Виталий Тихонов

Полезное прошлое. История в сталинском СССР

ВВЕДЕНИЕ

Сразу после смерти Сталина историк, доцент МГУ С. С. Дмитриев записал в своем дневнике: «Великая, гигантская эпоха это тридцатилетие: она всем наполнена, и больше всего Сталиным». Действительно, огромная страна прошла значимый исторический отрезок своего развития в тени вождя, чья личность наложила отпечаток на все сферы жизни. Разумеется, история не стала исключением. Когда мы говорим о сталинской эпохе, мы не можем игнорировать вопрос манипуляции историческим знанием, превратившемся в руках диктатора и его сподвижников в важный инструмент утверждения власти, управления общественным сознанием и мобилизации масс.

Как тут не вспомнить знаменитый лозунг из антиутопии Дж. Оруэлла «1984»: «Кто управляет прошлым, тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым». Знание о прошлом превратилось в культурную технологию управления, поэтому сталинизм — это еще и сталинская историческая идеология, то есть система образов прошлого, ставших идеологемами, усилия пропаганды по их внедрению и специфические механизмы утверждения нужных власти представлений о прошлом, необходимого в первую очередь для утверждения статуса самого Сталина. Историзация стала одним из основных идеологических методов сталинской пропаганды, а историческая аллегория — ее основным приемом. При помощи исторических образов зрителю или читателю объяснялась текущая политическая ситуация, а тот, в свою очередь, видел в образах Ивана Грозного, Петра Великого самого Сталина. Так создавалось «полезное прошлое», рассматривавшееся в качестве неисчерпаемого ресурса для идеологии и поддержания сталинского режима.

Разумеется, само понятие «полезное прошлое» советскими идеологами не использовалось. Его изобретателем считается американский литератор и историк культуры В. В. Брукс, который на излете Первой мировой войны призывал американцев создать собственное «полезное прошлое», «живительное» и способствующее процветанию Америки.

Таким образом, инструментализация истории (в данном случае я буду говорить не только об исторической науке, но и о массовой исторической культуре и политике памяти) не является признаком исключительно сталинского СССР или какого-то другого конкретного режима. Подобные элементы можно обнаружить в любой политической системе, даже вполне плюралистичной и демократической. Однако в СССР 1930–1940‐х годов в условиях монополии власти и почти полного отсутствия альтернативных источников информации историческая политика становилась весьма эффективной. Обращение к прошлому стало важной формой легитимации власти и ее достижений, реальных и мнимых.

Почему идеология сталинизма такое внимание уделяла прошлому? На этот вопрос есть ряд ответов. При жизни Сталина поворот в идеологии объясняли по-разному, в том числе и в зависимости от собственных политических позиций. Так, его главный оппонент Лев Троцкий писал о контрреволюционных процессах, «преданной революции» и бюрократизации в сталинском СССР, вылившихся в помпезные псевдоисторические формы культуры. Русский эмигрант Николай Тимашев, в 1946 году выпустивший книгу «Великое отступление», связывал этот процесс с националистическими симпатиями вождей партии, крахом к началу 1930‐х годов надежд на мировую революцию и появлением нацистской угрозы.

В знаменитой книге культуролога Владимира Паперного «Культура Два» это объясняется глобальным движением социально-культурных структур советского общества, переходом от ориентированной на будущее «культуры 1» (авангард 1920-х) к консервативной «культуре 2» 1930‐х годов, обращенной в мифологизированное и монументальное прошлое. Безусловно, такой подход хорошо фиксирует сам процесс и некие фундаментальные закономерности развития отечественной культуры, но плохо отражает конкретные исторические механизмы, приведшие к такому результату.

Американский историк Дэвид Бранденбергер рассматривает сталинскую политику памяти как конструирование сложных, идеологически перегруженных нарративов, сочетающих образы дореволюционного прошлого, революционные символы и лозунги, а в центре всего помещающих фигуру самого Сталина. Бранденбергер использует понятие «полезного прошлого», указывая на утилитарность сталинской идеологии. Российский историк Александр Дубровский также подчеркивает прагматический характер обращения идеологов к исторической тематике. Андрей Юрганов писал о своеобразной метафизике сталинизма в культуре и общественных науках. Сутью этого явления стал механизм идеологического манипулирования и контроля, заключающийся в том, что только Сталин в конечном счете определял соответствие «истине».

Все сходятся в одном: историческая наука стала заложником идеологии и ее служанкой. Значит ли это, что историки и литераторы просто выполняли идеологический заказ? Ответ будет утвердительным, но требующим множества оговорок. Во-первых, идеология власти трансформировалась под давлением обстоятельств, что создавало довольно запутанную ситуацию, когда одни установки наслаивались на другие. Многие официальные положения противоречили друг другу, что позволяло использовать эти противоречия в исторических дискуссиях. Во-вторых, власть часто сама не имела четкого представления о требуемом конечном результате. Отсюда многочисленные более или менее открытые дискуссии, обсуждения вопросов, в том числе приглашения ученых и деятелей культуры в ЦК. Идеологи напоминали купцов на ярмарке, которые ходили по рядам и выбирали из предлагаемых им товаров тот, который придется по душе. Разумеется, будучи единственными покупателями, они определяли то, какой вид товара им нужен, каковы параметры его качества и стилистика. Историки и деятели культуры оказывались пусть и в подчиненном положении, но обладали определенной свободой действия и творческого маневра. При этом могло случиться и так, что отвергнутый аппаратом ЦК товар приглянется самому Сталину. В-третьих, многими сферами науки идеология просто не интересовалась, они не считались актуальными.

В целом советская система подтвердила тот простой факт, что в условиях концентрации власти и ресурсов в руках государства, партии или конкретного человека говорить о плюрализме уже невозможно. В унифицированной системе ученые волей-неволей становятся слугами режима. Известный советский историк А. А. Зимин, лучшие годы которого пришлись на более спокойное и свободное послесталинское время, признавал:

Ученые нуждаются в… средствах познания (деньги, лаборатории, пресса и т. д.), которые делают их слугами государства, держащего в своих руках распределение материальных благ… писать работу, как правило, у них означает писать работу, чтоб она ими же была издана. В целом это так — жизнь есть жизнь. История — профессия, она кормит и поит. Но такой утилитарный подход имеет серьезную опасность. Автор привыкает к требованиям издателя, начинает продавать не только рукопись, но и вдохновение. У него вырабатывается самоцензура, ослиная шкура, которая прирастает к его телу.

Когда мы говорим о производстве исторического знания (воспользуюсь этим не очень лирическим термином, хорошо отражающим индустриальный характер эпохи и ее идеалы), следует иметь в виду, что здесь выстроилась сложная властная пирамида. Во главе ее находился, разумеется, Сталин. Именно он обладал «абсолютным» знанием, определяя то, что является истиной или «фальсификацией истории». Именно высказывания вождя и его тексты оказывались теми кирпичами, на которых строилась историческая политика в СССР. Важно, что Сталин мог интерпретировать и тексты классиков марксизма. От его интерпретаций зависела актуализация тех или иных высказываний и их контекст. Объявив себя верным ленинцем, он никогда публично не оспаривал высказывания своего учителя, но вот Ф. Энгельсу повезло меньше, и его представления о России подвергались публичной критике. Сталин, с одной стороны, был догматичен, но, с другой, умел приспосабливать революционные теории и наследие классиков марксизма к актуальным потребностям той системы власти, которую он во многом создал и олицетворял.

Особую роль в руководстве «историческим фронтом» играли «сталинские указания». На деле они часто звучали туманно, но всегда были «исчерпывающими». Один из руководителей советской исторической науки Анна Панкратова писала: «Без знания этих указаний не может обойтись ни один историк, какой бы эпохой и какими бы конкретными вопросами он ни занимался». Имея мифические «исчерпывающие» указания, историки тем не менее совершали ошибки. Объяснялось это только тем, что они либо что-то не поняли, либо сознательно проигнорировали. Последнее уже квалифицировалось как саботаж и вредительство. «Сталинские указания» были сродни приказам гениального полководца, ведущего свои войска от победы к победе: «Сталинские указания, касавшиеся как общеметодологических проблем, так и отдельных конкретных вопросов истории, стали основой решительного перелома на фронте исторической науки».

Значительный интерес представляет и язык Сталина, воплощенный в том числе в главных для историков директивных текстах и выступлениях. В семиотике, науке о знаковых системах, принято выделять естественный и искусственный языки. Искусственный язык разрабатывается учеными специально для того, чтобы сформировать универсальные непротиворечивые термины, понятия и категории, исключающие или минимизирующие двоякое толкование. Сталин всегда предпочитал естественный язык, подразумевающий различные интерпретации и восприятия. Он любил пошутить, съехидничать, но так, чтобы после этого объекту шутки стало не по себе. Этим частично можно объяснить и особую любовь диктатора к истории, где терминология значительно проще и неопределеннее по сравнению даже с другими гуманитарными дисциплинами. Помимо того, что самого Сталина можно обвинить в недостаточной образованности (его образование не носило систематического характера, хотя он и занимался интенсивно самообразованием), популизме, эта любовь объясняется и тем, что в естественном языке проще подстраивать смыслы под собственный дискурс, трансформировать их, в нужный момент показывая, что имелось в виду совсем не то, что усвоили слушатели или читатели. Такая позиция позволяла играть роль единственного интерпретатора.

Сталинское вмешательство в производство исторического знания хоть и носило регулярный характер, все же было ситуативным. Некоторые указания противоречили друг другу, особенно если их сравнивать на длительном временном отрезке. А главное — Сталин не мог дать указания абсолютно по всем вопросам, поэтому представления о тотальном контроле над историей являются сильным преувеличением. Оставалось много концептуальных и фактографических «пустот», на которые не пал взор генерального секретаря. С одной стороны, это создавало ситуацию неопределенности для историков («Что писать?!»), но с другой — оставляло пространство для относительно самостоятельного исследования.

Однако не Сталиным единым определялось развитие исторического знания. Самые влиятельные партийно-государственные деятели также могли вмешиваться в процесс. Более того, Сталин предпочитал, особенно в 1930‐е годы, представлять свою позицию как коллективное решение партии.

