогали, чем вредили.

Помню день, когда я впервые полетел на самолете (это был Ан-24) в Балей, в то время центр области по добычи золота. Тренер Костя сидел со мной рядом. Между рядами проходила стюардесса с подносом, на котором стоял кофе и лежали барбариски. Костя поднес шапку к подносу и смел туда половину конфет. Потом он нас угощал, а я с тех пор всегда беру много конфет…

На соревнования я был в самой легкой весовой категории до 49 кг. Мой вес мухи постоянно колебался в пределах 48.5—49.5, поэтому мне приходилось его сбрасывать. Есть хотелось всегда: не знаю, то ли пища была некалорийной, то ли сказывался рост организма.

В нашей команде не хватало тяжеловеса (наш сломал руку), а надо было собрать полную команду, и я предложил Косте сагитировать увальня Витю из соседней группы. Витя был полным меланхоликом и не любил физкультуру, не любил издевательств над своим телом. Как я ни уговаривал его, ни в какую! Тогда я предложил ему освобождение от физкультуры на полгода. В итоге смогли мы договориться только с освобождением на год. Я пришел к Косте, он и физкультуру вел у нас, с радостной вестью. Тот поворчал, но согласился – деваться было некуда.

Это было за неделю до соревнований. Витя посетил три тренировки, на одной из которых вместо лапы попал в нос Косте, разбив его до крови.

В Балее при взвешивании оказалось, что я вешу 49,7 кг. В столовой кормили на убой: давали сметану, творог, мясо. А мне все это было нельзя. Желудок извергал слюну, в то время как мои порции лопал Витя, да так смачно, что у меня голова начинала кружиться. А после столовой мы шли в спортзал, тягали тяжести, потом была баня… В общем, весело.

У Вити оказался всего один соперник, но настроение с просмотром каждого чужого боя у него стало падать то ли от переедания моих порций, то ли от страха. Я стал издеваться над ним, напоминая ему сказку про Балду.

И вот наступил день расплаты. Соперником нашего горе-боксера был боксер второго разряда. Судья объявляет: «В правом углу боксер „Трудовых резервов“ боев 17, выигранных боев 15. В левом углу Витек, 0 боев, 0 выигрышей».

Смотрю, а у Вити пот выступил. Соперник пошел к судье в центр, а Витя уцепился за канат и не слышал ни наших слов, ни слов Кости, который буквально толкал его жирную массу вперед, на бой. Его проигрыш нас не беспокоил, потому что для нас главной была командная победа, а отказ от боя автоматически лишил бы нас возможности лидировать в командном первенстве.

Я не выдержал, подбежал к нему и ущипнул его до крови. Он посмотрел на меня так, как, наверное, перед казнью смотрит человек на палача. В его взгляде была злоба, соединенная с безысходностью, и эта смесь облила мою душу. На секунду мне даже стало его жалко, но любая победа требует жертв. В общем, подбодрил: «Вперед, чемпион!».

И Витя пошел на врага, зажав лицо перчатками. Подошел к судье и сопернику, держа перчатки у лица, будто мороз щиплет его щеки. Соперник протягивает руки для приветствия, а Витя не видит – он смотрит на врага, как гипнотизер на клиента. Судья силой опускает его руки – приветствие состоялось.

Соперник начал пританцовывать вокруг Вити, сместился вправо и Витя повернулся к нему, продолжая держать перчатки у личика. Соперник начал работать левой рукой, попал по перчаткам Вити, попытался ударить в корпус, но Витя прыгнул в другой угол, как гуран со скалы на скалу.

Враг продолжал свою линию: то слева обойдет, то справа. Витя на все реагировал простыми поворотами или прыжками. Но вот враг прилепил Вите в разрез между перчаток один, второй раз. Ему пошли очки. У Вити же руки, как привязанные, торчали вверху. Раунд подходил к концу, когда враг зажал Витю в углу ринга. Один удар, второй, третий.

Вите это надоело – он вдруг ударил правой рукой в голову врагу. И боксер второго разряда упал, совсем упал! Витя победил нокаутом! Чудеса, да и только! Еще долго все слушали его рассказ о том, как он пришел, увидел, победил!

В этот день, когда Витя стал чемпионом, я занял второе место. Он потом меня учил тому, что главное в боксе – талант, а не тренировки, однако сам больше на бокс не пришел…

VI

Через год бокс мне запретили из-за глазного давления, и я переключился на легкую атлетику. Тренировки были не менее напряженные, а так как скорости у меня не было, я готовился к забегам на длинные дистанции.

Тренировки проходили в районе ЗабВО, там, где стадион и кладбище. Я часто бегал кроссы: бежишь в лесу по тропинкам и песку, встречаешь то подъем, то горку, а воздух пьянит, мысли суетятся – красота!

Бегал много, останавливала лишь изжога из-за пищи. Все же пища была больше углеводная: хлеб, картошка… Может, ели много, не знаю, но это не мешало сильно, да и мода помогала.

Мои старания тренер заметил и всячески подбадривал. Запомнилось мне ярко два случая. Один связан с творчеством Высоцкого. Помните, в песне слова «Он рванул, как на пятьсот, и сдох…»? Когда я ее слышу, вспоминаю тот забег на 10 тысяч метров. Был чемпионат области, а у меня за спиной только три месяца тренировок. Бежало человек 20: два мастера спорта, остальные первый и второй разряд имели. Мне сейчас кажется, что Высоцкий сидел на трибуне, ибо первый круг в 400 метров я бежал быстрее всех, рванул действительно как на пятьсот. На третьем круге, когда меня все обогнали, я почувствовал вату в ногах, пот лился градом, а караван бегунов уходил все дальше. Как я бежал – непонятно. Пел про себя «По долинам и по взгорьям…» Пробежал 15 кругов, услышал с трибуны, как мужики спорили на каком круге я сойду. Стало вдруг легче, может, привык или второе дыхание открылось. Некоторые меня уже на два круга обошли. В общем, пробежал я все 25 кругов, но попал в больницу. Профессор притащил студентов, чтобы показать мое сердце, увеличившиеся в два раза. Смотрите, говорит, редкий экземпляр, еще и шутит… Потом я дома отходил недели две, с трудом на второй этаж поднимался, слабость была дикая… Но все проходит, прошло и это. А песня Высоцкого до сих пор сразу уносит на стадион ЗабВО.

Второй случай меня поразил. Мы бежали кросс в том же районе. Я уже бегал по второму разряду, только что финишировал. Хожу, сгибаясь, пытаюсь привести дыхание в норму уже минут пять. Прибегает молодой парень со временем лучше, чем у мастеров. Высокий кудрявый шахтер из Букачачи, никогда бегом не занимавшийся. К нему все тренеры бегут, а его тренер наливает ему стакан водки, тот его опрокидывает внутрь! Вот такого природного здоровья я не видел. Тренеры все стоят, обалдевшим взглядом смотрят, начинают приглашать в свои команды, а он им: «Мне в шахте 400 рублей платят, и никаких у меня забот нет». Не уговорили. После этого я бегал на многих соревнованиях, но такого нигде не видел: в разной степени, но тяжело было всем.

Легкая атлетика дала хороший задел здоровью. Самое большое расстояние, которое я пробежал, было 76 километров. Там, между сосен Читы…

VII

В техникуме происходило и много хорошего. Особенно с нашей мамой, как мы называли Антонину Ивановну. Хорошо помню ее заботу обо мне: она оставалась и все расспрашивала, приглашала домой. Я тоже не забывал ее, заезжал. Последний букет дарил ей на юбилей, 80 лет…

Группа у нас в техникуме была неплохой, а по учебе так вообще сильнейшей. Мы часто ходили в походы на Ингоду. Тогда шашлыки не жарили, но запекали рыбу на ивовых веточках, если ее удавалось поймать, и картошку.

В группе были как местные – читинцы, так и приезжие – их была почти половина. Из местных у меня друзьями были П. Петухов, А. Фролов и огромный нелюдимый Рябов, а позже появился и мариман Валерка Зимин.

Саша Рябов – здоровый молчун, но у нас к нему существовала какая-то симпатия. Вроде и слов особых не было, но симпатия была. Ему не очень легко давалась учеба, но трудяга он был отменный. Я на 100 % уверен, что ему удалось построить карьеру в сфере энергетики… Жаль, что как-то выпал он из поля зрения. Я хоть и часто ездил домой к родителям, но обычно времени у меня было мало, и я в первую очередь заезжал к Домрачевым, потом к дяде Сереже и к Петуховым. Они жили рядом, поэтому за четыре часа я успевал обойти всех.

Учась в техникуме, я часто бывал у Саши Фролова. У него была строгая бабушка и большая шикарная квартира. Бабушка ко мне относилась хорошо, всегда угощала. А сам Саша был умным, начитанным парнем. Мы часто играли с ним в шахматы.

Наш техникум активно участвовал в разного рода соревнованиях. А куда без меня? Я был как в бочке затычка: когда не хватало человека в команде, предлагали мне, и я соглашался.

Так вот, Антонина предложила нам выступить в Москве на конкурсе, проводившемся среди техникумов. Мы подготовили матросский танец и игру на народных инструментах. Я ничего не умел, поэтому стал организатором. Так часто происходит в жизни, но против меня не было возражений.

И вот мы в 1969 году в Москве, в столице нашей родины. В 16 лет. Фантастика!

В Москве меня поразило до глубины души одно сооружение! И это не был ни великолепный Кремль, ни Храм Василия Блаженного, ни мавзолей, а туалет в Кремлевском дворце съездов! Я ходил в него несколько раз и все не мог поверить, что бывают такие удобные и красивые туалеты.

Тогда я понял, что попал в будущее на 40 лет вперед. Это было огромное помещение в 100 квадратных метров с десятками современных писсуаров и светильников, автоматически бегущей водой и красивой белой плиткой с рисунком!

Второе сооружение, которое меня поразило – это Институт красоты, что был на Новом Арбате в одной из высотных книжек. Мы ходили с Сашкой Вороновым из Букачачи, гитаристом, развлекающим девчонок, по Арбату и увидели интригующее название «Институт красоты».

– Давай зайдем, пострижемся по-московски, – предложил я.

Он засомневался из-за денег, но я его уговорил. Стрижка раньше стоила 15 копеек, а у меня с собой было целых 5 рублей!

Швейцар, увидев снятые нами суконные пальто, чуть не испортил нам настроение, спросив про деньги.

– Достаточно, не волнуйтесь, – я улыбнулся.

Мы час сидели, но никто не хотел нами заниматься. Вызывали по фамилии только серьезных дам и мужчин. Я пошел, возмутился. Через полчаса нас наконец-то приняли. Когда нам помыли волосы, высушили их и подстригли, а потом стали накладывать сетку на голову, у меня стало закрадываться волнение насчет денег. В итоге с меня взяли 3 рубля 60 копеек – отдал почти все деньги, но прическа была шикарной! Я голову не мыл две недели, чтобы показать ее дома. Да, подарков купил мало, зато причесался по-королевски…

И на сцене мне пришлось выступить в матросском танце. Заболел поваренок, и я решился заменить его. Все бы ничего, но в общем танце я выкидывал ноги невпопад, но так ловко, что хохот стоял дикий, а комиссия подумала, что так и задумывалось, поэтому дала нам второе место. Второе место по России!

Еще помню, как участвовал в областных соревнованиях по туризму. Предупредили меня за два дня до их начала. Ладно, разжечь костер, пробежать, пролезть – не проблема, но оказалось, что еще надо уметь узлы вязать, а их десятки. В общем, один простой я научился вязать – ткацкий, говорят, его лионские ткачи придумали. И надо же, судьба сложилась так, что он мне и достался. Но самое интересное, что через много лет именно этот узел помог нам с Витькой Шестаком спастись от пожара! Неужели судьба вперед смотрела?

Второй случай – это когда я подрядился на охоту на лис. Суть соревнования заключается в том, что ты бегаешь по лесу (а это километров 15) и ищешь передатчики. Все просто, но только если ты знаком с этим хотя бы немного. На выполнения задания у меня было четыре часа. Я стоял на старте с каким-то прибором и решил спросить у руководителя, кто из участников чемпион. Он мне его показал: это был парень, который бежал передо мной. Я догнал его через километр. Он в чащу, и я за ним, он на тропинку, потом опять в чащу – в общем, первую цель нашел. А я все это время ходил по пятам. Дальше – больше, но как он ни петлял, я его все время находил, а вместе с ним и цель. Перед последней целью он подходит ко мне и говорит:

– Ты на финише меня не обгоняй, хорошо?

– Отлично, договорились.

И в личном зачете я пришел вторым в области!

VIII

Многие преподаватели в техникуме были личностями от бога и знания студентам давали крепкие. Физику преподавала Разгон. Она соответствовала своей фамилии, доносила физику до всех доступно. На ее уроках всегда была полнейшая тишина, как будто выступал Сталин. Когда она заходила в аудиторию, все стояли не меньше минуты. И только когда она убеждалась в полнейшей тишине, чуть заметно улыбалась и разрешала всем сесть.

У нас с ней сложились особенные отношения. Вообще, я любил свободу и не любил посягательств на нее, ратуя за справедливость отношений. Однажды Разгон опоздала. Ее не было 15 минут, и я сказал: «15 минут достаточно, уходим». Спускаемся со второго этажа, а она идет навстречу. Я прошел мимо, а остальные вернулись.

С этого момента она стала неравнодушна ко мне. Любой мой ответ сопровождался язвительными шутками. И вот я что-то сдавал ей лично. Она оставила меня в аудитории и ушла. Проходит опять 15 минут, я собираюсь и ухожу. И опять встречаемся мы с ней в фойе. Я ей уважительно:

– До свидания, – и по имени и отчеству, – Нина Петровна (по-моему).

– До свидания, Сергей Валерьевич, – она мне.

– Спасибо.

Расходимся. И я слышу за спиной:

– А вам зачет не нужен?

– В следующий раз, Нина Петровна. Спешу нынче, время свое жалко…

Вдруг она как захохочет. Я испугался! За весь год я не видел ничего, кроме мелкой, язвительной улыбки, только холодность…

А она подошла и говорит:

– Пошли, зачетку возьмешь.

Зашли в аудиторию, она отдала мне зачетку. Я все еще находился в шоке, а она меня в учительскую позвала. Поставила печенье, красивые фарфоровые чашки. Я пил чай, налегая на печенье, а она смотрела на меня как-то ненормально, как будто у нее слезы вот-вот брызнут.

Потом тихо сказала мне:

– Ты будь осторожнее. Читала твои стенгазеты. Люди не любят правды о себе. Бьют?

– Иногда попадает, – печенье уже закончилось в чашке.

Она отрыла шкафчик, достала еще печенье, налила чай. Вздохнула:

– Из тебя будет толк, но береги себя…

А мне стало ее жалко почти до слез.

– Не говори никому, это была слабость. Давай, иди, – она вдруг стала собой, глаза язвительно сощурились.

Я ушел, не допив чай, но на душе стало как-то спокойнее.

Через несколько дней я купил цветы и положил ей на кафедру. На следующий день она оставила меня после уроков и сказала: «Спасибо, но больше не делай этого».

Электротехнику вела Шахрай – дама очень похожая на Разгон. Та же жесточайшая дисциплина, отличное умение донести материал, высокие стандарты и требования. Ну прямо сестры-близнецы.

Однажды я воспротивился, что-то сказал ей, не помню, что именно, но пускатель потом пришлось сдавать шесть раз! Да я бы и десять раз сдавал! Почему? Да потому что после третьего раза я сдавал зачет у нее дома, а она вкусно меня кормила.

Почему-то про семью подробно расспрашивала. В итоге, когда я спросил о следующей встрече, она засмеялась: «Ты меня разорить хочешь?»

Учительница по литературе была шикарная. Разрешала не только высказывать свои мнения по поводу любой литературы, но и спорить с ней. Мы часто с ней спорили после уроков.

Лейппи – учитель химии. Как немец, он сначала преподавал немецкий язык, но не выдержал того, как студенты коверкают слова, и ушел в химию. Прекрасный, веселый рассказчик! Умел разрядить обстановку шутками. К примеру: вот собрать бы все камни земли в один камень, а воды все в один океан и бросить бы камень в этот в океан… Вот бы булькнуло!

IX

Кроме учебы и спорта, в моей жизни важным звеном был театр. Это как живые книги. К театру меня приучил дядя Сережа, говоря: «Лучше не поешь, но в театр сходишь». Первый театр в моей жизни – Читинский драматический театр. Позже будут еще сотни театров и спектаклей, но тот был первым, особенным…

Когда я бываю в других городах, стараюсь посетить театр, парикмахерскую (это пошло от Института красоты) и рынок. Рынок – это лицо города, там видишь, чем живет край или область, там все обычно местное, свое. Рынок в Чите славился позами. Мы иногда ходили и наслаждались этой вкуснятиной.

Однажды я ночью возвращался в общежитие и решил срезать путь, пройдя через рынок. Перелез через забор, а на меня набросились овчарки. Тогда меня спасло суконное темное пальто, но уколы от столбняка все равно пришлось поставить.

Еще с самого детства я любил кино. Иногда мы ходили на один и тот же фильм и два, и три раза. В Чите, рядом с площадью Ленина, стоит кинотеатр «Октябрь» – в то время он был главным в городе. Как-то, придя в него, я увидел приглашение на курсы киномехаников и подумал: ничего себе, можно смотреть бесплатно все фильмы!

Мне не хватало несколько месяцев до 16-летия, но я уговорил взять меня на работу. В кинотеатре стояли новейшие по тем временам чешские аппараты Меоптон-4 и пара наших, по-моему, Кн-12, еще стояли в резерве.

Когда мне исполнилось 16, я получил темно-коричневые корочки – удостоверение киномеханика. Кинотеатр стал родным местом. Иногда мне удавалось двух-трех человек бесплатно проводить на фильмы.

На всю жизнь запомнился прогон фильма «Бриллиантовая рука» для обкомовской комиссии. Я сам фильм увидел впервые. Мы в нашей будке ржали без умолку, я даже уронил кассету от смеха, а там в зале была гробовая тишина минут 30. И вдруг, видимо, главный начальник засмеялся, и началось: они стали смеяться почище нас. Да, партийная иерархия действовала всюду.

Когда ищут причины развала Союза, то находят быстро генсека с умом тракториста – Горбачева. Конечно, его вина есть, но она только в ускорении процесса. Сам развал шел изнутри. Большинство искренне верило в социализм, да и коммунизм. В сказку хочется верить, в красивую сказку! В принципе, и сегодня многие страны идут к социализму через капитализм, расширяя социальные гарантии.

Но в партии происходили нехорошие процессы. Чем ближе к Москве, Средней Азии, республикам Закавказья, тем больше партийность становилась катализатором твоего личного успеха, твоей карьеры. Все больше хозяйственники отдалялись от реального участия во власти, а ведь они составляли цвет нации, они вытаскивали стройки, серьезные производства. Они вели страну к социализму, превращая ее в мощную промышленную державу. В регионах, в военке еще оставались настоящие коммунисты – те, кто меньше всего думал о себе, для них работа была главным. Я бы привел в пример того же Федорова, нашего директора депо, или Голубева, руководителя нашего «Полюса», или Макеева, фигуру, равную Королеву.

Среди простых коммунистов тоже было немало искренних партийцев, но на высших этажах власти шло разложение элиты, вернее, элита стала отбросом общества, поэтому развал был неизбежен. Его мог остановить только человек со сталинскими методами, но такого не нашлось, да и неизвестно – к лучшему бы это привело или нет…

Если развал случился, значит, он был предопределен. История не терпит сослагательного наклонения.

Нельзя было сказать правду вышестоящим. Ее отождествляли с покушением на руководящую роль партии. Ты становился врагом социализма.

Все члены нашей семья, несмотря на принадлежность к партии, были приверженцами социализма. Но с каждым годом здравый смысл и догматизм расходились в жизни.

Помню, мы часто разговаривали на эту тему с дядей Сережей. Тогда в партийной среде ходили слухи, что Брежнева скоро сменят, но потом еще 15 лет мы были с ним спокойны, хотя и понимали, что буря назревает.

X

С Любовью я познакомился оригинально. В техникум заселялись новые абитуриентки по специальности «Лесное хозяйство». После 10 класса они попали сразу на третий курс. Мы стояли с парнями на площадке между вторым и третьим этажами, обсуждали один из матчей СССР – Канада (матчи вызывали бешенный интерес). Девчонки поднимались по лестнице одна задругой. Мы как-то и не обратили на них внимания. Но у нас в общаге был один наглый пацан, который стоял у лестницы и шлепал по заднице каждую абитуриентку. Ему доставляло данное занятие нескрываемое удовольствие. Но и этого мы не замечали, ведь такая Суперсерия происходила наяву, а главное, наши бились на равных!

И вдруг дикий крик! Наш наглец с разбитой головой валяется у стены и вопит. Оказалось, что очередная «задница» ответила следующим образом: она поймала руку на своей попе, сжала, потом вывернула ее так, что наш наглец повернулся к ней задом, и уже тогда она двинула ему ногой так, что он влетел головой в стену!

Мы хохотали до чертиков, хотя тому уже перевязывали голову. Это была Валька Ожегова, работающая на верхнем складе, там, где разделывают хлысты. Несмотря на средний рост, силы в ней было много – могла двоих пьяных притащить.

Рядом с ней была подруга Любка Князева. Обе с Замзора – это Иркутская область. Небольшая, с привлекательной улыбкой, ямочками и ласковыми глазами. Понравилась сразу. Мы обменялись взглядами, и они ушли наверх.

К тому времени мы жили втроем: я, Валера Зимин, пришедший с Морфлота, и Леха Жеребцов, наш сантехник. Конгломерат был разнообразный. Кудрявый, черный, как Анжела Дэвис, Валерка был и остался неисправимым ловеласом. Женщин менял, как они капроновые чулки. Леха Жеребцов был тоже кудрявым хорошим малым, но тихим, спокойным, вечно с сантехническим ключом и какими-то проблемами.

Так вот, прихожу в комнату, говорю, что интересные девчата появились и пришло время для Лехиного выхода. Леха берет сундук с инструментами и бежит к девчонкам предлагать помощь. Через полчаса смотрю, а он им замок ставит. Спрашиваю, когда нам приходить, а он: «Еще шторы повесить надо».

Через полчаса он нас приглашает. А там стол шикарный с кучей еды и девчонки. Так мы и познакомились: я с Любкой, а Валерка с Валькой. Мы с Любкой так и продружили до окончания техникума. Я любил ее, до сих пор храню только самые светлые воспоминания о ней. А Леху мы, кстати, женили через год.

Со своими девчонками жили дружно, часто бывали в гостях, особенно когда заканчивалась еда.

Особняком выделялась их Таня Старновская – самая красивая девушка в техникуме. Когда она шла по улице Ленина мимо штаба ЗабВо, то не один генерал оглядывался на нее! Она была городская, поэтому мы с ней встречались только на занятиях.

Так получилось, что лет 15 назад я был в Чите, и мы поехали с Петькой Петуховым к ней в гости. Она почти не изменилась внешне, но жила плохо, потому что ее муж пил. Я ей сказал: «Тань, меняй жизнь». И надо же, через год она ушла от мужа и, говорят, живет счастливо.

Однажды я жестоко пошутил над девчонками. Мы проходили производственную практику на ГРЭС. Рядом располагалось озеро Кенон, в котором было много лягушек. Я наловил с десяток, завернул их в холщовую бумагу и принес пакет в столовую, где кушали наши девушки. Пожалуйста, говорю, пирожки.

Они открыли пакет, а лягушки как прыгнут, одна даже в суп попала! Запаниковав, они перевернули стул, задели еще два стола – в общем, натворил дел… Хорошо, что никто сильно не пострадал. За битье посуды я заплатил четыре рубля, а девчонки еще долго на меня обижались. Хотя в итоге, конечно, сжалились.

XI

Как-то Зимин зачастил по ресторанам ходить, объяснил это тем, что его, дескать, девушки приглашают. А однажды пришел избитый до посинения. Здесь и выяснилось, как наш Дон Жуан по ресторанам ходил. Он заходил в хороший ресторан, заказывал шампанское, фрукты, потом приглашал за стол девиц легкого поведения, коих можно было быстро распознать, заказывал им все, что они хотели, не забывал про себя, а потом, набив свой прожорливый желудок, уходил курить и не возвращался. Но не учел бедолага, что ресторанов у нас было мало, а внешность у него была броская… Мы с Лехой из-за обжорства Зимина пострадали, потому что отдали некоторые его долги.

Как-то раз у меня было с собой только 30 копеек, а он был рядом и тоже хотел есть. Тут он говорит: «Пойдем в столовую, поедим вместе». Посмотрели меню, увидели шницель за 25 копеек, заказали. Валера берет у меня деньги и указывает: «Иди на улицу, постой там».

Ну, думаю, черт наестся, а ты жди с моря погоды. Проходит пять минут, смотрю, а он через окно мне машет. Захожу и вижу нетронутый шницель и чистую вилку.

– Не ел, что ли? – спрашиваю.

– Да не парься, жуй, дядя добрый. Вот еще чай.

Оказалось, он свой шницель почти съел, а потом поймал муху и бросил в тарелку, устроил скандал, после чего ему вынесли новую порцию. Умный после ресторана стал – записывал номера столовых, где свои трюки проворачивал.

С ним скучать не приходилось, но однажды я чуть не убил его. Натурально, из ружья. Полетели мы с ним зимой на его родину в Тунгокочен, на север Читинской области. Зима, мороз за сорок, а я в ботиночках в «Ан-2». Через час ноги замерзли напрочь. Снял ботинки, ноги спрятал под пальто, долетел кое-как. Встретили нас отлично! Мы наелись изюбрятины и мяса диких коз. Его отец, тунгус, охотник, утром повел нас на охоту. А на улице 53 градуса мороза, ничего не видно. Мы ходили, ходили, а зверя нигде не было видно. Дед достал сухое мясо изюбря, бутылку водки, сало. Мы разожгли костер и принялись за трапезу. Вдруг дед говорит: «Извини, зверя нет, но ты хотя бы стрельнуть должен».

Дает ружье мне. Я прицелился в ветку, свисающую под весом снега, и нажал на курок. Выстрел и животный крик смешались воедино: из-под куста выскочил Валерка, который присел под этим кустом по нужде…

Вечером, когда выпили, его батя спросил у сына:

– Посрать-то помог выстрел?

– Чуть не убили, идиоты, так еще и издеваются…

С тех пор я не ходил на охоту, да и не мое это дело.

Потом мы были у нас. Домой я привез сухую изюбрятину. Мама, когда увидела, то не поверила, что из такого мяса что-то получится. Однако суп понравился всем.

Специалистом Валерка был хорошим, дослужился до главного диспетчера «Новосибирскэнерго», но сейчас, похоже, пьет, потому что, когда позвонит, несет ахинею, а когда я звоню, то вовсе трубку не берет. Раньше я часто заезжал к нему в Новосибирск. У него была прекрасная жена Римма, но куча женщин сгубили их брак. А когда Римма ушла, то его жизнь вообще пошла под откос… Жаль, но человек сам хозяин своей судьбы.

XII

Первую свою практику я прошел в Чернышевске на нашей электростанции.

Первой работой стал лом и лопата. Меня прикрепили к группе, которой нужно было провести электричество за вокзалом по частному сектору. Сразу появились проблемы, потому что ни одному частнику не хотелось, чтобы, к примеру, на месте куста со смородиной вырос столб, даже нужный для них самих. Началась утряска наших и их интересов. В ход пошла брага, в итоге мастер показал места для будущих столбов и ушел. Я взял лопату, выкопал сантиметров 30 в глубину, а дальше пошла мерзлота. В дело пошел лом, но через 20 минут руки были в мозолях, а глубина ямы увеличилась всего сантиметров на пять. Остальные в это время пили брагу, от которой я отказался. Я задумался: что делать дальше? Тут подходит работник навеселе и говорит:

– А что ты долбишь?

– Посмотрю, как вы, уважаемый, будете долбить, – говорю ему я.

– Я что, на идиота похож? Если бы я работал по твоей методе, то ни здоровья, ни желания работать уже не было бы. Пошли, треснешь кружку и все будет на мази.

Ладно, думаю, кружка не хуже, чем лом.

Выпили. Он выводит нас к новой отметке ямы: выкапывает 40 сантиметров в глубину, потом идет к мешкам, вынимает куски от шин, запаливает их и бросает в яму.

– Вот, через 10 минут перетащи в свою, а мою почисти, сантиметров 10 будет.

Так дело пошло веселее. Разговаривали, бражку пили, а глубина становилась все больше и больше. Сразу в десяти ямках горели покрышки, делали свое дело.

Так же в нашей местности копают и могилы, вот технология… Да, в любой работе есть свои тонкости.

Ямы мы выкопали, столбы поставили и нас перебросили в Налгекан, что сразу за Анамжаком. Там мы кое-где меняли провода. Стоим, а к нам подходит со станции железнодорожник в потертой форме, просит лампочку поменять на столбе. Мастер с электриком взяли когти и пошли, а я за ними. Начал просить, чтобы это разрешили сделать мне. По возрасту и допуску мне это было не дозволено, но кто видит в деревне?

Разрешили. Лезу на когтях с лампочкой за пазухой, душа поет, столб качается. Я добрался до самой верхушки, но плафон висел на другой стороне. Решил перебраться, но один коготь соскользнул. Я полетел вниз. Посередине столба сумел обнять его мертвой хваткой – вишу, ногами болтаю, не могу зацепиться когтями, а мужики, которые рядом пилили дрова, кричат: «Прыгай, до земли немного осталось!»

Мне удалось спуститься, но лампочка лопнула. Мастер долго матерился, мол, не дай бог бы что случилось. А мне обидно: на столб слазил, но задание не выполнил.

Вообще, обучение в техникуме подкреплялось большим количеством практик, на которых нас учили мужики строго, но хорошо. Вот на той практике на ГРЭС, где я неудачно пошутил, за три месяца мы научились многому, начиная от ремонта и заканчивая техникой безопасности. А еще получили второй разряд электрослесаря и третью форму допуска. Правда, нас с Валеркой ее лишили, и потом мы снова сдавали экзамены. А дело было связано с ключами, которыми можно открывать двери в вагонах. Ключ представлял собой полый треугольник. Вот мы с Валеркой и сделали себе пару дубликатов. Делается такой ключ просто: берешь трубку, кладешь ее в немного раздвинутые тиски, бьешь молотком, переворачиваешь и так три раза. Потом выяснилось, что такие же замки стоят на входе в ОРУ, где располагались высоковольтные сооружения. Валерка сказал как-то: «А что сидеть в обед, пошли поспим». Мы туда пришли, увидели сварочный аппарат, оставленный рабочими, и решили учиться сварке. Электроды вначале липли, как медом намазанные, а когда дело пошло, нарисовался наш начальник цеха. После этого сразу организовали собрание, на котором мы искренне раскаялись. Искупали наши грехи мы путем мойки изоляторов высоковольтных выключателей, которые были высокими, скользкими и очень грязными.

Но прошли и через это, нас снова допустили к сдаче, но гоняли на экзаменах так, будто в космос отправляют…

Потом мы с Валеркой попали на практику в «Читинские сети» к сокурсникам Валеры до флота.

Вот это была практика! Все попробовали: и кип, и электрозащиту. А еще там было весело. В то время в Чите появились вина, типа «Токай». Парни Валерки были с деньгами, угощали нас дома после работы. Хорошие были ребята, добрые, спецы отличные. Мы частенько бывали у них в гостях. Но запомнил я только фамилию одного из них – Елина.

На преддипломной практике произошло мое воскресение. Мы были в Атамановке, надо было проверять изоляцию трансформаторов тока. Я залез в ячейку и стал прикреплять концы. Как такое случилось – до сих не понимаю. Опытный мастер до моей отмашки подал напряжение и весь ток, ампер пять, пошел по мне, меня дернуло, как прокаженного. Вдруг они увидели мою эпилепсию. Вытащили, а я потерял сознание. Очнулся на холоде возле подстанции. Смотрю, а у меня руки черные, как сажа, не гнутся то ли от мороза, то ли от удара электричеством. Кое-как встал, зашел в помещение, а у мастера и электрика волосы дыбом встали. Они бросили меня, думали, что помру. Так еще позвонили и сообщили начальству, что меня найти не могут. Это выяснилось позже, когда начальство приехало.

Что интересно, сажа сходила хорошо. Я посмотрел в зеркало – выглядел как негр. Мужики стали просить взять вину на себя, дескать, задел я сам, забыл обесточить трансформатор. Тогда я и понял, что они бросили меня, но согласился, все же у всех семьи – они ж не виноваты. Валерка все потом уговаривал меня поехать и морду им набить, но я подумал, что им хватило того шока, который они испытали при виде мертвеца. Хотя обидно было бы, если бы я замерз.

Но судьба оставила меня на свете, однако скажу, электричество – это серьезная вещь… И с ним нужно обращаться крайне аккуратно.

А я еще раз про судьбу. Были у нас друзья в Томске, Родичевы. Нелля работала в больнице № 3. У нас и у них были сыновья одного возраста – наш Валера и их Вадик. Началась Чечня, и я отправил туда Валеру, хотя мог отмазать его, как сына Волкова. А Нелля через своих врачей комиссовала Вадика. Понятное дело, каждая мать хочет сыну мира. Любая война наносит травму человеку, и Валере не просто далась эта страница жизни, но он живет. Вадик остался дома, а через два месяца попал под электрический удар, и теперь его нет.

Поэтому прятаться или не прятаться – выбор ваш…

XIII

Я иногда думаю: а правильно ли я прожил жизнь? А мог бы я большую пользу принести стране, своим людям? Одно скажу: своим людям мог бы дать больше.

Я не исполнил мечту детства: я хотел родителей свозить в Москву… Самую главную мечту не исполнил и уже не исполню, к сожалению, никогда. Так и хочется крикнуть: «Не забывайте делать добро близким вовремя…»

Уже на последнем курсе я поехал на курорт Дарасун, где отдыхала наша мама. Повидались, но по какой-то причине мы не попали в столовую, она не смогла покормить меня, своего сына. Я и забыл про это сразу, а она всю жизнь вспоминала. Такая мелочь, но она так переживала.

Всю свою жизнь я писал им письма, минимум два листа, иногда три и больше. Я писал по два раза в неделю и не потому, что надо, просто всегда была необходимость что-то сказать. Естественно, мы не писали обо всем, зная, как они переживают за нас, наши боги, наши родители. Помню, как обижался папа, что я скрыл от всех, что сын на второй чеченской войне, что я попросил его не рассказывать об этом. Ведь не знал никто, даже Надежда…

Наверное, я был неправ. Переживания посылают энергию, поддерживают, но тогда у меня энергии было много, очень много, по крайней мере, ее хватило…

А про энергию следующий эпизод. Сашка Воронов увидел на Доме офицеров афишу гипнотизера Мессинга, который гастролировал в Иркутске то ли в 1969, то ли 1970 году, и уговорил меня пойти на выступление. Кудрявенький Вольфганг в черном костюме решил из добровольцев сделать ансамбль. Сашка как гитарист помчался на сцену, увлекая меня. Вольфганг отобрал человек 15 и рассказал нам, кто на чем будет играть, естественно, без инструментов. И начал свой сеанс. Говорил он ровно, может, даже сонливо, но народ начал играть, даже мой Сашка заиграл на флейте. А мне стало смешно, я начал смеяться. Мессинг подскочил ко мне – до сих пор чудится его мелкая противная слюна и горящие бледные глаза. В итоге ассистент убрал меня во второй ряд, а после попросил пересесть.

Великий Мессинг и маленький студент, может, были равны в энергии своего поля. А эта энергия досталась мне от родных и увеличилась за счет дяди Сережи, Антонины Ивановны Домрачевой, Разгон и многих других людей…

XIV

На каждые праздники и каникулы я ездил домой на 91-м веселом поезде Чита – Благовещенск, который был набит битком, но родной дом стоил любых неудобств.

Сейчас удивительно, что не могли организовать дополнительные поезда или хотя бы вагоны. Видимо, что-то мешало или слишком дешевыми были билеты. Не знаю, но нас ничего не останавливало, вся Чита разъезжалась.

Из Читы я вез подарки: конфеты, колбасу. Но особенным лакомством была колбаса в виде булки хлеба, запашистая и вкусная. Сейчас такой нет!

После станции Куэнга уже можно было собираться. Поезд проезжал через мост. Река Куэнга петляла слева между грядой сопок и железнодорожным полотном, то отдаляясь от него, то приближаясь, а вокруг были видны знакомые очертания сопок, разъездов, сел.

На станции Укурей уже просыпались все едущие до Чернышевска. Когда мы проскакивали остов старого депо (дореволюционная постройка), душа уже ждала встречи с родными людьми. Чернышевск встречал поезд огнями многоэтажных домов, создавалось ощущение, будто ты въезжаешь в большой город.

XV

Учеба в техникуме подходила к концу. Судов не было, мародерство исчезло, как будто сон…

До сих пор для меня это удивительно! Может, еще свою роль сыграл и закон о хулиганстве, по-моему, 1971 года.

Помню еще один интересный эпизод из студенческой жизни, когда Рубенс, великий художник, стал причиной нескольких собраний в нашем техникуме, ожесточенных баталий об искусстве и его месте в современной жизни!

Я решил как-то украсить достаточно серую нашу комнату и не нашел лучшего способа, как совместить красоту с воспитанием подрастающего поколения – повесил над своей кроватью картину Рубенса «Союз земли и воды»! Если не видели, посмотрите.

Ко мне ходили, чтобы посмотреть на нее, почти все. Только вот на полотне видели только женское тело. Я рассказывал, что это не просто союз земли и воды, эта картина показывает единение мужского и женского с союзом земли и воды, а два ребенка, плещущиеся в воде, подчеркивают это единение… Народ только прозревать начал, когда комиссия партийного толка нарисовалась. В общем, мои пояснения к картине не возымели действия и картину сорвали, приказав больше не вешать, дескать, в своем доме потом повесишь.

Я же повесил снова, ведь за искусство надо бороться. Я начал читать лекцию в техникуме, перед этим изучив творчество Рубенса в Пушкинской библиотеке. Лекцию сорвали через 20 минут. Преподаватели разделились, но Антонина Ивановна была «за». Муж ее тогда был в Москве в командировке, поэтому собрали собрание без меня, приняли комсомольской организацией решение о том, что картине Рубенса не место в социалистическом общежитии.

Я не успокоился и написал в отдел культуры Читинской области следующее: «Если картина Рубенса противоречит социалистическим нормам, то, во-первых, почему ее продают, а, во-вторых, почему не уберут картину из Эрмитажа?»

В общем, что-то там поняли. Я уже хотел в Москву писать, но директор приехал, и моя картина стала социалистической.

XVI

Техникум закончил в феврале 1972 года. Я получил диплом с отличием, но защищался, кстати, неважно. Что-то разволновался тогда. Вспоминаю об этом каждый раз, когда сижу на защите студентов ТПУ.

На распределении свой выбор я сделал сам – он пал на Лесозаводск, Приморский край. Я хотел быстрее начать работать, но мой директор (а может, и его жена) думал по-другому. Как бы то ни было, он привел меня к военкому и попросил того дать мне отсрочку от армии до ноября с условием, что если я не поступлю летом в институт, то он сошлет меня служить в самую дальнюю точку. Он согласился, поэтому мне предстояло готовиться к поступлению в вуз.

Родители были не против. До этого я спросил их разрешения, ибо снова садился им на шею…

У меня в голове было два варианта – иркутский Институт народного хозяйства и Томский ТУСУР. Выбор второго варианта был обусловлен тем, что выездная комиссия работала в Чите. Наверное, для меня первый вариант был бы лучше. Хотя, кто может сказать, когда и где упадет на вашу голову кирпич…

Экзамены принимали в июле, поэтому я временно устроился на работу в фирму «Ингода» дежурным электриком. Фирма «Ингода» производила кондитерские изделия: у них был очень большой ассортимент от шоколадных до простых конфет, ирисок, от повидла до печенья и тортов. Мечта моего детства!

Работа электрика не требовала особых усилий, поэтому времени было достаточно для поедания конфет. За четыре месяца я съел конфет побольше, чем за все свои 18 лет! Брать можно было без ограничений. Особенно мне нравился настоящий шоколад, который поступал в больших коробках. Женщины просили меня разбивать огромный квадрат на куски. Разбивал простым молотком, при этом приличный кусок клал в карман халата. Еще мне нравились ириски, но очень уж не нравились немецкие автоматы, на которых они делались. Дело в том, что механики не хотели выходить по ночам, когда они и ломались по закону подлости, и задачу ремонта возложили на меня – человека, особо не понимающего в механике.

Ночь, спать охота, так еще и аппарат сломался. Иногда по четыре часа пытался его отремонтировать, а женщины ругались, ведь им план выполнять надо… Но это было единственной неприятностью, в остальном – прекрасное времяпровождение.

На фирму поступало литров 10 коньячной и ванильной эссенции для конфет, но до них она не доходила, терялась в кабинете директора и главного инженера. Главному инженеру доставалось 3–4 литра.