В СССР середины XX века ведущие ученые воплощали компромисс между наукой и властью. Сформировалась система (правда, ее зачатки можно обнаружить еще в дореволюционное время), в которой в каждом направлении исследований существовал один лидер, «генерал от науки». В исторической науке было несколько центров притяжения: Б. Д. Греков, И. И. Минц, В. В. Струве, А. М. Панкратова и т. д. Фактически это являлось проекцией на науку однопартийной советской политической системы. Лидеры выполняли ряд важнейших функций. Во-первых, контролирующую, поскольку их задачей было следить за состоянием вверенного им участка «исторического фронта». Во-вторых, они оказывались связующим звеном между партийными органами и сообществом ученых.

Ниже находились рядовые историки, не обремененные административными должностями. Именно на долю этих «рядовых исторического фронта» выпадало решение основных задач. Среда советских историков 1920–1940‐х годов была неоднородна. Одной ее частью были так называемые историки «старой школы», то есть ученые, окончившие еще дореволюционные университеты и сделавшие себе имя в науке еще до «эпохи исторического материализма». Их рассматривали как «старых специалистов» («спецов»), обладавших лоском европейской науки и культуры, необходимых большевикам на первых этапах становления нового общества, его науки и образования. Их оппонентами являлись так называемые историки-марксисты, то есть те, кто открыто манифестировал свою приверженность марксизму в его правильном, большевистском понимании (что бы это ни значило в каждый конкретный момент). Как правило, это были представители уже молодого поколения, члены партии, которые, согласно большевистской идеологии, должны были совмещать науку и практическую деятельность по реализации политики партии, причем в разных направлениях, вплоть до сельского хозяйства.

Властная пирамида не работала как часы. Сигналы, идущие сверху, из‐за их неопределенности и отрывочности специфически преломлялись в нижних ярусах, порождая дискуссии об их содержании и области применения. Власти, что вообще было типично для той эпохи, предпочитали давать только общие указания, оставляя свободу решения многочисленных конкретных вопросов непосредственным исполнителям.

Едва ли не главным инструментом утверждения «правильного» взгляда на историю являлись идеологические кампании. Под этим понимается интенсивная серия мероприятий власти, нацеленных на утверждение нужных идеологических постулатов. На протяжении всех 1920-х — начала 1950‐х годов масштабные идеологические кампании являлись частью обыденной жизни.

Предлагаемая книга не только об исторической идеологии сталинизма, но и о людях, которые ее творили или были вовлечены в этот процесс: о самом Сталине, его сподвижниках, писателях, кинорежиссерах и собственно историках.

Эту книгу я посвящаю своим дочкам — Марине и Алисе — с надеждой, что прошлое никогда не отнимет у них будущего.

ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА И СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ В 1920–1940‐Е ГОДЫ

Российская историческая наука второй половины XIX — начала XX века находилась в расцвете. Это был ее настоящий золотой век. Помимо значимых достижений в области изучения отечественной истории, российским историкам было что продемонстрировать своим европейским коллегам практически во всех областях: антиковедении, медиевистике и новистике. Коньком русских считалась аграрная история, что неудивительно, учитывая особую злободневность крестьянского вопроса в Российской империи на протяжении всего XIX века. Перечислить всех выдающихся историков того времени не представляется возможным. Однако можно вспомнить Николая Кареева, чьи исследования аграрных проблем Великой французской революции особо отметил Карл Маркс; Павла Виноградова, специалиста по английской истории, который из‐за конфликта с университетским руководством уехал в Великобританию, где возглавил кафедру в Оксфордском университете; Михаила Ростовцева, исследователя Античности, который из‐за неприятия большевиков оказался в эмиграции в США и стал там председателем Американской ассоциации антиковедов. Динамично развивались востоковедение и археология.

Вторая половина XIX — начало XX века — это время национальной идеи, при том, что почти все государства того времени были скорее многонациональными. Поэтому особую роль играли специалисты по российской истории. Во многом это было время ставших классиками еще при жизни профессоров Московского университета Сергея Михайловича Соловьева и Василия Осиповича Ключевского, оставивших после себя плеяду учеников. В Санкт-Петербурге к концу XIX века взошла звезда Сергея Федоровича Платонова, главного специалиста по истории Смутного времени.

У исторического знания того времени была одна важная черта: оно было окрашено в национально-государственные краски. Историки воспринимали прошлое через призму идеи нации-государства и его интересов. Этот национальный взгляд быстро перерастал в национализм и милитаризм, что наглядно продемонстрировала Первая мировая война.

Для Российской империи официальной версией истории оставалась династическая. Царствующий дом стремился продемонстрировать свою историческую легитимность, неразрывность династии Романовых и ее неразрывную связь с собственно историей страны. В начале XX века, в ситуации, когда стремительный прогресс все больше ставил под сомнение незыблемость старых, в том числе политических, устоев, империю буквально захлестнула волна юбилеемании. Крупнейшими торжествами стали 100-летие войны 1812 года (1912) и 300-летие дома Романовых (1913). Чувствуя шаткость своего положения под напором демократизации и национализмов, царствующий дом стремился при помощи исторических образов повысить градус политической лояльности своих подданных.

Взаимодействие между действующей властью и учеными было неоднозначным. С одной стороны, бюрократы постоянно нарушали главную ценность университетской среды — ее автономию. Преподаватели высшей школы и члены Императорской академии наук, по сути, рассматривались ими как государственные служащие. Борьба за гарантии автономии от власти — важнейшая черта истории российских университетов. С другой — финансирование университетов и научных проектов во многом зависело от политической лояльности.

Важной альтернативой национальным историографиям становился марксизм, предлагавший изучение развития общества как процесса классовой борьбы и смены социально-экономических формаций. Молодое поколение историков в значительной степени было готово к восприятию марксистской методологии. Поэтому методологические перемены в исторической науке 1920‐х годов стали не столь болезненными, как это может казаться. Правда, что тоже важно, восприятие марксизма дореволюционным поколением существенно отличалось от того, что будет насаждаться в советское время. Не стоит забывать и о том, что многие черты российского позитивизма, например внимание к социально-экономической стороне исторического процесса, позволяли историкам «старой школы» находить точки соприкосновения с марксизмом.

Февральская революция стала неожиданностью, а Октябрьская — шоком. В своем знаменитом дневнике времен революции и Гражданской войны ученик В. О. Ключевского Юрий Владимирович Готье сыпал проклятиями в адрес большевиков-«горилл» и обвинял во всех бедах евреев (которых среди революционеров действительно было немало). Многие историки того времени, как и общество в целом, были заражены бациллами антисемитизма. Будучи плотью и кровью национально-государственной идеи, они восхищались великодержавием России (конечно, при критическом осмыслении ее состояния), и им тяжело было видеть крах империи и торжество «плебса». Даже демократически настроенные ученые, которых также было предостаточно, совсем иначе представляли себе будущее после свержения царизма. Вместо демократической державы-империи они увидели пролетарскую диктатуру, а скорее — просто анархию. Русским историкам больно было смотреть, как Гражданская война терзает их Родину.

Большевики, придя к власти, быстро занялись проблемами науки и образования. В этом они видели не столько гуманитарную функцию, сколько важный инструмент утверждения новой власти и построения нового, социалистического, общества. Согласно марксистским представлениям, знание всегда имеет классовый оттенок, а господствующие классы, обладая властью, способны навязывать свою идеологию угнетенным массам. Чем и занималась, по мнению большевиков, старая историческая наука, которую они рассматривали как форму пропаганды царизма, империализма и буржуазии. Новому, пролетарскому, обществу нужна была новая историческая наука.

Профессиональным историком в рядах РСДРП(б) (вступил в партию в 1905 году, но часто примыкал к различным фракциям) считался Михаил Николаевич Покровский. Будучи учеником В. О. Ключевского и П. Г. Виноградова, еще до революции он имел публикации, в том числе являлся автором или соавтором многотомных «Очерков русской истории с древнейших времен» (1910–1912) и «Очерков истории русской культуры» (1915–1918). До Октябрьской революции он уже обладал известностью в научных кругах. Причем если российские университетские и академические небожители, стоявшие на консервативных или либерально-консервативных позициях, отрицательно и свысока относились к его штудиям, то более либеральная и левацки настроенная часть историков, занимавшая должности приват-доцентов (то есть внештатных сотрудников), воспринимала их с интересом. Одновременно М. Н. Покровский много публиковался в популярных журналах и энциклопедиях. В годы Первой мировой войны он солидаризировался с позицией В. И. Ленина о необходимости перерастания войны империалистической в войну против правительств воюющих стран, что обеспечило ему прочное место в большевистской партии.

После Октябрьской революции его карьера резко пошла вверх. Он стал важным руководителем науки и образования в Советской России: заместителем наркома просвещения РСФСР (1918–1932), председателем президиума Социалистической (Коммунистической) академии, ректором Института красной профессуры, председателем Общества историков-марксистов, заведующим Центрархивом РСФСР и СССР. Разумеется, именно ему было уготовано место главного историка страны. Стержнем его исторической концепции стала теория торгового капитализма, которому противостоял промышленный (производительный) капитал. Согласно его теории, многое в русской истории с древнейших времен объяснялось интересами торгового капитализма. С точки зрения Покровского, на протяжении большей части русской истории государство обслуживало интересы торгового капитализма: «В мономаховой шапке ходил по русской земле именно торговый капитал, для которого помещики и дворянство были только агентами, были его аппаратом». В качестве популярного пособия по истории он опубликовал «Русскую историю в самом сжатом очерке» (1920–1923), одобренную самим В. И. Лениным.

Пожалуй, главной задачей исторических трудов М. Н. Покровского стало разоблачение монархической и буржуазной историографии. Русских монархов он рисовал людьми недалекими и полностью лишенными исторической субъектности. Так, о Петре I, одном из ключевых героев-символов дома Романовых, он беспардонно писал:

Царь умер от последствий сифилиса, полученного в Голландии и плохо вылеченного тогдашними медиками. При гомерическом пьянстве петровского двора и лучшие врачи, впрочем, едва ли сумели бы помочь.

С нескрываемым удовольствием разрушал он и миф об особой, цивилизующей роли Российской империи на национальных окраинах, подчеркивая колониальный характер территориальных захватов на Кавказе, в Сибири и Средней Азии. Согласно Покровскому, русская буржуазия и помещики пытались решить свои экономические проблемы через эксплуатацию этих территорий. Великодержавие империи также ставилось им под сомнение. Оценивая общий итог экономического развития России, историк приходил к выводу, что, несмотря на отдельные достижения, русская экономика носила «полуколониальный» характер, служа поставщиком сырья и рынком сбыта для ведущих западных держав.

Старая академическая элита оценивала нового классика крайне негативно. С. Ф. Платонов за глаза называл его «гнусом», а однокашники по Московскому университету говорили о нем как о «позоре московской исторической школы», но вынуждены были сотрудничать со всесильным «комиссаром образования и науки».

Революция и Гражданская война тяжело сказались на академическом корпусе: профессура резко обеднела, несколько известных ученых, в том числе историков, скончались от голода и болезней. Немало ученых эмигрировало. Большевики смотрели на старую профессуру как на своих потенциальных противников. Та, в свою очередь, не была склонна принимать новую власть, которую винила ни много ни мало в конце российской науки и культуры. Новая власть тоже не собиралась мириться со своими антагонистами, о чем свидетельствуют знаменитые «философские пароходы» 1922 года. Сильным ударом по научно-исторической среде дореволюционной России стало закрытие историко-филологических факультетов.

Однако немало было и точек соприкосновения. Ученые продолжали следовать этосу служения государству, обществу и культуре, то есть видели себя в качестве хранителей знания в условиях апокалипсиса. Многие думали, что большевики долго не продержатся. В свою очередь, новые власти не могли сразу отказаться от «старых спецов» и готовы были работать со всеми, кто проявит хотя бы видимую лояльность, которая, в свою очередь, покупалась просто: в условиях разрухи новая власть становилась единственным источником дохода и пропитания.

Большевики смотрели на науку в том числе и как на витрину нового строя. Так, они использовали 200-летний юбилей Академии наук в 1925 году для того, чтобы продемонстрировать всему миру, что наука в СССР не разрушена и даже процветает, более того — молодое Советское государство стремится строить новое общество на научных основах. На юбилей были приглашены иностранные гости, а мероприятия широко освещались в прессе. В июле 1928 года в Берлине была проведена неделя советских историков и выставка «Историческая наука в Советской России 1917–1927 гг.». На ней советская власть стремилась показать терпимость к инакомыслию и, в частности, к «историкам старой школы».

Эпоху нэпа можно рассматривать как время относительной свободы. В научной среде, пусть с напряжением, сосуществовали историки «старой школы» и «историки-марксисты». В ситуации, когда исторические факультеты оказались закрыты, историки «старой школы» нашли себе место в Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН) и Государственной академии истории материальной культуры (ГАИМК), где наравне с историками-марксистами вели научные исследования и воспитывали молодежь. Кстати, именно тогда возник своеобразный феномен, когда молодые историки, в духе эпохи считавшие себя марксистами или внимательно изучавшие марксизм, учились технике научного анализа у представителей дореволюционной академической традиции. Начинающие историки старались совмещать марксистскую парадигму и тщательность анализа источников.

Несмотря на неприятие новых властей большинством историков «старой школы» и, в свою очередь, настороженное отношение к ним со стороны советской элиты, сотрудничество с властями шло довольно активно. Здесь представляется необходимым сделать некоторое отступление для лучшего понимания феномена этого сотрудничества. Дело в том, что еще в дореволюционную эпоху сложились своеобразные механизмы взаимоотношений историков и царской власти. С одной стороны, либеральные убеждения большинства профессуры не позволяли ей превратиться в простых чиновников на службе государства, но с другой — материальная зависимость от властей приучала к умеренному конформизму. Консервативно настроенная часть историков (например, М. К. Любавский, М. М. Богословский, С. Ф. Платонов и др.) благодаря своей лояльности царскому режиму занимала до революции высшие административные посты, проходя таким образом бюрократичную школу компромиссов. Такая привычка приспосабливаться сыграла свою роль и после краха империи.

Еще одним направлением, в котором сотрудничество власти и профессиональных историков оказалось весьма продуктивным, стало краеведческое движение. В 1920‐е годы краеведческие исследования приобрели небывалый размах, эти годы стали «золотым десятилетием» данного направления научного и общественного движения. Причин тому было немало: демократизация социальной структуры, осознание массами в ходе революций и Гражданской войны своей исторической роли, рост массового образования и т. д. Ломка дореволюционной академической системы заставила профессиональных историков искать реализации своих научных интересов в рамках локальных исследований. В 1920‐е годы краеведов активно поддерживали большевики. В следующем десятилетии, взяв курс на централизацию социально-политической и интеллектуальной жизни, власти свернут широко раскинувшуюся сеть краеведческих организаций и кружков, поскольку увидят в этом движении признаки сепаратизма.

Зримым достижением первого десятилетия советской науки стала институциональная перестройка. Дореволюционная наука в основном была сосредоточена в университетах, что имело определенные плюсы: казалось, что это обеспечивает симбиоз науки и преподавания. Но были также и очевидные минусы. Зачастую научно-исследовательская деятельность оказывалась на периферии из‐за высоких преподавательских нагрузок. Еще в начале XX века в России постепенно формируются исследовательские институты, в которых научные изыскания представляли собой центральный вид деятельности, а сотрудники освобождались от педагогической нагрузки. После Октябрьской революции именно на такую форму и была сделана ставка. Это позволило успешнее реализовывать именно научные задачи, превратив исследовательские институты в центральное звено производства научного знания в СССР.

Но революционная эпоха и новые социально-политические реалии негативно сказались на целом ряде направлений научно-исторических исследований. Новой власти, по крайней мере на первых порах, оказались ненужными антиковедение, славяноведение и византиноведение. Антиковедение потеряло свою социальную (образованные городские слои) и институциональную (кафедры классической древности и филологии) базу, что быстро привело к упадку этого активно развивавшегося прежде направления. Не меньший удар был нанесен по византиноведению: помимо кадровых потерь, прекратили свое существование всемирно известные центры византиноведческих исследований, существовавшие к тому времени во многих крупных университетах и Императорской академии наук. Специальная подготовка студентов фактически прекратилась. Еще одной областью, оказавшейся за бортом, стало славяноведение, по признанию специалистов, влачившее в 1920–1930‐е годы жалкое существование.

Конечно, кризис целого ряда научных направлений, находившихся на мировом уровне или выше, — явление безотрадное и пагубное для науки. Но здесь, мне кажется, необходимо задаться вопросом о его причинах. Приходится признать, что в значительной мере он был связан с падением самодержавия и его социально-политическими последствиями. Легко заметить, что расцвет указанных дисциплин в дореволюционной России во многом был связан с государственным заказом, шедшим от императорской власти. Так, антиковедение целенаправленно внедрялось в гимназии и университеты для вытравливания из них революционного духа. На византиноведческие штудии выделялись немалые средства: во-первых, из‐за стремления культивировать доктрину «византинизма», во-вторых — из внешнеполитических претензий Российской империи на Константинополь и черноморские проливы. Наконец, славяноведение питалось панславистскими идеями и щедро финансировалось императорской казной именно как научное обоснование панславизма. Неудивительно, что советская власть, сменившая идеологические ориентиры, не проявила к этим, с ее точки зрения, реликтам самодержавной идеологии никакого интереса. Нечто подобное произошло и после развала Советского Союза, когда доминировавшие ранее темы (освободительное движение, история пролетариата, история партии и многие другие) без социально-политической и финансовой поддержки быстро оказались на периферии исследовательского интереса.

Взамен перечисленных в центре внимания властей оказался ряд новых направлений, перспективных с точки зрения советской идеологии и политики. Концепция мировой революции и борьбы с колониализмом заставила советских лидеров обратить свои взоры на «спящие» тогда Азию и Африку, в их понимании — потенциальный фронт мировой революции. Создание соответствующих отделов в Коминтерне потребовало квалифицированных аналитиков, знающих культуру, историю и современное положение азиатских и африканских стран. К концу 1920‐х годов в СССР возникли центры и постепенно появились специалисты по африканистике и востоковедению. Если в императорской России интерес к странам Востока имел ярко выраженный «филологический» характер, то в центре внимания советских историков оказались социально-экономические процессы и освободительное движение.

Теперь обратимся к такой специфической области исторической науки, как археология. Отношение новой власти к археологии было самым благоприятным. В ней виделось воплощение материалистического подхода к изучению прошлого, а молодые археологи ринулись активно изучать марксизм как теорию, открывающую новые возможности для интерпретации истории материальной культуры. Революция, окончательно отделившая науку от религии, благотворно сказалась на изучении древнейших периодов истории человечества, поскольку теперь не нужно было опасаться давления со стороны церкви, защищавшей библейскую версию истории человечества.

Еще важнее оказались трансформации институциональные. Радикальная ломка существовавшей социальной и, как следствие, научно-организационной структуры привела к тому, что были устранены многие препоны. Например, сложившаяся в дореволюционной России система степеней и званий не позволяла такому выдающемуся археологу, как В. А. Городцов, не окончившему университет, полноценно заниматься исследованиями и работать в высшей школе. Именно революция, а также последовавшие реорганизация высшего образования и отмена степеней дали уже немолодому специалисту возможность внедрить свои идеи в академическую среду, создать собственную научную школу. Его типологический метод, активно используемый и поныне, получил самое широкое распространение как раз в 1920‐е годы.

Перечисленные выше явления и тенденции заметно повлияли на среду профессиональных историков, обеспечив сосуществование двух профессиональных субкультур и стилей жизни. В последнее время штампом стало указание на сложность такого сосуществования. Многие подчеркивают, что два поколения жили как бы в параллельных мирах, не соприкасаясь друг с другом. Это не так. Своеобразное сотрудничество, где грань между собственно сотрудничеством и борьбой не всегда была отчетливой, продолжалось на протяжении всех 1920‐х годов. Причем коллеги-соперники кое-чему учились друг у друга.