Я подчинялся механику дяде Васе – большому мужику лет 50. Первый день работы. Наша каптерка размером 3 на 3 вмещала стол, три стула, раковину с краном и четыре огнетушителя.

Я только зашел. Дядя Вася спрашивает:

– Сок хочешь?

– Да.

Наливает мне в стакан желтенький сок, вроде яблочный. Я почти половину выпил одним глотком и чуть не помер. Внутри от девяностошестиградусной эссенции все горело, да так, что я вздохнуть не мог, какой-то глухой хрип только выдавливал, а глаза, похоже, были на лбу. Дядя Ваня испугался, молоко принес. Отошел я от этой неожиданности, хорошо, что не в иной мир.

– Предупреждать надо…

– Да я не думал, что ты полстакана опрокинешь.

Так и начал работу на фирме.

На фабрике в свободном доступе у нас был сахар, поэтому мужики ставили брагу в двух десятилитровых бутылках. Приехала комиссия и собралась пойти к нам в комнату. Смотрю, дядя Вася вперед их убежал. Когда комиссия зашла, те бутылки были уже пустыми.

«Ничего себе! В раковину вылил, не пожалел добро!» – подумал я.

Комиссия ушла, он сказал: «Ну, братцы, кому браги налить?» – и снимает огнетушитель со стены… Оказалось, что огнетушители были приспособлены для браги.

Так как я был молод, а у остальных уже были семьи, мне чаще всего ставили ночные смены. С одной стороны, свобода, работы мало, главное – следить, чтобы ирисочные автоматы работали. Поэтому, чтобы не спать, я помогал женщинам: что-то приносил и уносил, патоку переливал в бидон из цистерны, а она из цистерны бежала очень медленно. Однажды я открыл кран, а сам уснул. Когда проснулся, вокруг было море патоки – всю ночь потом очищал лопатой место преступления…

Тогда я понял, как папе было тяжело работать в ночную смену. Однажды я уснул на телогрейке на мостике котла, где температура была не меньше 60 градусов. Проснулся полностью мокрый, 20 минут хватило.

Относились ко мне все хорошо, проблем не было, в памяти остались только светлые воспоминания и веселые случаи. Но заниматься подготовкой не получалось: не мог себя заставить, да и учиться не хотелось. А июль приближался…

XVII

Я пошел сдавать документы. Мне сказали, что, имея красный диплом, можно сдавать один экзамен – математику или физику. Математику я знал, поэтому немного успокоился. Однако за два дня до экзаменов мне объявили, что сдавать надо будет физику. На подготовку оставался один день.

Два преподавателя из Томска принимали экзамен. Они сказали, что у меня оценка между четверкой и пятеркой.

– Если поставим четверку, то придется сдавать еще два экзамена – сочинение и математику. Если поставим пять, то принят.

– Коли есть сомнения, то ставьте четыре, – говорю я.

В итоге математику сдал на пять, а на сочинение опоздал на час: встретил однокурсника, мы с ним обмыли его отъезд. Меня не хотели пускать в аудиторию, но сжалились. Писал без черновика на свободную тему. Литературу, героев – все придумал. Но интересно то, что я получил пять не только по литературе, но и по русскому – ни одной ошибки, до сих пор удивляюсь.

Так я стал студентом ТУСУРа.

Университетские годы

I

После сдачи экзаменов я поехал домой. Почти месяц отдыхал. Сестра Света, студентка пединститута, тоже была на каникулах, младшая Ольга еще училась в школе, а старшая Татьяна уже работала в Байгуле и только что вернулась с сессии.

Вместе мы успели окучить картошку на полях. Раньше картошку сажали за узким местом на западе от поселка, где река Куэнга, почти сблизившись с железнодорожным полотном, убегала резко вправо, а полотно – влево. Вдвоем они образовывали долину, где жители поселка выращивали картошку. На посадку и копку предприятия выделяли машины, а на прополку и окучивание добирались кто как сможет. Мы жили в пяти километрах от долины и добирались пешком или на велосипеде.

После окучивания в узком месте мы мылись или купались в речке, немного отдыхали и с чувством выполненного долга шли домой.

В июле в огороде уже появлялись огурцы и дозревали помидоры.

В тот год огурцов было много, и я взял с собой целое ведро в Новый Олов. Доехал на автобусе до Старого Олова, а дальше автобус не пошел, сломался. Июль, кузнечики стрекочут, запах трав разливается забайкальским ароматом, солнце жарит по-взрослому, красота! Пошел пешком: что там 20 километров для молодого парня! Шел по грунтовой дороге между сопками и извивающейся как змейка речкой Новый Олов, разукрашенной с обеих сторон зеленью ивы, боярышника и дикой яблони. Через 12 километров за речкой раскинулась Кадая – небольшое село. Там меня встретили коровы, мирно жующие траву возле реки. А за Кадаей я увидел знакомые места. Вот поляна, где выкуривали сусликов из нор водой; два шикарных переката, где ловили хариус. Впереди уже виднелись первые дома Нового Олова. Пришел, удивил местный народ. Огурцам были рады. Сейчас кажется странным, но в 60—70-е огурцы только начали выращивать в деревне, а помидоров вовсе не было, да и не нравились они народу. В огородах в основном была картошка и капуста.

В Новом Олове уже происходили изменения. Начали исчезать русские печи – вместо них появились экономичные голландские. Хлеб стали покупать. Деревенский хлеб я ел уже у Деменских, у тети Фроси…

Потом съездил в Анамжак с сестрами. Там мы собирали спелую черемуху, носили воду в огород, дергали траву. Еще мы с дядей Петей ходили на рыбалку на Куэнгу. Река бежала в 400 метрах от дома. Выбрали место возле сопки, на которой располагалось кладбище. За сопкой бежала железная дорога, а внизу – речка. Вот там и было отличное место для двоих: два омута на расстоянии четырех метров.

Гольяны клевали бойко. Они были упитаны, все как на подбор. Комары и пауты крутились рядом, пытаясь урвать нашу кровинушку, но нас это не останавливало: мы были погружены в другие дела, хотя иногда наши руки обрывали их и так короткую жизнь во время трапезы.

Иногда проходил состав с букачачинским углем, но это не пугало уже привыкшую к шуму рыбу. По этой дороге наш папа водил на тепловозе передачу – так назывался пригородный поезд Чернышевск-Букачача. Дорога строилась в 30-е годы репрессированными, многие из которых были кулаками. Иногда заключенные сбегали и по ночам заходили в деревни. Наша мама рассказывала, что иногда и к ним проникали домой сбежавшие. Обычно они заходили в сени, где были продукты. Что интересно, они не забирали все – всегда не больше трети запасов. Редко кто из крестьян докладывал о краже, обычно все молчали. Дедушка говорил детям: «Ну взяли, видно, не сладко им, а мы не обеднеем».

Мы с дядей Петей бросали гольянов в котелок. И вот через пару часов все уже сидели за столом, на котором стояла бутылочка водки, три рюмки, жареные гольяны, овощи, котлеты с картошкой и булочки.

После обеда бродили по окрестностям, фотографировались и ждали вечер, свою передачу. Дома прощались с тетей Леной, целуя ее мягкое морщинистое лицо. Она вытирала платком слезы и махала маленькой ручкой…

II

Пришел август. Заканчивалась моя географическая близость с малой родиной. Все-таки Томск находился далековато – в двух с лишним тысячах километрах. Но я уже стремился к новому и неизвестному.

Билет взяли на поезд, который уходил в 03:30 утра. Папа вечером ушел на ночную смену, а мама весь вечер плакала, провожала меня… Утром мама проспала, наверное, первый раз в жизни! Проснулась в 03:10.

От дома до станции идти 20–25 минут хорошим шагом. Учтите, что надо было пройти виадук. Не знаю почему, но мы вдвоем остались: мама не стала будить сестер или их не было. Мы побежали с чемоданом и сумками. Мама страдала астмой, всегда ходила с баллончиком, а тут пришлось бежать…

Когда я смотрю фильм «Вокзал для двоих», не могу сдержать слов. Маме бег дался страшнее… Когда мы подбежали к виадуку, я понял, что мы не успеваем, осталось пять минут, поэтому мы решили идти через пути. Я просил маму остаться, но она не слушала. Через первый состав мы пролезли, а под вторым составом ей стало плохо. Бросив чемодан, я вернулся под вагоны. Она лежала и не могла найти баллончик. Кое-как нашли, впрыснули зелье, и она полезла дальше. А впереди было еще шесть составов… Когда вылезли на перрон, где стоял наш поезд, то увидели, что все вагоны закрыты. Мама села на перрон и закричала: «Беги вдоль вагонов». Я взял все сумки и побежал. Только в предпоследнем вагоне стояла проводница с флажком. Она открыла дверь, и я залез в поезд, а мама сидела на перроне, далеко, и я не знал, что с ней…

Так и уехал. Всю свою жизнь я буду вспоминать сидящую в темноте и неизвестности маму… Я все думаю: почему мы не остались дома, почему?

Тогда я уснул только под утро, а неизвестность мучила меня еще трое суток. Только через трое суток я услышал голос мамы…

III

Томск встретил меня хорошо. Он отличался от Читы. Сибирские Афины – такое название имело основание. На душу населения по числу студентов и ученных Томск или первый, или второй в стране.

Я поступил в ТУСУР на самую сложную и престижную специальность «Радиоэлектронные системы». На этой специальности было всего две группы: наша 22—1 и 22—2. Наша группа состояла в основном из иногородних студентов. Жили мы, приезжие, в девятиэтажном общежитие № 6 на Южной площади. Комнаты были рассчитаны на четырех человек. Со мной в одну комнату попали Володя Семенчуков, Гена Макаров и Вовка Сенотрусов.

Двое – курящие, двое – некурящие, мы с Сенотрусовым. Сразу договорились, что в комнате не курим. В этом вопросе я был жестким противником курения.

Все ребята были интересные, а Гена еще и талантище. Но жизнь его сложилась не по тому сценарию, не реализовал он и малой части своего потенциала. Всегда, вспоминая его, жалею, что не отошел в сторону от будущей своей жены: с ней, может, он и реализовался бы.

Семенчуков был веселый рубаха-парень, душа компании. Сенотрусов, мой земляк, с Нижнего Цасучея, почти с родины Чингисхана, был самым правильным и стабильным.

Семенчуков и Макаров хорошо играли в шахматы. Манера игры Семенчукова и моя совпадали: мы любили комбинации, многовариантность и большое количество фигур на доске. В эндшпиле, где нужно было терпеливо, просчитывая разные варианты, нудно идти к победе, не на белом коне с шашкой наголо, а с остатками былой роскоши в виде пешек, мы терпели фиаско от Гены.

Отмечу, что большинство в нашей группе играли в шахматы на хорошем уровне – от второго до первого разряда. Когда Самуил Флор, международный гроссмейстер, проводил сеанс одновременной игры, из 30 человек 10 было из нашей группы. Это было, когда мы учились на первом или втором курсе!

В том сеансе я сломал все стереотипы и пошел в атаку от своего короля и к эндшпилю имел лишнюю фигуру в виде коня, но умудрился сыграть вничью… Эндшпиль я не уважал, а он отвечал взаимностью.

Сам Флор пожал мне руку: «Я ведь должен был проиграть, но вы оказались великодушны!»

Еще все умели играть в карты, в основном играли в подкидного дурака. Проводили соревнования. Чтобы вы поняли, на каком уровне были игроки, я приведу в пример одну игру. Играли трое на трое, все карты на руках. Так вот, одна партия длилась 25 минут! Одними из лучших в игре были Семенчуков, Роман Кремень и я. Жаль, не помню всех игроков той партии, но мы втроем в ней участвовали точно.

Если за время учебы в техникуме я играл в основном с дядей Сережей Фроловым у него дома, то здесь баталии были вечными, до четвертого курса, до того времени, пока мы были свободны и беспечны. Это уже потом у нас появились семьи.

Мы с Семенчуковым были очень контактные, к первому занятию перезнакомились со всеми. Группа состояла из 30 человек, из них четверо – женщины. Великолепная четверка!

В параллельной группе было две девушки и одна из них – Ольга Ершова.

Нам предстояло учиться пять лет и восемь месяцев. Все выпускники в основном уходили работать на оборонные предприятия, поэтому и стипендию нам платили на 10 рублей больше, чем другим – целых 45 рублей.

Кроме бывших школьников и меня, было два рабфаковца после армии – Володя Бесхлебный и Родичев, а также несостоявшийся офицер Витя Гончаров – боксер, настоящий мужик, с которым хоть в разведку, хоть к врагу, хоть к женщинам.

И вот первый сбор нашей группы. Куратор предлагает партийного Володю Бесхлебного сделать комсоргом группы. А потом спрашивает:

– Других предложений нет?

– Я хочу быть комсоргом, – встаю и говорю я.

Заминка. Решили голосовать. Проголосовали за меня. Так я выиграл первые свои выборы. Не знаю, обижался ли Володя, но вида не подавал, а встречались мы часто.

Еще «подлянку» я подкинул Виктору Гончарову. В конце первого курса на собрании факультета давали ему рекомендацию в партию, уже почти приняли решение. Мне неудобно было перед Витей, но я встал и сказал: «О какой партии для Гончарова может идти речь, если у него по трем предметам двойки могут быть?»

Парню не дали рекомендацию, но потом он все-таки вступил в партию.

Всегда трудно сказать человеку, которого уважаешь, правду. Иногда шучу: «Витя, может, если бы ты не вступил в партию, она бы и не развалилась…»

Еще с нами учился Миша Болдырев – один из тех, на кого можно положиться, специалист, технарь. Человек с чувством юмора и большой душой. До сих пор ездит к нам из Южно-Сахалинска, собирает нас, ездит на могилы друзей.

Миша Кизяев – красивый, умный, интеллигентный и тихий, сейчас живет в Гамбурге, пашет на местную фирму, мотаясь по командировкам по Европе.

Юра Лопсонов – спокойный, уравновешенный бурят с шикарным человеческим стержнем, наш староста.

Витя Гнездилов – малая копия Семенчукова. Обоих, кстати, сломил зеленый змий.

Миша Краснобаев – хороший парень, спортсмен. Стал одним из специалистов фирмы Макеева в Миассе.

Витя Комзюк – наш лыжник, прекрасный товарищ, технарь.

IV

Это было беззаботное время, время молодости, когда все впереди, время юношеского эгоизма.

Счастливое время учебы подкреплялось энтузиазмом молодых преподавателей с горящими глазами, прекрасных специалистов. Тогда ТУСУР только недавно стал институтом, вышедшим из стен консерваторского Политеха.

Что стоил один взгляд Германа Шарыгина, заведующего лабораторией РТС. Глаза улыбались такой пронизывающей любовью к жизни, к новому, что до сих пор не верится, что он покинул этот мир, который так любил. А его жена Людмила – кладезь ума, такта и юмора. Она как-то поставила мне пять с плюсом за лень!

А дело было так. Зная теорию, ты легко можешь спрогнозировать, построить график зависимости. И вот однажды на лабораторных занятиях, которые длились два часа, я предложил сэкономить время, чтобы пораньше уйти в кино. За полчаса нарисовал графики, зная теорию, и сдал их ей.

Она посмотрела и говорит: «Все верно, но как быстро», – подошла к генератору, приложила руку, а он холодный. Вот за лень и получил оценку, но она предупредила, чтобы такое больше не повторялось. Хотя и сказала, что именно лень приводит к открытиям! Однако они не получаются без труда!

Я потом часто вспоминал эти слова, в них глубокий смысл истины и противоречий!

V

А пока шел сентябрь 1972 года, стране требовались молодые руки в селе. Партия сказала, комсомол под козырек! И вот мы в Нелюбино Томского района, в колхозе «Передовик»! Девчонкам дали небольшой дом, а нам достался приличный домина. Мы видим, что замков там нет, постелей нет, а какой-то мужик уже приказывает нам на силосную яму выходить. Я ему говорю: «Сначала обеспечьте условия и покормите людей, а потом хоть на луну».

Он меня к председателю колхоза потащил. Со мной пошли несколько человек. Людей я оставил возле конторы, а сам отправился на ковер. За столом мужик в сапогах и фуфайке.

– Ты комсомолец? – спрашивает он меня.

– Я комсорг.

– Давай срочно на работу – машины стоят.

Я ему условия, а он и слушать не хочет:

– Сообщу в институт, исключат тебя, – и пошел к нашим студентам. Орал, призывал, пугал, но никто не сдвинулся с места. В итоге они все выполнили, завтраком хорошим угостили, и в обед мы уже были на работе.

Потом он часто приезжал на силосную яму, говорил: «Не только бастовать можете! Молодцы!» Даже письмо в институт написал.

Работать у нас народ умеет, уважать только его надо. Может, мы ему какой-то урок преподали…

Силос заготовили для скота – можно возвращаться в город. Общая работа сплотила, и неважно, кто отличился: все трудились по силам, без сачкования. Приходило чувство, что вместе можно сделать многое – сила всегда в кулаке, а не в растопыренных пальцах.

VI

В институте объявили о чемпионате по футболу. Я уже описывал свои возможности как средние, но любовь к футболу была, есть и будет. Мы собрали команду. В мини-футбол играли шесть человек. Игроки у нас оказались хорошие: Кизяев играл во Фрунзе в юношеской школе «Алга», Гнездилов обладал хорошей обводкой, Семенчуков хорош был на воротах, а Краснобаев и Саша Сорокин были очень выносливыми. У меня не было никаких хороших качеств, кроме одного – я хотел выигрывать, неважно где: на картофельном поле, в учебе или футболе.

Меня взяли, наверное, как организатора.

Мы хорошо стартовали, появилась уверенность. Вышли в финал вместе с группой четвертого курса. 18 лет против 22 – для футбола большая разница, но… хотели же играть. Настроение перед игрой было хорошее, хотя каждый в душе понимал, что шансов мало.

Решили оставить в нападении одного Гнездилова, Кизяев был в центре, а остальные стояли у ворот, Семенчуков – вратарь.

Моя роль была простая и сложная одновременно: я должен был мешать противнику на любом фронте и носиться везде, не давая ни принять мяч сопернику, ни играть в пас.

Первый тайм закончился со счетом 0:0. Тактика проходит. Второй тайм. Противник рвет и мечет. Силовые приемы становится сложно выдерживать. Кизяев устает. Остальные держатся. Очередная атака. Я отбиваю мяч. Он летит к Кизяеву, тот дает пас Гнездилову, перед ним защитник. Витек делает финт, соперник падает, а наш нападающий успевает стукнуть по мячу. Вратарь не видит – мяч в сетке! 1:0, мы впереди!

Собираю мужиков и говорю: «Держаться до последнего». Как мы выдержали концовку – непонятно. Но выдержали, выиграли!

Ноги сводило, но радость была преждевременной. Я не помню ту дурацкую причину, по которой судьи назначили переигровку… Это был удар, удар ниже пояса. Мы шли молча, не было ни силы, ни воли…

Переигровка должна была состояться через два дня.

Когда я смотрю, как высокооплачиваемые игроки одной команды проигрывают другой, я не могу понять, у меня не укладывается в голове, как можно так себя и зрителей не уважать, и вспоминаю наш второй матч.

Вечером мы с Вовкой поговорили и решили всех собрать. Купили бутылочку, поздравили всех – народ постепенно отошел, заговорил. Я шутил, вспоминая моменты матча, а потом сказал следующее: «По факту мы выиграли. Мы чемпионы. Но нас засудили. Значит, будем доказывать еще раз. Другого пути нет».

На следующий день я попытался отвлечь команду от предстоящей игры.

И вот матч. Начался он дурно, все же сказался мандраж. На третьей минуте мы получили гол в наши ворота.

– Ребята, просто играем хорошо, – сказал я.

Давление нарастало, нас просто расстреливали с разных сторон. Но футбольная школа «Алга» сказала свое слово. Гнездилов зацепился за мяч, протащил по правому краю и выдал пас на Мишку, который мягко перекинул его через вышедшего вратаря. 1:1, мы в игре. Настроение улучшилось. В перерыве я просил пытаться давать Гнездилову мяч, хотя сам часто посылал мяч сопернику.

Нам надо было собрать соперников и дать пас Кизяеву в свободную зону. У того техника, он может забить.

План есть, но еще есть и противник со своей яростью, силой, умением. Нас стали размазывать по бортам хоккейной коробки, силы начали слабеть. Казалось, еще немного и нам конец. Здесь Кизяев получил мяч, пошел на левый край, но его оттолкнули руками. Он упал, но Витька забрал мяч и стал финтить с ним по полю. Собрал троих, но его снесли. Я был неподалеку, забрал мяч и стукнул по нему в район ворот, защитник отбил, но мяч попал Витьке, и тот ударил – мяч рикошетом от их игрока влетел в ворота.

К концу игры у нас появились силы. Мишка вышел один на один, но промазал. Я сразу похвалил его – нельзя было, чтобы расстраивались игроки, ведь шли последние пять минут. И мы дотерпели. Усталость была дикая, но победа окрыляла, мы просто летели в общагу…

VII

На первом курсе мы часто учились в главном корпусе на Ленина. Помню, ездили на трамвае № 4, который гремел по улице Нахимова, потом сворачивал на Советскую, а там по прямой ехал до Дома Ученых. Хороший был маршрут, добирались мы быстро.

Общежитие № 6 – большая девятиэтажка, наш дом – было известно в городе танцами и музыкой. Танцы у нас проходили по выходным. Это, по сути, был праздник для всего города: лучшая, самая современная музыка, прекрасное звучание привлекало к нам девчонок. Там много моих сокурсников нашли себе своих половинок. Я не стал исключением.

Музыкой заведовал Витя Харченко, помогал ему Вододя Бушев. Кстати, Витя Харченко, кроме создания лучшего музыкального центра, славился еще и невероятным обонянием. Он мог встать в коридоре, вобрать в нос воздух и определить, в какой комнате едят вкусную пищу!

К тому времени переписка с Любовью Князевой оборвалась, уже не помню, как именно. Она осталась где-то далеко, в Амазаре. А здесь, внизу, в огромном холле гремела музыка! На танцах молодежи было всегда не меньше 500 человек. Очень популярны были Битлы. Тут я и познакомился с Надеждой, позже ставшей моей женой.

В общежитии были строгие правила по соблюдению чистоты и порядка. Студенты убирались сами. Председателем совета общежития был Володя Блинов, который после окончания университета работал в авиастроительной компании «Иркут», до сих пор выпускающей военные и гражданские самолеты.

Многие занимались спортом. Помню, как Гена Макаров решил бросить курить, но с моей помощью – предложил мне бегать. И стали мы с ним по утрам бегать в хоккейной коробке. Зима, холодина, но чего не сделаешь ради хорошего начинания. В общем, не хотел я, мучился. И вот как-то спускаюсь я по лестнице и вижу, что он с папиросой стоит. Меня увидел и сунул ее под рукав, в итоге испортил свитер и обжегся. Бег по утрам прекратили, но сам я потом много бегал для себя. Помню, бегу по лесу на Южной, по переспанной местности. То горка, то спуск. Народа за второй лыжной базой, где сейчас коттеджи, было очень мало. Красота!

Все дорожки и тропинки до Басандайки, Синего утеса, реки Томи были родными. К лету все зеленело, расцветало и благоухало – в общем, просыпалось.

На уроках физкультуры лыжи были на первом месте, все же зима занимала приличное место в учебном процессе.

Многие наши парни хорошо бегали. Я бегал средне, но на подъемах мне равных не было. На ровном месте я падал не меньше трех раз – сказывались особенности моего вестибулярного аппарата, но на подъемах я сокращал отставание. Я всегда бился до конца, поэтому, где бы ни работал, в сборную входил. Хорошая дыхалка и крепкие ноги помогали.

А бег я любил всегда, как и быструю ходьбу.

Однажды, четыре года спустя, прошел от улицы Степана Разина до горбольницы № 3 за 33 минуты. А получилось это вот как. Я вышел из дома, а меня обогнал курсант. Я не позволял никому такой наглости. Обгоняю его, он меня, и давай мы соревноваться. Оказалось, что шли мы в одном направлении. Обогнал его в итоге метров на 50, а когда увидел, что он свернул в сторону горбольницы, крикнул: «Эй, армия, тренируйся лучше! А то не защитишь, когда придет время».

Это потом, через много лет, я эти слова вспомнил… История нашей страны показывает, что если на Россию нападает враг, то армия оказывается не готова. И народу приходится защищать свою землю.

Случился со мной показательный случай в 2006 году. Попал я с военными на совещание, большинство из них были моложе меня. Выпили мы и заспорили на эту тему. В итоге кто-то предложил отжиматься. Результат – отжался 65 раз. Второе место – 43… А было около сотни военных офицеров!

VIII

Учеба шла хорошо, не занимала много времени, хотя по физике я тормозил и успел пару троек получить.

К лету я очень заскучал по дому. У нас разрешалось сдавать экзамены раньше сроков, и я попытался это сделать. Сессия должна была начаться через 10 дней. За семь дней мне удалось сдать четыре экзамена. Оставалась физика. Преподавателем был Белоусов. Прихожу к нему с разрешением. Он был недоволен: «У тебя тройки даже есть, а ты хочешь досрочно сдать!» Но мне это надо было, очень!

Все-таки уговорил я его и сдал экзамен на пять. Потом мы разговорились, да так, что распрощались друзьями. Тогда я и поставил рекорд института: сдал до начала сессии пять экзаменов на пятерки. Получил доплату в размере 10 рублей, стал получать повышенную стипендию.

Но сдать – это одно, еще надо было отработать в стройотряде, который уезжал в июле. Ждать? Тогда смысл досрочной сдачи терялся. Пошел в комитет комсомола. Там рулили два человека – Игорь Блатт и Нисковских.

Попросил работу. Оказалось, что им во Дворце спорта надо было выставку организовать, а это пятнадцать стендов на плитах ДСП! Они предложили мне руководить этим делом. Говорят, мол, сделаешь – отработку зачтем. Согласился. Но оказалось, что ничего нет: ни ДСП, ни художников, ни красок.

За 10 дней мы все сделали, до сих пор не верится! Первые полдня у меня был шок. Главное – ввязаться в бой. Так я и пишу внуку Ване. Ввязаться, работать и верить, верить и работать.

За эту работу меня взяли в комитет института, но пробыл я там до первого собрания, на котором узнал, что наш комитет собирал деньги со студотрядов и делил их между собой. Я не стал брать деньги и ушел… Но до этого случая я успел умчаться домой.

IX

Я ехал по Транссибу, по одной из главных артерий страны. Позже я напишу об этом подробнее.

Я ждал Байкал, до этого я проезжал его ночью. Я смотрел на славное море, на чудо природы, огромное хранилище пресной воды, а думал о первой родине – острове Ольхоне, где родился.

Я вспоминал рассказы отца об острове. Я надеялся, что еще съездим с папой на остров, он хотел… Но жизнь сложилась так, что я побывал там только через много лет, уже в XXI веке.

Я родился на Ольхоне холодным летом 1953 года, как в фильме с одноименном названием, где играл великий актер Р. Плятт. Зачали меня где-то в ноябре, а родился я 7 августа – между двумя этими знаменательными событиями расположилась смерть Сталина. В маме я находился половину времени при Сталине, половину – без него. Может, поэтому во мне уже гуляла свобода…

Кроме родителей, со мной на Ольхоне жила сестра Таня, которая родилась в Нерчинске – самом древнем городе в Забайкалье, куда китайцы до сих пор приезжают посмотреть на документы Нерчинского договора, по которому они владели Приморским краем и частью Забайкалья. Говорят, что свой оригинал договора они утеряли.

Тогда я вспоминал, как папа говорил, что Ольхон – лучшее место на Земле, какие там красоты хоть летом, хоть зимой! Он рассказывал, как нес сига домой, а хвост рыбы тащился по песку… Еще говорил про бруснику и кедровые шишки, про страшные штормы, про ветра Баргузин и Сарма, про гибель людей…

А мама вспоминала, как кормила меня молоком. В магазинах, кроме рыбы и хлеба, не было ничего, поэтому молоко для меня брали у местных бурятов. Мама сама не могла пить молоко, которое доили в грязные ведра. Она, выросшая в деревне, где на дойку брали не только чистое ведро для молока, но и второе ведро с теплой водой, чтобы помыть вымя, видела в этом молоке сено и грязь, а запах вызывал у нее отвращение.

Я пил и получил мощный иммунитет. Так что, находясь среди больных ковидом неделями, не ощутил его. Все в жизни имеет плохую и хорошую сторону, но никогда не знаешь, что же выпадет тебе – орел или орешка, а посему зацикливаться на том, что плохого тебе сделали, не надо. Лучше исправить все то плохое, что сделал сам…

А еще мама рассказывала, что они постоянно ели омуля, хариуса, сигу, да еще и пекли в основном из рыбьей муки, иногда добавляя пшеничную, поэтому рыба опостылела, даже желудок ее не принимал… Сейчас мы с удовольствием едим такую прекрасную рыбу, а тогда она была в тягость.

В родном доме ты набираешься сил, энергии. В нем тебя ждут всегда, с любыми проблемами.

Летом мы опять встретились все вместе в обстановке безоблачного счастья. У папы после аварии болела спина и ноги, поэтому мы часто делали ему массаж, чтобы как-то поддержать здоровье. Мы не учились премудростям этого занятия – пальцы сами научились чувствовать. Я с тех пор делал массаж разным людям.

Но два случая запомнились особо.

Совсем недавно к нам в Томск приезжала большая делегация евреев по случаю передачи старого деревянного здания под синагогу. Приехал даже московский представитель Лазарь.

Мне звонит Витя Радченко, банный человек, с которым мы в одну баню ходим лет 15. Он отличный парильщик и любит это дело. Так вот, он просит меня помочь попарить делегацию евреев, что расположилась в спорткомплексе «Томь». Что делать? Надо помочь, хотя из меня парильщик, мягко говоря, не очень хороший, но махать веником могу.

Начали в девять вечера, попарили человек 40 минимум по два раза. Выжили, нагрузка была больше на Вите. Где-то через час мелочь исчезла и пришли раввины Сибири и Москвы. Мы не только парили, но выводили их на снег, приносили снег в тазах – в общем, учили всем прелестям русской бани. Бросились в глаза нежные, как у детей, тела подопечных.

А я предложил еще и массаж. Сделал Лазарю, поправил ему спину. У него еще родимое пятно у позвоночника с левой стороны. Говорю:

– Все нормально, связь с космосом есть…

– Сколько работаете массажистом? – спросил он.

– Сколько себя помню.

Он 20 евро кладет и говорит, что мой массаж получше, чем у московских. Я и не сомневался, ведь практика у меня большая.

Кстати, в свое время Витя Радченко был старшим инспектором Ростехнадзора по городу Стрежевому и оштрафовал Сергея Жвачкина, тогдашнего директора ТНС, на 285 рублей за нарушение в области промбезопасности. Так Жвачкин лет пять обижался. Вот я и думаю: на сколько же сейчас надо оштрафовать губернатора, чтобы он так долго обижался? Наверное, на 285 миллионов рублей за вырубку Тимирязевских просек или за набережную Томи?

Еще смешнее был случай на Дальнем Востоке, когда мы семьями сестер отдыхали в Безверхово на базе «Морская корова».

Пляж, море, человек 10 на берегу. Загораем после купания. Смотрю, недалеко лавка стоит. Предлагаю сестрам массаж. Никто не отказался. Делаю одной, второй, третьей. Вдруг подходит женщина и спрашивает: «А сколько стоит?»

Ну, думаю, скажу мало – подумает, что я плохой массажист, а загну, каку нас в России любят, – испугаю клиента. Поэтому назначил себе цену в 500 рублей. Сразу понял, где собака зарыта. Поработал минут 25.

Женщина встает и тысячу дает. Говорит, что еще после обеда придет. Дело пошло! Даже хозяйка базы попросила сделать. Иду к ней в большой дом, делаю массаж на большой кровати, во время которого заходит огромный дядька и удивляется:

– А что здесь происходит?

Я парирую:

– Если есть проблемы со спиной, то становитесь в очередь.

– Ты лучше водку и сигареты неси для расчета, – кричит моя пациентка мужу.

В общем, деньги шли, выпить и покурить было, но моя благоверная все испортила, когда начала кричать про лицензию.

Так и закрылся моя бизнес, а ведь все так хорошо начиналось…

X

Отдельно скажу про баню. Русская баня – это гениальное изобретение нашего народа, сооружение культовое не столько для чистоты тела, сколько для чистоты души. Это храм, в котором, казалось, воедино, как сиамские близнецы, соединяются ад и рай, жара и холод, свет и туман!

Наш папа долго не ходил в баню. Может, из-за того, что часто мылся после смены в душе в депо, но, так или иначе, любовь к бане пришла к нему позже, ближе к 50 годам. Потом он часто жалел, что столько лет прожил без бани.

Баня в поселке представляла собой большое каменное здание. В бане было два отделения – для мужчин и женщин. В каждом отделении находилось около 30 кабинок, а помывочных мест было около 50 штук.

Пар в парилке шел из трубы, которую открывали, когда его не хватало. Конечно, это не совсем та баня, к которой мы привыкли, но у нас была такая. Обычно парились не менее трех раз.

Работала она 6 дней в неделю, но очередь все равно была часто. Еще в бане был буфет. В этом заведении мы пили вкусный лимонад и ели мороженое. Мороженое накладывали в картонные стаканчики.

После бани и посещения буфета мы шли домой. Там могли выпить три рюмки, не больше, за легкий пар! Обязательно пили несколько стаканов чая.

XI

Но каникулы всегда заканчивались и приходилось возвращаться в Томск. Учеба в институте осталась в памяти как лучшее время, когда ты почти свободен, молоди полон сил. В процессе учебы произошло много смешных случаев.

До 3 курса в параллельной группе учился Олег Болдырев. Был у нас такой предмет как квантовая механика. На семинарах Олег удачно кивал и поддакивал, а преподаватель ставил ему четверки за активность. Перед экзаменом мы проходили тестирование на автоматах (это что-то типа ЕГЭ – вопрос и несколько ответов). Олег включил автомат, случайно нажал первую кнопку, и автомат сразу выдал оценку «отлично».

И вот начинается экзамен. У большинства мандраж, да и пятерку автомат больше никому не выдавал. А может, пятерка была всего одна… Преподаватель вызывает Болдырева, смотрит в журнал и говорит: «Здесь все понятно. За семинары – четверка, тестирование – на пять. Давай зачетку – пять».

Второй случай – верх познаний философии. Преподавал у нас Хмылев, большой дядька, настоящий философ. На его экзамене Олегу достался вопрос «Истина в учении марксистко-ленинской философии». Олег подготовился основательно. Говорил громко, уверенно: «Марксистко-ленинская философия большое значение придавала значению истины. Такие известные последователи нашей философии, как Плутарх и Аристотель, истину представляли так…»

И пошел сыпать фразами со шпаргалки. А у Хмылева глаза на лоб все выше и выше…

Когда Олег задел Гегеля, он не выдержал и спросил:

– Вам четверки хватит?

– Почему? Я еще не закончил, – ответил Олег.

– Нет, идите и на досуге прочитайте, когда Плутарх стал коммунистом…

Наша же группа сдавала философию так.

Многие плохо знали философию, потому что считали ее ненужным предметом. Мне же она нравилась. Зная слабость Хмылева, я налил водку в графин и поставил рядом стакан. Тогда был июнь, в аудитории было жарко. Хмылев зашел, открыл форточку, налил стакан водки и глотнул. Стакан обратно не поставил, подошел к окну и сделал еще глоток.

Хмылев был дядька умный. Он сел за стол, внимательно посмотрел на меня и сказал: «Кого устроит тройка, могут положить зачетки». Не положили свои зачетки только несколько человек.

И вот мы остались одни в аудитории. На вопросы я ответил. Даю зачетку, а он спрашивает:

– Ты придумал?

– Вы о чем?

Он показывает на графин:

– Там водка.

– Да что Вы?

– Попробуй, – говорит он и наливает водку в стакан.

Тогда я беру пакет и вытаскиваю из него два бутерброда. В общем, отметили мы с ним сдачу экзамена. Оказалось, что жена у него болела, тяжело болела…

Вообще, учился я практически на одни пятерки, но нет-нет да четверку ухвачу. За всю учебу получилось четыре или пять четверок. Предлагали в институте пересдавать, можно было стать Ленинским стипендиатом и 100 рублей получать, но я этого не делал – не хотел, хотя в конце учебы пересдал одну тройку по политэкономии, так как считал ее несправедливой. Поставил мне ее Брестовицкий. С ним как-то сразу не сложилось, но не в этом дело. Молодость – она критична к любой неправде, к любой власти, тем более в России.

Однажды на уроке Брестовицкий рассказывал, как хорошо при социализме жить. Я поднял руку и спросил:

– А как понимать списки, которые висят на доске?

– Ты про что?

– Там в списках очередь на жилье, в которой люди стоят по 15 лет.

Больше он не давал открыть рта, больно уж зацепил я его. Но одно я успел вставить:

– Ничто так не разлагает государство, как ложь сверху.

Вот и влепил на экзамене тройку, хотя ответил я минимум на четверку.

Был и второй интересный случай. Прогулял я ночь перед экзаменом по предмету «радиоприемные устройства». Взял билет, смотрю на него и понимаю, что голова не хочет ничего, кроме сна. Подхожу к преподавателю и говорю:

– Я не знаю ничего, ставьте два.

Он выпучил глаза:

– Как не знаешь? Посиди, подумай.

– Нет, я спать хочу.

– Ладно, ты иди, а вечером в 8 приходи.

Проспался, пришел и на пять ответил.

XII

Помыткин Михаил Павлович – замдекана радиотехнического факультета – напоминал кладовщика, у которого все материальные ценности были записаны в журнале не только по количеству, но и по инвентарным номерам, с одной лишь только разницей, что ценности ему заменяли мы – студенты. Спокойный, неприметный, он помнил не только фамилии и имена, но и все твои заслуги перед «отечеством».

Он писал письма родителям. Не очень хорошие в плане смысла, неуважительные и с долей иронии. К примеру:

«Я понимаю, что сигналы SOS не всегда приходят к спасателям вовремя, посему вынужден марать бумагу… Ваш прекрасный сын позволяет некоторую вальяжность по отношению кучебному процессу, пока некоторую… Но все „хорошее“, сами понимаете, начинается с малого: с вечных опозданий, отговорок, троек… Если бы Ваш сын был глуп или неспособен к учебе, то мы бы распрощались с ним легко, но он все может, поэтому не могу взять грех надушу, искалечив чужую… И прошу Вас, отнеситесь к своему чаду с любовью, без физических наказаний. Он поймет, ибо любовь делает чудеса, если она во благо. И, последнее, я вам не писал, ибо он просил меня не травмировать Вас, а это значит, что он тоже Вас любит!

Надеюсь, что Володя станет хорошим специалистом, а вы будете гордиться сыном».

Саша Федосеев, инвалид без ноги, не поступил в ТПУ. Собрался он ехать домой в Северск, но решил зайти в ТИРиЭТ. Там, в левой стороне, на правом этаже сидел Помыткин в приемной комиссии.

Саша спросил Михаил Павловича:

– К вам без ноги можно?

– К нам без головы нельзя, а без ноги – без проблем!

* * *

Раньше в институте у каждой группы был куратор. У нас эту роль играл Олег Тисленко. Молодой, высокий, красивый, энергичный человек. Так он тоже писал письма, и мне удалось найти в Москве одно из них.

После я приведу его целиком.

Позже кураторство убрали, а зря. Часто молодые люди нуждаются в общении с более старшими – нес родителями, чтобы определить свою позицию по тем или иным вопросам. Наш Тисленко был как раз тем человеком, с которым можно было и поговорить, и решить свои проблемы. Конечно, куратор не должен быть для галочки или, еще хуже, надзирателем, он должен быть если не отцом, то хотя бы старшим братом.

XIII

Мы с группой часто ходили на Южную в лес, ближе к реке, иногда с ночевкой. Володя Семенчуков играл на гитаре, а мы пели песни, сидя вокруг костра, и нам было весело. В березовой роще, там, где сейчас торгуют цветами и саженцами, мы играли в футбол.

Напротив общежития, в 50 метрах, было небольшое озерко, глубиной около двух метров. Зимой его облюбовали моржи.

С этим озерком связано мое чудесное выздоровление. Однажды, пробежав зимой около 10 километром и прилично вспотев, я решил пройтись метров 500, и меня, видимо, продуло, да так, что я заработал грудной радикулит. Утром, чтобы встать, мне нужно было сделать несколько упражнений, а днем я часто ходил с платком. Мы недавно разговаривали с Олегом Болдыревым, и он вспомнил, как я ходил с платком и снимки рентгеновские рассматривал… Он и напомнил мне про платок.

В межвузовской больнице пытались лечить меня, но в итоге предложили съездить в Кисловодск на вытяжку. Но о какой поездке может идти речь? Ведь на это нужны деньги.

Я боролся с болезнью упражнениями, но это не помогало.

Помню, было 28 февраля 1973 года. К нам в комнату зашел отец Семенчукова и, увидев бутылочку водки на подоконнике, спросил: «Что у вас за праздник?»

А Вовка отвечает: «Батя, так день рождения сына твоего, между прочим».

Отец вспомнил, что сын рожден 29 февраля, но год-то был не високосный…В общем, решили вечером отметить. Во время празднования к нам забежал слегка полысевший Боря Либстер с просьбой подолбить лед – ему это было надо для моржевания. Как не помочь хорошему человеку?

Мы пошли, а Вовка предложил всем искупаться, мол, что трудиться даром. А на улице мороз 27 градусов. Все пошли купаться, не мог же я отстать. Искупались. Утром проснулся, а у меня грудь свободна. Сразу встал, ничего плохого не почувствовал. Одним словом – чудеса, клин клином выбил.

Так и стали купаться многие: Олег с Мишей Болдыревым, Юра Комлев, наш знаменитый дельтапланерист, Саша Сорокин, Витя Гнездилов…

Через месяц я пришел в больницу, все ахали да охали – радикулит исчез! Но это не фантастика, это – реальность.

Наш организм – интересная штука. Во время моржевания организм получает мощный стресс, и, если сердце хорошее, то вегетативная система, если она имеет высокую реактивность, совершает чудеса.

Я думаю, что таким образом можно лечить даже страшные болезни типа системной красной волчанки. Но для этого нужно количественно измерять реактивность вегетативной системы. Прибор для ее измерения наш куратор Тисленко предлагал сделать медикам, но не нашел у них интереса…

Я много могу писать про купание в холодной воде. Расскажу про один забавный случай, который произошел со мной и известным сегодня моржом Томска Георгием Гришаевым. Мы как-то парились у него в бане, которая располагалась в районе Заварзино, в 300 метрах от Ушайки. Был октябрь, на улице около нуля. Уже стемнело, и нам захотелось искупаться. Рядом не было ни одного человечка, и мы решили нырнуть голышом. Зачем одежду мочить? Прибежали на речку, бултыхнулись в нее, поплавали и только собрались вылазить, как две машины нарисовались, прорезав темноту фарами.

Сидим мы в воде и смотрим на них, как партизаны на немцев, а у самих и трехлинейки нет, нечем врага спугнуть. А кое-что и мерзнуть начинает!

Тут я вспомнил легендарного сибирского комдива Великой Отечественной войны Белобородова (Сталин после войны ему – единственному военному – дал квартиру в доме, где жили члены Политбюро), его первые ночные атаки на немцев… И предложил Георгию резким марш-броском пересечь дорогу и забежать в баню. Так мы и сделали. Враги не успели очухаться. Единственное, что мы услышали: «Там вроде нудисты бегают».

Вот так и спаслись. Прибежали в баню, а она потухла. Пришлось снова топить.

Вспомнился еще один случай, коли про немцев заговорили.

Как-то вечером в ноябре в Швейцарии я решил искупаться на озере Тун. Смотрю – никого нет, темнота надвигается. Думаю: зачем плавки мочить? Зашел в воду, а она холодная, как в Байкале. Озеро было сильно мелким, поэтому, прежде чем поплавать, мне пришлось пройти метров 100. Быстренько, почти бегом я выбрался из воды на берег, но промахнулся с местом, где лежала одежда. Смотрю – на берегу мужик хватает удочку, велосипед и бежит от меня как угорелый. Про себя думаю: и здесь бедный немец испугался русского десанта, даже голого…

А вообще хочу, чтобы каждый из вас принимал контрастный душ по утрам следующим образом: нагревайте себя горячей водой минуты 2–3, да так, чтобы противно стало, и резко переключайте на холодную, обливайте себя с головы или со лба. И так три раза. Лучшего способа для закалки и пробуждения я не знаю. А по вечерам советую вам мыть ноги холодной водой! Делайте, не пожалеете…

XIV

Как я уже говорил, у нас в группе было четыре девушки – Ольга Герасимова, Татьяна Булдакова, Люба Васильева и Наталья Коскина.

Ольга Герасимова сразу задружила с Сергеем Беличенко, нашим единственным Ленинским стипендиатом. Татьяна и Люба жили в общежитии и были у на нашем празднике жизни хозяйками. Веселые, симпатичные, всегда готовые на помощь или на подвиги. Никто из нас не заводил с ними служебных романов, потому что мы воспринимали их как сестер.

Наташа Коскина жила в Тимирязеве, но тоже любила молодую компанию, хотя попадала в нее реже по причине раздельного проживания. Вроде она и не хватала звезд с небес, но до сих пор разрабатывает оборонную технику для нашей защиты в Железногорске.

Кстати, Наташа и Володя Семенчуков решали проблемы студентов, плохо знающих предмет! А получилось это вот как. Однажды, когда мы сдавали экзамен по СВЧ, Володя случайно взял со стола два билета. Он сидел за одной партой с Наташей, которой и показал лишний билет. После этого сразу возникла мысль помочь страждущим за дверью. Так билет и пустили в дело. Последний раз билет перешел от В. Германа к Кукелю, но так как Вова должен был Кукелю 10 рублей, то последний простил ему весь долг. Потом Герман преставился перед всеми – обмыли это дело!

Думаете, что сейчас все это исчезло?! Ничуть, ибо работник серьезного оборонного предприятия открыла частный туалет в своем городе. Думаете, ею движет жажда наживы? Ничуть! Наташа всегда помогала бедным и страждущим! Вы встаньте на место ее посетителей! У вас, к примеру, простой русский понос! А Наташа тут как тут: «Забегай, дорогой…»

Помню и Витю Фомченко, с которым мы однажды вместе пошли в душ. Я взял с собой мыло, а Витя одолжил шампунь у Кизяева, который всегда следил за собой.

Пришли в душ, моемся, а у Вити шампунь не пенится, поэтому ему пришлось воспользоваться моим мылом. А когда вернулись, то увидели, как Кизяев ищет свою бутылочку шампуня. Оказалось, что в этой баночке он мочу приготовил сдавать, а ее умыкнули…

Хочу отдельно сказать про Романа Кременя, который прибыл к нам из Биробиджана, но до этого успел пожить в Магаданской области и в Магадане, пока его мама искала любовь. Но в итоге они вернулись к деду в Биробиджан.

Он был неприметным, но что его отличало, так это внутренняя энергия и логика, а еще своеобразная улыбка, которая будто с иронией спрашивала: «А это действительно правда?» Говорил он неспешно, но уверенно. И все это подкреплялось трудолюбием. Может, эти качества и позволили ему после страстной любви уйти в философию, настоящую философию. Думаю, скоро мир поймет, что Рома почище Гегеля будет.

Как-то Рома, Сергей Беличенко и Витя Гончаров проходили мимо общежития политехнического института, где назревала драка. Гончаров, парень решительный, сбил ударом одного из задир, и пока другие приходили в себя, они сумели убежать.

Потом Беличенко рассказывал нам: «Идем, а там толпа политехников. Мы как им дали, что они еле ноги унесли».

Возле Гончарова можно было чувствовать себя героем, а Рома молчал – не хотелось ему разрушать ореол славы.

Многие не герои хотят быть героями. Но вот Гончаров не помнит этот случай!

Кстати, о героях! Жизнь удивительна. Взять Солженицына.

Даже музей открыли. А ведь странная мысль у меня: что его сподвигло на печать книги «Архипелаг ГУЛАГ»? Борьба со сталинским прошлым или честолюбие? Тогда Твардовский, редактор «Нового мира», пользуясь оттепелью, выпустил книгу «Один день Ивана Денисовича», но «Архипелаг» просил не печатать, боялся, что оттепель накроют холодом. Просил, говорил, как бы всем хуже не стало. Нет, уперся Солженицын, и что в итоге? Снова жесткий режим, снова страна закрылась. Солженицын получил Нобелевскую премию, а потом, после перестройки, вернулся с поучениями, в конце пути многие взгляды поменял…

Я лично считаю, что от него больше вреда, чем пользы. Так же, как и от выступления декабристов, отбросивших Россию на 40 лет назад. Декрет об отмене крепостного права задержался на 40 лет, а ускоренное развитие промышленности потом и привело к революции.

XV

Мы поступали в ТИРЭТ, после его переименовали в ТИАСУР, а уже сейчас он зовется ТУСУРом. В 1962 году часть факультетов ТПУ передали для нового института. Стране нужны были кадры в радиоэлектронике – самой динамично развивающейся отрасли. А мы начали учиться в тот момент, когда институт резко расширился. Наши новые корпусы предлагали строить на ипподроме (там, где сейчас Дворец спорта, вернее, барахолка), но не разрешил строить Буденный – любитель лошадей и единственный, кто мог дать разрешение на снос ипподромов в стране. Была у маршала такая власть – кавалерии уже не было, а любовь к лошадям осталась. До его смерти лошади были под защитой…

В итоге корпусы построили на улице Вершинина, там, где они и стоят до сих пор. Главный корпус выглядит солиднее, но я его как-то всегда не любил…

С нами учился Саша Севостьянов, тоже из Забайкалья, но жил он у бабушки, а та рассказывала, как на площади революции ждала арестованного деда и смотрела на наш корпус, где был НКВД, с надеждой и верой… Однако вскоре всех разогнали и осталась надежда на чудо, которого не произошло…

Храм, стоящий на Новособорной, разобрали и из части кирпичей построили милицию на улице Пушкина. Когда проводили реконструкцию под учебный корпус, то следили, чтобы во дворах не выкопали ничего неожиданного.

Уже закончилась оттепель 60-х. Книга Солженицына «Один день Ивана Денисовича» ходила по рукам перепечатанная. С властью мы особо не сталкивались, но однажды нас КГБ побеспокоил. Был хоккейный матч в Чехословакии, а после событий 1968 года, когда не дали свергнуть советскую власть, болельщики, да и сборные на площадке вели себя как враги. В итоге наши проиграли, а мы, студенты, пошли по улицам, дошли до КГБ, что-то покричали в основном против чехов и разошлись. После искали зачинщиков, но мне помнится, что не нашли.

XVI

Заканчивался второй год обучения. После окончания учебы я решил ехать в стройотряд и попал в одно место с другой группой вместе с Валерой Атановым и Старых.

Наш стройотряд попал в Леботер – село в Чаинском районе. Все строили небольшие дома, а мы со Старых штукатурили потолок большущего гаража размером 300 на 150 метров. Штукатурили саманом, то есть смесью глины с соломой, намешанной, похоже, по старинным рецептам. Глину с соломой мешала лошадь, лениво, с отвлечением на своего детеныша-жеребца.

Помню первый день работы: я стоял на козлах и бросал вверх куски самана. За первый день, прилично умаявшись, заштукатурил квадрата два и то плоховато: то глина отваливалась сразу, то большими пластами – в общем, не оправдывал я доверие. Три дня мучился, но потом дело пошло, а к концу лета мы уже стали штукатурами-профессионалами.

Кормили нас хорошо, а еще в лесу пошла крупная малина. До сих пор вспоминается ее вкус.

Однажды отдыхали на улице возле глины. Дай, думаю, прокачусь на лошади без седла. Реализовал мысль: быстренько вскочил на лошадь, обнял ее за шею, и мы пошли медленно, как при работе с глиной. Но тут, на мою беду, жеребенок понесся как угорелый, а мама со мной на спине рванула за ним… Я пытался прижаться к ней как родной сынок – и ногами, и руками, но она посчитала по-другому, поэтому рванула через бревна к жеребенку. Так я и не понял, как мне так повезло, но приземлился я в грязь между двумя бревнами боком, причем расстояние между бревнами было всего сантиметров 50. Старых потом все издевался во время перерывов: «Серега, может тебе на лошадке поскакать?»

В стройотряде был закон: именинник отдыхает. Седьмого августа я отдыхал, а мужики баржу разгружали – так, левый калым.

Через две недели мы втянулись в работу, а еще ходили на танцы, провожали девчонок. Однажды я проводил девчонку, а та говорит: «Подожди, молоко принесу». А вместо молока батя с вилами нарисовался – вот где тренировки по бегу пригодились, но рубаху я все равно порвал.

В самом начале была серьезная стычка с местными: мы побились немного, но потом вместе у нас отметили это дело и подружились.

За полтора месяца я заработал почти 900 рублей – большие деньги при средней зарплате по стране в 135 рублей.

Именно там и подружились с Валерой Атановым. Часто его вспоминаю с какой-то болью, перемешанной с жалостью. Большущий человек, душа-человек, всегда умел слушать, высказывал желание помочь любому, сам никогда ничего не просил. Уже больной звонил: «Сережа, извини, я на пару слов. Может, придешь, у меня бутылочка есть…» И я приходил, как грешник приходит к батюшке для очищения грехов.

Работал он оператором на телевидении, в перестройку с Вадимом Потехиным организовали фермерское хозяйство. Дела шли плохо, я помогал деньгами, но все равно все рухнуло. Потом началась безработица, болезни, операции, смерть сына – хорошего парня Вадика, который, когда работал у меня на вахте, смог в полевых условиях отремонтировать двигатель от «Витязя» (танковый двигатель). Заводчане не верили, что такое возможно.

Когда он умер, я спрашивал Димку, второго сына:

– Почему не сообщили?

– Забыли…

Димка прошел Чеченскую войну, работал у меня водителем грузовых машин, трала. Однажды гнал трал с Томска до Нефтеюганска, но потерялся. Нашелся в Омске: завис у друга, с которым воевал. Я наказал его рублем. Он возмущаться стал, когда я у отца сидел, но отец остановил: «Виноват, молчи».

Димка – хороший парень, дай бог ему прожить жизнь хорошо.

Однажды я пришел к Валере. На кухне, кроме него там сидел Паша Волков, у которого погиб сын в первую чеченскую. Он так и не нашел останки сына, хотя ездил несколько раз в Ростов, насмотрелся ужасных кадров. Еще и жена заболела.

Я принес закуску, бутылочку – как без нее поговоришь по душам? Помянули сына Паши… Но или я принес мало закуски или водки было много, но на столе остался только хлеб, а в доме появился новый гость – турок, директор рынка – и без закуски. Валера не пустил меня в магазин, достал из холодильника две палки блестящей копченой колбасы.

Выпили, и турок говорит:

– Хорошая колбаса, где покупал?

– Так это твоя колбаса. Ты же пару недель назад ее хотел выбросить, а я забрал. Плесень маслом протер, – захохотал Валерка.

Турок чуть не поперхнулся, но есть продолжил.

XVII

На третьем курсе нас лишили общежития, правда, не помню, за что, но стали жить мы на Яковлева, 41. Дом был разделен пополам: в одной половине жили мы вчетвером, а в другой – бабушка лет 80. У себя мы топили печку, а когда к ней заходили, так пар изо рта шел, была холодина вечная. Спрашиваю как-то у нее, почему не топит нормально, а она в ответ: «На холоде тело разлагается медленно, вот и живу долго». А мы топили хорошо, наверное, поэтому двоих уже нет…

Как-то раз мы пригласили девчонок и решили создать интимную обстановку. Нашли в сарае у бабушки две люминесцентные лампы и прикрепили их на боковую стену. Были у нас в гостях две Надежды – Попова и Юдина.

Началось с того, что, волнуясь перед приходом барышней, я забыл почистить внутренности курицы, и мой суп навонял прилично – пришлось его выбросить.

Но не одним же материальным жив человек, посему горевали недолго, тем более и красавицы подоспели. В общем, гуляли, разговоры вели, ухаживали за дамами при свете ламп. Время провели хорошо. Договорились встретиться на следующий день.

Потом приехал я к Надежде Юдиной, а ее родители на меня набросились: «Вы что с девчонками сделали? Обе в больнице, глаза не открываются у них!» Дня через два они стали видеть. Лампы оказались бактерицидными, но, что интересно, у нас-то не болели глаза. Наверное, когда мы на девушек смотрели, они смотрели на красоту свечения ламп.

Этот случай лишний раз подчеркивает сущность женщин: любят они все яркое и красивое, а что в итоге?

XVIII

В то время в институте было много общественных работ, такие как помощь сельскому хозяйству, субботники, участие в народных дружинах, но самыми памятными для меня стали работа в детской комнате милиции и работа с детьми из интерната, который располагался на улице Киевской. В милиции под мой контроль мне дали два двухэтажных деревянных дома в районе площади Батенькова.

В этих двух домах было двое детей: девочка лет шести и мальчик лет восьми.

Я был шокирован, когда впервые пришел к семье девочки. Я долго стучал, никто не открывал, но какой-то голос звучал. После пяти минут я толкнул дверь, и она открылась. Картина ужаснула: в комнате было раскидано все, что можно и нельзя, один ботинок с ошметками грязи стоял возле стола, на котором вместе с кусками хлеба и какими-то высохшими тарелками, обняв голову, спал мужик, женщина же валялась на полу, согнувшись калачиком. Вонь ударила в нос так сильно, что захотелось удрать… Но справа я увидел девочку, которая грызла кусок сухого хлеба. Увидев меня, она заплакала довольно громко, но как-то жалобно. Я опустился на пол рядом, не зная, что делать. Поэтому вытащил конфеты, которые всегда брал с собой, и протянул их девочке. Она взяла конфету не сразу, но когда взяла, то сунула ее с оберткой в рот, выплюнула и опять зарыдала. Я был в таком трансе, что не смог сразу понять, что ребенок в шесть лет не умел есть конфеты. Только минут через пять я догадался развернуть конфету и засунуть ей в рот. И тут произошло маленькое чудо: девочка перестала плакать, а на лице появилось нечто теплое, нет, не улыбка, а какое-то тихое смирение – так смотрят собаки, когда видят у тебя в руке кость. У меня навернулись слезы, но плакать было нельзя – я кормил ее конфетами, разворачивая обертки. Она не говорила, просто ела и смотрела, выпуская изо рта слюну, потому что не успевала сглотнуть. Потом я дал ей конфету в руки, и она научилась разворачивать их сама. Появился незримый контакт, мы работали вместе…

Я соображал, что делать дальше. Телефонов не было, бросать ее здесь не хотелось. На дворе был май, тепло. Я был в пиджаке, на девчонке было ситцевое платье, а ножки напоминали те, что были у советских куриц.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Верка, – ответило существо.

– Ботинки есть?

Она притащила тапочки, но они были слишком большие. Я стал осматривать комнату, вешалки, но детской одежды не нашел, поэтому одел на нее огромный свитер и решил отвести ее в детскую комнату милиции. Та располагалась рядом, на улице Беленца, напротив ресторана «Север» (на углу Беленца и Ленина).

Тогда я не знал, что девочка ни разу не выходила на улицу, у меня и в мыслях такого не было.

В это время мужик на столе смачно храпел, женщина ворочалась, а возле нее растекался ручеек.

Мы только вышли из дома, как рядом загромыхал трамвай. Девочка упала на колени, обхватила мои брюки и залилась лихоматом. Я не знал, что делать. Опустился на корточки, прижал ее и зашептал: «Верочка, Верочка, это трамвай, он возит людей. Вот видишь, прошел». Мимо проходившая женщина злобно сказала: «Нарожают детей-оборванцев».

Да, видок у Веры был, мягко говоря, странным. Я взял ее на руки и понес дальше. Скажу, что это существо напоминало мне детей Бухенвальда: в ней было от силы 10 килограммов.

Через минут семь я зашел к старшему лейтенанту, женщине, рассказал об увиденном недавно, а она мне:

– А ребенка зачем притащил? Если все таскать их будут, то мне работать некогда будет.

– Пусть здесь посидит, а я за одеждой и обувью схожу.

– Ты что, рехнулся? Веди обратно домой, а я подам документы на лишение родительских прав.

Я все же уговорил ее, чтобы она посидела с ней, но Вера ни в какую: то ли тон ей не понравился, то ли она выбрала хозяина, но отказалась оставаться и на этом все.

Лейтенанту говорю: «Вы поговорите ласково, она должна слышать доброту в голосе». Только через полчаса вышел, оставив все конфеты. А лейтенант заварила чай.

Я как раз перед этим получил свои 55 рублей, 25 из которых отдал в коммуну, а 30 рублей у меня было с собой.

На улице Ленина магазинов было много, поэтому я быстро купил платье, свитер, двое плавок, туфли, а в «Белочке» (раньше был хороший магазин кондитерских изделий) кекс, печенье трех видов и лимонад.

Как мы ее одевали! Кое-как вымыли, протирая мокрыми тряпками худое тельце. Что интересно, в этой маленькой женщине проснулась улыбка, когда мы подвели ее к зеркалу. Да, женщины всегда остаются женщинами…

А дальше я ожидал трагедию. Комиссия должна была прийти завтра, а сегодня надо было вернуть девочку обратно. Однако все пошло не так, как я планировал. Когда мы пришли домой, то женщина была уже на ногах. Верка бросилась к ней:

– Мама…

Та очумело смотрела то на нее, то на меня, а потом выдохнула и спросила:

– Ты кто?

– Студент.

– Ааа… Выпить есть?

– Нет.

– Тогда иди.

Верка стояла, прижавшись чистым красным свитером к мокрой юбке матери, и смотрела на меня, как мне показалось, по-другому…

– Пока, Вера, – выговорил я.

Она не ответила, и я ушел. А через неделю я присутствовал при отлучении Веры от родителей и тот крик «мама» помню до сих пор. Если бы так любили нормальных родителей… До сих пор не знаю, что с ней стало, но успокаиваю себя хорошим концом.

После этого я больше не работал в детской комнате милиции. Я пошел в интернат, чтобы понять, как там может быть моей Верке. Интернат, в который я ходил, был в центре города. Там я играл с детьми, но больше рассказывал разные истории, носил конфеты.

Все было нормально до одного случая. Как-то воспитатели повели детей на фильм или спектакль, точно не помню, в ДК «ТЭМЗ». Я знал, что будет культурный выход в ДК, и решил при переезде из главного корпуса ТУСУРа в РТФ забежать и передать конфеты для детей. Зашел, все сидели уже в зале: дети – впереди, а воспитатели – сзади. Я поздоровался с детьми, присел к воспитателям и отдал конфеты, чтобы после спектакля они угостили детей. Вышел на улицу и возле столовой ТЭМЗа вспомнил, что забыл тетради на кресле. Прибежал, спектакль уже шел. Подошел к воспитателям и увидел, что они едят мои конфеты…

Я очень уважаю многих работников интернатов, которые отдают душу детям. Это героический труд, труд с детьми – главный труд, поэтому удивительно, что в Колумбии учитель, приехавший из Томска, имеет зарплату в две тысячи долларов, а у нас и 500 не платят…

Может, поэтому школьники выходят на митинги? Учитель должен иметь высокую зарплату, а конкурс в пединститут должен быть большой, чтобы можно было выбрать достойных.

Посему и уважаю своих сестер, честно отдающих себя детям. Я помню, как сестра Света, будучи директором Дома творчества, бегала по ночам в 90-х спасать отопление, как свои деньги тратила, чтобы сохранить детям радость. Помню, как старшая Татьяна проводила массу конкурсов по истории края, вместе с учениками бегая по поселку, собирая данные и свидетельства живых очевидцев. Или как младшая Ольга, беря детей на обучение, иногда неделями ждала мамаш, исчезнувших вдруг, как кормила и учила всему, чего душа пожелает. Снимаю шляпу!

И последний случай на эту тему. Я как-то шел быстро, торопился на работу, проходил мимо четырех парнишек лет 10, двое из которых были с ранцами, а двое – налегке, и услышал: «У меня только 25 копеек». Развернулся, увидел, что один роется в карманах и вытаскивает копейки, протягивая тем, что налегке. Хватаю его руку, говорю: «Положи к себе деньги. И идите домой».

Ушли. Двое других не убегают, спокойно стоят. Я спрашиваю:

– Зачем деньги отбираете?

– А что, у него родители, еще дадут, – отвечают. Я понимаю, что говорить слова, типа «так нехорошо делать» бесполезно.

– Авдругу него родители болеют. Или денег просто нет?

– Выздоровеют. А деньги у взрослых всегда есть. У них много рублей.

– Эээ, не всегда, иногда и нет. Вас в детдоме государство кормит, а его – родители. А если у них вдруг нет работы, им никто деньги не даст… А вам зачем деньги?

– На мороженое.

– Пойдемте, куплю, – идем до киоска. Я покупаю им два мороженых на палочке, отдаю. – Вот вам купил, а своим детям сегодня не получится. Только на хлеб и мясо осталось…

Они остановились и смотрят:

– Завираешься, дядя. У тебя почти три рубля.

– Так килограмм мяса стоит 2 рубля 60 копеек и хлеб 17 копеек – как раз только на еду, а через день снова надо думать, где занять…

– Так дорого стоит мясо?

– А вы воспитателей спросите, если не верите.

– Слушай, – говорит один из них, – пойдем в детдом. Мы тебе булку хлеба вынесем, у нас много хлеба.

– Нет, ребята, это же государственное. Мы государству на вас тоже денежки даем. Что же, я у себя воровать буду? Ладно, давайте, бежать надо, а то с работы выгонят за опоздание, а вы думайте. Отбирать можно, но тогда вас будет ждать тюрьма. А можно вырасти и самостоятельно заработать.

Еще когда я ходил в интернат, заметил, что государственное обеспечение – это хорошо, но оно не приучает детей ценить его. Потребительство, мысль о том, что всегда кто-то будет должен им, укореняется в головах, а неумение считать и вести хозяйство в совокупности с психологией братства часто играет против них. Я удивлялся, что никто не рассказывает им про устройство жизни доходчивыми словами.

С другой стороны, детдомовские дети ищут матерей, часто маниакально, как будто хотят доказать родителям, которые их оставили, что они совершили ошибку.

Наш дядя Толя Пшеничкин тому пример. Мать отдала троих мальчишек в детдом в дошкольном возрасте. Уже почти в сорок лет он нашел братьев, а потом уже и мать. И все вместе до конца ее жизни они ухаживали за ней так, как не ухаживают за любящими родителями. А их мама занималась своими делами, сочиняла стихи, ходила на йогу и прожила спокойно 90 лет.

XIX

В институте у нас была военная кафедра, на которой мы изучали противовоздушную оборону и комплекс КУБ. После четвертого курса нас направили в воинскую часть, чтобы за два месяца мы «понюхали пороху», увидели комплекс и научились на нем работать.

Руководил нашей воинской бригадой, состоящей из двух групп, капитан Панков – хороший человек, мягкий, но в меньшей степени военный. Выезжали мы на фронт со станции Томск-1. Много провожающих девчонок, песни одна за другой, выпивка – в общем, все по-настоящему. И вот мы в вагоне продолжаем радоваться предстоящей встрече с советской армией. До Актогая, что расположен в 300 километрах от Алма-Аты, ехали почти двое суток.

Казарма, постели одинаковые, питание трехразовое. Еще и приказывают, что надо делать. В общем, полный коммунизм. Помню, я и пошутил, дескать, вот вам и коммунизм.

Распорядок дня был такой: подъем в 06:00, заправка кроватей, туалет, зарядка с пробежкой, завтрак, а дальше занятия и изучение матчасти.

Завтрак состоял из каши (перловой или пшенной), хлеба с кусочком масла, чая в железной кружке, на обед давали суп и второе – одним словом, неприхотливая солдатская еда.

Дня три желудок привыкал, посему мы часто бегали в туалет, но вскоре он смирился и начал справляться с перевариванием солдатской пищи.

Постоянная физическая нагрузка тоже давала о себе знать: через пару недель все и подтягивались, и отжимались, и бегали в рамках нормы. А в сапогах на марш-броске я даже обогнал нашего спортсмена Комзюка, который в кедах у меня бы выиграл.

На улице стояла жара за 40 градусов, но воздух был сухим, поэтому переносили мы тяжелые погодные условия сносно.

Старший лейтенант Ильиных встретил нас неожиданными словами: «Кто не хочет научиться управлять КУБом, может спать, остальные за мной». Не помню, чтобы кто-то не хотел. Старший лейтенант отлично знал свое дело и доносил материал четко и ясно. Потом мы узнали, что его часто переодевали в форму полковника, и он за командира дивизии руководил стрельбами на учениях! Это так нас шокировало. Может, поэтому часто в начале войны и выдвигаются резко по профессиональному мастерству младшие по званию? Но сколько до этого солдат поляжет зря?

Нас в Актогай не пускали, но офицеры ходили. С нашим Панковым однажды даже произошел случай. Его встретили местные хулиганы, начали требовать три рубля, а он вытащил пять рублей и сказал: «У меня только пять». Они и забрали пять.

Служба шла неинтересно, поэтому мы втроем – Миша Болдырев, Винник и я – решили в самоволку сходить. Уж очень хотелось посмотреть, как растут арбузы! Солдаты части где-то неподалеку выращивали арбузы, вот мы и решили лицезреть это диво. Изучили систему охраны, нашли изъяны, договорились с нашим командиром взвода Володей Семенчуковым, чтобы он отсутствие на занятиях объяснил болезнью. Обещали вернуться до вечера, до проверки.

После завтрака мы удачно покинули часть и рванули бегом по направлению к бахчевым. Надо отметить, что в степи трудно ориентироваться – все вокруг одинаковое. Через час мы увидели озеро и поля бахчевых. Солдаты сначала встретили нас холодно, но, поговорив, выяснилось, что один из них родом из Молдавии, с того места, где Винник родился. После этого начался праздник земляков: появилось вино, плов, не совсем спелые, но уже съедобные арбузы. Мы пели русские и молдавские песни.

В озере плавал сазан, поэтому мы пошли рыбачить. Мне попался на крючок сазан, который весил килограмм пять. Я такой большой рыбы никогда не видел! Но он оборвал леску, поэтому я снова начал ловить и совсем забыл про время. В общем, вышли только часов в восемь, когда уже начало темнеть. Через полчаса стало совсем темно. Еще через час мы поняли, что заблудились.

Вдруг по дороге поехали бронетранспортеры с включенными фарами и кучей солдат. Мы зарылись в какой-то яме, как партизаны, и Винник шепнул:

– Китайцы напали что ли?

– Молчи, – говорю, – ищут кого-то.

Когда «враги» прошли, мы пошли в противоположную от них сторону. В 23:00 мы, самовольщики, стояли и слушали Панкова, который поднял всю часть на поиски своих студентов. Он озвучил наказание… Но мы все равно были довольны, хотя в голове и шумело. Пахло арбузами, которые мы доставили в часть.

Панков позже нас простил. Добрый был, жалко, рано ушел из жизни…

XX

Говорят, что умный тот, кто не совершает ошибку дважды. Это явно не про меня… Мы решили выпустить последнюю стенгазету на трех листах ватмана. Выпускали, как запорожские казаки – с выпивкой, закуской и коллективным творчеством. На первом листе был нарисован худой студент с иглой в руке, от которой шел шланг к насосу, с помощью которого качали кровь преподаватели. Главная фишка заключалась в том, что в газете были нарисованы разрешения, которые выписывал декан или заместитель декана, если студент до этого пропускал занятия. Так на этих разрешениях Миша Болдырев шикарно подделал подпись декана. Нам тогда показалось, что это смешно, сейчас же я думаю, что это совсем не смешно.

Газету парторг Русанов снял достаточно быстро.

Преподаватели провели собрание и решили, что если мы скажем, кто подделывал подписи, то накажут только одного, а если нет, то могут отчислить нескольких слабых. Вот те раз, пошутили, плохо пошутили, теперь надо за это отвечать. Собрались в аудитории и стали решать: предлагали то одно, то другое, но конкретики не было. Поэтому я молча пошел к декану и взял вину на себя.

Мне назначили наказание: я должен был извиниться перед заместителем декана. Не хотелось, но пришлось, ибо раз я сделал один шаг, нужно сделать и второй. Она была вне себя и со злости пообещала, что защитить диплом мне будет непросто.

Там, в кабинете, уже было не страшно: я испил чащу до конца и остался жив, а это уже радость! Справедливости ради скажу, что с газетой сильно переборщили. А все почему? Главный редактор отсутствовал или был пьян…

У Миши Болдырева хранилась эта газета, но он куда-то дел ее, да и бог с ней… Следующая газета была настоящим «Крокодилом», но до нее еще далеко.

Был январь 1978 года, в феврале должна была состояться защита. Все уже написали дипломы, а у меня ничего не было. Две-три недели я дневал и ночевал в институте. Мой диплом наполовину состоял из формул. Сильно задерживала вычислительная техника – большущая машина БЭСМ выдавала результаты через день.

Но долго сказка сказывается, а конец всегда счастливый, тем более большинство преподавателей посчитала газету шуткой, пусть и не очень удачной. Защитился с отличием. Вышел с красным дипломом. Он давал или первоочередное распределение, или свободный выбор. Естественно, я выбрал свободу…

Воспоминания однокурсника Комьева

ТИАСУР – это гораздо больше, чем учебная академия, где преподают разные предметы. Он кардинально изменил мое отношение к жизни. Много прекрасных людей встретил я за время учебы, много прекрасных моментов было. Каким пришел в институт и каким вышел из него – два разных человека.

О спорте

ТИАСУР – самый спортивный (по крайней мере, один из самых спортивных) институт в Томске.

ФИЗО в первом семестре: общая физподготовка, которая включает в себя плавание, прыжки, отжимания, подтягивания, лыжи и т. п. Завершается сдачей нормативов ГТО. После сдачи нормативов ты можешь выбрать секцию и ходить только на нее. Подтягивания и отжимания, стрельбу и плавание я сдал без особых проблем. А вот лыжи на дистанцию пять километров… Стараюсь, упираюсь как могу и через не могу… На финише (не к столу будет прочитано) зеленым рвало. Подумал, что на серебряный значок в любом случае сдал. Уже начал размышлять, куда пойду в следующем семестре – на бокс или штангу.

На следующий день результаты вывесили. Нашел свою фамилию. Елки зеленые! Одна секунда лишняя! Пришлось и во втором семестре на ФИЗО ходить. Но ничего, нашелся персональный тренер Юра Лапсонов. «Легкие прогулки» по выходным до Басандайки дали результат – лыжи сдал легко.

Потом эпизод на эту тему случился: подходит ко мне мой знакомый Боря Авроськин (такая, кажется, у него фамилия). У него проблема – не может выполнить норматив по лыжам. Попросил сбегать за него. С ходу соглашаюсь, все равно на прогулку собирался. На старте преподаватель Ким спрашивает:

– Чего это ты приперся?

– Да так, прогуляться решил.

– О, это полезно.

Скольжение мне неважным показалось, пришлось поднапрячься, чтобы парня не подвести. Но, как ни старался, подвел я его – в списках напротив Бориной фамилии стоял приговор – срезал!

В секцию тяжелой атлетики меня не приняли по причине слабого позвоночника. Из секции бокса меня попросили после второй тренировки из-за близорукости. Но, как говорится, мир не без добрых людей. Миша Болдырев, боксер, «почти тяж», взялся меня обучать мордобою. Спасибо, Миша! В жизни пригодилась твоя наука!

Однажды, возвращаясь с занятий, на вахте общаги я увидел объявление на тетрадном листке: «Секция дельтапланеризма ТИАСУР объявляет набор. Сбор там-то, во столько-то…» В моей жизни это было событие, во многом определившее круг моих интересов, судьбу, по крайней мере, лет на 20. Пришел я на собрание, посмотрел фотографии, послушал, понравилось.

На этом собрании из стариков были Сергей Казанцев, Володя Глотов, Филипп Бернгардт, Миша Прибытков. Сергей Иванович Казанцев, пилот-спортсмен, парашютист, организовал первую в СССР секцию дельтапланеризма. Он же был руководителем моего дипломного проекта. Секция была под крылом ДОСААФ ТИАСУРА и являлась полулегальной, поскольку такого вида спорта в нашей стране еще не было.

Несмотря на такое положение, организация ее работы была на высоте. Подготовка включала аэродинамику крыла, прочность конструкции, основы метеорологии, оказание медицинской помощи, специальную физподготовку. Благодаря этому травматизма у нас почти не было.

Весной 1975 года начались практические полеты на небольшой горке возле деревни Магадаево. Пару раз выезжали, но полеты не состоялись из-за сильного ветра. Наконец, дождались нормальной погоды! Я думал, что это будет плавное помахивание крыльями, медленное, грациозное и красивое… На деле оказалось не так – сумасшедший разгон, полет 15–20 секунд.

Старички отлетали. Володя Глотов произнес: «Ну что? Теперь Юру?». Надели на меня подвеску (переделанная парашютная), что-то мне объяснили и отправили! Раза два у меня нормально получилось. Скорее всего, потому что я не совсем усвоил, что мне говорили на старте, и просто не мешал дельтаплану лететь. А потом, когда я стал подробнее осмыслять происходящее и действовать, началось – я стал биться. Честно говоря, даже мыслишка-вопрос появилась: а туда ли я попал? Удалось от этой мыслишки отбиться. Хоть и без особого удовольствия, но стало у меня получаться.

Однажды, это было в начале июня, сидел за конспектами в комнате, когда ко мне ворвался Казанцев. На сильно озабоченном лице появляется облегчение.

– Хоть один на месте! Махом собирайся, едем! Сейчас телевизионщики приедут, снимать полеты будут.

Приехали, собрали дельтаплан. Погода изумительная, солнышко теплое, внизу жарки горят, ветерок встречный, ровный! Как груз-камень с меня слетел. Взлет, полет, посадка. Все четко получается! До темноты бы летал! Это был перелом!

Потом были Карпаты, Алтай, Кавказ, Крым, Тува и еще, еще, еще…! Но именно этот июньский день 1974 года стал в моей дельтапланерной жизни переломным.

Для популяризации дельтаспорта мы пошли в народ – помогли организовать секции при вузах и ведущих предприятиях Томска. При Мединституте секции не было, и у нас в ТИАСУРовскую секцию оттуда пришли две девушки – Тома и Галя.

С Томой проблем не припоминаю, а вот с Галей… Пилоту-новичку помогают два помощника: на старте – стартер, который, стоя сзади, устанавливает нужный угол атаки крыла, и подсказчик, который, стоя внизу, при необходимости подсказывает новичку как двигать ручкой.

Итак, пришла очередь Галины лететь. Проверил подвеску, спрашиваю:

– Все нормально.

– Нормально, – отвечает.

Показалось, что Галина слегка подтормаживает, но после повторного моего вопроса она кивнула, мол, все нормально. Только спуститься успел, когда Галя стартовала. Вижу, она ручку к себе притянула, кричу: «Отдай!» Жестом показываю, реакция – ноль! Летит, пикируя, на меня! Отбегаю в сторону, Галя поворачивает на меня. Я в другую сторону, а Галя, как ракета с головкой самонаведения, поворачивает за мной! Куда я, туда и она. Жду, когда окажусь в мертвой зоне, и отпрыгиваю в сторону. Через мгновение Галка врубается туда, где только что стоял я. Хорошо, что зима была, снег глубокий. Но нос она себе разбила. Больше ее в секции мы не видели.

Конечно, про дельтаплан можно многое написать, но это отдельная тема.

Военные сборы

Раз в неделю мы, парни, ходили на военную кафедру, а наши девушки имели дополнительный выходной. Устав, строевая, обращение с оружием (даже стрельбы были), и, конечно, матчасть. Изучали ЗРК «КУБ». Это предшественник «БУКа». Вел эту дисциплину майор Панков, с виду мягкий и интеллигентный, хотя потом оказалось, что он боевой офицер, участник военных действий во Вьетнаме.

Под занавес военные сборы в Актогае (Казахстан, рядом с озером Балхаш). На эти сборы я ехал с Алтая, где проходил дельтапланерный слет. Подсел к своим в Барнауле. Стою на перроне, подходит поезд, из окон торчат головы моих однокурсников. Захожу в вагон, по запаху понимаю – здесь гуляют! Накануне у меня ночь была бессонная. Лезу на вторую полку. Сквозь сон слышу шум застолья, гитару Володи Семенчукова и то, как Коля Бируля и проводница стихи читают.

Утром команда: «Выходи строиться! Движемся колонной в часть». Возглас из строя: «Гляньте, как лошадь от жары покоробило!» Это про верблюда…

В части нас ждали, но, похоже, не всех. Вместо одного взвода прибыли два. В казарме «лишних» разместили в проходе и в ленинской комнате. Как говорится, в тесноте да не в обиде!

Выдали форму, сапоги. Форма новенькая, сочного защитно-зеленого цвета. Уже через неделю она стала, как у красноармейца Сухова, почти белой – выгорела на жгучем солнце.

Назначили нам старшину. Невысокий такой, но строгий! Гонял он нас от души!