Но революция привела не только к существованию двух научных субкультур. В нормальных условиях научное сообщество представляет собой довольно жесткую иерархическую структуру. На вершине ее находятся мэтры, которые имеют множество учеников и пользуются непререкаемым авторитетом. Поскольку воспроизводство кадров происходило через университеты, авторитетный историк мог наблюдать, как начинающие проходили путь от студента до доктора. С одной стороны, это абсолютно нормальное положение дел. Мы знаем многочисленные примеры того, как старшие авторитетные ученые становились проводниками и покровителями делающих первые шаги в науке. Но существует и другая сторона медали. Иерархичность и субординация мешали (или, во всяком случае, не способствовали) продвижению идей, не вписывающихся в существующую научную традицию и канон. Система присвоения научных степеней, без которых невозможно было преподавать в университете, создавала действенный фильтр для чужеродных элементов. Можно вспомнить того же Покровского, не пожелавшего следовать ритуалам поведения и концептуальным рамкам и оказавшегося в маргинальном положении. Отнюдь не случайно именно он стал едва ли не самым горячим сторонником отмены научных степеней после революции. Проведенные после Октябрьской революции реформы позволили сломать существовавшую доселе иерархичность в исторической науке. Впрочем, такой демократизм долго не продержался. К научным степеням как обязательному элементу подтверждения научной квалификации в СССР вернулись в 1934 году.

Сложившаяся система просуществовала до Великого перелома, то есть форсированного перехода к индустриализации, коллективизации и культурной революции. Одной из кампаний того времени стала борьба со «старыми специалистами», которых подозревали в политической и социальной нелояльности и на счет которых списывали провалы в реализации грандиозных планов.

В исторической науке это выразилось в знаменитом «академическом деле». С его помощью советская власть и «красные профессора» пытались покончить с господством в Академии «ученых-немарксистов». Поводом для него послужило обнаружение ряда политически значимых документов (среди них — оригинал отречения Николая II) в Библиотеке Академии наук. ОГПУ сфабриковало дело тайной «монархической организации» «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России». В Москве и Ленинграде прошли аресты историков. Среди арестованных оказались крупнейшие историки страны: С. Ф. Платонов, М. М. Богословский, Е. В. Тарле, М. К. Любавский, А. И. Андреев, С. В. Бахрушин, А. И. Яковлев, Б. А. Романов — в общей сложности 85 человек. Всех их отправили в ссылку по различным городам и регионам страны. Ряд историков, среди которых были ученые первой величины — Б. Д. Греков, С. Б. Веселовский, — по делу проходили, но в итоге были отпущены и избежали ссылки. Почему это произошло — до сих пор загадка, требующая исследования.

Казалось бы, историки-марксисты могли торжествовать. Но ситуация стремительно менялась. Приход к власти Сталина постепенно привел к трансформации идеологии. Если 1920‐е годы прошли под лозунгами революционного обновления, то следующее десятилетие стало эпохой сталинского великодержавия. К концу 1920‐х годов Сталин устранил своих оппонентов по партии и начал выстраивать политическую систему, центральной фигурой которой выступал он сам. Как следствие, его идеи и мнения становились истиной в последней инстанции. С одной стороны, в базовых вопросах вождь был человеком с догматическим стилем мышления, но с другой — умел приспосабливать теорию под практические нужды и менять свою позицию довольно радикально.

Серьезные изменения происходили и в мире, что потребовало смены внешнеполитической доктрины: вместо лозунга мировой революции советское руководство выдвинуло идею «построения социализма в отдельно взятой стране», а логическим следствием растущей внешней угрозы стала кампания патриотической мобилизации населения. В массы начинает внедряться «советский патриотизм». По мысли идеологов, «советский патриотизм» являлся высшей стадией патриотизма, поскольку теперь речь шла о любви к советской родине, в которой отсутствует классовое угнетение.

Указанные выше процессы требовали возврата к традиционным культурным и историческим ценностям. Русский народ как самый многочисленный, культурно развитый и пролетаризированный рассматривался в качестве этнического фундамента Советского Союза. За непонимание новых требований многие поплатились. Например, поэт Демьян Бедный опубликовал в 1936 году поэму «Богатыри», в которой высмеивал персонажей русского богатырского эпоса, изображая их глупыми и ленивыми. Положительными персонажами выставлялись разбойники, представленные как революционный элемент. Еще недавно это было в порядке вещей, но времена поменялись. По произведению поставили пьесу, вызвавшую возмущение Молотова. На поэму обрушились с критикой: «Фашистская литература говорит, что в России нет народности, не имелось и государственности. В связи с такой трактовкой вся концепция Демьяна Бедного имеет политически вредное направление». Карикатуры на дореволюционное прошлое теперь объявлялись предосудительными.

Д. Бранденбергер трактует такой идеологический переход как поворот к «национал-большевизму», предполагавшему «молчаливое признание превосходства популистских и даже националистических идей над пропагандой, построенной вокруг принципов утопического идеализма». Внедрение этой идеологии происходило постепенно. Окончательно этот курс оформился к 1937 году.

1930‐е годы ознаменовались сменой лидеров в исторической науке. В 1932 году умер пользовавшийся непререкаемым авторитетом в среде историков-марксистов 1920‐х годов М. Н. Покровский. Его смерть оказалась очень кстати. Теории кумира прошлых лет совершенно не вписывались в новые идеологические тенденции. Но смерть М. Н. Покровского не привела к появлению нового лидера из среды самих профессиональных историков. Пустующую нишу главного специалиста по истории занял сам Сталин, что органично вписывалось в процесс формирования культа его личности. Особую роль в этом сыграло его открытое письмо «О некоторых вопросах истории большевизма» в журнал «Пролетарская революция», ознаменовавшее прекращение дискуссий по истории большевистской партии. В связи с этим современный исследователь М. В. Зеленов отметил:

…1930‐е годы характеризуются созданием новых форм идеологического воздействия — прямым обращением Сталина к историкам и в редакции журналов в виде писем…

Необходимо отметить, что Сталину был присущ своеобразный (пусть и потребительский) культ историзма. Исторический подход являлся для него ключевым в решении важнейших вопросов теории и практики. Историк Н. Л. Рубинштейн не без патетики, но совершенно справедливо подметил, что у Сталина «историзм становится основным элементом теории марксизма, основным методом марксистской теории».

Роль Сталина как главного историка и живого классика марксизма-ленинизма, имеющего право критически относиться к отдельным высказываниям в сочинениях уже умерших и канонизированных классиков марксизма, подтвердилась его работой «О статье Энгельса „Внешняя политика русского царизма“». В ней было подвергнуто критике высказывание Энгельса о России как «жандарме Европы». Подчеркивая тот факт, что внешняя политика русского царизма мало отличалась от политики других великих держав, а где-то даже была гораздо честнее и прогрессивнее, Сталин тем самым частично ее реабилитировал, снимая клеймо ее абсолютной реакционности. Статья была опубликована только в 1941 году, но ходила в многочисленных копиях и была широко известна в партийных кругах.

Синхронно с идеологическим перевооружением проходили и институциональные изменения. На базе Института Ленина и Института К. Маркса и Ф. Энгельса был создан единый Институт Маркса — Энгельса — Ленина (ИМЭЛ), целью которого было изучение и издание наследия классиков марксизма-ленинизма. Новое направление внутренней политики потребовало вернуть историческое образование в вузы. Еще в 1931 году были созданы Московский институт философии, литературы, истории (МИФЛИ), а в Ленинграде — ЛИФЛИ. В том же году открылся Историко-архивный институт, входивший в систему НКВД и предназначенный для подготовки специалистов архивного дела. В 1934 году были воссозданы исторические факультеты в МГУ и ЛГУ, исторические факультеты появились во многих педагогических вузах. В 1938 году была открыта специализированная Государственная публичная историческая библиотека (ГПИБ). Происходят изменения и в структуре академических институтов. В 1936 году открывается Институт истории АН СССР, первым директором которого стал историк Французской революции Н. М. Лукин. Новая организационная структура обладала важнейшей контролирующей функцией: за собранными в одном месте историками было проще следить.

Появление новых учреждений спровоцировало кадровый голод, остро недоставало специалистов. Для заполнения вакансий активно привлекались историки «старой школы». Многие из них были возвращены из ссылок и лагерей. Так, в Москву и Ленинград вернулись Е. В. Тарле, С. В. Бахрушин, А. И. Андреев, Б. А. Романов, А. И. Яковлев, Ю. В. Готье и др. Пережитые лишения, страх за жизнь, с одной стороны, и неожиданно полученные блага и высокое положение в советском обществе, с другой, сделали их вполне лояльными к советской власти. Многие старались усвоить новые методологические, концептуальные и идеологические стандарты исторического исследования. В то же время ученые, прошедшие дореволюционную школу источниковедческого и исследовательского мастерства, внесли в советскую науку так недостававшие ей основательность и профессиональность в изучении фактов, их научной обработки и построении на их основе теоретических конструкций. Быстро стало очевидным, что перестроившиеся историки «старой школы» гораздо лучше подходили для новых задач советской исторической политики, чем поколение историков-марксистов 1920‐х годов.

Большой террор вихрем пронесся по «красным профессорам», поскольку те были в той или иной мере близки ко многим «лидерам» различных оппозиций и уклонов в партии. Чистки непосредственно коснулись и нового центра исторической науки — Института истории. Сначала шли аресты рядовых сотрудников. Так, в одном Ленинградском отделении из 20 сотрудников арестовали 14, затем добрались и до руководства. Сначала отстранили, а затем арестовали первого директора — Н. М. Лукина (впоследствии расстрелян). Ему на смену был назначен историк «старой школы» Б. Д. Греков, специалист по русскому феодализму с сомнительной для новой власти биографией. Дело в том, что в годы Гражданской войны он работал в университете в Крыму, находившемся под властью белых. Грекова арестовывали и по «академическому делу», но по неизвестным причинам не репрессировали.

Если верить воспоминаниям его ученика Г. А. Абрамовича, Б. Д. Греков глубоко переживал аресты своих сотрудников, порой не вполне понимая логику происходящего:

Абрамович… неоднократно вспоминал, как он пришел страшным утром конца марта — начала апреля 1937 г. в кабинет директора ЛОИИ Б. Д. Грекова: накануне ночью были арестованы несколько сотрудников Института… Потрясенный событиями Греков, сидевший на своем рабочем месте, обхватив голову руками, обратившись к Абрамовичу и указывая на портрет Сталина, традиционно украшавший стены кабинета, воскликнул: «Вы же партийный человек, объясните мне, что ему надо!»