Практику вел старлей Ильиных – поджарый веселый рассказчик, отличный спец. На учениях его нарядили в форму полковника, дабы наблюдателей не смущать. Упущенную другими мишень он сбил, когда та уже была на границе разрешенной зоны стрельбы. После этого на руке старлея засияли супер-пупер именные командирские часы. Могли бы и погоны полковничьи оставить…

Рядом с нами полк танковый стоял. Все ребята небольшого ростика в основном – в танке как раз такие и нужны. Пригнали как-то роту то ли кавказцев, то ли азиатов (стройбат). Они с ходу начали притеснять танкистов, обижать. Но пришел терпению танкистов конец. Как-то после отбоя слышим шум. Повыскакивали из казармы, глядим – бой идет рукопашный, нешуточный. Кирпичи, камни летают. Офицеры наши подоспели. Старлей Ильиных с перекинутым в руке ремнем охаживал дерущихся. Утихомирили. В дальнейшем таких инцидентов не было, пошла наука на пользу…

Кормили нас средне, в буфете можно было еще что-то взять. Но кишечную заразу никто не отменял – начали ребята болеть, страдать животами. Первыми занедужили те, кто спал в проходе: коварный сквознячок от открытой боковой двери сделал свое нехорошее дело – ослабил организмы.

Как-то возвращаемся с полевых занятий, танковая колонна навстречу движется. Из башен командиры торчат, все, как мукомолы, в пыли. Ну и мы тоже попали в эту пыльную тучу. В казарме решил я форму постирать, а пока она сохла, пошел в душ. Водичка прохладная, приятная… Вечером почувствовал, что что-то не то с моим организмом и недомогание появилось. Стал подворотничок пришивать – иголку держать не могу. Оставил старый. Утром на разводе старшина замечание сделал: «Почему подворотничок не свежий?». Ответить я ничего не успел, сознание потерял, очнулся на чьих-то руках…

В санчасть только по записи можно было попасть. Пришел. Там сидел медбрат, который спросил, что случилось. Я рассказал, что у меня температура и диарея. Он дал мне пригоршню таблеток, похоже, бактериофаг из армейской аптечки.

– Как принимать, – спрашиваю, – по одной или все сразу?

– Как хочешь, – отвечает.

Проглотил все сразу. Желудок свело судорогой. Выпил из непонятного графина воды, пот мгновенно прошиб, но в глазах посветлело. Температуры больше не было, но диарея осталась и еще несколько месяцев преследовала меня, поскольку лошадиной дозой антибиотика выкосил я микрофлору начисто.

Как-то подходит ко мне кто-то из ребят, спрашивает: «Третьим будешь?» День рождения. Протащили через КП бутылку водки, сели за каким-то барханчиком и отметили праздник. Я водки с солью выпил. Насколько эффективным оказалось это «лекарство» – не припомню, но приключение приключилось. Время отбоя. Зашел к нам в казарму дежурный офицер. Мне мимо него через узкий проход нужно было пройти.

– Товарищ майор, разрешите пройти!

Прошел. Голос сзади:

– Курсант, вернитесь, дыхните! – старательно вдыхаю. Требует выдохнуть, я опять вдыхаю. – Ясно, пьян!

Майор куда-то исчез, вскоре появился с нашим майором. Они искали меня. А на моем месте уже Володя Губанов стоял в очках, как и я. Сходство со мной отдаленное, но все же оно было. Уж и вдыхал, и выдыхал он на майоров, все нормально. А я в это время в дальнем углу на Володиной койке доедал тюбик мятной пасты с молотым кофе. Почти как торт с черемухой! Миновало!

Там же, в Актогае, приняли мы присягу.

О Томске

Томск – город, каких больше нет на свете. Город молодости и мечты! В то время наполовину деревянный, он как бы остановился в своем развитии, пропустив младших братьев – Новосибирск, Красноярск, Иркутск, даже Кемерово и Новокузнецк – вперед. В 1964 году пришел Лигачев, поэтому уже в наши студенческие годы город начал развиваться. В 1970 году построили Дворец спорта – шикарный дворец со льдом и сценической площадкой, на которой выступали наши звезды от Родниной с Зайцевым и хоккеистов сборной до Толкуновой. Строились новые цеха заводов, предприятия строили жилье, но его катастрофически не хватало: люди ждали квартиру в среднем по 15 лет.

В городе было четыре ресторана – «Сибирь», «Север», «Томск» в одноименной гостинице и «Осень» на Фрунзе. Но был еще один, лучшее место – ресторан «Кедр», который до сих пор живой, но забытый нынешним поколением. К тому времени мой доход составлял стабильные 90 рублей (55 стипендия и 35 – полставки с лаборатории РТС). На третьем курсе я подрабатывал в институте интроскопии у профессора Епифанцева – мудрого человека и настоящего ученого.

На четвертом курсе познакомился с Виктором Гюнтером, который работал в ТУСУРе и что-то там паял. Я уже тогда обратил внимание на мощную энергетику будущей звезды отечественной радиотехники. Сегодня я сравниваю его достижения по внедрению в жизнь – с Королевым, только за Королевым стояло государство, а за Виктором – жена Ершова, которая училась в одно время с нами. Когда она вышла замуж за Виктора, относительно него была богата, много денег со своей торговли во Дворце спорта отдавала ему, чтобы он мог кормить коллектив.

Но про Гюнтера еще будет рассказано, а сейчас вернемся к «Кедру». Средний чек на человека там составлял пять рублей, поэтому мы похаживали в это заведение. В то время надо было заказывать столик, особенно в пятницу и субботу. Как-то я сошелся с администратором, и мне всегда доставался столик. Конечно, мою подругу Надежду удивило то, как «Кедр» гостеприимно открывал перед нами дверь.

Звучала музыка, все танцевали, часто знакомились с посетителями других столиков. Помню, однажды к нам подсел поэт из Москвы и читал стихи, пил минут тридцать и говорил: «Запомните, я Олег Дементьев…».

Однажды я познакомился с ребятами, отслужившими в армии, а потом шел с ними в строю до Южной площади и горланил армейские песни. Там я вспомнил о девушке, той, которая до сих пор вспоминает про этот случай. Что сделаешь, душа иногда вырывается наружу, ее не остановить. Иной раз выскочишь из ресторана, подойдешь к реке и прижмешь ладони, наполненные холодной водой, к разгоряченному лбу и слышишь журчание в бликах уплывающей Басандайки…

Ресторан отличала кухня, атмосфера и расположение у речки Басандайки. Он входил в систему Роспотребнадзора, который занимался заготовкой природных богатств области, поэтому, кроме привычных блюд, там всегда была медвежатина, лосятина, грибочки, наши ягоды и местная рыба.

* * *

Мне была интересна история Томска, но раньше про дореволюционный период писали мало, да и однобоко, поэтому изучал ее я по старым газетам, сидя в Пушкинской или Научной библиотеках. Как я любил с каким-то благоговением брать старые подшивки пожелтевших газет и, перелистывая страницы, уходить в ту неизвестную жизнь… Как иногда повторяется жизнь!

Помню, например, как читал, что жители Томска обеспокоены состоянием Белого озера, потому что подводы с солью ездят зимой через озеро, оставляя конский навоз на поверхности льда. Помню и другую заметку, которая по тем временам не лезла ни в какие рамки: питерский посетитель апартаментов в Доме Второва (ныне «1000 мелочей») возмущался грязными простынями, тараканами и девушками легкого поведения. Дескать, в Питере в 10 раз благопристойнее. Ну и сидел бы тогда в отеле «Европа»!

А сколько заметок об открытии предприятий, магазинов, библиотек и развешивании рекламных вывесок повсюду. Чувствовался бешенный ход истории в конце XIX – начале XX веков.

Но многие газеты советского периода были недоступны, особенно газеты военных лет. Не говорю уже про газеты 30-х годов…

Потом мне довелось познакомиться с Лозовским, который историю дореволюционного периода знал очень хорошо, и Суздальским – маленьким человеком с большой энциклопедической головой, директором магазина «Букинист».

Лозовскому не удалось написать книгу о купцах, которые в основном были староверами. Кстати, в Томской губернии было около 120 тысячи староверов. И многие составляли костяк новой буржуазии. Да что Томск? Россия обязана старообрядцам за свое резкое развитие в конце XIX века. Мало кто задумывается об этом сейчас, но именно они на 80 % финансировали строительство университетов, библиотек и многих других учебных заведений. Большинство староверов были государственниками, преданными России до мозга костей. Именно поэтому они поддерживали большевиков, надеясь, что те вернут старую веру из допетровской эпохи.

Но этого не случилось: советская власть почти с корнем выпахала и новую и старую религию. Новой, послепетровской государство дало не только возродиться, но и, возвысив ее непомерно, сделало придатком власти.

В перестройку только у нескольких людей высшего ранга были клички: Чубайс – рыжий; министр обороны Грачев – Паша Мерседес; Кирилл, заместитель патриарха – Кирилл бриллиантовый. Народ дает клички очень точно, он не ошибается.

* * *

Почетных граждан Томска с 1879 года всего 36 человек. До революции звание почетного гражданина города получали заслуженно, без всяких вопросов. Тогда люди отдавали Томску не только состояние, но и душу.

В российский период меня коробят четыре фамилии – Ковалев, Резников, Вяткин и Кресс.

Двум из них я бы дал звание заслуженного вора. Ковалев вообще непонятно что сделал для Томска. Кресс – фигура противоречивая. С одной стороны, в сложное время он руководил областью, но лично я его заслуг знаю немного. К примеру, он оказал поддержку Гюнтеру. Крупных ошибок больше: это, например, строительство спиртзавода или его предательство Филимонова, руководителя «Томскнефти» (когда он сдал компанию Ходорковскому). Видимо, сильно боялся и до сих пор боится центра, но такова судьба… Зато пока в верхах.

Мне довелось столкнуться с Филимоновым, Ковалевым и Резниковым. С Крессом виделся только вместе с группой предпринимателей, когда перед выборами он весь красный, на взводе убеждал, молил голосовать за Ельцина. О встречах с остальными фигурантами я расскажу позже. Сейчас я бы хотел отметить дядю Колю Путинцева, инспектора ГАИ, который нес вахту в зной и мороз на месте гибели своего сына на улице Ленина. Настоящему инспектору, человеку правильно дали это звание!

Пора свадеб. Семейная жизнь

Пошел 1975 год, год свадеб, год новой жизни.

Первая свадьба проходила у нас в поселке. Выходила замуж моя старшая сестра Татьяна за Сашу Войтова. Мы начали создавать свои семьи, семья принимала новые очертания.

Свадьба состоялась 8 марта и была веселой: мы много говорили, танцевали и пели. С Сашиной стороны запомнились два друга, с которыми он учился в Улан-Уде в техникуме. Они были прекрасными парнями. Погибли через два года в озере Байкал на глазах у Саши.

Они втроем с девчонкой катались на лодке по Байкалу. Начался шторм, и лодку перевернуло. Все четверо некоторое время держались за лодку, надеясь, что кто-то их заметит. Тело быстро замерзало в холодной байкальской воде. Решили, что поплывет один из парней, а после – второй. Саша тоже хотел плыть, но девчонка кричала, чтобы он не оставлял ее. Он видел, как исчезла в воде одна голова, а затем и другая. Их с девчонкой нашли в бессознательном состоянии. Эта трагедия всю жизнь мучила его…

Но тогда мы не догадывались, что будет через пару лет, и веселились на свадьбе, потные в перерывах курили, строили планы на будущее…

На второй день свадьба продолжалась у нас в доме. Саша Войтов родом из Кумаканды, настоящий мужик, прямой и веселый. Хорошо играл на баяне. После техникума работал прорабом на стройке. Всем хорош был, но рано ушел из жизни…

Строить будущее сложно. Все больше и больше склоняюсь к мысли, что будущее в настоящем. Чем думать о будущем, лучше жить каждый день, что-то делать сейчас, чтобы жить лучше уже завтра.

А молодежь тем более хочет все сразу и сейчас. Может, наша вина, что даем больше молодым с детства, тем самым приучаем, что и государство должно давать больше, но забываем, что государство – это мы и наш труд…

Есть, конечно, вопросы о справедливости распределения результатов нашего труда…

Философ Соловьев написал книгу о справедливости, и там есть такой пример: какая справедливость, если в молекуле атом на месте сидит, а электроны носятся по орбите и чем дальше от атома, тем больше…? Это как вокруг любого правителя.

* * *

Потом была свадьба первого нашего жениха Володи Семенчукова. Какими веселыми были свадьбы. Кафе «Дружба», простая еда, выпивка, которой всегда хватало, и танцы.

Вот пишу, а сам до сих пор жалею, что Володя женился на Ларисе. Наш парень мог все, даже связать свитер за один день. Почему же он стал пить? С другой стороны, и Ларису винить в этом неправильно, но не нравилась она мне и в этом, видно, проблема. Не его она была женщина, слишком слащавая и меркантильная. Ему бы подошла жесткая и прямая, но кто мне дает право судить?

Когда Володя ушел из жизни, Лариса пришла к нам с просьбой посетить свадьбу дочери, потому что с ее стороны некого было больше позвать. Естественно, мы пошли, представили ее в лучшем свете.

После окончании института Володя работал на РТЗ, а жил в общежитии. Запил. Я вытаскивал его, было тяжело. Помню, сидели в комнате, он выходил иногда в коридор покурить. Через три перекура он уже был пьяный. Я осмотрел туалет и нашел в бачке неполную бутылку. Он не хотел признаваться. Потом начал водить его в баню, там из носка у него выпала тройка, заначка…

И даже после такого я его вытащил, взял на работу запускать станки с ЧПУ. Без стажировки послал его в Павлово на завод запускать сразу три станка. Ему пообещал, что опытного наладчика пришлю через пару дней, хотя знал, что у меня не будет возможности это сделать. Володя приехал на место и позвонил мне:

– Встретили хорошо. Устроился. Но главный механик просит ускорить наладку. Выехал ко мне кто-то?

– Ты пока читай документацию. Посмотри требования к фундаменту. Пока не выехал.

На следующий день снова звонок, взял трубку и сразу в лоб:

– Слушай, Вовка, я, конечно, козел, но никто к тебе не приедет. Нет никого и не будет. Все заняты. Читай документацию, я уверен, что ты запустишь.

Вовка в ответ:

– Дааа…

На третий день с автобусного завода, где выпускали первые партии новой марки пазиков, не было звонков. Не выдержал, сам позвонил механику, тот не взял трубку. Проходит еще два дня. Размышляю. Если бы там был полный затык, то с завода уже позвонили бы. Значит, пока терпимо. Ищу варианты помощи. Через пять дней можно было из Тамбова выдернуть Камала Айдарова, будущего начальника управления связи и информации, первого президента Киргизии. Тот с Агаевым заканчивал запуск четырех станков.

Через четыре дня дозвонился до механика, попросил позвать Володю к телефону, напряженно ждал любого ответа. А тот мне:

– Нет его, звоните завтра. Он будет свободен.

Тон вроде нормальный. Я осмелел, спросил:

– Справляется?

– Вся наша служба за него болеет, помогает заводу ваш парень. Просьба от нас: вы уж его дня на три оставьте.

– Хорошо, пусть на три дня останется, – я ничего понять не могу, но закидываю удочку. – А станок-то запустил?

– Все три еще два дня назад, а сейчас за завод играет в шахматы на первенстве города. Ни одной партии не проиграл…

В итоге Вовка заработал первый пазик и грамоту за первенство на городских соревнованиях!

Прошло лет пять. Лариса хоронила мужа, замерзшего на улице. Она до сих не уверена, что опознала труп правильно…

* * *

Из Читинской области в наших группах было три человека: Володя Сенотрусов, Саша Севосьянов и я. Наша троица была очень дружна, мы проводили вместе приличное количество времени, устраивая чаепития с морковным чаем у бабушки Саши и пирушки с девушками.

Мы были разными, но вместе составляли одного отличного цельного человека! Жаль, что троица распалась из-за женщин. Очень жаль, но виноваты мы с Сашей в равной степени. Сейчас причина ссоры кажется несущественной, но из-за нее мы и разошлись с Сашкой навсегда. Часто об этом жалею и хочу помириться, но все никак не могу решиться.

Володя Сенотрусов остался посередине, а потом он отстал на курс из-за болезни. Встретил я его уже в Иркутске в 90-е годы, когда он служил в КГБ в ранге подполковника. Но это отдельная история.

Гена Макаров женился на Надюхе, поварихе, неплохом человеке, спустя неделю после знакомства. Она родила ему четверых детей. Славку, старшего, я видел уже после смерти родителей. Парень самостоятельный и умный, имел бизнес и помогал сестрам. Ко мне больше не приходил, похоже, справляется с жизнью. Дома при родителях, когда бы я не приходил, было бардачно. Я понимал, что не хватает денег, но бардак давил, было непривычно. Когда пришла перестройка, я взял его к себе, мы изобретали немного, а потом пристроил в «Трансгаз».

Вся моя семья знает и помнит Гену. Как-то в начале 90-х я ехал на электричке с мужиком и прямо в ней купил участок на 20 соток с домиком в Сураново. А Гене предложил заниматься этим участком вместе, чтобы повысить благосостояние (позже отдал ему его с концами).

Домик был очень старый, ездить далековато, поэтому ездили с ночевкой. Однажды, когда в гостях была моя старшая сестра Таня с дочкой Юлей, мы с ними, моими детьми и со всем семейством Макаровых поехали, так сказать, на дачу. Ночевали в тесноте, но не в обиде – большая часть спала на полу. Было весело.

Потом моя семья поехала домой, а Татьяна с дочкой и моей дочерью Полей – в Чернышевск.

Было некомфортно голове. Думали, что жара и грязь повлияли. Зато дома успели и маме нашей подарочек из Томска передать. Дня через два все как обычно собрались вместе за столом, играли в карты. Волосы у мамы были закреплены гребешком. Тут она решила распустить волосы, выдернула гребешок, а с волос на стол посыпались маленькие зверушки, вошки, и начали карты разглядывать, как будто поиграть захотели…

Неделю боролись, благо опыт с детства кое-какой имелся. Страшное дело, когда на белые простыни с головы падают десятки вшей от одного движения гребешка…

* * *

В 1975—1976-х годах прошла волна свадеб, и у нас началась несколько другая жизнь. Вот ты живешь свободно, а потом возникает ответственность, обязанности, даже спать ты должен в одном месте – не в кругу друзей, а с одним человеком, у которого свои претензии имеются.

Трудно привыкать к некоторой несвободе, пусть даже иногда сладкой. Я долго тянул, раза два обещал, потом брал слова обратно, чего не позволял себе, кстати, никогда, но в итоге сдался… Как-то не пришел домой, а потом вернулся с большим ватманом бумаги, на котором было написано «в общежитии в дурном не замечен», с кучей свидетельских подписей. Где-то до сих пор хранится этот «документ» как свидетельство безалаберности в семейной жизни… Иногда мне кажется, что эта безалаберность осталась до сих пор…

Первая проблема – проблема жилья. Сначала одна съемная квартира, потом вторая на Карташова в деревянном доме. Потом на Степана Разина своя комната с подселением от текстильной фабрики, где работала Надежда. Фабрика располагалась на месте Фрунзенского рынка и работала в основном на оборонку. Наши покрывала грели солдат в казармах.

Вторая семья, соседская, состояла из огромного грузчика Миши и маленькой еврейки Верки. Кухня была общая, но между нашими столами была перегородка. Жили они оригинально: то страстная любовь, то не менее страстные побои. Бил он ее прилично, крик даже соседи слышали, давно привыкшие к этому. Нам же эти арии не нравились, потому что были похуже, чем нудное кино.

Однажды я не выдержал, начал его уговаривать успокоиться, но он решил мои претензии кардинально, подставив мне к горлу большой тесак. Неприятная, скажу вам, вещица… Однако больше поразило другое, а именно поведение Верки, которая кричала: «Режь его, режь!» Вот недаром же говорят: муж и жена – одна сатана.

Стою, пытаюсь говорить, но вижу, что у него глаза пьяные, соображений немного. Видимо, что-то дошло, нож отпустил, повезло. Утром стучу в их комнату: «Ну что, так и будем жить, пока кто-то кого-то не зарежет?» Молчал, потом что-то промямлил, дескать, перепил.

Здесь сын родился и целыми днями кричал, так что носили мы его на руках по очереди. В феврале диплом нужно было защищать, а времени на подготовку не было. Верка начала диверсии: то ночью трубу откроет настежь, а ты просыпаешься от холода, то днем сына разбудит. Милиция ничего не могла сделать, ибо не было состава преступления. В общем, тоска. Кстати, средняя сестра Света приезжала в то время. Тогда был сильный ветер, и она обморозилась.

Соседи родителей Надежды, живших в одноэтажном домике, получили квартиру и уехали. Мы решили заселиться в освободившуюся квартиру нелегально. Благо, прописка позволяла – адрес у дома был один.

Отремонтировали, провели отопление. У нас появилась своя комната, кухня и сени, а, главное, хорошие соседи в лице родителей жены.

Когда мы жили на Степана Разина, я носил сына на руках к теще на Герцена достаточно часто, а пока нес, постоянно разговаривал со своим малышом. Когда шел по Лебедева, то всегда, видя трамвай, кричал: «Трамвай, трамвай». А когда шел по Фрунзе, то, встречая троллейбус, произносил и его название. Удивительно, но сын заговорил рано, к году знал около 200 слов, среди которых были троллейбус и трамвай.

Да, носить ребенка на руках порой было тяжеловато, но связь с ним становилась крепче, лучше передавались слова.

* * *

18 июня 1980 года в нашей семье произошло знаменательное событие: родилась дочь Полина – спокойная и милая девчушка. Стало веселее. Сыну было уже три года. Мы с ним выходили на улицу босиком, потому что я часто убирал двор от снега босиком, а он стал повторять за мной.

В это время в Томск приехал Никитин, который занимался развитием детей в раннем возрасте. Я встретился с ним, мы начали заниматься с моим сыном, а именно делали кубики Никитина. В пять лет сын уже бегло читал, считал до тысяч, умел умножать, делить, даже решал задачки по теории вероятности, не говорю уже о знаниях географии. В школу он пошел сам, когда ему не было и шести лет.

В этом же году, 20 июня, скончалась мать Надежды Полина Захаровна. Она тяжело болела, была почти всегда без сознания, но, когда узнала, что родилась внучка, не захотела больше мучиться. Славная была женщина, тихая, вечно работающая. Успела понянчиться с внуком. Ко мне относилась очень хорошо, лучше, чем жена.

С ней мы работали на огороде и даже калымили как-то: белили квартиру какому-то профессору. За калым она брала немного, а качество выполненной работы было великолепное. Белили на три раза, делали филенку. Недаром многие профессора ТПУ приглашали их с мужем к себе. Достаточно вспомнить ректора ТПУ Воробьева. Его квартиру в одном из корпусов ТПУ они ремонтировали не раз. А потом часто вспоминали, что Воробьевы подарили блузку их дочери.

Тесть Григорий Максимович работал в ТПУ и занимался ремонтом корпусов. Очень любил кроссворды, был хорошим специалистом. Воевал на Финской войне, был ранен. Во время войны с ним жили переселенцы из Украины. А после войны они ездили к ним в гости. Интересно, сейчас там помнят потомки про приют в Сибири для их родителей?

У Полины Захаровны был брат Егор Захарович Крюков, который служил во власовской дивизии и попал в плен. Плен отбывал в Западной Германии, а после войны не согласился остаться там, хотя предлагали. Вернулся домой, отсидел в тюрьме за плен, а после прожил недолго.

Меня всегда удивляло, что во время войны уклонистам не было уголовного наказания, а прошедшим войну, но попавшим в плен уже у нас давали срок. Даже дезертиров особо не трогали, если, конечно, они сбегали не с фронта…

У брата тещи было два сына – Михаил и Петр, оба отличные мужики. Михаил был веселым и работящим. Петр – спокойный и человечный, в советское время работал в «Автоколонне-1974», которая была напротив пивзавода. Раньше в Томске было несколько автоколонн, в частности на Герцена – № 1975, на Восточной – № 3 (там сейчас бассейн «Нептун»), Водители были хорошие, настоящие профессионалы. Таксопарк был один, располагался на Иркутском тракте. Таксисты были определенной кастой: они могли зарабатывать больше за счет чаевых.

Когда я еду с Петром, у меня и мысли не возникает о чем-то неприятном. Такое впечатление, что он и родился вместе с машиной.

Годы поиска и становления

I

Институт за плечами. У меня была свобода выбора, поэтому я поехал по стране. Сначала я попал на Миасский машиностроительный завод, возглавляемый С. И. Макеевым, который, может, даже значимее своего учителя Королева. Благодаря работе коллектива этого завода сегодня у нас есть вооружение для всех видов судов и подводных лодок. У Королева стояла задача запуска ракет с земли, а у Макеева – с судов и подводных лодок. Последняя задача сложнее. Но эти люди были настоящими коммунистами и патриотами страны, для них не было ничего невозможного.

Завод выделял квартиры с подселением, что уже было хорошо. Машгородок находился в лесу за городом. Недалеко расположилось озеро Тургояк с золотом Пугачева – красивейшее место.

Но я решил продолжить свое путешествие. Дальше был почтовый Железногорск под Красноярском. Все понравилось. Уже подал документы, но в последний момент передумал из-за строгости выезда и въезда.

Вернулся в Томск и устроился на «Полюс» младшим научным сотрудником с зарплатой в размере 110 рублей. Генеральным директором был Петр Васильевич Голубев, основавший объединение с лабораторией, в которой трудилось несколько человек. Однажды он чуть не уехал в Питер, но Нилин, тогдашний директор электротехнического завода, сказал ему: «Здесь ты можешь сам создать НИИ, а там у тебя не будет такой возможности…»

Наш отдел № 4 занимался разработкой вторичных источников питания для космоса и морского флота и вместе с 36-м отделом занимал главенствующее положение среди других отделов.

Помню, Галенко дал мне задание сделать отчет, после чего мне повысили зарплату до 125 рублей.

В отделе в основном все были молодые, средний возраст – 35 лет. В нашей лаборатории особенно выделялись Анатолий Ильин и Володя Катков, да и все остальные были хорошими специалистами. К любому без всяких проблем можно было обратиться за помощью. Боря Шаропин, Женя Куинджи, Боря Кучерук, А. Черепков, Витя Арчаков, А. Тарабыкин, Вера Половинкина, С. Кравчук – все они обладали необходимыми профессиональными качествами, были эрудированы, участвовали в обсуждении литературы, викторинах, конкурсах и, конечно, в спортивных мероприятиях.

В первый год Нилин, который уже работал в министерстве, приезжал награждать институт и работников. Мне досталась почетная грамота, но скорее авансом.

Как-то команда нашего отдела выступала на соревнованиях по лыжным гонкам среди промышленных предприятий Томска. Мы заняли первое место, а утром наша главная газета «Красное знамя» напечатала сообщение о соревнованиях, но про «Полюс» не сказала ни слова. Я пошел в редакцию, чтобы добиться справедливости. Но там мне сказали, что информация пришла от Кировского райкома партии. Я отправился туда, но мелкие чиновники от партии ничего не решали. Пошел к главному – первому секретарю райкома Юрию Ковалеву, но меня к нему не пустили. Я все же прорвался, объяснил ситуацию. Он признал ошибку, но сказал, что, наше предприятие оборонное и не стоит распространять о нем лишнюю информацию. Спросил, чего я хочу.

– Опровержение, – говорю, – в газете. Правду.

– Если партийная газета даст опровержение, то как ей люди будут верить потом?

– Каждый может ошибиться, ничего страшного.

Я его долго уговаривал, но это не приносило успеха. Тогда решил, что с худой овцы хоть шерсти клок, поэтому начал мягко шантажировать:

– Я понял. Но что я скажу коллективу, который обороноспособность страны укрепляет? Что партийная газета не может правду сказать? Я не могу вернуться так, доверие людей к партии не могу подрывать…

Ковалев встал. Что-то в голове у него прояснилось, видимо, почувствовал дискомфорт от своего решения, поэтому предложил грамоту от райкома.

– Давайте сделаем народу подарок! Например, книги хорошие, – говорю я ему.

С книгами тогда был дефицит, ровно как сейчас с их чтением. Ковалев подумал и решил, что это хорошая идея. Позвонил директору «Дома книги», что был на Фрунзе, и сказал: «К вам подойдет Лушников. Подберите ему хорошие книги, количество он скажет». На том и порешали. В итоге подарочную книгу Тургенева получили все участники лыжной гонки.

Я всегда говорю, что в жизни из каждого плохого момента можно извлечь что-то хорошее… Второй раз я должен был встретиться с Ковалевым, когда он руководил городом.

Где-то в 1994 году я в числе полутора десятка предпринимателей получил письмо о просьбе помочь больнице. Ну, думаю, раз просят, почему бы и нет. Пришел в горисполком, сел возле приемной. Вижу, что никого нет. Секретарь спрашивает:

– Вы по какому вопросу? – вместо ответа показываю письмо.

– А Ковалева нет, – отвечает она.

– Когда будет?

– Не знаю.

У меня правило: больше 15 минут не ждать. Подождал, но никто так и не пришел. Я подошел к секретарю и сказал:

– В следующий раз пусть сам приезжает, если что-то надо. А если просит, то пусть уважает людей.

– Так вы один приехали!

– А один – не человек? – парировал я.

Вот вам и две мои встречи с почетным гражданином Томска.

II

Нашу лабораторию № 41 возглавлял в то время Анатолий Михайлович Семиглазов. После, уже в 90-х годах, он ушел преподавать в ТУСУР, защитил докторскую диссертацию. Лабораторию № 42 возглавлял А. В. Леныпин, который потом был еще и начальником четвертого отдела, а лабораторию № 43 возглавлял А. В. Мерунко, который в 90-х ушел на вольные хлеба, занявшись разработкой приборов для народного хозяйства.

Особо выделялся Леныпин какой-то вдумчивостью, интеллигентностью, внутренней силой. Говорил он тихо, немного картавя, и медленно, как бы обдумывая каждое слово, смотрел внимательно, изучая. Не торопился с выводами, давал возможность спокойно подискутировать.

Семиглазов был настоящим начальником, от него сквозила энергия, подкрепленная голосом и уверенностью.

Мерунко запомнился спокойным, вежливым и рассудительным. На начальника он не похож, но при этом человек и специалист хороший. Так повернулась судьба, что именно его сын Алексей, профессор, доктор наук, по просьбе отца спас мою внучку Катю, пойдя против консилиума медиков кардиоцентра и сделав полостную операцию на сердце. Наша семья вечно будет благодарна Алексею Мерунко, который сейчас оперирует в Майями и является одним из ведущих хирургов.

Коллектив работал на благо страны в трех больших помещениях в корпусе, который стоял на углу Кирова и Киевской. Каждое рабочее место было оборудовано приборами и паяльником. Режим работы был строгий: рабочий день начинался в 08:00, а заканчивался по-разному, в зависимости от сроков сдачи. Иногда приходилось и допоздна задерживаться.

Ill

В то время с жильем в городе было плоховато, поэтому многие предприятия строили дома сами, привлекая своих сотрудников не только на стройки, но и на предприятия стройиндустрии, к примеру, на завод железобетонных конструкций (ЖБК), чтобы получить стройматериалы.

На квартиры существовало две очереди – общая и для молодых специалистов, но решающее слово часто бывало у генерального директора Голубева.

НПО «Полюс» еще строил базу отдыха «Прометей» и новый корпус на Кирова. Нас, молодых, бросали на все стройки. Когда строили базу отдыха, я помогал возводить крыльцо, а во время строительства корпуса на Кирова участвовал в общестроительных работах. Еще у «Полюса» было подсобное хозяйство. Все это вместе напоминало государство в государстве, такая была система (к примеру, себестоимость свинины у нас была около 8 рублей, в то время как цена мяса на рынке составляла 3 рубля 60 копеек). Конечно, это не способствовало производительности труда…

Еще выезжали на сельскохозяйственные работы, заготавливали сено. Как-то летом в институте сформировали бригаду косцов. Помимо зарплаты еще платили 10 рублей в день, то есть в два раза больше, чем за основную работу. От нашей лаборатории никто не поехал, а меня уговорили, хотя я никогда не держал косу в руках. Все косцы были старше меня и хорошо косили. А как иначе, ведь ехали на калым (дополнительный заработок).

Разместили нас в пионерском лагере «Окунек», что рядом с Обью. Помню первый день. Подъем в четыре утра, завтрак хороший. Выдали косы, которые все стали точить бруском. Я посмотрел, зазубрин не обнаружил. Провел пальцем – острая. Но мужики продолжали усердно работать бруском. Потом они надели косынки, закрывающие уши, обмазались дегтем, встали на поле один за другим на расстоянии десяти метров друг от друга и стали махать косами. Мокрая трава послушно ложилась слева от косца. Я оказался предпоследним, за мной был Коля Сериков.

И вот я начал косить. Махнул косой, а трава только сбросила росу и снова поднялась. Я ударил пониже и часть травы срезал, но острый конец врезался в землю. Снова махнул и еще часть срезал, а остальная трава поднялась и издевательски посмотрела на меня. Я опять рубанул ее и снова неудачно. А Коля уже рядом. Подошел ко мне и спрашивает:

– Ты что, не косил никогда?

– Нет, – говорю.

– А как тебя послали? – спросил и, не дождавшись ответа, повел в лес.

Там и стал меня учить всем премудростям этого дела. В общем, полдня я учился. Не знаю, сказалась ли генетика крестьянская, но на следующий день я уже шел в одной связке с бригадой, а к концу калыма никому не уступал. Более того, мне понравилось косить.

Работали утром с пяти до обеда, потом отдыхали до четырех и в пять часов снова принимались за работу уже допоздна. В обед мы купались, загорали. В общем, курорт! Но тому, как следует направлять косу, я так и не научился.

Ездили отделом и в район Нелюбино, собирали и скирдовали там сено.

IV

Секретарем комитета комсомола был Александр Радько. С ним мы проводили конкурсы на лучшего фрезеровщика, токаря и слесаря на территории весового завода, выпускающего рычажные весы. Этот завод располагался между улицами Ленина и Советской. По результатам конкурсов давали не только премии, грамоты, но и повышали разряды победителям.

Позже Александр стал директором завода.

Также у «Полюса» была подшефная школа, расположенная возле кардиоцентра. Меня послали туда работать шефом четвертого класса. Пришел в первый раз, но увидел, что никто не обращает на меня внимания. Поэтому я начал рассказывать, как летит крылатая ракета, почему ее сложно обнаружить. Все это показал на доске и заметил, что вокруг образовалась тишина. Мальчики начали слушать – контакт найдет. Потом были соревнование по шахматам, шашкам, поход на Степановку через могилы умерших от ран солдат и офицеров, находившихся на лечении в Томске. Стояла тишина, потому что я говорил тихо… И сейчас считаю, что туда ходить надо, это сакральное место…

Однажды я проводил конкурс на знание Томска. Там было много вопросов и старых фотографий зданий – нужно было определить, что сейчас в них находится. На подведение итогов я пригласил Лозовского из ТПУ и директора-букиниста Суздальского.

Мы вместе рассказывали о Томске. Достаточно вспомнить историю первого томского самолета, который приобрели в Париже и который стоял в Буффсаде, потому что невеста хозяина выдвинула условие: или я, или самолет! Такая реакция была вызвана большим числом аварий первых летательных аппаратов. Тогда студенты ТПУ уговорили Кухтерина купить им самолет. Тот выписал чек на 10000 рублей (чтобы вы понимали значимость этой суммы, приведу в пример стоимость коровы – 5 рублей), они купили самолет, а потом летали на нем с Лагерного сада через Томь.

После революции в ТПУ учились Камов и Миль, два легендарных наших вертолетостроителя. Правда, Миля отчислили, но, что интересно, оба они были родом из Иркутска, с одной улицы, поэтому в свое время Камов помог Милю войти в авиацию. Эти два человека были до мозга костей патриотами Томска…

V

На «Полюсе» шли напряженные будни. Как-то меня отправили в Научно-исследовательский институт приборов в Лыткарино, где, кстати, находился ядерный реактор. В то время появилась нейтронная бомба, и мы должны были наши приборы проверить на степень радиации, при которой наши источники питания останутся работоспособными, а также определить, какие элементы наиболее уязвимы к излучениям.

Сначала уехала группа испытателей, а я прибыл позже. Прилетел в Москву и вскоре устроился в гостинице «Эра». Время было обеденное, я пошел на предприятие. Предприятие было с повышенным уровнем секретности. Мало того, что там была строгая пропускная система, вертушки на входе, которые открывали только по предъявлению пропуска, так еще и на каждом этаже были прапорщики, которые достаточно долго проверяли пропуска. Я этого еще не знал. Прошел на территорию, узнал о нужном мне корпусе у какого-то работника, зашел на второй этаж и спросил, где находится лаборатория. Прапорщик попросил показать мой пропуск, а я ему говорю: «Какой пропуск?»

Он куда-то позвонил, и меня забрали сотрудники первого отдела. Никто не мог понять, как я прошел через проходную и прапорщика на первом этаже без пропуска. Они связались с нашей группой, те подтвердили, позвонили в «Полюс», там тоже подтвердили. Приехал какой-то гражданский, начал задавать странные вопросы. Короче, день рабочий пропал. В итоге мне сказали молчать и отпустили.

Уже потом, когда я заходил на предприятие, сам удивлялся тому, как я прошел. Ведь пока не покажешь охраннику пропуск, вертушку он не откроет, а прапорщик два раза смотрит на пропуск и на тебя, и только потом пропускает… Я что, пролетел сразу на второй этаж? За этот случай на «Полюсе» меня лишили 30 % премии за нарушение пропускного режима.

Славу богу, что про второй случай никто не узнал. А произошло все из-за моего любопытства. В гостинице «Эра» тогда водилось достаточно большое количество черненьких усатых тараканов. Мне попалась газета, где говорилось, что при взрыве атомной бомбы в Хиросиме тараканы не погибли. А здесь они как раз бегали, поэтому я решил провести эксперимент: наловил тараканов в спичечный коробок и вместе со своим прибором сунул его в камеру испытаний. Я поставил прибор сам, а сотрудник, который, как позже оказалось, должен был их ставить (ему за получение радиации начислялись деньги), дал мне свой дозиметр. Так вот, разместил я прибор с коробком и пошел снимать с него показания. Мы довели радиацию до уровня, при котором прибор вышел из строя, я пошел его доставать. Взял дозиметр у сотрудника и решил в камере открыть коробку. Открыл, а мои подопытные из нее рванули! Тараканы разбежались, а я начал их давить сначала ногами, а потом и руками. Несколько минут разбирался с тараканами, даже жалко их было – радиацию пережили, но погибли от ударов. Я собрал их тела и пошел назад, а сотрудник спросил, почему я так долго? Не помню, что сказал, но ушел благополучно.

Через час почувствовал слабость, но доработал. А когда пошел в гостиницу, ноги подкосились – понял, что идти не могу. Мужики помогли, привели в гостиницу. Говорить было нельзя, поэтому я молчал. Сказал, что, наверное, от радиации плохо стало. Мужики были опытные, лечение назначили сразу: дали мне спирт и арбуз. Хорошо, что следующие дни были выходными, к понедельнику я был уже на ногах. А сотрудника положили в больницу, так как дозиметр показал превышение суточной дозы в десятки раз… Потом он все меня расспрашивал и удивлялся тому, что я остался жив. Ничего никому не сказал, но зато теперь точно знаю, что тараканы не боятся радиации.

VI

Командировка в Лыткарино была длительной, где-то месяц, и в планах у меня было посещение Большого театра. Попасть туда было трудно, но уж если мне в голову что-то западало, то обычно я этого добивался. Тем более, что система покупки билетов не показалась мне сложной. Надо было лишь записаться с утра, потом прийти к открытию кассы, к двум часам дня, и по этой очереди купить билеты. Всего делов-то! По крайней мере, так мне сказала девушка со списком в руке, когда я пришел в субботу в десять утра. Записался, по очереди оказался двадцатым. Прихожу к двум, очередь пошла, но закончилась на десятом очереднике, и заветного билета мне, увы, не досталось. «Ничего, – думаю, – завтра воскресенье, приду пораньше».

Задумано – сделано, в семь утра я был у кассы. Стоит молодой парень со списком. Я записываюсь четырнадцатым – уже прогресс. К двум, к раздаче, опять заканчиваются билеты на десятом очереднике.

– Когда запись начинается? – спрашиваю я.

– С шести утра, – получаю ответ.

Сложно, но сходить охота, да и азарт уже разыгрался. Договорился с мужиками, что отработаю, всю ночь просидел на Главпочтамте и в 05:30 был уже у касс, возле которых не было ни души. Каково же было мое удивление, когда в половине седьмого появилась девушка и уже со списком в десять человек.

– А откуда уже десять? – спрашиваю ее. – Ведь я пришел первым. И вас не было!

Она ответила мне что-то невразумительное – якобы была в метро. Ничего понять не могу, на улице холодно, все-таки январь, и записываюсь одиннадцатым. Вдруг девушка мне говорит:

– А ты не торопишься?

– Нет, – говорю.

– Постой со списком, – она мне.

– Нет вопросов, – отвечаю, тем более с утра некуда идти.

Стою со списком, записываю желающих приобщиться к великому искусству. Человек пять записал. Подходит парень и спрашивает:

– Откуда у тебя список?

– Не ваше собачье дело, – отвечаю ему. – Видишь, народ записываю.

А он смотрит на список и опять:

– Ты где его взял? Это наш список МГУ.

– Ну и что? Меня попросила девчонка подежурить.

– Ладно, – говорит незнакомец. – За твои труды мы тебе билет дадим. Твоя фамилия будет Полуэктов, ты восьмой. Купишь два билета, один отдашь мне.

И только здесь мне стало все понятно, тем более что десять фамилий были записаны черной пастой, а девчонка мне оставила ручку с синей. Как же я раньше не догадался, что эти жулики создают только видимость справедливой очереди, а сами заранее десять человек вписывают?!

Молча киваю ему, отдаю список, а сам захожу к капитану милиции, что находился в здании касс и рассказываю ему про билетных жуликов. Он выслушал, зачем-то проверил паспорт и выгнал меня. Иди, говорит, подальше и сказки не выдумывай.

Вышел на улицу, не знаю, что и предпринять. Смотрю, капитан подходит к парню со списком и, показывая в мою сторону, что-то говорит и уходит. Парень подходит ко мне.

– Ты что, идиот? Я же тебе билет даже пообещал, а ты закладываешь! Нехорошо, ты в Москве правды не добьешься таким способом. Но я последний раз спрашиваю: пойдешь в Большой?

И я пошел. Это был мой первый в жизни серьезный компромисс с совестью. Я слушал оперу «Иван Сусанин», смотрел на сидящих людей и почему-то думал о том, как они взяли билеты. Неужели так же, как и я?

VII

31 декабря 1980 года. Социализм казался незыблемым, но бурлила Польша, шли забастовки, гремело имя Валенса – главного оппозиционера правительства социалистической Польши. В Томске было тихо и спокойно. Система казалось прочной и железобетонной, хотя на кухнях обсуждались ее недостатки. Со строительством жилья, с продуктами питания, товарами народного потребления было, мягко говоря, неважно. Чтобы взять, к примеру, мебель, даже простую, из ДСП, нужно было годами ждать или надеяться на блат, то есть нужные знакомства.

Блат входил в норму поведения, это была основа последующих взяток. В Москве уже начали процветать взятки, а получателями становились чиновники, партийные деятели и работники торговли. Распространение этих явлений шло со столицы: чем дальше от столицы, тем меньше таких явлений; чем дальше от крупных городов, тем более праведной была жизнь. Начинало процветать воровство, приписки, а с ними и размывались идеалы социализма. Помню, как выпивший дядя Сеня говорил председателю колхоза, что все мы воры. Комбайнер обязательно бункер-два увезет с поля домой, ведь свиней надо кормить, но, кроме этого, и водителю надо что-то дать, и родственникам. А председателю нечего было сказать, да и ему тоже перепадало.

Но честных людей тогда тоже было еще очень много, а, может, у многих не было возможности взять что-то.

В конце декабря 1980 года мы втроем – я, Сергей Евсеев и девушка на 7 месяце беременности – делали стенгазету «Комсомольский прожектор» (опять стенгазета вмешалась в мою судьбу, а ведь говорила мама: «Сынок, не лезь никуда»). Решили сделать, как полагается прожектору, газету, высмеивающую недостатки. Рисовала девушка, жаль, не помню ее фамилию. Рисовала хорошо, да так, что люди получились как живые, как на фото.

Газета состояла из трех листов ватмана. На первом листе был нарисован наш генеральный директор с нагайкой среди свиней подсобного хозяйства, а на свинье была написана ее себестоимость за 1 кг – 8,5 рублей. Начальник лаборатории Семиглазов сидел и отчитывал за опоздание сотрудника словами: «Я шел за тобой возле спорттоваров, когда было уже без пяти восемь». Парторг отдела Нуйкин сидел на стройке, курил и говорил: «Ну еще пять минут покурим и перерыв…». Еще мы много критиковали очередь на жилье.

Газету вывесили в 07:45. Когда через 10 минут я вышел в коридор, то, честно говоря, испугался реально, как никогда прежде. Возле газеты была толпа народа, люди лезли так, словно в магазине выбросили дефицитный товар.

В 08:05 наш парторг Нуйкин бросил газету мне на стол и пригласил нас на собрание, которое должно было состояться в пять вечера.

Пропуска от «Полюса» у нас отобрали. Мои соратники по газете чувствовали себя плохо, но я их успокоил тем, что писал все в газете я. Девушка была беременная, поэтому я два часа уговаривал, чтобы ее отпустили. Уговорил.

Остались мы с Серегой. Я пошел в библиотеку почитать указы правительства и партии о критике, чтобы отвечать на выпады на собрании.

На собрании сначала звучали слова обвинения чуть ли не в создании польской солидарности в Томске. Кто-то говорил, что надо было вместо людей изображать животных. Нуйкин подверг критике газету, а я ему сказал: «Извини, но мы же с тобой сидели и ждали, пока эта отработка закончится. Это и твои слова. Ведь я продернул эту ситуацию, потому что неправильно радиотехнику работать строителем». Семиглазову тоже сказал, что это его слова, и они реальны. Голубевым с нагайкой я хотел подчеркнуть убыточность подсобного хозяйства – больше ничего. В общем, я отбивался как мог.

Мне вынесли общественное порицание, но могло бы быть хуже, если бы многие не списывали мое поведение на молодость, ошибку. Это уже была какая-никакая, но поддержка.

В общем, обошлось, но после Нового года я понял, что мои перспективы стали угасать. К хорошим проектам меня больше не прикрепляли, стали поручать какие-то разовые работы. О квартире можно было забыть. И, несмотря на нормальные отношения с большинством сотрудников, я понимал, что моя карьера в «Полюсе» завершена. Некоторую несправедливость я чувствовал еще год-два, а потом решил, что в отношении Голубева я не имел никакого морального права предпринимать какие-то действия, потому что благодаря ему было создано прекрасное предприятие, продукция которого до сих пор стоит на многих ракетах, подводных лодках и даже на «Буране».

Позже я узнал один штрих его биографии. Голубев был членом обкома (или горкома) партии и часто выступал с критикой Лигачева. Лигачев недолюбливал Голубева за независимость суждений. Однажды он узнал, что Голубев справлял день рождения в «Окуньке», и потребовал отчет о затратах на праздник. Тот предоставил описание всех блюд и доказательство, что все покупалось на его личные деньги. Голубев был настоящим коммунистом и честным человеком!

Конечно, с другой стороны, он мог бы дать команду забыть об этом случае, но, видимо, считал, что если дать волю одной ситуации, то появится другая… Такие были времена.

VIII

Уволился из «Полюса» я в июле 1981 года. В то время рядом с нашим домом один человек принялся реставрировать дом, в котором жил Кошурников. Один, своими руками, он построил дом заново. Это был Николай Безруких – талантливый человек со светлой головой и большим сердцем. Он работал в НИИПП ведущим инженером. «Томскреставрация» предложила ему за работу квартиру в этом доме. Этот дом до сих пор спокойно стоит и помнит руки и пот Николая.

Я походил в поисках работы, но особых вариантов не было. Промышленные предприятия к себе не брали, почему-то отказывали на второй день. И я пошел в «Красное знамя» устраиваться внештатным корреспондентом, решил освещать правду. Особых надежд я не испытывал после скандала с газетой. Но в жизни бывают повороты, которые порой нельзя объяснить.

Меня послали в отдел промышленности к Заплатину (по-моему, он Виктор Всеволодович). А тот, посмотрев документы, даже обрадовался и сказал: «Давайте попробуем». Вскоре мне выдали первое задание: нужно было написать о заводе режущих инструментов, который в то время занимал огромную территорию между улицами Учебной и Нахимова, а проходная была со стороны Вершинина. Инструктаж был следующим: «Зайдешь к парторгу завода. Обсудите с ним тему экономии металла. Вперед!»

Завод поставлял режущий инструмент более чем в 50 стран, в том числе и в Германию.

И вот я прохожу проходную, иду между цехов и вдруг вижу, что слева стоит много контейнеров со стружкой. Захожу в заготовительный цех и нахожу начальника:

– Что-то у вас там стружки много, – подмечаю я.

А он говорит:

– Понимаете, поставщики часто доставляют металл большего диаметра, чем требуется, иногда и качество страдает, а еще…

В общем, причин оказалось много. Я пошел к снабженцам, начал искать виновных. Интересно, дух захватывает, словно детектив распутываю. И вдруг очередной начальник позвонил парторгу, и меня доставили к нему. Тот послушал начало моей обличительной речи и сказал:

– У тебя какая задача от редакции?

– Ну, – говорю, – написать об экономии металла.

– Вот и пойдешь сейчас писать о Черкасском Анатолии, нашем передовике производства, – и спровадил меня к Черкасскому.

Анатолий Иванович был действительно хорошим специалистом. У него было много рациональных предложений, он реально экономил металл, но на фоне общей картины его экономия была ничтожной. Я спросил его о том, как обстоят дела на заводе? Он усмехнулся и сказал: «Вы же сами видите, но не напишете».

Судьба кинула во время перестройки Черкасского на место первого в Томске председателя Городской Думы, а потом и ко мне на фирму. Он тогда сказал: «Сергей, ты лучший из сволочей – предпринимателей…». Может, он относился так ко мне, потому что я помог его сына вытащить из тюрьмы раньше срока…

Весь вечер я писал статью, она получилась приличной. Я написал обо всем честно и без прикрас. Заплатин все принял. А утром на второй странице появилась куцая статья только о Черкасском, обрезанная на 75 %. Я высказал свои претензии Заплатину, а он сказал, что место в газете ограничено.

Потом была встреча с Юрием Оскаровичем Гальвасом, тогда главным инженером. Мне он понравился: хороший специалист, увлекательно рассказывал о будущем развитии. Второй раз мы с ним встретились уже в 2000-х годах, когда я хотел вложиться в литейку. Во время разговора влетела какая-то дама и начала выступать против, и он пошел на попятную. Я еще спросил у него: «А руководите вы или крикливая баба?». Он не ответил… Крикливая женщина оказалась Оксаной Козловской, нашей нынешней и, кажется, вечной спикершей Областной Думы.

В русских сказках все хорошее приходит на третий раз, но это в сказках. В реальности все наоборот.

Я пошел на «Сибкабель», где генеральным директором был Александр Николаевич Семее. Писать я должен был о Тетюцком, начальнике цеха. Я купил книгу о Шухове, великом русском инженере, которую решил подарить герою очерка. Но меня ждала неожиданность. Бабушка на проходной, заметьте, не здоровый лоб, охранник как сейчас, а бабушка, не пустила корреспондента партийной газеты!

– Ходят здесь всякие, пишут ерунду, а потом одни неприятности, – так огорошила она меня.

Но моя коммуникабельность и здесь не подвела. Я ей говорю:

– Бабушка, а у вас дети есть?

– Есть.

– Ну меня есть, – говорю. – Если на работу не попаду, чем тогда кормить детей буду, бабушка? Я вам клянусь, что ничего плохого не напишу, – добавил следом.

Бабушка задумалась, а я решил дожать ее, показав книгу:

– Вот, решил Тетюцкому подарить, – она посмотрела на надпись на обложке и пропустила. Оказалось, что она раньше работала в этом цехе.

В тот день я пришел не один: мне выделили фотографа Калинина, потому что выйти должен был фоторепортаж.

Пришли мы в цех. Я был в почти белом пальто, а в цеху было очень пыльно, везде была грязь и пахло резиной. Вокруг барабаны крутили на себя кабель и провода.

Тетюцкий и два бригадира сели в своих спецовках на табуретки. Табуретки были черные. Не мог же я разговаривать стоя, поэтому снял пальто, вывернул обратной стороной и положил на подоконник, а сам сел и начал спрашивать. Эти три немолодых человека внедрили несколько рациональных предложений, что позволило исключить травмы рук и пальцев. До этого каждый месяц кто-то терял палец или кисть, так как подправлять кабель приходилось вручную. Скромные какие-то, как будто забитые, они вызывали восторг и жалость…

Когда я закончил разговор, то вручил книгу Тетюцкому. Все это время Калинин просто стоял.

Я предложил сфотографироваться. Они встали возле стены. Я понял, что фотограф не начал работать. В цеху было шумно, поэтому он помахал мне, призывая. Подхожу, а он говорит: «Скажи им, чтобы помыли лица, иначе не буду фотографировать». Я и так, и сяк, но он стоит на своем. Мне было жутко неудобно, но пришлось выполнить просьбу. Они молча пошли умываться. Пришли, встали, а Калинин все равно не фотографирует. Я к нему:

– В чем дело?

– Пусть белые халаты найдут.

Я за грудки его схватил и сказал:

– Фотографируй как есть!

Только через пару минут он согласился сделать фотографии. Ехали в редакцию мы молча, внутри я кипел.

Утром купил газету в киоске, но фоторепортажа не увидел, там была только моя писанина. Я к Заплатину, а тот разводит руками, говорит, что фотографии не получилась.

Я пошел вниз в фотолабораторию к Калинину. Тот хотел что-то сказать, но я увидел хорошие фотографии моих героев… После чего вернулся к Заплатину и бросил удостоверение внештатника. Так и закончилась моя эпопея с газетой.

Мне до сих пор неудобно перед мужиками из «Сибкабеля»…

Несколько месяцев работы в редакции мне дали многое. Во-первых, у меня резко расширился кругозор в хозяйственной деятельности – я узнал ряд производств. Во-вторых, я научился на равных вести себя с «большими людьми». Идо этого у меня не было боязни, но работа в редакции показала, что у всех имеются как ошибки, так и достижения, а люди есть люди, даже обличенные властью.

IX

Я пошел вверх по Фрунзе и зашел в ремонтно-строительный трест электротехнической промышленности. Просто так, непонятно почему, без всякой логики. Зашел к заместителю директора Николаю Шадой. Здоровый, шумный, уверенный в себе, он недавно занял это место, приехав с Шегарки, в которой, по-моему, занимал должность председателя райисполкома.

– Работу надо? – спросил он у меня. – Иди инженером гражданской обороны, 135 рублей буду платить, а иногда и премию подкидывать.

Я согласился на это предложению как на временную работу, потому что в семье с деньгами тогда было плохо.

Пройдет два десятилетия, прежде чем я буду ловить такси. Передо мной остановится советская модель машины, за рулем которой будет сидеть Шадой.

– Так вы таксист?

– А что? Я не жалею, что все так сложилось. Будучи таксистом, чувствую себя нужным…

* * *

Гражданская оборона потребовала прохождения курсов, которые я успешно окончил. Тогда страна была готова к атомной войне, в городе было масса бомбоубежищ (клуб «ТЭМЗ», ТПУ (за главным корпусом), Облгаз…). В каждом бомбоубежище были противогазы, медицинские аптечки и еще много чего. За городом, в Кудринке, был приготовлен водоем с месячным запасом воды для всего населения Томска. В случае атомной войны население должно было вывозиться в тот район. Водоем остался, но кто об этом знает?

Я хорошо запомнил боевую тревогу, которую объявили в декабре 1981 года. Общий сбор был в районе села Михайловка. Я прибыл туда в 16:00, но там никого не оказалось. Ждал полчаса, уже начал замерзать, на улице ведь тридцатисемиградусный мороз! Понял, что надо уезжать, но никто не брал меня к себе в машину еще целых полчаса, пришлось бежать, чтобы не замерзнуть. Вдруг остановился ЗИЛ. Есть же хорошие люди! Утром позвонил в городской штаб, там удивились, что я в такой мороз куда-то поехал! А если бы впрямь началась война?

На этой должности я познал премудрости снабжения. А странного здесь ничего нет, ибо я сидел со снабженцами треста. Многому меня научила Валентина Семеновна.

Я уяснил, что если ты заказываешь материал, то должен знать все его характеристики и не только для того, чтобы не ошибиться при получении, но и чтобы вообще получить этот материал. Дело в том, что при социализме все материалы были фондируемые, снабженцы работали с конкретными людьми и сразу психологически плохо относились к просьбам, типа: «Мне бы шины к „Москвичу“ или резец покрепче». Ты должен четко указать характеристики, то есть работать с ними на их языке. Это правило мне очень помогло на следующей работе.

Еще я успевал подрабатывать на плодовоовощной базе на Кулагина (там сейчас Кулагинский рынок). Сначала мужики, работающие в бригадах, не хотели меня брать, но потом взяли с условием, что будут платить 5 рублей с вагона, хотя сами получали 10. Я согласился, и через месяц мне уже платили полную сумму.

Я любил разгружать вагоны. Таскаешь ящики, пока мысли плавно бегают в голове, которая остается чистой и ясной.

Там я узнал нормы боя и порчи. Мои грузчики любили разгружать водку. Сразу пару ящиков убирали подальше от вагона в траву и всех предупреждали, чтобы остальные ящики носили особенно осторожно, потому что валюту нельзя не уважать.

X

В 1978 году в Томске начали создавать филиалы АМН (Академии медицинских наук). Идеологов было несколько, но «пробили» эти филиалы два человека: Лигачев Егор Кузьмич и Потапов Анатолий Иванович. Уже начали функционировать Онкологический центр, Кардиоцентр, на очереди было открытие Центра психического здоровья.

Сразу скажу несколько слов о Лигачеве. Он очень многое сделал для Томска, но до этого допустил множество ошибок. Однако у меня он вызывает уважение своей принципиальностью. Лигачев и Потапов близко познакомились в то время, когда последний был главным врачом психиатрической больницы, где лежала мать Лигачева.

На момент создания филиалов АМН в Томске работали ученые разных направлений науки, оставалось найти руководителя – жесткого и пробивного, с огромной энергией для покорения кабинетов власти. Трудно было найти кандидатуру, которая подходила бы на эту роль лучше, чем Потапов. Анатолий Иванович умело руководил всеми подразделениями Сибирского филиала АМН, куда входили пять Центров: онкологии, кардиологии, психиатрии, фармакологии и генетики.

Уже не помню, как я узнал, что в НИИ психического здоровья требуется начальник отдела медоборудования, но вот я на собеседовании в Институте. Секретарь пропустил меня к Потапову.

Тот с ходу начал говорить резко, словно чеканя каждое слово:

– Я знаю про твои творения на «Полюсе». Если хочешь сотворить дело, то надо оснастить Институт оборудованием в течение шести месяцев. Фондов нет, придется пахать. Зарплату могу дать 110 рублей. Но если выполнишь задание – не обижу.

Зарплату мне предлагали ниже, чем на прежнем месте, задачу ставили невыполнимую, но решимость Потапова покоряла. И я дал согласие. Мне выделили огромный кабинет с двумя комнатами, квадратов в пятьдесят, на втором этаже. Задач – море, а я один.

К Институту относилась еще клиника с тремя отделениями, одно из которых было наркологическое. В первый же день я пошел в клинику: несколько аппаратов не работало. Все ждали Витю – наладчика из психиатрической больницы, который работал на полставки. У одного аппарата был оборван провод. Два аппарата не работали неделю из-за перегоревших предохранителей, я заменил их. В общем, к вечеру все работало.

Пришел в 16:00 в кабинет, а ко мне толстый парень заглядывает:

– Ты инженером устроился?

– Я, – отвечаю.

– Ты что творишь? Мой авторитет уничтожил – ладно, но и тебя не будут уважать…

– Давай, – говорю, – знакомиться. Меня Сергей зовут.

– Меня Виктор, – протягивает руку парень.

– Объясни, – говорю, – свои претензии.

– Я никогда не ремонтирую сразу. Думаешь, я не знал, что предохранители выгорели? Знал. Но им я сказал, что поломка сложная, надо запчасти достать. Они мне спирт дали, а ты пришел и все испортил…

Я расхохотался.

– Да, Витя! Но это твоя методика – моя другая, извини.

Мы остались друзьями. И спирт пили вместе, и помогали друг другу…

Так началась моя «психическая» жизнь. Говорят же: с кем поведешься – от того и наберешься. Слава богу, что я не перешел трехлетний рубеж, не успел «набраться»…

XI

Директором НИИ психического здоровья был Семке Валентин Яковлевич, интеллигентный человек, не чета Потапову. Но решить что-то серьезное в отношениях людей или в хозяйственной деятельности ему было сложно.

И неизвестно, кто лучше: тот, с кем душевно можно говорить, ничего не решая, – или тот, кто решает проблемы, но ведет себя как диктатор…

Вскоре у нас появился заместитель директора Мальков Александр Александрович, из штрафного батальона руководителей. Еще полгода назад он руководил стройкой животноводческого комплекса, одной из самых больших строек области. Лигачев каждую неделю приезжал проверять график строительства. Поездки на стройки «Союзтомск-мелиорации» занимали приличное количество времени: строились десятки промышленных и сельскохозяйственных объектов.

Однажды Лигачев увидел, что у одного из корпусов несколько плит отсутствует. Спрашивает Малькова:

– В чем дело?

– Плит перекрытий не хватает, – отвечает Александр Александрович.

– Сколько? – спрашивает Лигачев.

– Семь штук, – отвечает Мальков.

– Дайте ручку, – просит Лигачев у помощника и пишет письмо.

Отдает его Малькову, а там расписано:

Директору ЖБК-40

Прошу изыскать 7 штук плит перекрытий номер 63.

Подпись: Лигачев

Уехал, а Мальков пошел к директору ЖБК-40 с письмом. Тот молча вытаскивает пачку таких писем и подает Малькову.

Потом просит:

– Ты уж, Саныч, как-нибудь сам найди, ну никак не могу…

Они хорошо знали друг друга и понимали ситуацию.

В это время «Союзтомскм ел иорация» строила дорогу на Кедровый, поэтому был избыток древесины. И Мальков обменял в Новосибирском ЖБК древесину на семь плит. Успел за неделю и плиты положить, и корпус доделать.

Приезжает Лигачев, видит, что корпус достроен, и говорит с удовлетворением:

– Вот, можете же хотя бы с помощью писем работать!

А Мальков возьми да и брякни:

– Я плиты в Новосибирске взял…

Планерку Лигачев закончил за 15 минут вместо часа, а вечером Малькову позвонил гендиректор «Союзтомскмилиорации» и уволил с работы. Вот так он попал в батальон штрафников: не любили советские руководители посягательства на свой авторитет. А человеку, проявившему инициативу, сломали судьбу. Перевести Малькова с прежней должности на должность заместителя директора по общим вопросам – это то же самое, что директора школы перевести в уборщицы. Там, в Кисловке, у него были сотни людей в подчинении, а здесь – мы двое, бухгалтерия и два водителя с уборщицами. Но тогда я этого не знал.

Первый день его работы я запомнил очень хорошо.

Заходит ко мне в 9 часов утра этакий детина почти 185 сантиметров ростом, сам мощный, лицо широкое. Посмотрел, подал руку:

– Мальков Александр Александрович. Твой начальник.

Я ответил на приветствие.

Тот спрашивает:

– Спирт есть?

– Да, – отвечаю.

– Хорошо, принеси пол-литра мне в кабинет через пять минут.

Приношу. Он сидит за столом, коленям крышка стола мешает. Встает, берет стакан, наливает немногим больше половины – и в рот одним глотком. Немного погодя выдохнул, налил воды, немного отпил. Щеки зарделись красным цветом.

– Сколько в месяц выписываешь спирта?

– Двадцать литров.

– Выписывай сорок.

Ну, думаю, если так с утра начинать, то и сорока не хватит. А он еще наливает и говорит:

– Ты пока народ на планерку собери.

– Может, сто сделать? – съехидничал я.

– Нет, это уже перебор, сорока хватит, – вполне серьезно сказал шеф.

В дальнейшем бутыль с двадцатью литрами сразу забирал себе в шкаф.

Позже у нас с Мальковым был еще один казусный случай. Как-то вызывает меня Мальков и говорит:

– Сережа, а дистиллятор может работать как самогонный аппарат?

– В принципе, может. А зачем Вам?

– Давай попробуем.

Он привез брагу, мы заправили дистиллятор на складе в подвале, я включил его и пошел к себе на второй этаж. Вдруг слышу: народ бегает. Выхожу – запах повсюду. Я побежал вниз, а там крысы бегают одуревшие (склад находился рядом с помещением для крыс, на которых проводили опыты). Захожу – а там такая вонь! Быстро выключил аппарат, открыл окно. Потом уменьшил мощность тэна, и все пошло, как надо.

Списанный дистиллятор ушел на дачу Малькова.

Но, в целом, мужик он был хороший, только добрые воспоминания о себе оставил…

XII

Работы в Институте было много. Нужно было не только ремонтировать всякие приборы, но и доставать новое оборудование. А требовалось многое: от лабораторных инструментов до электронного микроскопа.

Первым делом мне надо было познакомиться с предприятием «Медтехника», которое занималось обслуживанием объектов здравоохранения, а также располагало запчастями, что было для меня главным.

Начальником предприятия был Тол очко Владимир. Хороший человек, демократичный и понимающий руководитель. Я сразу ему сказал:

– У меня ничего нет, разве что спирт, в котором Вы явно не нуждаетесь. Но я хотел бы, чтобы Вы помогли мне в первое время, пока я войду в курс дела.

Мы посидели с ним, поговорили с водочкой подушам – и так и остались у нас навсегда человеческие, едва ли не дружеские, отношения. Отказов я не знал, и работать было приятно и радостно. Таким он и остался в моей памяти: веселый, с хорошим чувством юмора, отличный специалист.

Следующим делом была командировка на предприятие «Вектор». Сегодня его все знают, а тогда это было одно из закрытых предприятий. Я с ними договорился насчет лабораторного оборудования.

Ехали мы туда на «Урале». Дорога в районе Юргинского совхоза была грунтовая, проходила выше совхоза, начинаясь с резкого поворота на Юргу.

В «Векторе» меня удивила система охраны: она была посерьезней, чем в Лыткарино. Я видел, как женщина шла с термосом, и ее сопровождали два охранника. Тогда там разрабатывали бактериологическое оружие – система охраны это подтверждала.

Все оборудование удачно загрузили, но в районе Юрги прошел дождь, и наш «Урал» вытаскивал машины почти до утра.

Потом состоялось наше знакомство с Кузиным Сашей из Онкоцентра, Суторихиной Натальей из Кардиоцентра: началась заявочная компания заказа оборудования и запчастей. Заявки на зарубежное оборудование составлялись на два года вперед, а на запчасти – на три года. Эти заявки были объемными, содержали большое количество информации: на каждую позицию писали обоснование, почему российские аналоги не устраивают по той или иной характеристике. Суторихина и Кузин помогали разобраться с этим делом.

Наталья Суторихина долгое время работала в Кардиоцентре, потом – в Торгово-промышленной палате. Отличный специалист по экспертизе товаров. Впоследствии я не раз обращался к ней за помощью.

XIII

Наши Институты относились к АМН, поэтому заявки защищались в Техническом управлении, который возглавлял Разумов Николай, пожилой начальник. Начальником отдела был Воронов, а заместителем – Сухоносов Анатолий.

Воронов мне сразу не понравился. А как может понравиться тип, который с ходу начал перечислять, что в Томске есть стерлядь, орехи кедровые и прочее? Так мы с ним и терпели друг друга. Сухоносов был проще, честнее. Мы с ним нашли общий язык, но решал все Воронов, поэтому мне пришлось научиться хорошо писать обоснования. В первый раз мне пришлось переделывать несколько раз. Придешь вечером в гостиницу – и до трех часов утра «рисуешь». Но по молодости сил было много, только иногда хотелось спать до ужаса, поэтому высыпался я, стоя в метро.

Параллельно я начал работать с головным Институтом психиатрии, где директором был Андрей Владимирович Снежневский – академик, светило отечественной психиатрии.

Попасть к Снежневскому было непросто, но однажды мне посчастливилось с ним поговорить. Это случилось во время очередной командировки в головной Институт психиатрии в Москве.

Я договорился с секретарем Ольгой, и она впустила меня к Андрею Владимировичу.

За столом, в старинном деревянном кресле сидел пожилой человек.

– Я Вас слушаю, молодой человек.

Приветливый голос придал мне уверенности, и я начал излагать свое видение проблемы алкоголизма:

– Мне пришла мысль, Андрей Владимирович, что алкоголизм возникает от неудовлетворенности возможностей мозга. Вот представьте, к примеру, что человеку для нормального существования в обществе при его должности или специальности необходимо сто извилин, а у него их сто пятьдесят. Что прикажете делать? Пятьдесят лишних. Человек мыслит, даже понимает больше, чем другие, – даже те, которые им руководят. Но не дала ему природа характера, «обломили» его где-то – и он не может их применить. А они, извилины-зануды, не дают ему покоя.

– Но при чем здесь алкоголизм? – спросил заинтересованно Снежневский.

– Как при чем? Ведь при потреблении алкоголя человек «выбрасывает» свои мысли людям, которые сидят с ним, то есть, образно говоря, живет на все сто пятьдесят, хотя и в замкнутом пространстве. А если в это время еще и происходит переоценка его как личности, то человек будет стремиться повторить еще и еще, пока духовное излишество не перейдет в физическую зависимость.

– Да… Интересная мысль. И что же тогда делать с этими Вашими постулатами? – спросил Снежневский, подавшись вперед.

– Как что?! – начал я горячиться. – Проверяем народ, выясняем, кто и чем владеет в смысле извилин, смотрим соответствие по должностям и специальностям – и «двигаем» людей. Что-то вроде аккредитации.

– Подождите, батенька. А если начальник имеет девяносто извилин, тогда что прикажете делать? – задал каверзный вопрос академик.

– Тоже не вопрос – придется его сдвинуть пониже, – не унимался я.

– Нет, так не пойдет. Программу никто не примет. Вы думаете, что у нас все наверху соответствуют Вашим нормам?

– Думаю, в основном, да… – неуверенно прозвучал мой голос.

– Вот то-то, молодой человек. Для Вашей «аккредитации» воля нужна, риск и извилины, в конце концов. Нет, это подойдет не для всех! – с уверенностью сказал академик. – Но мысль есть. А как Вашу теорию Вы предлагаете использовать при лечении?

– У меня все расписано, – сказал я и протянул несколько листов, исписанных мелким почерком.

В кабинет вошла секретарь:

– Коновалов ждет приема. Впустить?

– Нет, пусть подождет. Скажи ему, минут десять еще буду занят, – и Андрей Владимирович углубился в изучение записей. Хмыкал, что-то помечал, а потом откинулся назад на спинку стула и улыбнулся, внимательно посмотрев на меня:

– Интересно, батенька, интересно. И все сами написали?

– Я записывал свои мысли, – вытирая вспотевшие ладони, ответил я. Чувствовал: старику понравилось то, что я писал ночами, с нетерпением ждал приговора.

– Думаю, Вам надо выступить на заседании Академии медицинских наук. Кто Ваш научный руководитель? Что-то я Вас не знаю.

Я смутился:

– Я из Сибири, из филиала.

– А-а, – протянул академик. – Хорошие ребята у Потапова растут. Давайте я фамилию запишу, а завтра скажу Вам, что делать. По крайней мере, диссертация интересная выйдет. Возникает вопрос. Вот Вы ставите под сомнение теорию Фрейда. Почему?

– Я не ставлю ее под сомнение в части сексуальных влечений и того, что связано с этим. К примеру, ревность – мощный психологический фактор. Но, извините, Фрейда неправильно интерпретируют, делая акцент именно на ранних работах, забывая, что он, побывав в окопах в Первую мировую войну, думал больше о страхе перед смертью и признался, что страх этот был главенствующим в тот момент. А страх потери работы в капиталистическом обществе, когда без работы ты никто? Я сам испытал это, когда меня уволили с оборонного предприятия якобы за антисоветчину. Меня не брали на работу целых пол года. То есть логично предположить, что на разных стадиях развития общества, в разные периоды времени возникают то одни главенствующие мощные психологические факторы, то другие, но в совокупности их можно оценивать некоторыми известными и дополнительными характеристиками общества – они легко определяемы.

– Ну, хорошо. Давайте отложим дискуссию до следующей встречи, а то заместитель министра все-таки ждет, – остановил меня академик, и я, окрыленный, вышел из кабинета.

Я был рад необычайно, что меня выслушали – да не кто-нибудь, а светило науки! Вечером я не знал, куда себя деть: хотелось петь, плясать, рассказать кому-нибудь про свою радость. Энергия била через край.

Но на утро меня вызвал Потапов и отчитал за поход к академику…

XIV

Все технические вопросы, касающиеся НИИ, решал профессор Вартанян Марат Енокович. Помню случай, произошедший во время одной из командировок в головной Институт.

Как-то я зашел к Потапову. Они были вдвоем с Вартаняном. С ходу я стал говорить, что головной Институт не дает то, что нам нужно, а отправляет, в основном, старье.

Вартанян поморщился:

– А Вы попробуйте получить оборудование через «Союзглавприбор». Но для этого надо, чтобы Вашу заявку подписали Разумов и вице-президент академии Дебов.

Потапов молчал, что было непривычно. Когда я вышел, они рассмеялись. Я не понял их смеха, но на свой счет не принял. У меня был план действий. Чтобы сэкономить время, я переписал заявку головного Института слово в слово, подписал ее у Потапова и на следующий день отправился к Разумову. Оказалось, что у него очередь.

Пока курил с Сухоносовым, поведал о своем плане. Тот отнесся весьма скептически. Но зато я узнал от секретарши, что у Разумова на уме. А у того была проблема с погребом. (Дело в том, что в то время уже были запрещены погреба в Москве, и его погреб был в опасности.) На этом я и сыграл.

Зашел, сел и устало вздохнул. Николай Васильевич спросил:

– Что-то не так?

– Да… Построил погреб, а его заставляют сносить…

После этих слов Разумов полчаса рассказывал мне про свою беду. Я слушал внимательно, предлагая какие-то варианты, которые тут же отметались. Как друзья по несчастью, мы выпили по две кружки кофе, а потом он подписал бумаги без вопросов, только засомневался, что Дебов меня примет: обычно он работал только с руководителями. И сказал, что секретарь не пустит, а сам Дебов любит поговорить.

Эти слова сослужили мне хорошую службу.

Секретарь и слушать не стала: только директора может пропустить, да и то записаться надо. Но я не ушел, попросил разрешения посидеть: дескать, почитать бумаги надо. Время было около пяти, когда дверь открылась и вышел посетитель. Я вскочил и подбежал к двери. Секретарь даже подняться с места не успела, а я уже говорил Дебову:

– Извините, я от Потапова, из Томска.

Дебов пригласил присесть и стал говорить:

– Был я у вас в Томске! Какое красивое здание у Потапова, купеческое…

Заскочила секретарша, но Дебов попросил ее подать два чая, поскольку кофе я уже напился. Минут пятнадцать я рассказывал о Томске (благо, мог говорить о купцах часами). Остановила секретарь: прибыл на встречу директор Обнинского института. Вот тогда Дебов спросил про цель моего визита. Я подал ему бумагу. Он посмотрел и подписал, но сказал, как и Разумов, что «Союзглавприбор» не подпишет.

Я пригласил его в Томск, на том и распрощались. Вышел, извинился перед секретарем.

Две подписи за день! Тогда я не понимал, что сделал невозможное…

На следующий день радость исчезла: в «Союзглавприбор» меня не пустили даже через проходную… Что делать? Походил, подумал, сделал еще одну безуспешную попытку.

Когда я снова вернулся к зданию, было около часа дня. Смотрю: народ стал выходить на обед, идут в кафе, что неподалеку. Я стал выискивать «жертву». Кого может искать молодой человек? Естественно, замечаю двух девушек, которые зашли в кафе. Беру растворимый кофе и подсаживаюсь к ним за столик. Слово за слово, шутки, смех, потом говорю:

– Все хорошо, но вот в «Союзглавприбор» попасть не могу. Черненькая, что симпатичней, спрашивает:

– А по какому делу?

– Да заявку надо у Шестакова подписать на медоборудование.

– А заявка есть?

Я показываю заявку с подписями. Они переглянулись. Черненькая говорит:

– Можем помочь. Подходи завтра к 9:30, мы пропуск на свой отдел выпишем. Только паспортные данные нужны.

Я купил им пирожные, мы посмеялись еще над чем-то и разошлись.

Вечером я попытался в гостинице Онкоцентра доложить Потапову, но того не было.

Наутро я был в проходной. На этот раз я зашел без проблем, законно – по заявке отдела. Зашел в приемную: народа – море, все солидные дядьки, хорошо одетые. Подошел к секретарю, но получил довольно резкий отказ:

– Вас нет в списке.

Вышел в коридор, зашел к девчонкам, посидел у них немного. Походил по коридору, подумал. Решил ждать обеденного перерыва. Около часа дня народ рассосался, но секретарь еще раз мне сказала:

– Зря Вы ходите.

Вышел в коридор, стою. Вдруг выходит мужчина, которого не было в приемной. Я подхожу к нему, называюсь по имени отчеству и говорю:

– Я из Института психиатрии.

– Кто послал?

– Вартанян посоветовал.

– А почему он не позвонил?

– Не знаю. Сказал самому идти, – я говорил правду.

– Пойдем в кабинет.

Зашли. Он посмотрел заявку, вызвал какую-то даму. Та забрала заявку. Мы попили кофе.

Женщина возвращается и говорит:

– Проверила. Все верно – фонды их. Вартаняну звонила, он будет только через пару часов.

– Ну, тогда подписываем. Что ж, и Сибирь развивать надо.

Так я получил на Томский филиал много оборудования и лабораторной мебели.

Довольный, поехал в головной Институт. Потапов был там. Я ему рассказываю, а он никак понять не может, о чем речь. Потом говорит:

– Пойдем к Вартаняну, у него и расскажешь.

Заходим Вартаняну. Я вытаскиваю бумаги – серьезные бумаги с подписями.

Вартанян смотрит то на меня, то на Потапова. Потапов просит:

– Дайте посмотреть.

Посмотрел и говорит:

– Невероятно, мы зря смеялись…

И тут выясняется, что я забрал все фонды головного Института в Томский филиал. Оказывается, Вартанян был дружен с Шестаковым, и эти фонды предназначались головному Институту, но, поскольку их заявку я переписал слово в слово, то Шестаков и подумал, что головной Институт решил отдать оборудование Сибири. А Вартанян всего лишь пошутил тогда.

Теперь ему было не до шуток, потому что я стал в позу:

– Я честно сделал дело, поэтому оборудование – наше.

Потапов меня остановил:

– Ладно, мы подумаем.

Решили полюбовно: головной Институт отдал часть своего оборудования, часть нового, но большую часть нового забрал себе. Теперь наш Институт был обеспечен, оставалось только забрать электронный микроскоп «Хитачи», но это отдельная история…

А вечером Потапов вызвал меня в гостинице и долго расспрашивал, как я получал подписи, а потом хохотал. Если бы не шутка Вартаняна, то мы бы ничего в этом году не получили…

– Молодец, утер им нос. Ишь ты, над сибиряками решили шутить!

После встречи с Потаповым мы с Сашей Кузиным решили отметить мою победу. Поговорили по душам до четырех утра. Саша ждал квартиру, которую ему обещали в строящемся доме в районе психиатрической больницы.

Только легли – в пять утра звонок. Звонил Потапов. Для него не было понятия отдыха ни для себя, ни для сотрудников. Вызывал меня. Саша проснулся и попросил не говорить Потапову о том, что мы с ним выпивали.

Взлохмаченный, захожу в номер-люкс Потапова. За столом сидит ректор мединститута Медведев. А Потапов, едва увидев меня, спрашивает:

– Пил?!

– Нет, не пил, – отвечаю.

– Дыхни! – приказ звучал громко.

Я дыхнул.

– Фу, врешь, что не пил! С Кузиным?

Я бы сознался. Но я обещал Саше, поэтому стоял на своем: не пил.

– Ладно, мы улетаем. Отметишь мне командировку, – и стал рыться в портфеле, потом карманах. Медведев тем временем кладет свое командировочное удостоверение и говорит:

– Мое тоже отметьте. А ты, Анатолий Иванович, как был разгильдяем-студентом, так и остался.

Не успел он договорить, как Потапов побагровел, подскочил к столу, скомкал удостоверение Медведева и бросил его в урну. Мне было неудобно перед Медведевым. Я достал удостоверение из урны и, расправив его, успокоил ректора:

– Отмечу. А Вам, Анатолий Иванович, чистый бланк привезу с печатями.

– Ладно, иди. И позови Кузина.

У Кузина предательски дрожали руки, но идти надо… Вернулся он какой-то опущенный:

– Тебя опять вызывает. Сказал, чтобы мухой летел. Извини, я признался, что пили. Квартира, черт бы ее побрал…

Я понял. Мне стало его жалко:

– Да ладно, он отходчивый, – сказал я, хотя второй поход не сулил мне ничего хорошего.

С порога Анатолий Иванович закричал:

– Я же говорил, что пил, а ты брешешь нагло! Кузин сказал, сдал тебя! А ты его выгораживал.

– Никого я не выгораживал. Я не пил, – решил я стоять на своем. – Может, Кузин и пил, а я – нет.

– Вот идиот! Ты посмотри на него, – сказал он, обращаясь к Медведеву. – В глаза мне врет.

– Так если я не пил… – продолжал я свою песню. – А если бы и пил, что из этого?