Знамением времени стало переиздание сочинений классиков дореволюционной исторической науки. Вышли в свет курсы лекций В. О. Ключевского, А. Е. Преснякова и С. Ф. Платонова. Вновь была опубликована монография С. Ф. Платонова «Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.». Публикации сопровождались введениями, где с марксистских позиций разъяснялись основные методологические «ошибки» авторов.

Переходу к новой концепции отечественной истории мешало наследие М. Н. Покровского. Для его дискредитации официально было объявлено, что характерной чертой «школы М. Н. Покровского» был «вульгаризаторский» взгляд на историю, а из‐за многочисленных методологических, фактических и политических ошибок самого историка и его учеников их труды не могут считаться марксистскими. В учебных и научно-исследовательских заведениях началась активная борьба с «представителями» «школы М. Н. Покровского», многие из которых, как это ранее случилось с историками «старой школы», были репрессированы. Ведущие специалисты, в том числе бывшие ученики М. Н. Покровского по Институту красной профессуры, подготовили два сборника с говорящими названиями: «Против исторической концепции М. Н. Покровского» (1939) и «Против антимарксистской концепции М. Н. Покровского» (1940).

Целью сборников являлась «зачистка» концептуального наследия свергнутого кумира. Теперь его интерпретация отечественной истории считалась чрезмерно нигилистической. В изданиях принимали участие как «историки старой школы», так и непосредственно ученики самого М. Н. Покровского. Авторы подчеркивали прогрессивную роль централизованного государства (С. В. Бахрушин), а Иван Грозный представал завершителем дела централизации (К. В. Базилевич). Патриотической реинтерпретации подверглась и история Смуты. Если ранее Минин и Пожарский считались контрреволюционерами, то теперь подчеркивалась связь Лжедмитрия с Польшей, а ополчение рассматривалось как проявление национального патриотизма (А. А. Савич). Культ сильного государства и государственного лидера утверждался в статье о Петре I (Б. Б. Кафенгауз). В. И. Пичета писал о народной войне, победившей Наполеона в 1812 году.

В 1935 году была запущена кампания «дружбы народов», нацеленная на сплочение этносов, населяющих Советский Союз. Постепенно в ходе ее реализации отчетливо обозначилось выпячивание роли русского народа, особенно пролетариата. Это еще отчетливее обозначило новый идеологический вектор.

Немалое влияние на трансформацию официальной исторической политики оказали репрессии. Накануне 1937 года официальная пропаганда пыталась сформировать пантеон значимых исторических личностей советской страны. Помимо уже умерших большевиков, сюда вошли, в частности, М. Н. Тухачевский и Н. И. Ежов. Но последовавшие в годы Большого террора аресты показали, что строить героическую пропаганду на фигурах современников крайне сложно, поскольку нередко вчерашние герои попадали в маховик репрессий и становились «врагами народа». Советское руководство вынуждено было обратиться к прошлому, найдя героев именно там. Система, которую ряд исследователей определяет как «национал-большевизм», сложилась именно к 1937 году.

Важным триггером являлась международная обстановка. Внешний мир воспринимался двояко: как объект экспорта мировой революции и одновременно как угроза самой Стране Советов. Руководство боялось реальных и мнимых актов агрессии со стороны недружественных стран (к таким относились почти все), особенно нарастал страх перед мифической внутренней пятой колонной, способной ударить в спину во время решающей битвы. Если в 1920‐е и начале 1930‐х годов активной критике подвергалась колониальная политика царизма и критиковался великорусский шовинизм, то со второй половины 1930‐х все чаще высказывались опасения, что этим воспользуются немецкие, японские и даже финские враги. Теперь необходимо было подчеркивать то, что исторически связывает русский и другие народы СССР. Перед лицом угрозы ставка делалась на идеологическую консолидацию.

Произошла своеобразная реабилитация многих исторических событий. Так, стал активно изучаться опыт Первой мировой войны. Гораздо интенсивнее шло формирование нового, позитивного образа войны 1812 года и ее героев. Определенной реабилитации подверглось даже христианство: теперь его принятие считалось прогрессивным шагом по отношению к язычеству. Примеры можно множить. Ясно одно: уже тогда советское общество идеологически готовилось к мировой войне, и в этой подготовке история играла одну из ключевых ролей.

Во многом это было реакцией на идеологический вызов германского нацизма. В Третьем рейхе история имела структурообразующее значение. Исторические образы являлись фундаментом довольно иррациональной идеологии. Как следствие, внешнеполитическая доктрина нацизма делала особый акцент на мифологизированном прошлом. Советская сторона должна была дать адекватный ответ, в том числе исторический. Отсюда сборник статей «Против фашистской фальсификации истории» (1939). Впрочем, после заключения советско-германского пакта о ненападении антигерманская историческая пропаганда была сведена на нет.

Ключевым событием в идеологической жизни страны стала публикация нового курса истории ВКП(б). Осенью 1938 года в газете «Правда» начала выходить «История ВКП(б). Краткий курс», вскоре появившаяся отдельным изданием и затем многократно переиздававшаяся многомиллионными тиражами.

На фоне идеологической и методологической перестройки советской исторической науки прошел ряд ключевых дискуссий по узловым историческим проблемам. Центральное место среди них занял спор о характере социально-экономического строя Киевской Руси. В ходе дискуссии вырабатывались критерии классового подхода, ставился вопрос о взаимоотношениях базиса и надстройки, обсуждались проблемы становления и развития формаций применительно к русской истории. В 1933 году Б. Д. Греков в ГАИМК представил доклад «Рабство и феодализм в Киевской Руси», в котором отстаивал положение, согласно которому славяне, подобно германцам, перешли к феодализму, минуя рабовладельческую стадию. Тогда это утверждение вызвало активную полемику, в ходе которой выделились две основные группы: сторонники грековской схемы ранней феодализации древнерусского общества и поборники обязательного рабовладельческого этапа в отечественной истории (П. П. Смирнов, И. И. Смирнов и др.). Второй этап дискуссии прошел в 1939–1940 годах и был связан с выступлениями А. В. Шестакова и Б. И. Сыромятникова, ратовавших за признание рабовладельческим социально-экономического строя Киевской Руси.

В дискуссии была и идеологическая подоплека. Дело в том, что синхронизация исторического развития России и Западной Европы рассматривалась как научное обоснование неизбежности социалистических революций в Европе. Отталкиваясь от постулата об универсальности формационной теории, советские лидеры рассматривали победу большевизма в Советском Союзе как первую ласточку в череде глобального формационного обновления при переходе от капитализма к социализму. Наконец, играли важную роль и сугубо патриотические соображения. Построение социализма «в отдельно взятой стране» требовало культивирования идеи о том, что русская история развивалась в одном русле с общеевропейской. Поэтому мнение о том, что в Древней Руси господствовало рабовладение, в то время как на Западе установился классический феодализм, могло расцениваться как утверждение об отсталости Руси. В то же время сторонники трактовки социально-экономического строя Древней Руси как рабовладельческого стремились представить себя борцами за сохранение чистоты марксистско-ленинского учения и доказать, что формационная теория является универсальной и никакие отклонения от этой исторической схемы невозможны. Концепция Б. Д. Грекова победила — просто потому, что лучше соответствовала духу времени.

Другой сотрудник ГАИМК, В. В. Струве, сформулировал теорию рабовладельческого характера обществ Древнего мира: государств Месопотамии, Египта и др. Принято было говорить и о рабовладельческом характере Античности.

На протяжении всего десятилетия накануне Великой Отечественной войны шла трансформация исторической политики сталинского режима. Она становилась все более популистской и интегрирующей различные идеологические компоненты. Д. Бранденбергер писал:

Отмежевываясь от строгого использования идеалистических и утопических лозунгов, Сталин и его соратники постепенно перекроили себя под государственников и начали выборочно реабилитировать известные личности и общепризнанные символы из русского национального прошлого. Ранние марксистские лозунги были интегрированы в реконцептуализированную историю СССР, делавшую значительный акцент на русских аспектах советского прошлого. В то же самое время главный нарратив был упрощен и популяризирован, чтобы максимально увеличить его привлекательность даже для самых малообразованных граждан СССР.

Война на короткое время заставила оставить противоречия в среде историков. Перестройка на «военные рельсы» исторической науки наглядно демонстрирует деятельность Института истории АН СССР. В качестве приоритетных были намечены две задачи: концентрация усилий на разгроме врага и воспитание советского патриотизма. Исследования велись в следующих направлениях:

1. Проблемы, связанные с разоблачением фашизма. 2. Проблемы, посвященные героическому прошлому нашей страны. 3. Проблемы, посвященные истории русской культуры. 4. Проблемы, посвященные истории славянских стран. 5. Проблемы, связанные с разъяснением роли антигитлеровской коалиции и отдельных ее участников как наших союзников и друзей по осуществлению исторической задачи разгрома гитлеровской Германии.

Естественный рост патриотических настроений в годы войны стал питательной почвой для все более решительного поворота исторической науки в сторону патриотизма и своеобразного национал-большевизма. 31 марта 1944 года в Управлении агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) прошло совещание, посвященное положению на идеологическом фронте. Несмотря на высокую интенсивность идеологической работы, было признано, что сделано недостаточно. Начальник Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров обозначил организационные планы на будущее. В частности, он предлагал организовать Академию общественных наук для подготовки кадров. В этот же день Александров отправил письмо на имя начальника Главного политического управления РККА А. С. Щербакова с подробными предложениями по улучшению пропагандистской работы. Заметное место в нем уделялось вопросам исторической науки и преподаванию истории в вузах. Признавалось, что преподаватели недостаточно освещают студентам героическое прошлое Родины. Среди некоторых преподавателей «появилась в последнее время тенденция поменьше говорить о классовой борьбе в истории СССР и рассматривать деятельность всех царей, как деятельность прогрессивную». Некоторые из них, утверждалось в письме, увлеклись буржуазной историографией и игнорируют марксистскую.