Я пошел в атаку, ва-банк:

– Я же не кричу на Вас, не выясняю, пили Вы или нет. А бутылка, между прочим, в мусорном ведре валяется! Я ее заметил, когда брал удостоверение.

Наступила зловещая тишина, а потом – хохот Медведева:

– А ведь он прав, мы-то пили… Ну, уел начальника!..

Потапов молчал: неожиданный поворот выбил из колеи.

А я сказал:

– Анатолий Иванович, не волнуйтесь. Что по плану – я сделаю, да и Кузин не подведет. А его понять можно: все-таки квартира на кону, сами понимаете…

Дальше произошла непредсказуемая вещь, от которой я растерялся:

– Ладно, уважаю наглых… А тебе что надо?

Я ответил:

– Ничего. Главное – обеспечить Институт.

– Ну, иди…

Когда вышел, то вспомнил про квартиру. Мог же попросить! Вот идиот, но поезд ушел…

Саша ожидал меня в нетерпении:

– Ну что, сильно попало?

Я рассмеялся:

– Если бы попросил опохмелиться, то дали бы…

XV

Операция под названием «Электронный микроскоп» была уникальна.

Головной институт все же сдался и решил передать нам электронный микроскоп «Хитачи». Я знал, что он большой, но что настолько огромный – даже представить не мог. Один только источник питания весил почти тонну. Высота микроскопа была более трех метров, он стоял на фундаменте, а вокруг располагались разные кабели и трубки.

Полдня ходил я вокруг него – не знал, что с ним делать. А задача была, в общем-то, простая: разобрать, упаковать и отправить в железнодорожном контейнере. Денег Потапов не дал ни на разборку, ни на упаковку. Я мог пользоваться только общепризнанной «валютой» – спиртом. Общий вес микроскопа был около 15 тонн, количество узлов – сотни. Чтобы подготовить его к отправке, нужно было море пиломатериала, упаковки, полиэтилена, бумаги, множество рабочих рук. В институте ничего не было. Но рядом находилась известная всем психиатрическая больница Кащенко, где были мастерские. Туда я и направился. Но перед этим позвонил Сергею Астахову в ЭППН (эта фирма занималась наладкой и монтажом медицинского оборудования в Москве), попросил Сергея о встрече вечером в гостинице Дома ученых при Онкоцентре.

Я обратился за помощью к заместителю директора психиатрической больницы. Оказалось, что он бывший томич – жаль, не помню его фамилию. В общем, договорились, что он выделит мне больных до двадцати человек и поможет с материалами.

Зашел к своей «подруге» – профессору, жене Вартаняна, статной, красивой и умной женщине Диане Дмитриевне Орловской – поболтать о науке да пару литров спирта взять.

Вообще, надо сказать, наука о психиатрии мне показалась не наукой, а спором атеистов и верующих, настолько там все неоднозначно. Поэтому даже дилетанту легко с профессорами разговаривать, из одной крайности можно тут же свалиться в другую. Наш разговор напоминал статьи о евреях В. Розанова, который писал о них примерно так: «Видишь еврея? Маленький, грязный, пахнет чесноком. Так и хочется перейти на другую сторону улицы», а позже: «Любите евреев! Любите русских!»

Ну, поразмяли мы свои головы и разошлись, Диана – не солоно хлебавши, а я – с двумя бутылками спирта… За беседу со мной должна же профессор заплатить хотя бы малую толику!

Вечером мы встретились с Сергеем Астаховым. Я взял закуски, и мы повели задушевную беседу. Серега был болельщиком ЦСКА, фанатом хоккея, а я обожал Харламова (маленький, шустрый и бесстрашный, он творил чудеса; мне довелось видеть несколько раз его на ледовом поле, однажды я даже на Приз «Известий» попал).

Потом мы перешли к моей проблеме. Астахов был специалистом по электронным микроскопам, но работы у него было много, а моим «Хитачи» ему надо было заниматься не меньше недели.

Но, сами понимаете, спирт и беседы делали свое. Сергей начал продумывать варианты, как взять отгулы. Позвонил одному, другому – и все решилось: через день он будет у меня. А я пообещал, что на монтаж мы вызовем его официально и оплатим разборку прибора.

Целую неделю мой рабочий день начинался так: я в белом халате, впереди – мастера в белом халате, а за нами – гуськом пятнадцать пациентов больницы, и каждый несет подоске. Наша колонна движется из Кащенко в Институт. В первый день Астахов хохотал, увидев нашу процессию. Потом привык. Работа пошла, как ходят часы, когда есть батарейка. Я же изучал микроскоп и подкармливал Сергея.

Через шесть дней стояли готовыми для отправки десятки ящиков, что требовало как минимум двух 20-тонных контейнеров. Если бы я знал, что с ними возникнет проблема, то начал бы заниматься подготовкой гораздо раньше. Но кто же знает, когда на пути попадется яма?

Следующая операция по получению контейнеров может быть отнесена к психологической, потому что доказывает: кое-чему я все-таки научился в области психологии.

Управление контейнерных перевозок Московской железной дороги располагалось на улице Герцена, если мне память не изменяет.

У начальника – три заместителя. Я всех обошел задень, всем оставил письма с просьбой о выделении контейнеров, но один сразу же отказал довольно резко, ибо контейнеры нужно было заказывать за месяц: везде было плановое хозяйство.

Во второй день я зашел к остальным двум, но не получил определенного ответа. На этот раз мне помогло то, что я курил: в курилке люди быстро знакомятся. Разговорился с одним сотрудником. Разговор зашел о проигрыше «Динамо» (не помню кому), а сотрудник тот был ярым болельщиком «Динамо», переживал сильно. Я матч видел накануне по телевизору, поэтому мы игру разобрали «по косточкам», обсудили детали. А потом он меня спросил, чего я хожу здесь.

Я поведал о своих проблемах.

Он спросил, нет ли у меня каких-нибудь начальников выше, например, партийных. Узнав, что нет, опечалился. Но подбросил мне мысль, что подписать может только Ковалев: он трусоват, однако если кто-то «сверху» позвонит… А кто, кроме меня, позвонит? Подумал о Потапове, но его просить было неловко: обещал все сделать за пару недель, а теперь – просить его об услуге?

Покурил еще раз с моим другом, профоргом. Пока сидели, пили кофе, я увидел у него письмо грозное от министра железной дороги СССР по поводу техники безопасности. И тут мне приходит на ум мысль от Остапа Бендера. Записываю фамилию министра (Павловский Иван Григорьевич) и телефон приемной.

Я взял дипломат, положил в него несколько бумаг, закрепив скрепкой. Захожу к замдиректора Ковалеву, замечаю, что письмо мое как лежало внизу с высунутым уголком среди других бумаг, так и лежит. Спрашиваю:

– Как наши дела?

– Ваши – не очень. Пытаюсь, но пока ничем не могу помочь, – поднимает он голову и опять окунает ее в бумаги, лежащие перед ним, давая понять, что разговор окончен.

Я спрашиваю:

– А от Вас можно позвонить?

– Пожалуйста, проходите.

Я кладу дипломат на стул, отстегнув одну застежку. Набираю номер приемной министра. Отвечает секретарь:

– Приемная министра, секретарь слушает.

Я ей спокойным тоном:

– Говорит Лушников. Передайте Павловскому Ивану Григорьевичу, что я вечерком зайду. У меня есть проблема…

Секретарь мне отвечает:

– Сейчас спрошу…

Но я уже положил трубку. Ковалев застыл за столом, а пальцы рук побелели – так крепко сжал он столешницу. Я подошел к дипломату и, расстегивая вторую застежку, уронил его на пол. Начинаю медленно собирать скрепки и бумаги, чтобы дать время Ковалеву прийти в себя.

– Вы знаете, зайдите минут через пятнадцать, жду звонка начальника. Попробую что-нибудь сделать.

Я вышел с облегчением. За пятнадцать минут выкурил три сигареты.

Захожу – а мой спаситель не только подписал бумаги на контейнер, но и собственноручно написал письмо на возможность использовать клещи Железной дороги для пломбирования контейнеров.

Когда я вышел в коридор, расхохотался и долго не мог успокоиться. Профорг, проходивший мимо, спросил:

– Ты чего хохочешь?

Я кое-как проговорил сквозь смех:

– С вами не только начать хохотать, но и с ума сойти можно…

XVI

Тем временем наш Институт заполнялся всякой всячиной, а у меня появилась помощница Татьяна Заворотняя – толковая, вдумчивая симпатичная девушка. Работали мы с ней весело и плодотворно.

Но до этого я познакомился с организацией под названием ОБХСС – Отделом борьбы с хищением социалистической собственности. Организация-то, по сути, хорошая – стояла на страже социалистической собственности. Только вот поход к ним мог закончиться плачевно.

Спирта мне выписывали море, в месяц – двадцать литров. На протирку шло граммов 500, не больше, но нормы были такие. Бутыль стояла у меня во второй комнате, и спирт я наливал всем, не ведя особого учета, даже журнала не было.

Как-то в бухгалтерии, кроме главного бухгалтера, появился мужичонка, маленький, с острыми глазами. Я думал, что это новый бухгалтер, ведь Институт быстро наполнялся сотрудниками.

Однажды мы шли с ним, разговаривали, и он спросил, где мой кабинет. Зашли. Он смотрит – бутыль, и спрашивает:

– В ней что? Спирт?

– Да, – отвечаю я без всякой задней мысли.

– А мне можешь немного дать?

– Да бери, сколько хочешь.

Он наливает полстакана, уходит. Через пять минут меня вызывает главный бухгалтер. Прихожу, а этот мужичонка сует мне удостоверение инспектора ОБХСС и просит принести все документы по расходу спирта.

Вот те раз!

Но я и глазом не моргнул – соглашаюсь и ухожу. Мозг работает, как будто авария в космосе, времени нет, и неисправность неизвестная. Звоню Вите в больницу, чтобы пустой журнал принес, параллельно звоню главному бухгалтеру, прошу печать незаметно принести. Витя уже здесь, мне помогает сотрудница из лаборатории, прошивает журнал. Я «рисую» расход, остается недостача в полстакана. Печать уже стоит, и я несу через 15 минут все документы с журналом. Даже записи делал разными ручками, чтобы создать иллюзию правдивости. (Надо отметить, что за всю свою жизнь я расхищал только спирт – да и то не для себя…)

Инспектор вынужден был согласиться, но недостачу в полстакана все же записал, и поэтому мне прилично потрепали нервы, надолго оставив память об этой организации. Надо же было так повернуться судьбе, что этот инспектор через полтора года стал нашим главным бухгалтером, и только ему я не давал спирт, хотя он клянчил часто…

А с Татьяной бумаги всегда были в полном порядке.

XVII

В Институте было много интересных, необычных людей: Залевский Генрих Владиславович (психолог), Елена Рождественская (психолог), Красик Евсей Давидович, Балашов Петр Прокопьевич (главный врач клиники), Гуткевич Евгений, Саша (сантехник с уголовным прошлым), Ветлугина Тамара Дмитриевна (парторг, вирусолог), профессор Васильева Наталья Анатольевна, Вячеслав Розанов (бывший клиент наркологического отделения и мой помощник). Там же, в Институте, я познакомился с Лобановым Володей, Макаровым Володей, Пузыревым Валерием Павловичем, Прядухиным Юрием Ивановичем (главный нарколог области), Верой Тютриной (артистка)…

В то время часто по телевизору выступал профессор Красик Евсей Давидович. Люди моего возраста наверняка помнят его лекции: это был настоящий «борец» с алкоголизмом.

В психиатрической больнице была кафедра мединститута, которой заведовал Евсей Давидович. Однажды довольно поздним вечером я шел к автобусной остановке. Меня остановила уборщица, попросила помочь. Захожу – а там пьяный Евсей Давидович лежит на полу, обессиленный «борьбой» с алкоголем. Уборщица попросила положить его на диван. Вес его был не меньше ста килограммов. Я попробовал его тащить, взяв под мышки, но было очень неудобно. Тогда я стал тащить его за ноги через порог. А порог был приличный, и голова его сильно ударилась об пол. Я испугался, но пульс прощупывался, да и дыхание было шумным.

В общем, уложил я его на диван.

В обед следующего дня я увидел Евсея Давидовича и поинтересовался:

– Как Ваша голова?

А он мне:

– Вчера стукнулся об стол. А ты откуда знаешь?

– Вы бы лучше не по телевизору призывали бросить пить, а сами бросили бы… Я Вас вчера на диван затаскивал.

– Ладно, не болтай.

– А Вы тогда не выступайте больше…

А однажды Красик принес припаять застежку медали «Заслуженный врач». В это время ко мне приходит Саша – сантехник, двадцать лет отсидевший в тюрьме. У нас с ним отношения были лучше, чем с Красиком. Саша, конечно, с прошлым, но если к нему относились, как к человеку, то и он вел себя, как человек.

Он увидел у меня на столе медаль и попросил поносить. Дал я ему на два дня. Мужик, а как ребенок. Думаю, и так мало хорошего видел, пусть покрасуется.

Не прошло двух часов, как Евсей Давидович залетает ко мне в кабинет:

– Где моя медаль?

Вижу, что уже все знает.

– Евсей Давидович, я дал Саше поносить, через два дня отдам.

– Ты что? Мою медаль, заслуженного человека – уголовнику?! Ты понимаешь, что ты плюешь мне в душу?!.

Я ему говорю:

– Не могу я забрать раньше: обещал ему два дня – пусть поносит, приятно ему. Вы же психолог! Дайте возможность получить человеку положительные эмоции…

Красик долго возмущался, кричал, но я не мог пойти к Саше и взять свое слово назад.

* * *

Мы, люди, интересные существа: часто говорим одно, думаем другое, а делаем третье, в зависимости от обстоятельств. Предположим, это можно понять и простить. Но если общественный деятель, чиновник или артист, как общественное лицо, говорит одно, а делает другое – он у меня не вызывает уважения, ибо вводит людей в заблуждение. И чем выше чин, тем более преступно такое поведение. Поэтому Красика я не уважал, а Сашу – уважал.

Однажды мне надо было пробить отверстие через стену нашего здания. Толщина стены – около 70 сантиметров, строилась она еще в царское время. Саша согласился пробить отверстие за три рубля, Мальков больше не обещал.

Саша пробивал отверстие восемь дней, потратив свои деньги на победитовые сверла (пять рублей) и приложив огромные усилия, но задачу выполнил.

Я попросил у Малькова дополнительную оплату. Тот ответил, что попробует решить вопрос. Я пришел к Саше, предложил подождать оплату, а тот – ни в какую. Говорит:

– Я обещал за три рубля. Денег не возьму.

И не взял…

Юрий Иванович Прядухин сам по молодости выпивал, а потом создал наркологическую службу в области, открыл диспансер. Лигачеву докладывал о создании службы ровно 15 минут – и получил разрешение.

Интересный был человек. Уж не знаю, что сейчас происходит с лечением в диспансере. Что я вижу, так это то, как там собирают деньги с водителей, чтобы они смогли получить права. Зачем? Особенно справки о том, что вы психически здоровы? Есть же базы данных на психически больных людей – смотрите и выдавайте права! Так нет, вымогают у людей деньги ни за что!

Как-то меня в банке попросили взять такую справку (я не водитель, потому и не знал). Прихожу в диспансер на улице Яковлева, очередь – человек семьдесят. Заплатил порядка двухсот рублей, жду своей очереди. Захожу. За компьютером сидит симпатичная женщина в белом халате. Отрывает взгляд от экрана, берет квитанцию и задает вопрос:

– Головой не ударялись?

– А Вы, женщина, психически нормальная? – задаю я встречный вопрос.

Она вскинула брови:

– Вы в своем уме?

– Я-то – в своем. А Вы? Я прихожу за справкой, что я не псих. Правильно? А Вы спрашиваете, ударялся ли я головой. Мне же справка нужна! И если я нормальный человек, то никогда не скажу, даже если ударился бы. Поэтому – это у Вас что-то с психикой или, по крайней мере, с логикой. У вас же в базе данных нет моей фамилии, на учете в психиатрических заведениях я не состою, а посему выписывайте справку… И признайтесь мне, что вы воруете у людей деньги, больше того – вы грабите народ!

Еще курьезней был случай на каком-то юбилее психиатрической больницы. Там были серьезные гости, даже главный психиатр России – Сергей Викторович Ковалев. Меня, как технического работника, обязали заниматься техникой для демонстрации фильмов, слайдов.

Я подготовил аппаратуру. Хожу, смотрю на девушек больше, чем на их работы. Вдруг мое внимание привлекла диссертация по исследованию алкоголизма в Стрежевом; замечаю, что выборка на сто тысяч населения – всего сто человек. И по результатам такого малого количества людей делаются серьезные выводы? Я стал девчонок критиковать, а они мне какие-то знаки подают. Но я уже разошелся, разбиваю научную работу в пух и прах – и вдруг слышу голос:

– А товарищ ученый говорит правильно. Чья это диссертация? Надо провести исследования на большем числе людей.

Говоривший подает мне руку:

– Ковалев.

Я не знал, что это – ведущий психиатр России. Подаю свою руку:

– Лушников.

– Странно, а мне Вас вчера не представляли. У Вас очень хорошие мысли. Выступаете сегодня?

– Нет, мне не дадут, – усмехнулся я и хотел отойти.

– Уверен: у Вас есть что сказать несмотря на то, что Вы молоды…

Но испортил все Балашов Петр Прокопьевич, главный врач клиники. Подскочил ко мне и довольно грубо прервал беседу «ученых»:

– У тебя аппаратура готова?..

XVIII

В лабораторию генетики, где работали молодые ученые Гуткевич Евгений и Сергей Карась, мы получили хроматографическое оборудование, но не могли его запустить, так как не хватало деталей на 2,5 тысячи долларов. Через Академию запчасти можно было получить только через два года, а система уж очень нужна была ученым. Выхода не было.

Однако выход нашелся. Я написал письмо шведской фирме, производителю хроматографа. В письме я расхвалил оборудование фирмы, указав на отличные характеристики. Татьяна Заворотняя, мой боевой помощник, еще смеялась, что после таких слов нам и сам хроматограф пришлют. Но я просил бесплатно, поскольку денег никто дать не мог.

Письмо я отвез в Москву, на выставку, вручил представителю фирмы. Они взяли письмо, взяли мои орешки, угостили меня виски, и на этом мы расстались. Буквально через два месяца в Институт пришла посылка с нужными деталями! Фантастика! Сам до сих пор удивляюсь. Парни из генетики в тот же день сами запустили систему, а меня на следующий день вызвали в КГБ: за что и как я получил посылку из-за границы, из западной страны? Написал все, как есть, кроме выпивки.

Затем меня снова вызвали. Но сначала я поговорил с Потаповым, рассказал ему, как все было. Он спросил:

– Оборудование работает?

– Да, – отвечал я.

– Ну и не ходи никуда.

И чекисты отстали.

Как выяснилось позже, Потапов позвонил Лигачеву, а тот – в КГБ. Видимо, раньше слово члена ЦК, первого лица области Лигачева Егора Кузьмича, было сильнее мнения местного КГБ.

XIX

Чуть не пропустил одно знаменательное событие. Прошло всего месяцев шесть с начала работы, как меня вызывает Мальков. Захожу, здороваюсь. Он протягивает чистый лист и ручку.

– Сергей, пиши заявление на квартиру. На имя Потапова, – произнес он буднично.

– На какую квартиру? – не верил я своим ушам.

– Пиши на «трешку», у тебя же двое детей.

Смотрю: вроде не шутит. Пишу молча.

– Ну вот, отлично. Пока не поздравляю, но, думаю, если Потапов сказал, то сделает. А я – только «за» двумя руками.

Через три дня я получил ордер. Чудеса в моей жизни продолжались. Мы въехали в трехкомнатную квартиру на седьмом этаже. Она была огромная, практически пустая, потому что скарба почти не было. Но ребятишкам было просторно, и они бегали по комнатам с удовольствием, не запинаясь: мебели никакой не было, кроме одного шкафа…

Тогда меня брали сомнения: а правильно ли я сделал, что взял такой подарок, ведь кто-то из стоявших в очереди не получил квартиру, и до сих пор нет-нет да сверлит эта мысль. Тогда я не знал, что через четыре года передо мной будет стоять такой же выбор, как у Потапова в отношении квартиры для меня, только уже в отношении Толи Горбунова…

XX

До переезда в новую квартиру у нас на улице Герцена во дворе появилась белая крыса. Красивое существо. Я почти приручил ее, подкармливая не только хлебом, но и мясом. Она даже заходила к нам в сени. Спальня у нас была небольшой, а кухня находилась в комнате. И вот однажды просыпаемся мы от шума: в комнате кто-то скидывал все на пол. Ну, думаю, опять пьяный зашел по ошибке (дверь я часто не закрывал, и один раз забрел пьяный мужик, до пяти утра сидел со мной, жаловался на жизнь). Встаю, смотрю: все крупы на полу, мешки прогрызены, и крысы разбегаются по углам. Моя белая красавица, видимо, влюбилась в серое существо и нарожала потомство.

В общем, в доме началась веселая жизнь. А крысы еще только начинали размножаться! И когда я однажды увидел крысу возле маленькой дочурки на кровати, то решил бороться с этими умными животными. Когда-то в научной библиотеке я обнаружил, что патентов по ловле крыс в мире было около 11 тысяч. Раз столько патентов, значит, ничего путного не придумали. Решил думать сам. Придумал свое устройство: взял железное ведро, сделал с двух сторон отверстия для толстой проволоки, к которой прикрепил круг – так, чтобы он свободно крутился в ведре. С одного края круга прибил кусок сала, а в ведро налил воды, чтобы оно было заполнено на одну треть. В воду какой-то порошок бросил (яд какой-то, не помню, какой именно). Рядом с ведром поставил стул.

Легли спать. Мне не спится. Слышу: плюх, царапание, опять плюх, царапание и опять плюх… То есть крыса прыгала на кусок сала, круг начинал вращаться, и крыса слетала в ведро. Правда, некоторые успевали выскочить, видимо, зацепившись за сало.

В первую ночь улов был отличный – 13 крыс и 15 мышей. Во вторую ночь – 7 крыс и 14 мышей. В третий день – 3 крысы и 10 мышей. А с пятого дня крыс в ловушке не стало. Все-таки умные эти крысы! Тогда я начал менять место для ведра и прикорм – они снова попадались.

Так или иначе, но нашествия больше не было, хотя полностью, конечно, крысы не вывелись.

Умные животные! Недаром люди над ними эксперименты проводят…

У нас в институте этого добра было много: целая комната располагалась в подвале. Запомнился мне один очень интересный эксперимент. У крыс убрали воду, налили разведенный спирт. Они, бедные, подходят, ткнут мордой – отскочат, а пить-то хочется, и начинают пить. В среднем, крыса рожает 14 крысят. Так вот: первое поколение от крыс-алкоголиков было уже не 14, а 8 крысят, причем, как правило, один из них – мертвый. Второе поколение крыс-алкоголиков рожает уже 6 крысят, два из которых могут быть мертвыми. И к 3-4-му поколению уже нет ни одного крысенка, или они рождаются мертвыми. Но что интересно: если в третьем поколении крысе-алкоголику поставить воду и спирт, она начнет пить воду! Вот бы человек так мог!..

XXI

После переезда в новую трехкомнатную квартиру у меня гостила сестра Ольга. Вот как она вспоминает начало 1982 года: «Весна 1982 года выдалась теплой и радостной, так как приближался второй мой отпуск. Работала я после окончания техникума в Уссурийском Госбанке. Несмотря на маленькую зарплату в 120 рублей, смогла скопить немного денег и взять билет на самолет в Томск, хотела повидаться с братом. Эта была моя первая поездка на самолете, и я ждала отпуск с нетерпением, в предвкушении.

Прямого рейса до Томска не было, летела с пересадкой в Чите. Обратный билет был взят тоже до Читы: хотелось остаток отпуска провести в Чернышевске, у своих родителей.

Сергей встретил меня в аэропорту и привез в свою новую квартиру. Квартира была большая, трехкомнатная, новой планировки. До этого момента я таких не видела. Посреди комнаты стоял большой стол и лавки: накануне отмечали новоселье. Дети Сергея радостно бегали по комнатам, жена Надя – в семейных заботах.

Не помню, сколько я пробыла в Томске. Но как-то Сергей пришел с работы и объявил, что едет в командировку в Москву и предложил мне ехать с ним. О чудо! Нежданно-негаданно я лечу вместе с братом в столицу! Но накануне вышла маленькая неприятность. После таяния снега в Томске были огромные лужи. Я возвращалась домой, и проезжающая машина окатила меня грязью… Мой новый белый плащ на утепленной подстежке превратился невесть во что! Всю ночь мы с Надей мыли, чистили, сушили утюгом… И вот на следующий день мы с Сергеем – в Москве!

Первым делом поехали в Кардиологический институт (по работе Сергея). А потом – на квартиру к бабушке, где Сергей останавливался не в первый раз. Место нашей «дислокации» находилось где-то на окраине Москвы.

Сначала на метро добирались, а потом, выстояв очередь, еще и на маршрутке.

Сергей приехал по делам, поэтому встречались с ним мы только вечерами, которые проводили в театрах. Сразу купили билеты в театр на Таганке на спектакль «Павшие и живые». Этот театр поразил меня своей непохожестью ни на какой другой – и своим видом, и постановкой. Сразу столько звезд на одной сцене: Валерий Золотухин, Борис Хмельницкий (кстати, уроженец Уссурийска) и другие!

Следующий поход был в Малый театр. Это классический театр. Мы ожидали «Поднятой целины» Шолохова, а оказались на «Целине» Брежнева: когда брали билеты в театральном киоске на все дни, в суматохе не разобрались, какая «Целина»… И поспать неудобно, и выйти нельзя. Зато побывали в Малом театре.

Следующая наша «вылазка» была в Кремлевский Дворец. Смотрели «Травиату» Джузеппе Верди. Очень понравилась. Это была первая опера в моей жизни. Поразил масштаб зрелища, костюмы.

А днем, купив карту метро, я ездила по Москве, любовалась достопримечательностями. Не помню, сколько дней мы пробыли в Москве, но посмотрела я много. Была в Третьяковской галерее и Пушкинском музее, в панораме Бородинской битвы и на ВДНХ. Вместе с Сергеем ездили на Ваганьковское кладбище, на могилу В. Высоцкого, которая находится рядом с церковью. Со дня смерти тогда еще и года не прошло. Могила утопала в живых цветах. Время было перед Пасхой, и церковь была особенно нарядной, смотрелась богаче, чем столичные, виденные мной ранее…

И еще я посетила два рядом стоящих магазина – польский и югославский, если мне не изменяет память. Один назывался «Ванда», второй – не помню как. Там я прикупила модненьких вещичек и духи с символическим названием «Не может быть». Может, может… Уж я-то знаю: чудеса случаются!

* * *

Кстати сказать, сам я очень люблю Москву. Часто провинциалы ее ругают, но, что любопытно, изо всех сил пытаются пробраться в нее, словно магнитом тянущую всех и вся. Я люблю столичные улочки, особенно в пределах Садового кольца, где сами названия улиц вызывают море эмоций и чувств. Я люблю москвичей, особенно коренных, преимущественно заводских, по нескольку поколений проработавших на заводах типа «Красный пролетарий», МЗКРС (которого уже нет), «Знамя труда». Люблю интеллигенцию – тихую, думающую. Мне нравится общаться с интеллигентами старой закваски. Меня тянет в Москву сумасшедший темп ее жизни, мне нравятся ее театры и поэты, Кремль и соборы, парки и выставки. Люблю столицу: здесь мне кажется, что я прикасаюсь к чему-то грандиозному и великому. Здесь я чувствую себя маленьким винтиком огромного двигателя жизненной карусели.

Привычная толчея народа мне даже приятна, московский темп жизни мне нравится, поэтому и в метро я всегда чувствовал себя как рыба в воде. Свист приближающего поезда, стук открывающихся дверей – и я в самой гуще толпы. Сидеть не люблю, поэтому всегда ездил стоя.

В одну из командировок я успел сходить на три спектакля. Лучшим был «Декамерон» в театре Моссовета, где на сцене блистали Ростислав Плятт и Маргарита Терехова. После такой игры хотелось хотя бы раз в жизни сыграть в театре…

XXII

В том же 1982 году меня направили на повышение квалификации в Ленинград – в Институт медицинской техники и методов управления (ЛИМТУ). Из Томска мы поехали с Володей Ефановым, который работал в Онкоцентре.

Ленинград был другим городом, не совсем советским, с европейской архитектурой, красивыми парками и дворцами.

Меня поражали некоторые вещи. Например, возле ЛЭМЗа (Ленинградский электромеханический завод) стоял пивной киоск, и рабочие могли выпить кружку пива перед работой. А ведь это был наполовину оборонный завод! Кроме того, в городе было много рюмочных, и все было культурно и цивилизованно. Ничего подобного в других городах России не было.

Да и дух был более свободный.

Недаром же первое выступление французского ансамбля «Спейс» в СССР прошло именно в Ленинграде.

ЛИМТУ располагал несколькими корпусами. И прекрасными преподавателями. Один только профессор Расцветаев чего стоил! Прекрасный знаток человеческого организма, он говорил то, о чем многие молчали. К примеру, советовал перед полетом на самолете выпивать 50 граммов коньяка, особенно если летаешь часто: так уменьшается воздействие радиации.

В нашей группе были люди из разных республик. Мы с Володей жили в комнате с двумя узбеками – начальниками Медтехники из Ферганы и Бухары. Нам повезло с ними, так как они очень вкусно готовили плов и шурпу, не то, что мы с Володей на скорую руку варили сосиски или картошку.

Во время командировки я объездил все парки и дворцы: сидел в липовой роще парка в Павлово, где любила бывать Ахматова; греб на лодке, соревнуясь с утками, к беседке Венеры на озере в Гатчинском парке, где царские особы объяснялись в любви; обливал лицо водой Петергофского фонтана, золотого красавца; плавал на лодке в озере Ломоносовского парка; гулял ночью по парку в Пушкине.

В Пушкине я наконец понял фразу А. Райкина «в Греческом зале». Я познакомился с экскурсоводами, и они пригласили меня вечером в Греческий зал, где для иностранцев проходили концерты, предупредили, чтобы я ни с кем не разговаривал, не выдавая русского. Одно отделение я прослушал, но потом пришлось убегать, так как один из посетителей решил обменяться со мной впечатлениями.

В Ломоносове мне разрешили посидеть в кресле Петра III, за что девчонкам-экскурсоводам попало.

Произвел на меня впечатление романс в Юсуповском дворце. Это нужно слышать: акустика изумительная! Потом я шел по коридору к выходу и представлял бегущего истекающего кровью Распутина. Что ни здание – то красота и история!

Не мог не сходить в музей Пушкина и Достоевского. В музей Достоевского я попал с группой иностранцев. Нижний зал, экскурсовод рассказывает: играл в карты; идем дальше, я узнаю, что любил он женщин. Поднимаемся на второй этаж, в кабинет. Посередине – стол, а на нем пепельница и папиросы (до сих пор белые, не пожелтели): курил много, не меньше пачки в день.

Посетил два спектакля в театре Ленсовета: «Укрощение строптивой» Шекспира (в ролях Фрейндлих и Боярский) и «Кошка на раскаленной крыше» Уильямса. Затем – поход в Большой драматический театр им. Г. А. Товстоногова. Это только часть того, что я видел, но с тех пор Ленинград остался близким и сказочным. Все программки театров и билеты я привозил Суздальскому, который говорил, что не слышал, чтобы кто-то из Томска посмотрел больше спектаклей театров Москвы и Питера.

Как я умудрился взять билет на французский ансамбль «Спейс», не помню, зато как проснулся на нем – помню. Проснулся от ударов по голове ногой. Первый ансамбль со световыми эффектами, лазерными лучами – все прыгали. А я спал… Пришлось встать. Хорошо, что поднялся, больше не били…

Несмотря на переезд в новую квартиру, особой радости я не испытывал, хотя и выполнил все основные задачи как по закупке оборудования, так и по его запуску. Дело в том, что я стал брать алкоголиков из третьего наркологического отделения на трудотерапию к себе в отдел. Многие соглашались у меня работать. Однако это оказалось очень хлопотным делом, требующим большой ответственности и постоянных забот.

Вскоре в моем отделе оказались два ярких человека: Слава Розанов и Володя Макаров. Слава в скором времени стал обслуживать все мелкие приборы. Это был высокий красивый мужчина лет на семь старше меня. Он говорил, что он внук философа В. В. Розанова. Он был интересен, мил и ласков, как и его дед. Женщины любили Славу за красивые ухаживания. С нами в отделе он ожил, хотя и срывался пару раз.

Макарова Володю я привлек для ремонта немецкого энцефалографа, где-то взятого без схем и в нерабочем состоянии. Володя починил его и покинул клинику, но связь с ним была постоянная – до самой его кончины. Сразу отмечу, что я и жену ему нашел – Надежду, хорошую женщину, отличную мать, с крепким характером. Так что пить ему больше не давали.

XXIII

Позднее, уже после увольнения, мы жили в двухкомнатной квартире хрущевской постройки (на нее мы обменяли нашу трехкомнатную). Сейчас часто смеются над таким жильем, но все меняется со временем. В то время, в 70-х годах, проблема жилья отчасти была решена. А разве баллистические ракеты помогли массовому строительству жилья?

К 70-м годам было построено в стране большое количество шахт для ракет. Чтобы обеспечить строительство шахт, по стране настроили десятки мощных цементных, кирпичных заводов. Когда гонка приостановилась, мощности строительной индустрии решили направить на строительство жилья. Это, возможно, было главным делом Хрущева…

Сын Валера пошел в школу, потому что детский сад он не любил. Начал учиться в школе № 32 с шести лет. Весь первый класс просидел скучая, не получая ничего нового. Дочка Поля ходила в садик, что на улице Усова. Все было рядом.

Дочь и привела нам друзей Гуриных – Галю и Сергея с их детьми Тимкой и Юлей, а также Ташлыкову Лиду и ее сына Сашу.

Они жили рядом, через дорогу, и мы частенько стали встречаться. Ребятишки играли во дворе, забегая домой перекусить. А Поля с Сашей были «не разлей вода» и часто убегали со двора, а мы потом искали их по всей округе.

Несколько лет дружбы не прошли даром: с Гуриными мы встречаемся и по сей день. Галя – «божий одуванчик», с доброй улыбкой и добрым сердцем. Сергей – умный юморист, инженер и отличный программист. Многие в Томске знали театр Захарова, но мало кто знает, что системой движения кукол театр обязан Сергею: он разрабатывал и изготавливал ее безвозмездно.

Юля – филолог, работает в медицинском институте, борясь за качество русского языка. Тимоха – программист, помогает отцу. А Ташлыков Саша обучает студентов.

Приезжая из командировок, я всегда привозил конфеты (московскую карамель), колбасу, фрукты. Для ребятишек это был праздник. В целом же питание было простое: супы (в основном щи, борщ), много картошки, худые курицы, разные вкусные соленья (капуста, огурцы) и, конечно, местные ягоды (брусника, клюква, черника).

Вспоминается знаменитый «ягодный поезд» Томск– Белый Яр. Полные вагоны мужиков с рюкзаками и коробами.

За черникой ездили до Сайги, за брусникой – до Ягодного. Колонны заготовителей разбредались по тайге, а к поезду возвращались с добычей в два-три ведра.

Ездили и шишковать на «41-й километр», в Плотникове, лазили по кедрам, сбивая шишки палкой или тряся ветки. Потом шелушили их на бревне с зазубринами, привозя домой уже орехи. Помню, что иногда съедали орешки мешками. Иногда дома стоял мешок, и мы щелкали орехи непрерывно. Один раз я ездил в Плотникове с Валерой, он собирал шишки внизу, под кедром.

Как-то я привез железную дорогу – хорошую немецкую игрушку, с бегающим паровозом и станцией. Прослужила долго. Еще была игрушка нашего приборного завода «За рулем», эта игрушка отгружалась на продажу десятками тысяч по стране. И настольный хоккей, футбол – неплохие были игрушки. Поле покупали кукол и кухонные игрушечные принадлежности, а также кассу, чтобы она играла в продавца (как будто чувствовали, что половина народа скоро будет работать продавцами).

Иногда в командировках в Москве я покупал бутылочку вина – грузинского или венгерского.

Был у меня такой случай. Купил я бутылочку вина домой. И вдруг вечером, часов в восемь, ко мне в гостиницу заваливает абхазец:

– Франкопуло Харлампий, – подает мне руку.

И говорит:

– Может, за знакомство?

Я вытаскиваю бутылочку из чемодана, а он говорит:

– Нет, давай в ресторан поедем.

– У меня нет денег на ресторан, – говорю я (и это было правдой).

– Какие проблемы?! – восклицает мой новоиспеченный друг. – Знаешь, где ресторан?

– В центр надо ехать, – отвечаю я.

– Так едем, чего ждать?

И вот выходим мы на Тверской бульвар, а напротив – ресторан «Минск». Мы перешли через дорогу и стали стучать в ресторан, на двери которого висела табличка «Спецобслуживание». Пять рублей – швейцару, и мы оказались за столиком, напротив которого немцы что-то праздновали. Посидели славно, душевно. Харлампий работал каменщиком, зарабатывал до 500 рублей и все удивлялся, что моя зарплата такая маленькая. Зазывал меня к себе помощником работать, 300 рублей зарплату предлагал (потом еще несколько писем писал из Сухуми).

И вот он мне поведал свою историю. У отца их было трое сыновей, мать умерла, когда они были маленькие. Они ее не помнили, но на могилу ходили всегда. Так сложилась жизнь, что двое – он и один из братьев – сидели за хулиганство. Потом усердно работал. И однажды на каком-то семейном празднике его родной дядя спьяну спросил его:

– А ты мать хотел бы увидеть?

Харлампий глаза вытаращил:

– Так мы недавно на могиле были…

– Да нет, живую мать?

Харлампий его за грудки схватил: дескать, за шутки зашибу. И тот рассказал, что у них во время войны был раненый русский офицер на излечении, вот с ним-то и уехала мать в Днепропетровск, а детей оставила отцу…

И Харлампий во что бы то ни стало решил найти мать. Сам не знал зачем, но посмотреть в глаза хотелось. И нашел. Познакомился с ее сыном Сергеем и через него вошел в их дом. Сидели за столом, пили вино абхазское. Харлампий был вне себя от гнева, видя любовь матери к Сергею, к новому мужу, едва сдерживал себя…

Постелили ему на диване. Все легли спать, а мать мыла посуду на кухне. Он встал, зашел на кухню и сказал по-абхазски:

– Мамо…

Она уронила тарелку:

– Сынок, прости!

И Харлампий сказал, чтобы она завтра же рассказала сыну Сергею, что бросила своих сыновей… А ночью встал и ушел. А потом они снова приезжали на ее могилу и клали цветы…

Он растрогался:

– Никому не рассказывал, а тебе, Серега, рассказал.

С одной стороны, мне было жалко его, а с другой стороны, он поступил по-мужски.

Так я и сказал ему…

XXIV

Надо упомянуть, что мы не только работали в Институте – мы также помогали сельскому хозяйству.

Однажды косили сено в районе Наумовки, где наиболее распространены клещи. (Думаю, какую-то роль в этом играет загрязнение территории радиоактивными веществами. Эту закономерность я не раз наблюдал: где больше загрязнений, там больше клещей. Как будто природа ими старается защитить себя от нас…) Однажды я принес домой 13 клещей, уже впившихся в тело. Пришлось давить бедных, но сытых клещиков. В детстве (а в Забайкалье уже тогда их было много) их называли «карпитки». Что интересно, энцефалита в деревнях не было. Может, из-за того, что дети и взрослые пили парное молоко, а оно в течение трех минут сохраняет иммунный ответ.

А однажды на сенокосе я случайно вонзил косу Татьяне Заворотней в ногу. Хлынула кровища, но, на наше счастье, были задеты только мягкие ткани и рядом оказались врачи. Рану перевязали, и Татьяна еще работала.

А как-то собирали картошку. Наша бригада с генетиками работала отлично, а в перерыв сели играть в карты.

И Потапов выгнал нас четверых. Пока ехали домой на попутке, генетики обсуждали, как повиниться перед Потаповым. Я им говорю: «Да забудет он! И мы ни в чем не виноваты: в перерыв играли…»

Но они переживали до самого конца пути, а назавтра снова поехали – и без всяких проблем…

XXV

Я проработал в Институте до 1983 года.

В конце 1983 года на планерке у Семке профессор Васильева предложила мой отдел переселить в подвал: дескать, во всех медицинских институтах они в подвалах, а у нас занимают две комнаты на втором этаже. Семке ничего не сказал, а я возмутился. Я остался поговорить с директором, но ничего вразумительного он не ответил. Я пошел к Малькову, тот тоже сходил к директору – бесполезно. Мальков собирался уходить: свое дело (постройку гаражей) он закончил и искал новое место. Все взвесив, я подал заявление об уходе.