Несмотря на это, в военное время произошло относительное ослабление идеологического давления на историческую науку в том смысле, что быстрое изменение идеологии еще накануне войны, поворот к традиционным ценностям, который тем не менее не отменял коммунистической риторики, привели к некоторой идеологической неопределенности. Многие историки по-своему трактовали сложившуюся ситуацию. Например, Е. В. Тарле прочел лекцию, в которой утверждал, что нельзя рассматривать завоевания Российской империи с негативной точки зрения, поскольку именно большая территория, приобретенная в ходе экспансии, теперь позволяет успешно воевать Советскому государству. В принципе, историк в значительной мере развивал мысли Сталина, высказанные им в статье, критиковавшей позицию Ф. Энгельса. Но его лекция вызвала протест А. М. Панкратовой, которая усмотрела в ней отход от марксизма.

Апогеем конфликта стало совещание историков в ЦК ВКП(б) в 1944 году. Формально инициатором встречи была А. М. Панкратова, написавшая письмо в ЦК с просьбой разобраться с возмутительными, по ее мнению, случаями апологетики царской России и неверными трактовками отдельных событий. Она писала, что в исторической науке все громче звучат требования о пересмотре марксистского понимания истории, что эти требования главным образом исходят от представителей «школы Ключевского», которые «теперь открыто гордятся своей принадлежностью к этой школе». Инициатива Панкратовой пришлась кстати: во властных кругах давно зрела идея созыва собрания историков, на котором можно бы было обсудить ключевые идеологические проблемы.

Была сформирована комиссия в составе председателя А. С. Щербакова и секретарей ЦК ВКП(б) А. А. Андреева и Г. М. Маленкова. Совещание началось 29 мая 1944 года и продолжалось 1, 5, 10, 22 июня и 8 июля. На мероприятие были приглашены ведущие историки со всего Советского Союза.

На совещании ярко проявился идейный раскол в среде историков. На нем ярко выделилось несколько групп. Следующие можно назвать основными: 1) историки-марксисты, в массе своей ученики М. Н. Покровского, которые отстаивали принципы классового подхода к оценке русской истории; 2) историки «старой школы» и примкнувшие к ним ученые, следующие новой конъюнктуре, которые считали, что русское прошлое должно рассматриваться в позитивном ключе; 3) историки, предложившие придерживаться «золотой середины», что более соответствовало официальной позиции. Последние призывали не искать в истории только негативные черты, но подчеркивать и положительные стороны.

На совещании зримым образом проявилась борьба с «немецким засильем». В особенности досталось труду Н. Л. Рубинштейна «Русская историография». Уже первый выступавший, С. К. Бушуев, возмущенно говорил о том, что в книге не показана непримиримая борьба русских и немецких историографов. Слишком выпячивается фигура А. Л. Шлёцера, который, по описанию Рубинштейна, был ученым мирового уровня. «Как немец — так на уровне, как русский — так ученик!» — гневно восклицал выступавший. Он предлагал расширить хронологию «Дранг нах Остен», которая в советских учебниках ограничивалась только XII–XV веками. С его точки зрения, немцы продолжали строить козни против России вплоть до современности, стремясь захватить земли славян.

Сам Рубинштейн вынужден был защищаться и указал, что нельзя судить о национальности по фамилии, а своей книгой, в которой показан органический процесс развития русской историографии, он опроверг представления об определяющем влиянии немецких ученых на становление отечественной исторической науки.

О немецком засилье говорил и Е. Н. Городецкий. Он сказал, что немецкие историки приезжали в Россию с намерениями «иногда довольно темными». Называл их «хищниками, которые проникали в Россию для того, чтобы на легком поприще заработать, схватить, что можно, из исторических документов, опубликовать, превратить в деньги, в славу». Он указал, что роль этих историков, несомненно, реакционная. Мнение Рубинштейна о том, что судить надо не по немецким фамилиям, выступавший поддержал в том смысле, что судить необходимо по их идеологии. А она была антирусской.

Процессы, проходившие в сфере идеологии, и их влияние на историческую науку, важны для оценки ситуации, сложившейся в этой сфере в последнее сталинское десятилетие. Во-первых, понимание важности исторического знания для поддержания идеологической системы заметно возросло. Во-вторых, военное время заставило пересмотреть национальную политику, что, в свою очередь, сыграло определяющую роль в пересмотре национальных нарративов в дальнейшем. В-третьих, изменение международного статуса подвигло власть к переоценке места, в том числе исторического, народов СССР. Это стало основой для ультрапатриотической концепции, сформулированной идеологами и историками в послевоенное десятилетие. Национал-патриотические идеи, заполонившие историческую литературу военного времени, оказались не менее актуальны и в дальнейшем.

Уже в военные годы шло активное формирование будущей политики партии по отношению к гуманитарным наукам. Озабоченность настроениями интеллигенции появилась еще в 1943–1944 годах. Многое из того, что будет агрессивно реализовываться спустя годы, стало предметом беспокойства и обсуждения идеологов.

Еще одним явлением, обозначившимся в годы войны, стало распространение номенклатурного и бытового антисемитизма. Такая политика начала оформляться еще в довоенное время, но на начальных этапах войны была свернута. После того как военное положение выправилось, в СССР вновь стала нарастать тенденция к дискриминации лиц еврейской национальности. Стало заметно, что при приеме в университеты, на престижные рабочие места и т. д. все большее значение приобретало национальное происхождение. Евреев старались не брать. Коснулось это и историков.

Как видим, многие явления, ставшие печально известными в ходе послевоенных идеологических кампаний, обозначились еще в предвоенные и военные годы. Они латентно присутствовали в общественно-политической жизни страны, идеологам требовалось только активизировать их.

Не только эволюция насаждаемой сверху идеологии оказала колоссальное влияние на историческую науку. Чрезвычайно важным фактором стала трансформация самой социально-культурной среды, начавшаяся еще во второй половине 1930‐х годов и ускорившаяся в военное время.

Победа в войне сыграла колоссальную роль в укреплении режима. Огромное впечатление победа произвела и на элиту советской исторической науки. Целый ряд профессиональных историков искренне преклонялись перед действующей властью, даже в репрессиях стараясь найти логическое зерно. Сыграло свою роль впечатление от грандиозности происходивших в Советском Союзе преобразований, попытки строительства нового общества. Успехи персонифицировались в личности Сталина. Литературовед и историк Ю. М. Тынянов признавался К. Чуковскому, зафиксировавшему его мысли в своем дневнике: «Я восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестроивших мир. Если бы он ничего кроме колхозов не сделал, он и тогда был бы достоин называться гениальнейшим человеком эпохи». Востоковед И. М. Дьяконов уже в 1990‐е годы вспоминал: «Все советское общество, вся интеллигенция старались осмыслить происходившие события, верить в их логичность, понять, научиться».

Достижения Советского Союза, и особенно победа в Великой Отечественной войне, примирили с существующей действительностью и такого заметного историка, как С. В. Бахрушин. По свидетельству археолога А. А. Формозова, Бахрушин считал Сталина деятелем, равным Петру I, приведшим страну к величию и победе во Второй мировой войне. В. М. Хвостов, выходец из русской дореволюционной интеллигенции, воспитанный в семье, где сильны были антибольшевистские настроения, в 1942 году вступил в партию. Его дочь К. В. Хвостова вспоминает: «…Его восхищала мощь государства, достигнутая особенно в послевоенные годы. Он не раз говорил мне, что никогда ранее Россия не обладала таким военным и политическим влиянием и авторитетом». С. О. Шмидт в 1990‐е годы отмечал: «Нам была присуща, особенно по окончании войны, также государственно-патриотическая гордость». А. П. Каждан в конце жизни (умер в 1997‐м), осмысливая прожитые годы, утверждал: «Сталинизм не был просто грубой одеждой, наброшенной на наше нежное тело, мы срослись с ним и не могли его сбросить одним небрежным движением».

Однако иллюзий насчет окружающей реальности было немного. В 1947 году М. В. Нечкина, рассуждая об особенностях советских выборов, признавала, что «наши выборы — это утверждение народом кандидата, предложенного диктатурой». Тем не менее она считала, что такая система, оформившаяся, по ее мнению, с 1937 года, существует в силу сложных исторических условий и с согласия народа: «Мы живем в военном лагере, мир расколот на два мира, и форма, держащаяся десять лет, очевидно, имеет корни и исторически целесообразна, как форма волеизъявления народа».

Впрочем, неприятие действующей власти оставалось у ряда историков. Критического взгляда продолжал придерживаться непримиримый С. Б. Веселовский.

К чему мы пришли после сумасшествия и мерзостей семнадцатого года? — писал он в дневнике 20 января 1944 года. — Немецкий и коричневый фашизм — против красного. Омерзительная форма фашизма — в союзе с гордым и честным англосаксом против немецкого национал-фашизма.

Как видим, никаких симпатий к советскому строю, в отличие от многих своих коллег, он не испытывал.

СТАЛИН ЧИТАЕТ ИСТОРИЧЕСКИЕ ТРУДЫ И СМОТРИТ ИСТОРИЧЕСКОЕ КИНО

СТАЛИН ЧИТАЕТ ИСТОРИЧЕСКИЕ ТРУДЫ

Обычно диктаторы любят историю, потому что любят себя в истории. Им мерещатся собственные памятники, пухлые тома биографий с золотым тиснением, шелестящие страницы учебников с их портретами, города и улицы, названные в их честь, и прочие символы исторического величия. Диктаторы почти всегда уверены, что всё делают в интересах граждан своих стран, поэтому благодарные потомки их не забудут. Никогда.

Маленький Иосиф Джугашвили, разумеется, в детстве к роли диктатора не готовился и вряд ли мог представить, что станет властителем огромной страны, занимающей 1/6 часть суши планеты Земля, достигшей к концу его правления статуса одной из мировых сверхдержав. Однако историей он, судя по всему, интересовался с юных лет. Будучи семинаристом в Гори, он хорошо учился на первых курсах и имел отличные оценки по церковной истории. Круг чтения молодого семинариста Джугашвили точно реконструировать невозможно. Можно лишь предположить, что он соответствовал тому набору литературы, который был характерен для этой среды. А там были и историки: иностранные — Генри Бокль, Франсуа Гизо, Фридрих Шлоссер, Томас Маколей, и отечественные — Сергей Михайлович Соловьев, Василий Осипович Ключевский.

Но больше, чем скучные труды по богословию и истории, молодого человека увлекала романтическая литература. Известно, что большое впечатление на него произвел роман грузинского классика Александра Казбеги «Отцеубийца» (1882), в котором рассказывалось о приключениях юноши Яго и благородного разбойника Кобы, разворачивающихся на фоне пейзажей родной Грузии и всего Кавказа середины XIX века. Грузия к тому времени уже стала частью Российской империи, но русская администрация и ее ставленник, главный антагонист героев — Григола, влюбленный в ту же девушку, что и Яго, изображены в романе негативно, чего не скажешь о лидере восстания кавказских горцев Шамиле, к которому бегут герои книги. По сюжету Григола убивает Яго, а Коба мстит ему, добиваясь тем самым справедливости. Иосиф был пленен книгой, и имя Коба стало его первым революционным псевдонимом. Читал Джугашвили и запрещенного Виктора Гюго, в чем был уличен властями семинарии.

Трудно сказать, интересовался ли тогда будущий вождь народов историей родной Грузии. По мнению современного историка Б. С. Илизарова, Сталин, будучи уже на вершине власти, скорее всего, не очень хорошо знал грузинскую историю, но стремился заполнить этот пробел в знаниях и с жадностью читал исторические труды, раскрывавшие прошлое его исторической родины.

Однако систематического исторического образования (как и какого-либо другого) Сталин не получил, его увлекала революционная деятельность, но на протяжении всей своей жизни он активно занимался самообразованием, в том числе в исторической сфере, к которой питал особую слабость. Книги он любил и читал очень много. Существует расхожее представление, что вождь читал по 400–500 страниц в день. В этом заставляет усомниться плотный график его работы, да и важной частью его досуга являлись многочасовые просмотры кинофильмов, театральных постановок и ночные застолья. Трудно представить, чтобы человек был способен выдерживать такой темп и выкраивать время для чтения огромных объемов литературы. Тем более это справедливо в отношении послевоенного времени, когда стареющему Сталину становилось все труднее поддерживать работоспособность. Многие отмечали его хорошую память. Однако после войны и она стала его подводить. Какие-то вещи он помнил прекрасно, но мог забыть фамилию разговаривающего с ним в данный момент человека.

Сталин имел прекрасные библиотеки (как в Кремле, так и на своих дачах). Когда в 1926 году он поручил своему помощнику Ивану Товстухе создать ему рабочую библиотеку, он хотел, чтобы книги были классифицированы по его собственной системе: не по фамилиям авторов, а по затрагиваемым в них вопросам. Нельзя сказать, что история занимала в этой классификации первенствующее место. Сначала шли философия, психология, социология, политэкономия, финансы, промышленность, сельское хозяйство, кооперация и, под особыми литерами, — русская история (И) и история зарубежных стран (К). Тематические разделы шли и дальше: под литерой У всплывает история революционного движения в других странах, а история РКП — только под литерой Ш. Особое внимание все же уделялось отдельным персоналиям: Ленину, Марксу, Энгельсу, Каутскому и т. д. Таким образом, история здесь — далеко не царица наук. Возможно, если бы классификацию составляли в 1930‐е годы, когда обозначился отчетливый поворот советской политики и культуры в сторону консервативной и пропитанной историей великодержавности, позиции Клио были бы прочнее, а пока пальма первенства отдавалась актуальным дисциплинам, напрямую связанным с построением нового общества и восстановлением экономики.

По требованию Сталина книги для него брали и в главной библиотеке страны — Ленинской. После смерти диктатора, в феврале 1956 года, тогдашний директор библиотеки Павел Богачев попросил вернуть книги, которые были взяты на имя Сталина и осели на его «ближней даче» в Кунцеве. В списке на возврат было 72 наименования, среди которых немало исторической литературы: Геродот, Ксенофонт, П. Виноградов, Р. Виппер, И. Вельяминов, Д. Иловайский, К. А. Иванов, Гереро, Н. Кареев, двенадцать томов «Истории государства Российского» Карамзина и второе издание шеститомной «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьева (СПб., 1896), пятый том «Истории русской армии и флота» (СПб., 1912), «Очерки истории естествознания в отрывках из подлинных работ д-ра Ф. Даннемана» (СПб., 1897), «Мемуары князя Бисмарка. (Мысли и воспоминания)» (СПб., 1899) и другие.

В 1930‐е годы интерес к истории Сталина, победившего к тому времени всех политических противников и прочно утвердившегося на олимпе власти, возрастает. Видимо, он все чаще задумывался и о своем месте в истории. В 1934 году он говорил английскому писателю Герберту Уэллсу: «Конечно, только история сможет показать, насколько значителен тот или иной крупный деятель…»

В 1938 году, читая только что переизданную книгу Г. В. Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (написана в 1884 году), Сталин подчеркнул и даже пометил крестиком следующую мысль: «Будущее способен предвидеть только тот, кто понял прошедшее». Как истинный марксист, он смотрел на науку, в том числе на историческое знание, как на источник практических свершений, инструмент переустройства мира. Известно, что К. Маркс называл себя историком, а на исторических факультетах Страны Советов часто висели размашистые транспаранты с цитатой основателя марксизма: «Мы знаем только одну-единственную науку, науку истории».

***

Сталин любил древнюю историю, особенно Античность. Вообще в сталинском окружении имелись люди, способные похвастать знанием древнегреческого языка и латыни. Сказывалось дореволюционное гимназическое образование, с которым так нещадно расправилась большевистская власть. Во время длинных заседаний политбюро его участники рисовали шаржи друг на друга и подписывали их на древнегреческом или латыни. Сталин, который, как известно, не знал иностранных языков, одну из своих карикатур подписал на латыни — Koba pinxit («нарисовал Коба»).

Среди ближайших соратников Сталина почти профессионально древней историей занимался брат его первой жены Александр Сванидзе. Находясь в эмиграции, он обучался в Йенском университете, где прослушал курс по древней истории, прочитанный классиком немецкой исторической науки Эдуардом Мейером. Под руководством Карла Фердинанда Леманна-Хаупта он готовил диссертацию по истории Древнего Востока, однако революционер взял в нем верх над ученым, хотя Сванидзе и продолжал живо интересоваться древностью.

Благодаря его усилиям в 1937 году начал выходить научный журнал «Вестник древней истории». Появление в СССР специализированного издания по древней истории отчасти было обусловлено геополитическим соперничеством с нацистской Германией. Благодаря бесспорному лидерству немецкой науки во второй половине XIX — начале XX века лучшие европейские издания по древней истории выходили именно в Германии. В них публиковались ведущие мировые специалисты. Однако после прихода в 1933 году к власти нацистов эти журналы вскоре начали ориентироваться на гитлеровскую идеологию, доказывая в своих публикациях величие арийской расы и прозрачно намекая, что Третий рейх — наследник великого Рима. В этой ситуации необходимо было создать альтернативный научный центр, задачей которого стало бы продвижение марксистского взгляда на древнюю историю и разоблачение нацистских концепций. Об этом недвусмысленно написал в передовой статье первого номера сам А. Сванидзе. К изданию журнала отнеслись серьезно: выделили валюту на закупку иностранной литературы и выплату гонораров зарубежным авторам; редакция располагалась в здании ЦИК, а тем, кто хотел туда позвонить, необходимо было сказать телефонистке: «Кремль». В декабре 1937 года основатель журнала А. Сванидзе попал в жернова Большого террора и был арестован, а в 1941 году расстрелян. Однако его детище стало флагманом изучения древней истории в СССР.

По мнению известного российского антиковеда Сергея Карпюка, Сталин мог иметь непосредственное отношение к выбору названия для журнала, которое пусть и подходит для какого-нибудь локального вузовского издания с неопределенным тематическим профилем, странно звучит для общесоюзного специализированного научного издания. Такие названия вполне были в духе вождя.

Сталин и сам был не прочь показать себя «знатоком» истории Античности. Причем получалось это довольно неожиданно. Так, 19 февраля 1933 года на съезде колхозников-ударников он заявил, что «революция рабов ликвидировала рабовладельцев и отменила рабовладельческую форму эксплуатации трудящихся». С точки зрения истории в этой фразе ужасно почти все, а особенно утверждение, что некая «революция рабов» ликвидировала рабовладельческое устройство общества (как мы знаем сейчас, роль рабовладения для древнейших государств сильно преувеличена). Получалось, что конец исторической вершины рабовладельческой формации, Римской империи, произошел из‐за восстания рабов. Однако самое крупное из них — восстание Спартака (73–71 годы до н. э.), — как известно, если и пошатнуло могущество Римской державы, то не сильно, и после этого она просуществовала еще несколько столетий. Но с живым классиком и вождем не поспоришь. По мнению исследователя советского антиковедения Сергея Криха, выступление Сталина в этой части, не имевшей никакого отношения к колхозникам-ударникам, являлось импровизацией, но импровизацией с далеко идущими последствиями.

Теперь все советские специалисты по древней истории должны занялись поиском пресловутой «революции рабов». Самым шустрым оказался авторитетный историк с дореволюционным стажем, академик Сергей Жебелёв. До этого он успел хлебнуть горя. Его упрекали в «мертвящем академизме», «фактопоклонстве», неумении мыслить по-марксистски и т. д., на него смотрели как на «старого спеца», «историка старой школы», плохо вписывающегося в новый строй. Но в 1933 году все изменилось. С. Жебелёв опубликовал статью «Последний Перисад и скифское восстание на Боспоре», посвященную восстанию Савмака в Боспорском царстве в 108–107 годах до н. э. Дошедшие до нас источники глухо сообщают о событии, но эти туманные сведения автор интерпретировал должным образом. В изображении С. Жебелёва речь идет о масштабном восстании рабов-скифов против греков-рабовладельцев. Он сравнивал его с грандиозными восстаниями сицилийских рабов во времена поздней Римской республики.

Нельзя сказать, что автор напрямую исходил из указаний Сталина, поскольку известно, что статья была закончена в январе 1933 года, то есть до выступления Сталина, но текст попал в нужную струю. Разумеется, Сталин не читал публикацию С. Жебелёва в издании для узкого круга специалистов. Просто так совпало. Эпизод с восстанием Савмака вскоре вошел во все советские учебники. Другой крупный советский антиковед А. В. Мишулин, написавший книгу о восстании Спартака (Спартаковское восстание. Революция рабов в Риме в I в. до н. э. М., 1936), уже точно руководствовался указанием вождя.