Две недели проходит, все молчат. Вдруг звонок: меня вызывал к себе Потапов. В назначенное время я был на месте. Жду десять, пятнадцать минут. Говорю секретарю:

– Пятнадцать минут прошло, я поехал.

Она мне отвечает:

– Там второй секретарь обкома Слезко, придется подождать.

Но я ушел: не в моих правилах ждать долго…

На работу я больше не вышел. Снова окунулся в обычную жизнь.

Работа в НИИ психического здоровья дала мне уверенность в том, что все мне по плечу. Я работал с человеком, который в небольшом городе создал пять центров АМН. Я видел, как он пахал, работал вместе с другими в непростых условиях, учился многому на ходу, Я научился преодолевать трудности.

О Потапове, о работе с ним у меня сохранились самые лучшие воспоминания. Да, бывало всякое, но в последний год мне казалось, что он меня даже любил. Помню, как его дочь Вика вытащила меня в магазин «Будапешт» и купила мне рубашку, простояв в очереди почти два часа. Но все это было в 1983 году, перед моим уходом. Такая энергия, такая целеустремленность была еще у одного томича – Виктора Гюнтера (ученого-радиотехника, первого гендиректора и главного конструктора ЗАО «Микран»), ну и, наверное, у Лигачева.

С другой стороны, мне уже было тесно в этой деятельности, да и работа пошла рутинная, неинтересная. Хотелось чего-то нового, неизведанного. Конечно, хорошо было бы поговорить с Потаповым, тем более что он имел планы в отношении меня, но принципиальность иногда делает свое разрушительное дело.

В любом случае, из Института я вынес множество знаний. Из моей крови Гуткевич Е. уже тогда выделял стволовые клетки. Я получил знания в области психологии, психиатрии, сведения о сложности процессов в нашем мозге. Я видел больных, которые в шахматах ставили мат профессорам на двенадцатом ходу, сам работал с больными…

Я отдал огромную часть сил Институту, работая иногда по восемнадцать часов в сутки. В одних только командировках провел полгода! Выполнил все, что от меня ждали и чего не ожидали. Принес в институт запчастей не на одну сотню рублей из своих кровных денег. Но и получил многое, главное – уверенность в том, что нет невыполнимых задач…

XXVI

В вычислительный центр «Сельхозтехника» я попал благодаря информации от жены, которая в тот момент работала в бюро по трудоустройству, что располагалось в пятиэтажке возле кинотеатра «Октябрь». К этому времени мы переехали из трехкомнатной в двухкомнатную квартиру на улице Студенческой, так как рядом с ней было все необходимое для детей и жены.

ВЦ возглавлял Виктор Николаевич Вострецов – уверенный в себе и энергичный молодой человек. Должность главного инженера, на которую я претендовал, не получила подтверждения. Вострецов предложил поработать на испытательном сроке, но не главным инженером, а начальником отдела вычислительной техники. Зарплата составляла 160 рублей, несколько человек находились у меня в подчинении. Он добавил, что если машины через полгода будут в среднем работать не менее 19 часов в сутки, то тогда он сделает меня главным инженером.

Я согласился, хотя главным инженером работать было проще, а так основная задача всей технической службы ложилась на начальника отдела машин.

Главным инженером оказался Махтодуй – худой и легкий на подъем дядька. Я еще тогда засомневался в обещаниях Вострецова сделать меня главным инженером, но привык верить.

Мне представили боевой коллектив: здесь работали Голиков, Сергей Ветошкин, Гриша Якушев, Галина Бартенева и Татьяна, фамилию которой, я, к сожалению, не помню.

Пошли с Махтодуем смотреть хозяйство. На первом этаже был зал около 200 квадратных метров, забитый электронными машинами ЕС-1022. Всего машин было три, каждая из которых размером представляла двадцатифутовый контейнер. Кроме них было семь дисководов размером со стиральную машину и восемь кассетных магнитофонов.

Я впервые увидел электронные машины ЕС -1022. Среднее время их работы составляло 17,2 часа. Через два дня я научился включать и выключать их, а это уже кое-что.

Ветошкин хорошо разбирался в магнитофонах, Гриша Якушев прыгал с парашютом, девчонки отлично справлялись с задачами дежурных, а Голиков немного знал внутренности сердца машин. Нашей ахиллесовой пятой были дисководы, работа с которыми требовала хороших знаний и умений. Большее количество простоев приходилось на их долю, поэтому я и начал их изучать. Через месяц я освоил принципы работы с дисководами и начал делиться знаниями с остальными. Помню, в самом начале дежурный Гриша прискакивал ночью, и я уезжал ремонтировать что-то.

Месяца через два коллектив сложился, все крутилось как надо. Ежедневная профилактика машин должна была занимать час. Это правило не выдерживалось, так как приоритет отдавали отделу эксплуатации. Я стал жестко придерживаться этого правила. Помню, как мы сцепились с начальником отдела внедрения Тамарой Дмитриевной Хапенковой, потому что она включала машины, а я их выключал. Но постепенно и этот вопрос решили.

Еще эти машины обслуживали специалисты «Сибирь-ЭВМкомплекса», которые проводили профилактику. Профилактика заканчивалась уничтожением лишних запасов спирта. Однажды наладчики остались допивать, а я уехал домой, попросив их закрыть склад и сдать ключ на вахту. Приезжаю, а ключа нет. Захожу на склад, они все лежат на столе, а один внизу валяется – картина маслом «После работы». Все бы ничего, но бутылка изопропилового спирта (яда) посередине стола, еще и открытая…

Я проверил у всех пульс – сердца бьются. Послал своих в магазин за кефиром и молоком. Бью по щекам Пашу, он очухивается и говорит: «Зажал шикарный спирт. Мы по одной шарахнули и в аут…». Врачи потом сказали, что если бы они трезвые его выпили, то точно бы коньки отбросили, а так я их хотя бы молоком и кефиром отпоил. Работа со спиртом оказалась вредной…

В ВЦ выделялись два человека: заместитель директора Валерий Васильевич Дворядкин – спокойный, рассудительный, умный, и Тамара Дмитриевна Хапенкова – цельная, жесткая, но справедливая женщина. Они определяли всю политику в разработке программ «Управление материально-техническим снабжением сельхозтехники». Программы внедрялись и работали.

Кое-что я взял от них, так как мы довольно часто разговаривали, я запоминал многие термины. Это потом пригодилось в последующей рабочей деятельности.

С ними у меня так и остались хорошие отношения по жизни.

Однажды в колхозе на сенокосе мы соревновались с Тамарой в косьбе. Три часа никто никому не уступал, поэтому решили объявить ничью. Упорная дама, недаром руководит фирмой и сейчас.

XXVII

Так как в штате были свободные вакансии, я привлек туда моего старого знакомого Володю Лобанова. Он ремонтировал электронные платы, которые являлись обменным фондом. С Володей, отличным инженером, меня еще не раз сведет судьба. Хочу отметить, что у него прекрасные жена и дети.

Где-то в то же время я познакомился с Володей Дениско, который работал в ТУСУРе на кафедре вместе с Усовым, кандидатом наук, который впоследствии станет прекрасным главным бухгалтером на заводе резиновой обуви. Володя был технарь до мозга костей, а в его комнате была всегда гора технических устройств.

С Ириной, женой, познакомился он оригинально. Та 31 декабря дежурила в составе группы добровольной народной дружины (ДНД) на стадионе «Труд», где народ катался на коньках. Стояла и мерзла, а потом решила зайти в сторожку, где дежурил Володя. Они разговорились, оказалось, что работают в одном институте. Вот так ДНД нашла для Иры мужа.

Сколько времени мы провели вместе – не сосчитать. Вокруг куча железа, Серега Шумилов, друзья, Высоцкий, стонущий с хрипотцой о жизни из черного ящика, самолетного магнитофона, где вместо ленты – проволока и чарки. Гений Высоцкого кричал о фальши, он чувствовал беду, он чувствовал бурю перемен. Мы были с ним солидарны.

Были еще гении социализма, такие как В. М. Шукшин, В. Г. Распутин, В. П. Астафьев, А. В. Вампилов, А. А. Вознесенский, Е. А. Евтушенко. Они чувствовали, что в обществе что-то не так и наполняли свои произведения тревогой за будущее страны.

А в стране уже звучало слово «перестройка». Тогда большинство людей нашей страны воспринимало его дословно. Это позже мы поняли, что перестройка превратилась в смену формации или, по сути, в переворот. Но до этого еще было далеко, хотя в партии пошло брожение. Даже в Томской области с отъездом Лигачева железная дисциплина начала ослабевать.

XVIII

Махтодуй был неплохим дядькой, шебутным. Мне было его жалко. Через шесть месяцев работы машины наши давали уже 22 часа непрерывной работы, поэтому в конце года я зашел к директору и напомнил о его обещании, но Вострецов начал юлить, может, боялся конкуренции, не знаю. В 1985 году я ушел.

Если считать по социалистическим нормам, то меня можно было отнести к летунам. Тогда не любили и подозрительно относились к людям, часто меняющим работу, но у меня не было комплексов по этому поводу. Я был готов на любую работу.

По странному совпадению роль руководителя нового предприятии начал 11.03 вместе с Горбачевым М. С., только тот стал Генеральным секретарем П,К КПСС. Почти 60 женщин смотрели на меня: кто с интересом, кто изучающе, а кто-то и равнодушно, но три пары глаз были мужскими – усмехающиеся Юры Вымятнина, открытые и готовые ко всему Федора Беляева, серьезные Анатолия Горбунова.

Тагиев представление закончил минуты через три и, пожелав успехов, укатил в управу. Я осмотрел свой кабинет: шкаф с бумагами, письменный стол с переговорным устройством «Псков», несколько стульев, стены, обшитые ДСП и покрытые лаком, – стандартное обустройство кабинета мелкого начальника советского периода.

Сел за стол, выдвинул ящики, но они оказались пустыми. На столе лежала небольшая стопка чистой бумаги и письменный прибор. На улице бушевало весеннее солнце, лучики которого еще не заглядывали ко мне, но уже подходили близко к окну.

В комнату влетела Ванда Ареханова, начальник цеха операторов, заполнив своим телом половину кабинета. «Да, такой бабе только надзирателем в концлагере или на лесоповале работать», – пронеслась мысль.

Высокая, ростом 185 сантиметров, дородная, так и хочется назвать ее детиной, она начала говорить о проблемах: «Нет запчастей к машинам, механики Юра и Федор пьют потихоньку, женщины опаздывают. Но мы с вами вместе наведем порядок!»

«Эх, ей бы автомат в руки», – юмор не покидал меня.

Слушать ее быстро надоело, поэтому я сказал, что мне надо поработать, хотя и не знал с чего начать. Когда Ванда ушла, я решил обойти свои владения. Предприятие не имело своих площадей, а арендовало их в строительном тресте ЖКХ по адресу Фрунзе, 111. Мы занимали половину первого этажа и часть подвала – там сидели механики и находился склад. Экономист с начальником цеха занимали одну комнату. Было еще три комнаты новой поросли программистов, которыми командовал Толя Горбунов. Я зашел к нему, мы немного пообщались. Хороший мужик, еще и земляк с Забайкалья. Ему, оказалось, в управлении обещали квартиру, поэтому он и работал здесь.

Из разговора я узнал, что многое непонятно: не было вычислительных машин, программное обеспечение разрабатывали в Кибернетическом центре ТПУ у Владимира Захаровича Ямпольского, а считать планировали на ВЦКП. Был такой вычислительный центр коллективного пользования, который по замыслу разработчиков автоматизированной системы управления (АСУ) Томской области должен был обсчитывать все задачи, включая АСУ городского хозяйства. ВЦКП располагался в управлении статистики, но, во-первых, мощности тех машин было недостаточно, во-вторых, не было надежной передачи данных, поэтому информацию готовили у себя, используя перфокарты и магнитные ленты. Прежде чем машина выдавала данные по одному дому, она считала 3–4 часа. Такая информация сильно опечалила.

Я пошел в цех операторов, которые в основном считали зарплату и материалы для всех предприятий ЖКХ, а также сторонних организаций. Этот блок работы не был убыточным, за него регулярно выплачивались деньги, но будущего у него не было. В цехе стоял непрерывным рокот клавиш: операторские пальцы летали быстрее пальчиков любых пианистов. Девчонки, не отрываясь от работы, успевали смотреть в мою сторону.

Я поговорил с мастером Маргаритой Краус, худой изнеможденной женщиной лет 40. Она мне понравилась знанием дела и спокойствием. Спросил про проблемы, но она не жаловалась. Поинтересовался, что с жильем. «На моей памяти не слышала», – она печально улыбнулась. А когда я сказал опрометчиво, что и этот вопрос будем решать, она ничего не ответила, лишь усмехнулась. Оказалось, что она живет с дочкой в квартире уже 15 лет и просвета в жизни не видит.

Еще понравилась Галя Шматова, толковая женщина. В общем, обе были хорошими специалистами.

Потом я спустился в подвал. Механики пили чай. Дали кружку и мне. Особых улучшений они не ждали, но на тот момент, как я понял по находящимся предметам в их комнате, они еще где-то подрабатывали. Я им сказал, что у меня простое условие: машины должны работать. А если им что-то надо, то мы все решим. В итоге мы пожали друг другу руки и разошлись почти друзьями.

Когда поднимался наверх, услышал громкую ругань Ванды в цехе. Не хотелось заходить, ибо не люблю крик и не уважаю кричащих начальников, но пришлось. Ванда отчитывала Ахметзянову, худую молодую девушку, за опоздание. Чтобы прекратить крики, попросил девушку зайти ко мне. Та пошла, за ней Ванда, но я ее остановил.

Сначала услышал от девушки историю о ее несчастной жизни, пьянстве мужа – в общем, выступил в роли священника на исповеди. Кое-как успокоил, поговорил с ней. Обещал подумать насчет мужа. Вдруг она стала жаловаться на Ванду, дескать, та ее шпионкой считает. Отослал, не поверил.

Моя демократичность сработала против меня. Ко мне потянулся женский народ с жалобами, будто политические противники двинули к правозащитнику. Пошел на второй день вниз к мужикам. Спрашиваю:

– Мужики, что у вас здесь происходит?

– Мы не ввязываемся в женские дела. Себе дороже.

Тогда устроил собрание и решил поговорить со всеми. Оказалось, Ванда почище надзирателя была. У нее были доносчики, которым многое прощалось. В общем, режим 36-го года в коммунальной квартире. Сижу, ушам не верю, а людей прорвало, да так, что не остановить. Принимаю решение уволить В. Ареханову за аморальное поведение на основании решения собрания. Слепили протокол, расписались, я ее уволил. На следующий день меня вызвали в райком партии. Второй секретарь спрашивает:

– Вы с какого года член партии?

– Я беспартийный.

– Что вы натворили? Вы, беспартийный, уволили единственного члена партии Ареханову?! Да еще и за аморальное поведение! Восстановите, срочно!

– Не могу, – говорю, протокол показываю, – все «за», а против коллектива за аморального человека не могу идти, да и авторитет партии тогда подорвем. Так мы очищаем предприятие от лишних людей. Вы можете ее и из партии выдворить…

На меня покричали, но отпустили, не добившись своего. В управлении меня лишили части квартальной премии. Еще и Старых отругали за то, что принял беспартийного, свободного от партии…

XXIX

От партийности освободился, начальником цеха сделал Галину Шматову и больше проблем не знал. Начал изучать экономику убыточного предприятия. Понял, что плановые убытки образовывались из-за отдела программистов. Чтобы компенсировать, начал искать новых клиентов для цеха. Кое-кого привлек, объем выполняемых работ увеличил уже через три месяца. Не стал брать инспектора отдела кадров, сам научился рисовать бумаги, а учет возложил на экономиста.

Пошел к Тропину насчет выделения жилья. А он сказал, что жилье будет, но только для программистов, дескать, что толку давать цеховым, если их скоро не будет. В очередности первой была Краус. Спорили долго, но договорились, что первую квартиру даем Горбунову, а потом уже Маргарите. Но как это донести? Проблема…

Ходил и размышлял, параллельно внедряя гибкий график работы. Теперь велся журнал, в который человек сам записывал время прибытия и убытия. Журнал был прошит, прошнурован и закреплен печатью. Чтобы работа не страдала, были ограничения: утром начало работы колебалось до часа, а общее время работы не должно было быть менее восьми часов. Сразу договорились, что если обнаружится три обмана, то систему свернем.

Сами женщины и отслеживали друг друга. Все были заинтересованы в такой системе, учитывая наличие детей, удаленность проживания и загруженность транспорта.

Тагиев, помню, вызвал:

– Ты что там придумал? Дисциплину угробишь, из-за этого народ разболтается. Никто не вводит такую систему.

– Ну вот и попробую, а закон позволяет, – в итоге оставил я систему, и она не подвела.

Людям нужно мало: чуть-чуть заботы и разговоров. А с женщинами после была только одна проблема – вежливо уйти от соблазнов, когда тебе признаются в любви. Вот это действительно проблема.

Разговор с Краус дался мне тяжело. Я ей прямо сказал, что у меня два пути: дать квартиру Толе, а потом ей, или уволиться, если она не согласится… Как она смотрела на меня! Ей хотелось что-то сказать, губы прыгали, но она их сжимала. Видел, что не верит. Встал, подошел и сказал:

– Даю слово, что в течение двух лет выбью тебе квартиру.

– Давайте, – она отказалась от квартиры.

Потом ко мне зашла Шматова:

– Что с Маргаритой, не знаете?

Я рассказал и попросил ее поддержать. Ей тоже дал обещание. Как-то брат жены Гриша назвал меня показушником. Тогда и вспомнил я его слова. Разумом понимал, что мое обещание почти невозможно исполнить, но вылетевшее слово всегда превращал в дело, ибо оно ставило цель, цена которой иногда неоправданно высока. «Показушник» должен был превратить показное в реальность, иначе он им точно становился.

Через полтора года Маргарита въехала в новую квартиру, а потом и Бахман. Позже другие люди тоже получили свои квартиры. Но именно после Маргариты мне стали верить, это дало мне крылья.

XXX

Моя зарплата с премиальными была около 200 рублей. С цехом все вопросы были решены, Шматова и Краус справлялись, но однажды произошло ЧП областного масштаба. При социализме зарплата выдавалась строго в определенные дни. Мы считали зарплату для более чем 25 тысяч человек. Перед расчетом зарплаты в цехе заболело около 10 человек, поэтому мы задержали зарплату водоканалу на один день. Утром я поехал в одну организацию, чтобы временно взять часть работников себе. В это время на мое предприятие приехал заместитель председателя облисполкома Николай Георгиевич Черкашин с Тагиевым и еще кучей народа и сразу начал кричать: «Вы что делаете? Где начальник?!»

Шматова хотела что-то сказать, но начальство продолжало ругать всех и вся. И вдруг встает оператор Светчикова и посылает всех троекратным матом. Их всех словно волной смыло…

Я приехал, а у меня в кабинете уже Рафаил сидел: «Я же предупреждал тебя о дисциплине?! Твои девки обматерили власть, да какую!»

Когда я узнал в чем дело, чуть не расхохотался. Маты Светчиковой приходилось слышать, женщина она боевая. Кое-как уговорил Тагиева уехать, а сам пошел в цех, снял пиджак и сел за машинку. Через два часа сел и мой главный инженер Владимир Иванович Иванов – белая кость, сын больших начальников, франт, недавно поступивший к нам. В общем, выскребались. А начальство еще долго помнило наше «гостеприимство», на что я замечал, что они сами виноваты, кричать надо было на меня, а не мешать работать людям.

Еще в организации был автомобиль (Москвич-412) с шикарным водителем Петром Серовым, который будет возить Славу Наговицына, когда тот взлетит до заместителя губернатора. Представьте: комсомольский работник, главный инженер на умирающем «Приборном», директор умершего завода «ТЗИА», создавшего убыточное производство овчин! И потом заместитель губернатора! Классическая карьера для дилетанта. Два срока руководил Бурятией. Тоже оставил ее в убытках!

Во втором квартале убытки у нас уменьшились, за что меня лишили 10 % премии! Удивительно? Ничего подобного, ибо так работает бюджетная дурная система. Если есть убытки, то на следующий год бюджет планируют больше. Но меня это не остановило, мне хотелось нормальной экономики хотя бы у себя. Хотелось сделать что-то, что мне под силу.

XXXI

Институт кибернетики ТПУ разработал много задач для предприятий ЖКХ, но они не могли были быть внедрены по разным причинам, поэтому еще до моего прихода А. Горбунов тянул резину, не подписывая их приемку.

Тогда руководство ТПУ пожаловалось председателю горисполкома Гончару и нас обоих уже вместе с руководителями предприятий пригласил градоначальник. Знаменитая речь была решающей: первую очередь АСУ Томской области мы приняли успешно, но она не заработала. Вторую очередь приняли, но она тоже не стала работать. Приняли третью очередь.

– Так, Морозко, расписывайся, – начальник Томскводоканала ставит подпись. – Якуба, давай, – начальник Спецавтохозяйства ставит подпись. – Так, Адаховский, – начальник ЖКХ города расписывается. И так далее. – Лушников?

– Я не могу подписать, – отвечаю.

– Ну и черт с тобой! Горбунов, давай.

– Начальник не подписывает, и я не могу, – отвечает Горбунов.

В итоге документ приняли, но без наших подписей. Особо наше мнение не учитывалось. Интересно, что у этой истории было продолжение. Когда пошли выборы депутатов в Верховный совет, то кто-то из депутатов инициировал суд в части разбазаривания бюджетных средств водоканалом и финансовых нарушений Институтом кибернетики ТПУ. Горбунова вызывали, он сказал, что мы не подписывали документ, и его отпустили.

А документацию на 117 задач мы с Толей сдали на макулатуру и получили за нее почти 200 рублей!

На следующий день на меня кричал Тропин, начальник управления, за порчу государственного имущества в особо крупных размерах. За это мне полагалась «премия» сроком в 14 лет в колонии строго режима. По его мнению, мне было пора начинать сушить сухари, так как послезавтра они собирались сдавать документы следователю. Сушить сухари я не пошел.

Ехал с Петей и слушал анекдоты в его исполнении, но не смеялся. Петр спросил:

– Попало?

– Нет, премию в размере 30 тысяч рублей выписать пообещали, – спокойно ответил я.

– Ого, неужели правда?

– Конечно! Посчитай 14 лет бесплатной кормежки и квартиры, именуемой нарами.

– За что?

– Вчера ЗИЛ грузил, так что может и тебе дадут, – я расхохотался. – Не дрейфь, Петя, прорвемся!

Но настроение было паршивое. Позвонил в аэропорт Тане Симаковой, кассиру, справился о билете в Москву. Билетов не было, но она обещала отложить, если бронь не используют.

Позвонил в главный вычислительный центр (ГВЦ) Ларину, начальнику, но он ничего не мог решить. Сказал, что надо идти к заместителю министра Иванову, а он поговорит с секретарем, чтобы та меня пропустила. «Готовься, больше 10 минут не будет», – сказал он.

Решение созрело: надо лететь в Москву.

Нет, не зря я подшутил над Лариным в Нижнем Новгороде. Через два месяца после вступления в должность ГВЦ собирал все ВЦ регионов в Горьком. Было совещание, много споров, а потом гулянка. Выпили все прилично. Ларин вспомнил, что он рыбак. Рядом была Волга, поэтому некоторые из нас пошли с ним на берег. Там, возле баржи, рыбачили два мужика: у одного купили удочку и дали ее начальнику. Ничего не клевало, начальник заскучал, а у нас была закуска, среди которой – большая селедка. Вот ее-то я и подцепил на удочку и нырнул в воду, пока мужики отвлекали начальника. Как он радовался! Но еще большие эмоции испытал, когда попробовал соленую рыбу. Потом удивлялся и хохотал так, что мы уже стали побаиваться за его здоровье. Так мы и подружились. Хороший был человек!

А Татьяна взяла билет, и я отправился в Москву. Ларин выполнил обещание: я попал к заместителю министра. К моему удивлению, он был в курсе проблемы и сказал, что решит вопрос. Спросил, что нужно, чтобы реальные программы были внедрены. Я сказал, что нужны собственные машины, например, СМ-4. Он позвонил куда-то и сказал, что решит и этот вопрос. В итоге выделили нам СМ-16.

Началась кропотливая работа над задачей «Расчеты квартиросъемщиками», по решению которой начался этап внедрения, по длительности превышающий время разработки. Надо было учить людей и преодолевать их немое сопротивление, которое появилось из-за распространенного мнения о том, что компьютеры всех заменят.

Главный инженер В. И. Иванов был представительным и аккуратным, ходил в костюме с галстуком. Он хорошо справлялся с задачами внешними, в частности, ездил осуществлять поставку вычислительных машин. С руководством у него всегда были хорошие отношения.

XXXII

В то время в Томске уже боролись с пьянством: закрылось большинство магазинов, на весь город осталось всего несколько, поэтому вы можете представить себе, какие были очереди. Нормальные люди стали, естественно, выпивать намного меньше. По себе скажу, что количество потребления алкоголя уменьшилось раза в три. Все праздники на работе были запрещены, а за распитие алкоголя наказывали.

Приближался Новый год в первый год моей работы. Ко мне подошли женщины с просьбой отметить праздник со спиртным. Предыдущего начальника Гартмана осудили на 300 рублей, потому что он пригласил программистов из Свердловска в ресторан, а чтобы оплатить ресторан, выписал материальную помощь на женщин из отдела программирования, которые, кстати, тоже были вместе с ним в заведении. После ресторана они написали на него жалобу.

Я не собирался поступать так, но нарушать сухой закон было опасно – я рисковал местом. К тому времени в большинстве я был уже уверен, к тому же лишний эксперимент не помешает. Но было одно условие: все приходят в костюмах. Я появился в костюме клоуна. Кому-то же надо потешать людей, а кто сделает это лучше, чем начальник?

В общем, это был один из лучших праздников! Танцы, песни, тосты сдружили нас за пять часов лучше, чем за месяц. Праздники нужны, вспомните хотя бы «Калину красную»! Праздник души необходим российскому человеку.

После праздника мы организовали развоз всех участников по домам. Что важно – пьяных не было.

На следующий день Тагиев спросил:

– Вы что, вчера отмечали Новый год?

– А как же, справили. Все-таки Новый год – один из лучших праздников, как и День Победы, – отвечаю.

– И сколько времени длился праздник?

– Часов шесть, немного, – я издевался, ожидая следующий вопрос.

– И что, без спиртного?

– Конечно! Как можно? Запрет же действует! – я откровенно обманывал своего непосредственного начальника.

Может, все именно так и было, коли начальство обратное не доказало?

XXXIII

В общем, фирма работала хорошо, и через полтора года мы стали прибыльным предприятием: разработали на персональном компьютере задачу для Облгаза по графикам заправки емкостей, которые питают газом дома в Томске, программы для Спецавтохозяйства, приступили к расчету зарплаты и ряду других задач.

Я обратился к управлению с просьбой расширить площадь, попросил, чтобы нам отдали весь первый этаж. Но вместо этого выяснилось, что нас вовсе хотят выселить, так как управляющий трестом договорился об этом с Гартунгом, председателем горисполкома. Я пришел к нему на прием, но меня не пустили, поэтому я прошел сам, мы резко поговорили, но в итоге он пообещал, что решит эту проблему. Однако, не особо ему доверяя, я пошел к управляющему треста Николаю Александровичу, а в приемной встретил его заместителя Геннадия Коновалова, который позже стал мэром Томска. Сказал ему, мол, что вы творите, а он мне посоветовал попросить взамен двухэтажное здание на углу Герцена и Тверской. Оно было в их собственности.

Я подумал, составил бумагу и направился к Тропину. Тот кивнул, что согласен и отправил меня к Гартунгу. Говорю ему, что все согласовано. Тот говорит, чтобы я пришел завтра, а я снова пошел к управляющему треста. Захожу и говорю:

– Николай Александрович, что за дела?

– Мне нужно все службы в одно здание перевести.

– Хорошо, – говорю, – а мне что делать?

– Найди что-нибудь подходящее, а город тебе даст – куда денется.

– А искать и среди твоих можно? Ты отдашь свои свободные площади?

– Если найдешь, отдам, – он был уверен, что я не знаю про то здание.

На следующий день я был у председателя горисполкома и сказал ему, что Николай Александрович согласен отдать нужное мне здание. Он поверил, не стал звонить, в итоге у меня оказалось постановление на передачу здания под мой контроль. Я пришел к Тропинину не один, а то ли со Старых, то ли с Коноваловым, то есть свидетель точно был. И говорю:

– Николай Александрович, спасибо! Хорошую идею подсказал вчера.

Тот, ничего не подозревая, улыбается:

– Да я рад помочь советом, зданий полно.

– Спасибо еще раз, нашел здание на Герцена, бывшее ваше.

Тот изменился в лице, голос приобрел железный оттенок:

– Нет, я то здание не отдам!

– Ты говорил: выбирай из тех, что найдешь, в том числе и из моих зданий?

– Говорил… Уже постановление сделал? – он понял, что проиграл.

– Да, сделал. Вот, – я протянул ему бумагу.

– Объегорил! Ладно, поздравляю, но, конечно, не ожидал…

Таку нас появилось свое здание, приемная, секретарь – в общем, всем места хватило. А прошло всего два года.

XXXIV

В Томске в то время запускали вторую очередь водозабора, так как город нуждался в дополнительном объеме чистой воды. Наш главный инженер Старых, зная, что у меня специальность радиотехника, включил меня в комиссию по вводу в эксплуатацию. Однако работа в комиссии закончилась после первого же заседания. Началось совещание, встал вопрос о сроках ввода в эксплуатацию. Второй секретарь обкома решил назначить его на 7 ноября 1985 года – все же любили в то время рапортовать в день социалистической революции. Я до этого немного изучил систему функционирования. Чтобы по проекту можно было брать воду со всех скважин равномерно, эти скважины должны были управляться телемеханикой, которая и регулировала их работу. А система телемеханики не была еще установлена, поэтому я и задал вопрос: «А как же с телемеханикой? Ее же не успеют запустить».

Старых сидел напротив. В какой-то момент я почувствовал, как он стукнул меня ногой. Этот жест мне стал непонятен, и я спросил снова.

Больше в комиссии я не работал.

XXXV

Люди говорят, что всегда есть выбор, но я часто не оставлял себе выбора, потому что язык работал быстрее аналитического центра головы. Часто даже возникала мысль, что мозг у меня в языке находится.

В 1986 году мы запустили программу «Расчеты с квартиросъемщиками», отдел ВЦ заработал.

ЭВМ СМ-1600 помогал запускать инженер ВЦ Валера Байраченко. Его начальником был капиталистического склада человек Агафонов, который, думаю, сейчас греет свое тело где-нибудь на Канарах…

Валера был отличным специалистом. Через пять лет он будет работать с нами, но уже в другой организации. Высокий и кудрявый, он всегда вызывал доверие, а это уже половина успеха. Сейчас он руководит небольшой фирмой.

С несколькими организациями велись переговоры (в основном Горбуновым), разрабатывались новые программы. В цеху было все хорошо, поэтому свободного времени стало много. Я стал захаживать на Фрунзе, 109 в пристройку на втором этаже, где располагался технический центр № 4 Новосибирского предприятия «Приборсервис», который занимался пусконаладкой станков с числовым программным управлением (ЧПУ). Там работал бывший пациент наркологического диспансера Володя Макаров.

Я смотрел и видел, что контора гибнет: с каждым месяцем и работы, и людей становилось все меньше. Руководил центром Володя Глухов, хороший специалист, но ему не удавалось остановить падение организации в яму. В 1986 году оставалось 17 человек, хотя средняя стоимость пусконаладки составляла 20 тысяч рублей (а это стоимость двух автомобилей). Средняя зарплата наладчиков составляла около 250–300 рублей, что было, безусловно, прилично, но разъездная работа значительно ограничивала круг претендентов. Спецы там были хорошие. А как иначе, когда в командировке ты можешь полагаться только на себя?

На общем фоне выделялись Макаров и Игорь Игнатович. В них обоих были мысли тактического и стратегического плана. Володя стал уговаривать меня перейти к ним и возглавить центр, но тогда я и не помышлял о переходе, хотя интерес уже был. Я знал всех наладчиков. Только вот Глухов меня недолюбливал, потому что Макаров при нем предлагал переход или критиковал начальника.

В конце 1986 года у меня впервые серьезно промелькнула мысль перейти к ним, хотя любому нормальному человеку она бы показалась абсурдной: перейти от руководителя предприятия на ступени две ниже, да еще и потерять в зарплате. Смысла вроде не было, но в ВЦ я заскучал, мог полдня заниматься другими делами, при том, что ВЦ работал.

В итоге я оставил ВЦ В. И. Иванову и ушел в ТЦ № 4, где на тот момент работало всего человек восемь. До сих пор я не понимаю своего перехода: то ли я идиот, то ли игрок. Да и Володя Глухов до конца своих дней ненавидел меня, даже говорил мне это в глаза на встрече наладчиков за три года до своей смерти. Совсем недавно я стоял у его гроба и думал и о переходе, и моей вине. Вот только в чем она, моя вина?

XXXVI

Повезли меня Анатолий Ильин и Володя Макаров в Новосибирск представлять начальству. Повезли с собой и протокол, в котором было сказано, что я избран собранием (перестройка давала такую возможность). Меня назначили, коли коллектив просит. Но радоваться было нечему: централизованных договоров было мало, их едва хватало на Новосибирск. Зато была полная свобода действий. Только деньги на командировки давали и все. А еще план на человека никто не отменял. Времени на раскачку не было, предстояла резкая встряска для организма, особенно для головы. Что делать – извечный русский вопрос снова встал передо мной.

А на улице запахло переменами, народ заговорил вслух. В магазинах еще были товары, страна работала, а станки выпускали достаточно товаров, необходимых для развития промышленности. В принципе страна закрывала 90 % своих потребностей в станках – основе машиностроения. Сегодня мы закрываем всего лишь около 5 %.

В стране было две основных организации, которые занимались сервисным обслуживанием от Министерства станкостроения «Ремточстанок» до Министерства приборостроения с рядом предприятий, среди которых были специализированные предприятия по наладке и обслуживанию станков. К примеру, Новосибирское предприятие «Прибор-сервис», куда и входил наш ТЦ № 4.

Когда не было числовых программных управлений (ЧПУ), то сервисом занималось одно Министерство станкостроения. Потом, когда появились системы управления, которые выпускало Министерство приборостроения, то появились фирмы, занимающиеся сервисным обслуживанием ЧПУ. Так как заводам-потребителям надо запускать и обслуживать собственный станок ЧПУ, то каждое Министерство занялось полным сервисом. Вот тогда в советское время возникла конкуренция, настоящая конкуренция!

Мы с Макаровым начали разрабатывать план (стратегию покорения рынка, как сейчас бы это назвали), а тогда это все звучало скромнее – план действий. Наше преимущество мы видели в ЧПУ, потому что в Томске объединение «Контур», что создал Александр Федорович Пушных, производило ЧПУ 2Р-22, 2С-45 – неплохие системы управления.

Мы решили с ПО «Контур» заключить договор на обслуживание стоек ЧПУ на станкостроительных заводах. Но нужен ли он кому-то? Надо было найти станкозавод, коему была бы нужна такая услуга. Если найдем, будет проще договориться со станкозаводом о запуске их станков у потребителя. Большинство станкозаводов относились к Министерству станкостроения и, естественно, отдавали предпочтение Ремточстанку, но свобода выбора у руководства была.

Мы решили проанализировать два завода – Московский завод координатно-расточных станков и «Красный пролетарий», выпускающий самые потребляемые токарные станки. Поговорили с руководством обоих заводов, они согласились на заключение договоров, но МЗКРС не мог гарантировать сотрудничество из-за количества, потому что выпускал немного станков, а «Красный пролетарий» – по причине работы с Ремточстанком. Тогда начали смотреть отдельные Министерства оборонного комплекса, которые могли бы иметь свои заводы. И такое министерство мы нашли – Министерство авиационной промышленности. Подсказали обратиться туда нам на ПО «Контур»: сначала главный инженер Гуляев, хороший руководитель старой закалки, а потом и его заместитель Шестаков. С последним мы и поработали в отношении одного из станкозаводов авиастроения ПО «Техника», который находился во Владимире.

ПО «Контур», по словам Шестакова, было вынуждено постоянно посылать специалистов во Владимир для ремонта плат ЧПУ. Я встретился в бюро наладки «Контура» с Пашей Пешелем, бывшим моим сокурсником из ТУСУРа, и Геной Ченцовым. Паша, высокий и худой, как жердь, с юмором и умом, дал статистику отказа блоков на «Технике», их количество. Я проанализировал документы. Стало понятно, что если раз в месяц возить примерно чемодан плат, то можно без проблем обеспечить Владимирский завод на месяц. Поэтому мы организовали ремонт плат у себя. Эти операции отлично проводил Игорь Игнатович, хороший инженер с головой и руками. Ремонт процессоров проводил Гена, а мы ему за это доплачивали.

Поговорив по телефону с главным инженером Дмитриевым, мы, шесть человек, полетели во Владимир. Это были практически все наладчики, кроме Николая Цицеры, Саши Исакова и Толи Ильина, а именно В. Загибалов, Агаев, В. Шестак, В. Макаров. К. Айдаров и я. Мы разместились в гостинице «Владимир», которая стояла на центральной улице Московской.

Обучение наших наладчиков длилось десять дней. За это время мы заключили два договора: один – сервисный по ЧПУ, второй – на пусконаладочные работы.

После обучения мы сразу получили восемь станков: два во Фрязино, два в Тамбове и четыре в Мичуринске, где роботы на авиационном заводе выпускали электрические кофемолки, которые, кстати, до сих пор работают.

В первый же месяц план перевыполнили на 50 %. Не забывали поработать и с координатно-расточными и товарными станками. Начали набор наладчиков. Через полгода план был уже в пять раз больше начального, а через год ТЦ № 4 стал лучшим техцентром Министерства.

XXXVII

Плановая промышленность буксовала, но все же упорно двигалась по инерции. Тогда было хорошо работать в стране с людьми, которые были не просто технически грамотными, а в целом умеющими почти все.

Количество наладчиков было уже более 30 человек, а отсев составлял 1–2 человека. Если бы сейчас мне дали задание собрать такую же службу, то отсев был бы 90 % и, скорее всего, я не смог бы собрать команду. Сегодня только на судостроительные заводы Питера не могут найти 3800 человек на зарплату в два раза выше средней по Питеру! Нет техникумов, профтехобразования! Когда нам вручали грамоты при представителях Совмина, я выступил с предложением по реорганизации этой системы.

Позже в институте был создан факультет по конструированию станков, специалисты которого изучали механику, гидравлику и электронику – все то, что должны были знать наладчики станков ЧПУ в то время. Часто один человек хорошо знал механику, а электронику или гидравлику не понимал, но мы брали молодых людей с образованием, а потом обучали. Поэтому молодежь на работу посылали с опытным наладчиком. К примеру, Камалдин Айдаров пришел к нам, путаясь в ножках транзистора, но, поездив в паре с А. Ильиным, через полгода смог ездить и один.

Каждый наладчик был фигурой, личностью. Иногда было непросто с ними, но с самостоятельными свободными личностями всегда интересно и поучительно взаимодействовать.

Интересна была и география: от Арсеньева, Приморский край, где выпускались вертолеты «Черная акула», до Харькова. Молодые иногда выбирали новые города, чтобы больше мест посмотреть. Очень много было работы в Москве: «Союз», «Сатурн», «Красный Октябрь», «Знамя», «Знамя революции»… А сколько времени пробыли в Уфе на моторостроительном заводе. Помню, работающих было около 70 тысяч человек. Кроме оборонки, завод выпускал двигатели к автомобилям «Москвич». Так на этом заводе главный механик Мазитов имел очень большие полномочия, даже некоторые финансовые документы подписывал.

Недостаток больших советских заводов был в том, что их в течение десятков лет расширяли под новые виды продукции, из-за чего завод становился плохо управляемым технологически. Увеличивалось время движения заготовок, деталей, управляемость процессами, что увеличивало и себестоимость продукции. А внутри заводов ходили автобусы (что на ГАЗе, что на ЗИЛе)!

Уже после, из-за необдуманности перестройки, это все повлияло на гибель гигантов.

XXXVIII

В 1988 году мы сняли первую квартиру на Дубровской, недалеко от ГПЗ и клуба завода, где позже произойдет трагедия в Норд-Осте.

Работа в Москве и Подмосковье занимала много времени. В Москве условия проживания наладчиков были неважные: давали либо места в общежитиях, либо в заводских гостиницах. Квартира же решала многие вопросы проживания и хранения запчастей и плат.

А в регионах жизнь резко ухудшалась. Так, во многих местах уже появлялись талоны. В Москве они нарисовались только в августе 1989 года.

Уже в середине 1988 года я выступал на собрании предприятия, где нарисовал будущее снижение выпуска станков и предлагал переходить на сервисное обслуживание появившихся персональных компьютеров (типа ДВК, «Искра», «Роботрон»), Но руководство предприятия «Приборсервис» отклонило все предложения. Тогда я поехал к Прошкину, генеральному директору объединения «Востоксистемкомплекс», в которое входило предприятие «Приборсервис». Поговорил с ним, он оказался серьезным дядей. Предложил наш техцентр перевести к ним, а потом сделать нас самостоятельным предприятием с расчетным счетом. Он сказал мне, что в принципе согласен, но перевод техцентра находится не в его компетенции. Такое решение в Москве принимает Министерство приборостроения. Министр так министр. Я решил сходить в Министерство, вдруг получится!

На удивление, я прорвался к Рыбакову достаточно быстро. Министр выглядел подавленным, слабым, нерешительным. Он подписал протокол решения собрания и направил к Миронову, заместителю Силаева, возглавляющего Бюро машиностроения при Совмине СССР.

Я вышел из кабинета и ощутил, что власти в стране уже нет. Такой вывод я сделал вот почему: министр приборостроения, генерал миллионов человек, спросил пешку в моем лице о том, чего я хочу и, услышав странную просьбу (это то же самое, что цех одного завода по желанию людей отдать второму заводу), без вопросов подписал документы о согласии.

Я приехал к Миронову, а тот посмотрел на меня и спросил:

– Ты сколько на этом месте работаешь?

– Больше полутора лет.

Он мне злобно:

– Так ты ничего не понимаешь!

Я тогда спрашиваю его:

– Вы сколько работаете в Совмине?

– 15 лет, – на автомате отвечает он.

– Поэтому бардак у вас и творится.

Миронов замер, у него заходили желваки. Он взял трубку и позвонил Прошкину в Новосибирск:

– Здесь техцентр № 4 из Приборсервиса с вашей подачи хочет перейти в объединение. Вы настаиваете?

И вдруг слышу из трубки:

– Да я вообще не в курсе!

Миронов кладет трубку и говорит:

– Хочешь, я подпишу? Но вам будет не сладко…

Так мы и решили вопрос, но уже тогда я понял, что хрен не слаще редьки. Так и получилось. Расчетный счет мы не получили, и я заявил новому руководству, что мы параллельно создаем кооператив «Приборсервис», чтобы проводить свою политику. Прошкин, уважаемый человек, не выполнил обещание и вскоре ушел с должности, оставив фирму своему главному инженеру Абрамчуку, с которым у меня были непростые отношения, потому что он был человеком, который готовился приватизировать все.

Интересно, что через полгода, находясь в Новосибирске, я увидел Прошкина, сидевшего в приемной. Спросил, почему он не проходит. Он как-то потерянно посмотрел на меня и сказал: «Да вот, просил два колеса к своему автомобилю, что-то тянут». Со мной он поступил плохо, но я уважал человека, который много лет руководил объединением и много для него сделал, поэтому выписал на себя два колеса и отдал ему.

Жалко было смотреть, как люди терялись, исчезало былое могущество: у Прошкина дрожал голос, когда он благодарил меня. Потом просил прощения… Я кое-как выдержал подобострастное общение.

Будучи начальником техцентра, я получал зарплату меньше, чем большинство наладчиков, но это положение считал справедливым. Во-первых, они перевыполняли план, во-вторых, постоянно ездили в командировки, в-третьих, были специалистами широкого профиля. Моя зарплата составляла 200 рублей плюс премия до 40 %. Наладчики зарабатывали 400 руб. Каждый месяц у многих были премии за рациональные предложения и особо важные задания (я очень широко использовал это для поощрения инициатив).

XXXIX

Больше меня ничего не держало, поэтому в декабре 1988 года появился кооператив «Приборсервис». И первые деньги в кооператив принес Николай Тимофеевич Цицера, сдав станок в Кингисеппе.

Началась новая эпоха. Мы параллельно работали на две фирмы: в Новосибирск сдавали план, остальное оставляли у себя. Появилось ощущение, что теперь можно делать все, что душе пожелается. И действительно, у людей в те годы была эйфория от неожиданной свободы предпринимательства. Многие решили, что теперь все могут быть предпринимателями. И движение было необычным, энергичным. Если бы не стали в 1991 году приватизировать градообразующие отрасли, то все могло бы быть по-другому.

Но пока еще только начинался 1989 год. Шло развитие малых предприятий, но в основном на базе советских учреждений. На базе радиозавода расцвел кооператив по производству магнитофонов. Весь город был в шоке от первых бананов от фирмы «Совтерро». Все радиолюбители знали проходу магазина «Искра», за которым была фирма Николая Конотопа. Там можно было купить детали, платы для самодельных компьютеров на базе Синклеров. Тогда же возникла фирма «ЭлеСи», которую возглавил Чириков.

А мы еще продолжали работать, арендовали уже вторую квартиру на Королева. В 1989 году мы запустили порядка 250 станков, но то была последняя вершина в этой деятельности.

Я стал покупать жилье для наладчиков. За год четыре человека – А. Исаков, А. Ильин, К. Айдаров, Н. Цицера – успели получить квартиры.

Мы организовали ремонт советских персональных компьютеров силами Георгия Гришаева, ныне известного моржа, и Сергея Волкова, красивого, высокого и умного парня.

Макарову выделили приличные деньги на разработку цифрового привода. Начали разработку кардиостимулятора. Идея принадлежала Володе Жанкову, работавшему в кардиоцентре инженером. Создали группу разработчиков, в которую входил Фризен (до сих пор что-то изобретает), Богданов (сейчас в СИБУРе вроде работает главным инженером), Никитков и Еремеев. До этого эта группа с толковым рабочим ЖБК-100 от нашего кооператива автоматизировала некоторые процессы. Помню, директор Бабкин был доволен.

Кардиостимулятор разработали на наши деньги, но после этого четверка разработчиков обманула нас, подав заявку в Министерство медицинской промышленности и получив уже на свое предприятие приличные деньги, разместила производство на приборном заводе, а мы остались ни с чем.

Ладно мы, но Жанков крепко обиделся и решил уехать за границу. Самостоятельно выучил язык за год и уехал в Австралию, где живет до сих пор. Хороший и толковый был инженер.

В 1989 году мы образовали научно-техническое объединение «Приборсервис» на общем собрании двух кооперативов «Приборсервис» и «Никос» (им руководил Володя Сергеев с двумя помощникам – Александром Шипуновым и Кострикиным, который позже организовал фирму «Электропульс». Все перечисленные сотрудники работали на приборном заводе конструкторами).

Договор с ПО «Техника» работал следующем образом. Сергей Червяков один раз в месяц ездил с кожаным чемоданом во Владимир. Долетал до Москвы, потом садился в электричку на Курском вокзале и через четыре часа оказывался в уютном городе Владимире, от которого до Суздаля совсем немного.

Однажды он оставил чемодан в ячейке камеры хранения, чтобы перекусить в буфете. Пришел забирать, а ячейка не открылась. Он отправился к милиционеру, описал содержимое, вид чемодана (чемодан был ярким, напоминал крокодиловую кожу), свои вещи, в том числе бритву. Открыли, часть вещей исчезла, но, главное, чемодан ему вернули. Он вернулся в Томск, а я полетел в Москву. Нарисовал грозное письмо, что, дескать, потерялся военный груз, без которого обороноспособности может быть нанесен огромный вред. Поднял всех на Курском вокзале. Мне дали серьезного следака, с которым мы вместе стали изучать оплату ячеек. Нашли несколько ячеек, которые не оплачивались уже несколько дней, – в них и оказался наш груз. После я написал им благодарственное письмо за помощь в поддержании обороноспособности страны.

ХХХХ

Мы не могли долго найти подход к «Элиону», у нас не получалось завязать постоянные отношения. Помог уникальный случай.

Однажды, находясь в Москве, я остался без денег: их то ли украли, то ли я сам потерял, но карманы были пусты. Обнаружил я это, находясь в метро. Стою, держась за поручень, судорожно перебираю варианты дальнейших действий. Замечаю, что на меня как-то странно смотрит небольшой кудрявый мужчина лет 50 в хорошем черном пальто. Мне стало как-то неудобно от его пронзительного взгляда, я отвернулся в другую сторону, но мужчина перешел туда же и продолжил смотреть ненормальным взглядом. Я спросил его:

– Вам что-то нужно?

В ответ он хрипловато, будто пересохшим голосом, он спросил:

– Как вас зовут?

– Сергей, – ответил. Его рука, державшая поручень, опустилась. Он чуть не упал, но я вовремя его подхватил.

– Мой сын, мой., так похож на вас, – пролепетал мой знакомый. – Невозможно! И голос его… Вы не мой сын?

Это уже было слишком. Но отвечать грубо не хотелось, поэтому я сказал помягче:

– Нет, извините…

Он рассказал, что его единственный сын погиб в армии, тело привезли в цинковом гробу. Голос его то умолкал, то снова возобновлялся, выговаривая отдельные фразы. Мне стало как-то не по себе, потому что своей физиономией я разворошил воспоминания.

В итоге он пригласил меня выпить кофе в «Интуристе», который был напротив Красной площади. Он там работал в кафетерии, варил кофе буржуям. Я согласился. Кофе был чудесным. Там я и подсмотрел все тонкости приготовления кофе: даже чашки, ложки, в которые разливался напиток, нужно было подогреть перед подачей. Может, поэтому народ сегодня любит мой кофе.

Сижу, пью кофе, разговариваю с ним в перерывах. Он предлагает мне поехать с ним домой. Я ему тогда и говорю: «Мне неудобно идти пустым. Я сегодня потерял деньги. Если бы вы мне заняли рублей пять, то я бы потом отдал». В ответ он безапелляционным тоном пригласил меня домой, пообещав помочь с решением денежного вопроса.

Так и оказался я у него дома в Зеленограде. Его жена была начальницей снабжения «Элиона»! Той самой женщиной, от которой зависели наши производственные отношения. Так я и решил все проблемы, а потом еще несколько раз был и в «Интуристе», и у них дома.

А моя дочь Поля в это же время заработала первые деньги. Я устроил ее мыть посуду в столовой Системкомплекса. За полдня работы она заработала 50 копеек. Потом дочь решила купить огурец там же, в столовой, и была сильно удивлена, что за него пришлось отдать половину заработка!

Сын учился хорошо в школе № 32. В одном классе с ним учился сын Сулакшина. На школьных собраниях мы постоянно ругались с будущим депутатом Верховного совета по причине сбора денег на общеклассовые цели. Степан то ли жадничал, то ли любил порядок, но всегда требовал обоснование затрат, хотя большей части родителей не хотелось тратить на это время, поэтому они спокойно сдавали деньги на благо своих чад.

XXXXI

К 1989 году мы имели уже договоры с четырьмя заводами: ПО «Техника», МЗКРС, Липецким заводом шлифовальных станков и «Красным пролетарием». В первой половине года сдавали в среднем 30 станков. Наши 30 человек делали до 15 % всего объема объединения, а все объединение включало в себя несколько тысяч человек! Выработка на одного человека превышала среднюю в 10 раз!

В Москве все гудело, площади собирали сотни тысяч людей. Помню, на Арбате и мы подписывались в поддержку Ельцина. Однажды в районе памятника Пушкина я увидел на маленькой трибуне одного из ораторов, который напомнил мне Геббельса. Спросил бугая, что это за клоун, за что получил по лицу, даже пришлось защищаться. Так и познакомился с Жириновским. Какие только речи не приходилось слышать! Но в основном осуждение коммунистического строя и обещания безоблачного будущего… Только никто не говорил, что за все надо платить.

Страна распахнула двери западу. Я сидел с первой формой допуска секретности и по полчаса ждал пропуска на авиационном заводе «Знамя», а мимо шли делегации японцев – им показывали все наши технологические секреты.

Завод «Знамя» тогда обратился ко мне, чтобы мы взяли все обслуживание станков на заводе на себя. Мы согласились, но с условием, что заберем и всех их сотрудников. В итоге мы с Александром Алексеевичем Козловым, главным механиком, составили договор, и порядка 50 человек оборонного завода стали работниками НТО «Приборсервис». Происходили удивительные вещи: я руководил одним из подразделений завода! Все сотрудники были устроены к нам, а так как налоги кооператива были меньше, чем на заводе, нам удалось повысить зарплату работникам.

На заводе «Знамя» мне запомнился мой заместитель Геннадий Моторин, прекрасный интеллигентный специалист Слава Самарин, плохо видящий, но очень умный Прокофьев и Семенов. Один раз в месяц мы почти все встречались на Королева, проводили планерку, выдавали зарплату. Все заканчивалось гулянкой. Демократия была невиданная: можно было высказать любому начальнику любую мысль. Вообще, за все мое руководство у меня был, может, слишком демократический принцип управления, но по-другому я не умел, да и не хотел.

Рядом, возле кинотеатра «Прага», находилось мощное объединение «Знамя революции», выпускающее топливную аппаратуру. Мы сотрудничали с ними. Оттуда мне запомнились Сергей Покрасович Петросян, начальник бюро ЧПУ, и его заместитель Андрей Кудряшов. Умные и человечные, с ними было легко сотрудничать.

В «Красном пролетарии» главным механиком был Виктор Филиппович Кирьяков, хороший специалист. Я бывал у него дома, даже ночевал не раз. Часто ночевал и у Евгения Федоровича Тарасова, начальника сервисной службы МЗКРС. Однажды он мне отдал ключи от квартиры сына, который в ту ночь дежурил на Останкинской башне. Я лег спать, позже мне почудилось, что кто-то вошел. Встал, но никого не обнаружил. Только лег, как кто-то ворвался и скрутил мне руки. Это были два милиционера и достаточно симпатичная девушка. Оказалось, что она была подругой сына Тарасова, пришла в квартиру, увидела незнакомца и вызвала наряд. Потом долго над этой ситуацией смеялись…

Однажды нужно было запускать станок в Болгарии. От кооператива полетел Саша Исаков. Сдал, но больше отдыхал: в обед можно было вино пить, а потом ходить к морю, на пляж…

Геннадий Михайлович Михеев, заместитель Тарасова, тоже был спокойным и походил на Примакова. Очень благодарен им.

В том же году я впервые побывал в Краснодаре на заводе «ЗИП». Нужны были запчасти к болгарской гидравлике, которую этот завод получал из солнечной страны. Пришлось разговаривать с генеральным директором В. Ф. Шумейко, который был одним из сподвижников Ельцина. Помню, он не хотел давать, резко отказывал. Уговорил его тем, что восхитился рынком, старым, но таким красивым от обилия фруктов и зелени. А так Краснодар показался захолустным городком, не таким, каким он является сейчас.

На липецком заводе шлифовальных станков работали с Шейниным и тоже без проблем. Помню, когда первый раз ехал в Липецк, то купил ведро яблок в Ельце на перроне за 3 рубля (у нас килограмм столько стоил). Когда шел с вокзала, схватило живот. Пришлось забежать в парикмахерскую, в которой я заодно и подстригся.

Много станков завода шло на Уфимский моторостроительный завод. Таму нас год жил Киселев. Однажды я не мог улететь оттуда, так как не было билетов. Позвонил Мазитову, главному механику, и он сказал, что мою фамилию объявят возле кассы. Там было человек 50, когда я услышал свою фамилию. Я передумал лететь, что-то лень было через толпу пробираться, поэтому уехал к Киселеву. А утром объявили, что самолет упал. Хорошо, что обошлось без жертв!

Вообще, чем больше живешь, тем больше понимаешь, что кирпич на голову может свалиться в любой момент, посему надо успевать жить. В Москве был случай. Весна, солнце, Ленинградский вокзал. Иду по улице, душа поет. Что-то щелкает наверху. Поднимаю голову и вижу целый ряд сосулек. Вот, думаю, не дай бог. Делаю пару шагов в сторону, после чего вся глыба падает рядом.

ХХХХII

В Москве мы приняли одного человека для быстрого реагирования на любые изменения, связанные с нашей деятельностью. Таким человеком стал Володя Венедиктов, родной брат Алексея, который сейчас постоянно выступает на «Эхе Москвы». Маленький кудрявый специалист, простой, неконфликтный и дисциплинированный молодой человек.

Вначале, когда еще не были сняты в аренду квартиры, мы часто останавливались у Володи в двухкомнатной квартире. Его задачей было начинать работы, если наши люди были заняты или не могли приехать из-за отсутствия билетов.

В то время с билетами были большие проблемы. Мы улетали по специальному указу № 154, который давал первоочередное право на получение авиабилетов, хотя иногда и он не помогал. Поэтому Володя приходил на завод и читал документацию, ожидая боевой десант. Иногда надо было забрать бумаги, сходить на рынок за деталями. В общем, он был нашим представителем, присутствовал на наших собраниях и всегда забирал старый хлеб для кормления кур, которых держал на даче в Петушках, знаменитом пункте по дороге во Владимир. Однажды, после двух лет сотрудничества, я спросил:

– Вова, мы твоих кур кормим. Ты хотя бы одну принеси мужикам.

Он отвечает:

– Да я бы принес, но они не растут почему-то.

Потом выяснилось, что куриц он купил декоративных, которые и не вырастут.

В Москве начинался беспредел. Некоторые наши парни хорошо помнят пивной бар «Жигули», откуда иногда чудом удавалось уйти без потерь. Однажды мы с Володей, женой и еще какими-то девушками пошли в ресторан «Бомбей», где веселились бандюги. Кое-как ноги унесли, девчонок через кухню пришлось выводить.

XXXXIII

Интересный случай произошел в Казани. В командировку отправлялись Александр Исаков и Николай Гога (не путать с героем фильма «Москва слезам не верит»). Казанский приборостроительный завод предоставил два места в трехкомнатном номере заводской гостиницы.

Наши наладчики зашли в комнату, в которой сидел мужчина сусами, видный такой. Познакомились, оказалось, что его Тарасом зовут. Исаков как самый молодой сгонял в магазин. Налили, выпили, закусили, еще налили. Тарас и говорит:

– А я ведь Кобзарь!

– Это как? – спрашивает наш Гога.

– Шевченко Тарас Григорьевич, – и подает руку Гоге.

Тот протягивает свою:

– Гоголь Николай Васильевич.

– Да ты шутишь, – и оба бросились за паспортами.

Трое суток два «великих украинских писателя» не просыхали, им было что друг другу сказать. Шурик утром бежал на работу, а вечером в магазин за водочкой. После слушал беседы великих. Кто из ныне живущих может похвастаться, что вернулся в прошлое? Именно этот случай и подвиг меня начать писать «Божественную трагедию», где автору удалось встретиться с многими великими людьми прошлого в раю.

XXXXIV

В государственной структуре в 1989 году мы входили в состав ПО «Востоксистемкомплекс» (г. Новосибирск), но физически находились на площадях НП «Системкомплекс» в Томске. А в НП «Системкомплекс» взошла новая звезда – Владимир Тихонович Резников.

Через неделю он вызвал меня в свой двухкомнатный кабинет. В комнате отдыха мы выпивали и разговаривали. Я рассказывал о проблемах и перспективах как нашего подразделения, так и кооператива.

Неожиданно Резников сказал: «Давай так, ты берешь в учредители моего сына Максима, и мы работаем вместе». Я сразу отмел этот вариант. Мы выпили еще пару раз и расстались.

Утром я обнаружил, что наше помещение опечатано. Пошел к Резникову, а он назначил комиссию, которая начала считать комплектующие и оборудование. Обнаружили излишки, так как мы покупали все детали из кассы кооператива, а тратили и на государственные нужды. В итоге мне пришлось уволиться. Макаров ушел с деньгами на привод. Большая часть осталась у Резникова. Уже через полгода-год наш техцентр прекратил существование.

Я пришел в Облгаз к Рудольфу Георгиевичу Бинфету, попросил в аренду помещение. Так и началась новая жизнь.

В принципе, с одной стороны, я рад, что не участвовал в приватизации народного добра, накопленного нашими предками. С другой стороны, приватизировали другие, такие как Резников, который не приложил никаких усилий в создание предприятия «Системкомплекс». Но наступило новое время – время хищников без совести и чести. С третьей стороны, я не завидую ни в коем разе, даже не осуждаю – в любом случае, они смогли удержать и приумножить свои производства.

Единственное неудовлетворение заключается в недостаточном контроле за монополистами. Не только тарифы должны жестко контролироваться, но и вложения в модернизацию сетей, которыми владеют эти монополисты. С этим у нас беда, ибо все они захватили еще и власть. Монополисты должны быть отстранены от власти, а это может сделать только население, проявив активность на выборах.

Все совпало: и уход в свободное плавание, и резкое снижение выпуска станков, и уход людей, поэтому впереди опять маячил выбор – выбор дела, выбор пути. Когда тебе 43 года, жизнь только начинается.

Уже и не помню точно, как я познакомился с Александром Мужичковым. Скорее всего, через инвестиционную фирму, которой руководил Шаньгин. Тогда, в 1991 году, меня привел один из работников завода «Знамя» к заместителю Леонтьеву, крепкому мужчине с бычьей шеей, который сидел за огромным столом среди подобных ему собутыльников. На столе стоял коньяк «Эйфелева башня» и разнообразная закуска, которая вызывала слюну. Он спросил моего провожатого:

– Ты кого привел?

– Сибиряка из Томска. Ему деньги нужны.

Тот расхохотался:

– Сибиряка, говоришь. А я думал, дохляка! Какой он сибиряк?! Такой удрал бы в 1941 году, а те стояли насмерть!

Было оскорбительно это слушать. Я подошел к столу, взял фужер, налил коньяка для безудержной храбрости и выпил:

– Может поборемся? – я не знал, что передо мной мастер спорта по самбо, молодой и уверенный.

– Я с удовольствием с наглецом разделаюсь, – он резко встал в стойку борца. Хорошо, что все произошло быстро, я и подумать не успел.

Он сразу перешел в атаку, но удержать меня за пояс не смог. Я ушел вправо, а через пару секунд оказался сзади и, схватив его за пояс, приподнял и бросил, но не на пол, а на стенку с посудой. Он ударился левым плечом. Стекло шкафа разбилось, и часть посуды улетела на пол.

Мужики соскочили, не дали продолжить борьбу, потому что у моего противника уже болела рука. Потом мы вместе отметили окончание конфликта, про сибиряков больше не никто ничего не говорил. Леонтьев сказал прийти завтра в 10 утра.

Прихожу на следующий день, а секретарь отвечает, что заместителя не будет, потому что он вчера сломал руку и сейчас находится в больнице. Я сообразил, что лучше уйти. Но не успел, потому что секретарь спросила:

– А ваша фамилия не Лушников? – пришлось признаться. – Вам миллион выделили. Идите к Гале, оформляйте, потом к менеджеру.

Галя была интересной женщиной, все искала богатого жениха, но однажды заявила: «Хватит торговать телом, буду торговать знаниями», – и умотала за границу…

Я оставил все бумаги, реквизиты и паспорт ей, а потом направился к менеджерам. Надо было решить, что я им взамен денег поставлю. У меня особых вариантов не было: предложил двигатели с электротехнического ДАТ-191. Так и записали. Зачем им были нужны военные движки – неизвестно, скорее всего, они и не нужны были вовсе.

Директор электротехнического завода Лойко был так рад, что трудно сейчас представить. Я перегнал на завод 950 тысяч рублей, на которые он еще полгода существовал. Двигатели отгрузили, а потом оказалось, что я один такой дурак был – остальные просто разворовали выделяемые деньги. Но я не жалею, может, благодаря этим деньгам и выжил завод…

XXXXV

В 1992 году пошли залоговые аукционы, началась приватизация. Стояла задача уничтожить коммунистическую идеологию. Помню, как Р. Г. Бинфет приехал с совещания руководителей газовой промышленности, на котором открыто было разрешено забирать все себе!

Как раз был у него День рождения после этого. На нем присутствовали многие руководители ЖКХ (В. И. Черкашин, Якуба, Стомати), директор трамвайно-троллейбусного парка и другие. Пригласил он и меня. Пока по семь рюмок водки не выпили, не заговорили. Власть им дала право менять собственность. Но забрать у своих люди, сидящие за столом, не могли. Отчасти боялись возврата коммунистической партии, отчасти не хотели из-за совести. Совесть и убеждения все же играли большую роль. Я слушал и понимал, как непросто сделать выбор: остаться честным, но на старости лет нищим или богатым, откинув совесть? А ведь им было 60 и выше. Осуждать всегда проще, чем самому делать выбор.

Многие крупные директора стрелялись.

Голубев, директор ПО «Полюс», уволился с завода, оставшись советником. Некоторое время он оставался хранителем совести нового директора Чернышова. Чернышов уважал или боялся Голубева, поэтому предприятие не разрушил.

Голубев у себя на даче выращивал капусту весом до 8—10 килограммов. Генеральный директор Юргинского машзавода помучился и, уйдя на пенсию, построил пасеку, где потом собирал прекрасный мед.

Генеральный директор Искитимского машзавода Маренко написал книгу «Преступление без наказания» – страшную летопись того времени. Некоторые держались, пытаясь что-то делать, чтобы выжить. Но в большинстве своем предприятия приватизировались, сдавались и захватывались бандитами или новой порослью акул капитализма.

Я понимал, что являюсь пешкой в этом круговороте. Надо было выживать, но при этом пытаться сделать что-то полезное, реальное для людей, используя свободу действий.

Бинфет начал собираться в Германию. Когда уезжал, то предлагал мне стать директором, но как я мог согласиться, если были его замы А. К. Логинов, Е. К. Гришин и Маевский. Они же так и не решились взять хозяйство в свои руки. А я еще 3–4 года проработал рядом с ними.

XXXXVI

Но, как говорится, худа без добра не бывает. Многие люди средней руки начали создавать новые производства, используя опыт и знания СССР. Была пробуждена мощная энергия: народ работал по 12–14 часов, несмотря на бандитов, силовиков и прочих, желающих поживиться.

Мы не были исключением. Нашим главным занятием стала продажа телевизоров. В 90-х еще работали все российские заводы. В развитие этого дела огромный вклад сделал Валерий Байраченко.

Были заключены договоры с Нижегородским заводом, выпускающим телевизор «Чайка»; с Харьковским заводом, производящим «ВЭЛС»; с Симферопольским ПО «Фотон», которое первым начало выпускать импортный, собираемый в Москве «Розек»; с Воронежским заводом, выпускающим видеомагнитофоны, и другими. Мы поставляли товары во многие регионы Сибири и Дальнего Востока. География была обширна: от Корсакова на Сахалине и Владивостока, Читы до Новосибирска.

Чтобы раскрутить такое дело, пришлось брать кредиты под 180–220 % годовых! Сегодня такое трудно представить!

Часто случалось так, что пока мы получали и отправляли деньги, они успевали обесцениться.

Первый кредит я выпросил в ПСБ. Тогда он находился на Кирова в здании ОАО «Томскгражданпроект». Заместителем банка была видная, высокая и ухоженная Галина Ивановна Костеренко. Оснований давать мне кредит не было: я не мог предоставить залог, у меня был только некоторый оборот. Но в то время многое решалось на личностном уровне, то есть смотрели, нравится человек или нет. Не знаю, что сыграло роль, но кредит она мне дала.

Второй банк, с которым мы тогда работами, был Жилсоцбанк, который располагался в доме Второва (сейчас «1000 мелочей») на улице Ленина. Управляющим был Андрей Александрович Зорин – мужчина, внешне напоминающий циклопа из-за проблем с одним глазом, живой, с юмором и любовью к жизни. С ним мы нашли общий язык: сначала он дал небольшую сумму, а потом уже выдавал и приличные кредиты. С ним мы много раз встречались за рюмкой, я даже бывал у него дома. Жаль только, что сам банк просуществовал недолго.

А с 1992 года кредиты брали в Советском отделении ПСБ, где в 90-х управляющей была Светлана Остольская, а главным бухгалтером – Татьяна Николаевна Косова.

Отношения были отличные. Мы и гуляли часто вместе. Однажды справляли какой-то праздник в банке, и кассир попросила помочь закрыть хранилище. Пошли втроем. У них было три разных ключа. Утром мне поступил звонок: «Ключи у вас?» Смотрю, а в пиджаке несколько ключей… Целую ночь деньги банка были почти моими.

Основные поставки телевизоров приходились все же на Томск и Кемеровскую область. Кемеровскую область, где бандитизм расцвел пышным букетом, обслуживали всю: Кемерово, Новокузнецк, Междуреченск, Анжерка, Мариинск, Белове, Прокопьевск – в эти города грузили почти каждый день. В Анжерке нашими представителями были главный инженер мясокомбината Малышко, мой однофамилец А. Лушников, а также П. Калинин. В Мариинске – Мурзин, энергетик второго по мощности спирткомбината в России. Тогда я и познакомился с руководством комбината, в том числе с молодым главным инженером и серьезным руководителем Сергеем Степановичем Верхотуровым. В Междуреченске тоже был один покупатель.

Мы производили сотни отгрузок, среди которых было только три негативных случая.

Однажды, когда Е. Захаров вез на ремонт три телевизора, он решил поужинать в «Топках», где на него наехала банда Петра Рыжего. Так и потерялся неисправный груз.

Второй случай произошел, когда В. Волков сдал 56 телевизоров не в ту фирму. За деньгами я поехал сам. Там работал какой-то карлик, возле которого крутились крутые вооруженные дядьки. «Ничего мы не брали» – полный отказ. Показываю накладные, а ответ все тот же: «Это не мы брали». Пришлось обратиться к Шидловскому, крутому парню, у которого все было схвачено: и милиция, и бандиты. Я пришел к нему прямо домой. Как-то случайно ранее познакомился и с его женой. Помню, у него дома уже был огромный телевизор. Мы посидели, выпили, он позвонил в несколько мест. На следующий день я приехал с каким-то мужиком к ним, забрал целую сумку денег. Ночевал у Шидловского, после уехал на поезде в Томск. Он еще удивлялся, что я с деньгами езжу, как будто с мешком картошки.

В Анжерке меня как-то одному директору сдали: приехал за деньгами, а у него в кабинете два мордоворота сидели по обеим сторонам стола и хлебали суп из железных чашек. Кое-как деньги забрал, а когда в следующий раз приехал, узнал, что у этого директора сына убили…

Уже через год пошли зарубежные телевизоры, а наши заводы стали закрываться. В Москве беспокойную работу выполнял Байраченко: один раз его ограбили возле банка, но он вышел сухим из воды.

Ольга Райдерман пришла к нам бухгалтером в 1993 году и помнит, что деньги в банк сдавали в коробках. Ей тогда было 18 лет, ее посадили печатать платежки. Главным бухгалтером была ее мама Полина Алексеевна Корякова. Вскоре пришла и моя жена Надежда – один из лучших бухгалтеров, которых я когда-либо встречал.

Среди сотрудников были еще Вадим Ретунский, Александр Захаров, Евгений Захаров, Юрий П, ветков, Николай Цицера и Василий Всолков.

Тогда же мы затеяли построить завод по производству сухого льда. К нам пришел Володя Бармин и уговорил заняться этим делом. Мы взяли частный кредит у фирмы «Котра-Т» под 150 % годовых. Фирмой тогда руководил мой бывший главный инженер Владимир Иванович Иванов. Оборудование на завод закупали в Молдавии, в Бельцах.

Завод построили и получили первый лед, с помощью которого увезли машину мороженого в тридцатиградусную жару в Бакчар! Отметили удачу возле озера, что за Барабинкой: бегали босиком по горящему костру, а потом выпивали прямо в озере. Кто не мог держать рюмку, тот и выпить не мог, ибо рюмка быстро наполнялась водой.

Однако победа на трудовом фронте оказалась роковой… Бармина будто заклинило: он говорил, что завод принадлежит только ему, а мы все можем идти боком! Тогда нужно было деньги возвращать, ведь проценты капали. Мы ему говорили, но это не помогло. Так и плюнули, отрабатывали на других фронтах, а Володя вскоре погиб на своем заводе: где-то задвижку не закрыл, пьяный уснул и задохнулся. Так все и пропало…

Воспоминания сестры Тани

1968 год, год, когда я закончила десять классов, а Сережа – восемь. Оба решили поступать. Мне нужно было обязательно получить профессию, брат тоже решил рвануть с друзьями за знаниями в техникум. Мама очень переживала за нас, говорила все время: «Хоть бы Сережа не поступил». А на меня, наверное, была надежда, что буду учиться.

Куда пойти? В классе восьмом я мечтала стать геологом, начиталась книг Д. Гранина. В голове крутились картины: с рюкзаком за плечами шагаешь по бескрайним просторам, ищешь полезные ископаемые, а вечером у костра песни поешь, смотришь на звездное небо. В общем, сплошная романтика. В 9—10 классе стала умнее, думала уже о земной профессии учителя – хотела стать учителем русского языка и литературы. Но случился облом: завалила сочинение, хотя до сих пор в это не верю. А наш Сережа поступил в техникум. И сейчас помню его глаза и прыгающие губы, когда при встрече я ему сказала, что не поступила. Реакция брата и стыд перед родителями, которые так верили в меня, заставили метаться в поисках нового места учебы, поэтому я поступила в Культпросвет на библиотечное отделение и сдала экзамены в железнодорожный техникум на бухгалтера. Что удивительно, математику и русский на четверки написала.

Дядя Сережа Кондратьев сыграл определенную роль в моей судьбе, сказав не торопиться, ведь можно сдать и на следующий год экзамены в пединститут. Вот так и приехала я домой.

Мне было неудобно, что не поступила, но что делать? На семейном совете мы с мамой решили пойти в районе, чтобы разведать обстановку с педкадрами в районе. Иногда брали в школы вожатыми без образования. Тогда заведующей районе была Федурина. Посмотрев мой аттестат, она предложила мне подумать о работе учителя начальных классов в малокомплектной школе в селе Кумаканда. Мама с папой одобрили, а мне было страшно, хотя я еще не представляла этой работы. Сейчас я бы ни за что не решилась на это.

Сергея проводили на учебу в Читу. Мы с мамой поехали в Кумаканду искать мне квартиру. Договорись с Сухановыми, родственниками дяди Кеши Писарева. Так в 17 лет я начала работать.

Сейчас вспоминаю первый месяц работы… Дора Матвеевна, учитель с большим стажем, еще один учитель в Кумаканде, была на курорте до 15 сентября, поэтому я должна была вести уроки у всех четырех классов одна с утра и с обеда. В одном классе сидели первый и третий классы, а в другом – второй и четвертый. Такой формат обучения я видела только здесь.

Дети приучались к самостоятельности: пока я работала с одним классом, другие выполняли данные мною задания. Но нужно было правильно организовать работу, а у меня не было на первых порах ни наставника, ни опыта, ни знаний. Сейчас я все время думаю о том, что руководители районе никак меня не контролировали, зная, что я после школы и мне самой еще надо учиться и учиться. Мне было трудно. С моими классами (первым и третьим) все было более-менее нормально в плане дисциплины, они были спокойные, а классы Доры Матвеевны (второй и четвертый) проверяли меня на прочность. Трудно было выстроить работу, заинтересовать ребят, подать материал правильно, потому что времени посидеть и подумать совсем не было. Меня окружали одни планы и орущие целый день дети.

Сейчас я удивляюсь, как это все вообще вынесла. Когда приехала Дора Матвеевна (она была и заведующей этой школой), стало полегче. Во-первых, я работала только со своими классами в одну смену, а, во-вторых, Дора Матвеевна мне помогала методически, иногда сидела на уроке, подсказывала, учила меня.

В третьем классе детки были смышленые. Их было семеро, а в первом – девять, всего 16 учеников. Я хорошо представляю теперь, что значит научить детей первого класса читать, писать, считать. С одним учеником (это был Володя Писарев), у меня ничего не получалось: он плохо читал, считал и т. д. Вдруг семья Писаревых переехала в Чернышевск. И через некоторое время собралась комиссия из районе по мою душу, потому что из-за этого Володи у них появились опасения, что все дети в моем первом классе такие. Приехали двое, сидели на уроках, тестировали детей, проверяли мои планы. Я очень нервничала, но детки меня не подвели. Этот экзамен я выдержала. А Володе потом выдали справку о том, что он педагогически запущенный.

Получала я, работая в Кумаканде, 15 рублей, восемь из которых отдавала за квартиру. Конечно, оставшихся денег не хватало, чтобы одеться, поэтому мама и папа помогали. Им было трудно: они посылали деньги и Сергею, и мне. Мама всегда хотела, чтобы мы выглядели хорошо, поэтому она заказывала нам платья из модных материй того времени – трикотина, кримплена, ворсолана. Каждую неделю я ездила домой: в субботу вечером приезжала, а в воскресенье уезжала. Домой всегда хотелось, и дома всегда ждали. На столе стояла вкусная еда. Но главное, что меня окружали любящие сердца.

Об авторе

Лушников Сергей Валерьевич родился 7 августа 1953 года в посёлке Хужир на острове Ольхон среди могучего Байкала. Отец, Валерий Андреевич, бывший фронтовики, участвовал в войне против Японии, иркутянин. Мать, Екатерина Степановна, служащая, родом из с. Новый Олов Чернышевского района Читинской области.

Именно она была инициатором переезда в 1955 году в посёлок Чернышевск. Там отец связал свою работу с локомотивным депо поселка, работая кочегаром и помощником машиниста.

Отец был одним из умнейших людей поселка. Он хорошо знал историю, географию, математику, литературу, прилично играл в шахматы, разбирался в живописи, сам рисовал неплохо. Один факт его биографии говорит о многом. Сам без адвокатов выиграл в Верховном суде дело со своим начальником депо.

Родители любили друг друга, прошли вместе всю жизнь любя нас, четверых своих детей, и фундаментом этого чувства была мама. Она не читала книг, которые любили все остальные, но сумела построить коммунистическую ячейку в своей семье.

Кроме меня, в семье были три сестры: Татьяна, Светлана и Ольга, отношения с которыми ничуть не изменились с детских пор.

Любимыми занятиями в поселке были игры, шахматы, рыбалка, велосипед и, конечно, книги.

В 1968 году закончил 8 летнюю школу с похвальной грамотой и поступил в политехникума в г. Чита. В техникуме выпускал стенгазету, за материалы часто били. Вместе с директором изживал мародерство, выступал в судах, закончил курсы киномеханика, организовал ансамбль народного творчества, с которым выступали в Москве.

В 1972 году окончил учебное заведение с отличием. Работал электриком на кондитерской фирме «Ингода». А осенью этого года поступил в Томский институт радио электроники и систем управления. Был комсоргом и старостой группы, участвовал в стройотрядах, сельскохозяйственных работах и подрабатывал на кафедре, на общественных началах работал в детской комнате милиции, детском доме.

В 1975 году женился. Жена Надежда, в браке родились двое детей, сын Валерий и дочь Полина.

В 1978 году с отличием окончил институт и три года работал младшим научным сотрудником в ПО «Полюс», повышая обороноспособность страны.

Награждён почётной грамотой министерства. За три года неоднократно проводил викторины по истории Томска, работал в комиссии по профессиональным конкурса рабочих специальностей, являлся шефом одной из школ, участвовал в соревнованиях, сенокосе, выпускал стенгазеты.

В 1980 году в ней критиковал все начальство достаточно резко, после чего пришлось уйти.

Некоторое время подрабатывал грузчиком, начальником штаба гражданской обороны, внештатным корреспондентом областной газеты «Красное знамя».

С 1981 года по 1983 год работал начальником отдела медицинского оборудования «НИИ Психического здоровья». Не только создал отдел, но занимался приобретением оборудования, в том числе импортного, его пусконаладкой и обслуживанием.

С 1983 по 1984 работал начальником отдела вычислительных машин.

А с 1985 года по 1988 год возглавлял вычислительный центр управления ЖКХ области. Вывел через год из убыточного в прибыльный, впервые работники стали получать квартиры, но стало скучно, и ушёл в техцентр Новосибирского предприятия «Приборсервис», который находился на грани выживания и оставалось там 7 человек. Через год техцентр стал лучшим в министерстве «Приборостроения», объёму услуг вырос в семь раз. Но в 1989 году зашла звезда перестройки, и станки с ЧПУ стали никому не нужны.

В этом же году организовал НТО «Приборсервис», в котором генеральным директором проработал до 2021 года. За это время помогли восстановить один из заводов, второй завод организовали почти с нуля. Само объединение занималось восстановлением природы после аварий на нефтепроводах. Участвовали в первой промышленной машине для рекультивации земель под названием «Надежда». Затем наладили выпуск промышленных экологических машин ЭМ-2М, ЭМ-4М вместе с ООО «Призма».

Разработали ряд технологий по восстановлению природы, как почв, так и водных объектов. Сами очистили тысячи гектаров земель практически во всех регионах страны и Казахстане. Автор десятков патентов в области машиностроения, микробиологии, электроники, оружия, медицины. Автор десятков научных статей в России и за рубежом.

Один из авторов двухтомного учебного пособия для университетов «Прикладная экобиотехнология».

Ну, и самое большое богатство – шесть внуков.

Content

Сергей Лушников
Мои молодые годы

Детство

Учеба в техникуме

Университетские годы

Воспоминания однокурсника Комьева

Годы поиска и становления

Воспоминания сестры Тани

Об авторе