Итак, Сталин интересовался античной историей. Античный классический стиль, как ничто другое подходящий для фиксации величия и символизирующий вечность, стал доминирующим в советской культуре во второй половине 1930-х — 1940‐х годах. На смену конструктивизму и авангарду пришел сталинский монументализм, делавшийся с явной оглядкой на античные образцы. Вообще, диктаторам того времени (Гитлеру, Муссолини) Античность и ее стилистика представлялись символом вечности, в которую они хотели вписать свое правление.

Аналогии с Античностью проникали и во властную символику. Дело в том, что И. В. Сталин всегда позиционировал себя продолжателем дела В. И. Ленина, завершителем построения нового государства и общества. Исторической аналогией мог видеться и Август, ставший завершителем дела Цезаря. Недаром Л. Фейхтвангер проводил именно такую аналогию в своей известной книге (в СССР вышла в 1937 году) о Советском Союзе и его вожде: «Если Ленин был Цезарем Советского Союза, то Сталин стал его Августом, его „умножителем“ во всех отношениях». Правда, осенью 1941 года, когда немецкие войска рвались к Москве, аналогия приобретала горький привкус. «Что думают и как себя чувствуют наши неучи, обогнавшие Америку. На всех фотографиях Сталина невероятное самодовольство. Каково-то сейчас бедному дураку, поверившему, что он и взаправду великий, всемогущий, всемудрейший, божественный Август», — писала в своем известном дневнике Любовь Шапорина.

Сталин много читал литературы по древней истории. Известно, что огромный интерес у него вызывали книги Роберта Юрьевича Виппера (1859–1954). Этот историк был настоящей легендой научного мира дореволюционной России. За диссертацию «Церковь и государство в Женеве XVI в. в эпоху кальвинизма» (1894) ему сразу присудили докторскую степень. После этого он сосредоточился на написании учебников и обобщающих книг, охватывающих широкий хронологический отрезок истории: от Древнего мира до новейшего периода. Его исторические полотна отличались тем, что история в них подвергалась актуализации, рассматриваемая через призму проблем современности. Историк писал об империализме в Древнем мире, находил капитализм в Античности и т. д. Этот взгляд не был данью дешевой публицистике. Виппер являлся сторонником теории «круговорота истории», считая, что явления и процессы воспроизводятся на новых этапах исторического развития, а все общества обязательно проходят общие этапы развития.

Революция 1917 года потрясла историка, разрушив привычный ему мир. Будучи специалистом по зарубежной истории, в 1922 году он издал книгу «Иван Грозный», которую многие читатели того неспокойного времени восприняли как ностальгический реквием по великодержавию почившей империи. Иван Грозный, имевший в российской историографии репутацию кровавого тирана, был показан политиком международного масштаба, творцом великой державы. В то время молодая советская власть не приветствовала такие взгляды. В том же году В. И. Ленин в своей статье «О значении воинствующего материализма» припомнил историку его книжку 1918 года «Возникновение христианства», указав ее в качестве примера «прислужничества господствующей буржуазии, которая во всем мире сотни миллионов рублей выжимаемой ею с трудящихся прибыли употребляет на поддержку религии». Кроме того, брат Виппера Отто печально прославился в качестве обвинителя по антисемитскому «делу Бейлиса». С таким послужным списком рассчитывать на благосклонность большевиков было безумием, поэтому вскоре историк эмигрировал в ставшую независимой Латвию и стал там профессором Рижского университета.

Но если Ленин ругал Виппера, то его верный ученик Сталин восторгался его книгами. Скорее всего, именно Виппер был любимым историком вождя. До нас дошло несколько посвященных древней истории книг Виппера из библиотеки Сталина: «Очерки истории Римской империи» (1908), «Древняя Европа и Восток» (1916), «История Греции в классическую эпоху. IX–IV вв. до Р. Х.» (1916). Все книги испещрены сталинскими пометами, но особенно ему нравились «Очерки истории Римской империи». Книга полна знакомыми читателю того времени терминами: империализм, капиталист, магнат и т. д. Древний Рим благодаря этому становился понятным и ужасно актуальным. По образному выражению исследователя сталинской библиотеки Б. С. Илизарова, «Сталин как волшебной сказкой был зачарован этой научной монографией».

Известно, что в библиотеке Сталина были и другие издания по древней истории. Учебники: Ковалев С. И., Мишулин А. В., Никольский Н. М., Сванидзе А. С. «История Древнего мира. Учебник для неполной средней и средней школы» (издания 1935 и 1937 годов); Лозинский С. Г. «История Древнего мира. Греция и Рим» (1923). Научно-популярная книга: Снегирев И. Л., Францов Ю. П. «Древний Египет» (1938). Очевидно, список неполон.

Из древнейшей истории Сталина волновал вопрос, непосредственно связанный с прошлым его исторической родины — Грузии. Речь идет об Урарту, древнем государстве, располагавшемся в Закавказье в IX–VI веках до н. э. и бывшем грозным соперником первой мировой державы — Ассирийской империи. В «Кратком курсе истории СССР», вышедшем в 1937 году и ставшем первым общесоюзным школьным учебником новой, сталинской формации, Урарту было уделено значительное внимание. Оно объявлялось первым государственным образованием на территории Советского Союза. Стоит отметить, что в дореволюционных учебниках прошлое страны отсчитывалось с Античности. Зачем понадобилось включать в историю социалистической страны древнее государство? Видимо, причин несколько. Во-первых, поиски древнейших предков были вполне в духе Европы 1930‐х годов. История стала важным идеологическим ресурсом. Так, нацистские историки подчеркивали особую историческую миссию арийских народов, с древнейших времен цивилизовывавших дикие народы. В их трудах территория Советского Союза представлялась пространством «неисторическим», выключенным из цивилизационных процессов. Таким образом, включение в историю СССР Урарту не только существенно удревняло его прошлое, но и включало его в разряд «исторических» пространств. Во-вторых, Урарту решало формационную проблему. Благодаря этому получалось, что страна прошла обязательный этап рабовладельческого общества. В-третьих, то, что история СССР начиналась с Кавказа, могло тешить сильную кавказскую диаспору во власти — Берию, Микояна, а главное — Сталина.

Уже в годы Великой Отечественной войны Сталин читал вышедший в 1943 году на грузинском языке учебник ««История Грузии с древнейших времен до начала XIX века». Авторский коллектив состоял из цвета грузинской исторической науки: академиков Н. Бердзенишвили, И. Джавахишвили и С. Джанашии. Авторы были хорошо знакомы Сталину. Так, одна из книг И. Джавахишвили «Введение в историю грузинского народа» была в библиотеке вождя. Знал он и С. Н. Джанашию. Не мог не вызвать его повышенный интерес и школьный учебник, написанный по истории его родины. Издание сохранило многочисленные подчеркивания читателя, что свидетельствует о его живом интересе к содержанию. В книге утверждалось, что государство Урарту было основано хетто-субарскими племенами, прямыми предками грузин. Это утверждение понравилось высокопоставленному читателю.

Однако не одни грузинские историки стремились заявить права на наследие Урарту. Потомками урартов хотели себя видеть и другие кавказские народы. В 1944 году вышла книга Бориса Борисовича Пиотровского «История и культура Урарту». В работе ощущается сильное влияние яфетической теории Н. Я. Марра, учеником которого был Б. Б. Пиотровский. Урарту было показано автором как сильное, высококультурное государство, являвшееся реальным соперником могущественной Ассирийской империи. Проводилась мысль об огромном влиянии культурного наследия Урарту на народы Кавказа. В то же время автор подчеркивал, что «нельзя ни один из современных закавказских народов непосредственно выводить от урартов, считая урартов его прямыми и единственными предками». В данном случае автор явно шел против течения, поскольку не признавал прямой связи Урарту и грузин. По его воспоминаниям, на одной довоенной конференции академик Грузинской академии наук С. Н. Джанашия требовал у Пиотровского признать прямую родственную связь Урарту именно с грузинами. Несмотря на это, идеологов привлекла именно возможность при помощи работ Б. Б. Пиотровского доказать древность культуры народов СССР, их заметную роль в мировой истории. Интересно, что Сталинскую премию получили и Пиотровский, и авторский коллектив учебника по истории Грузии.

С трудами Пиотровского Сталин столкнулся еще раз, когда читал вышедший в 1951 году сборник «По следам древних культур». В нем была большая глава, написанная непосредственно Пиотровским и, не мудрствуя лукаво, озаглавленная «Урарту». Если верить пометам читателя, тот буквально вгрызался в текст, подчеркивая многие места, добавляя знаки вопроса и даже знаменитое «ха-ха» (именно так Сталин любил отмечать неверные, с его точки зрения, места прочитанных им текстов, заочно тем самым высмеивая воображаемых оппонентов). Его явно раздражало то, что, согласно тексту, Урарту больше относилось к Армении, чем к родной ему Грузии. Однако автора спасло следующее утверждение:

В процессе распада этого большого государства Передней Азии, на основе слияния народов мелких стран, входивших в состав Урарту, при освоении его культуры возникли современные народы Закавказья — армяне и грузины, создавшие в последних веках до нашей эры свои государства.

Сталин подчеркнул последнюю часть фразы и поставил литеру N., а слово «возникли» даже обвел карандашом. Его удовлетворили итоговые выводы историка. Вождь был согласен разделить Урарту между грузинами и армянами. «Дружба народов» восторжествовала.

СТАЛИН СМОТРИТ ИСТОРИЧЕСКОЕ КИНО

Сталин любил кино. Особенно ему нравилось жанровое кино: детективы, комедии и вестерны. В фильмах его привлекала простота и доступность восприятия, что и было художественным идеалом диктатора. В его представлении кино должно было в первую очередь выполнять пропагандистскую или, на худой конец, развлекательную функцию, а в идеале и то и другое сразу. Понравившиеся ленты он любил пересматривать. Например, «Чапаева» (1934) он посмотрел 38 раз. А самой любимой картиной Сталина стала комедия «Волга-Волга» (1938). Исторические фильмы, судя по всему, не являлись предметом особой страсти вождя, зато считались очень важными с точки зрения идеологии, в особенности во второй половине 1930-х — 1940‐е годы.

Если в 1920‐е годы динамично развивавшийся советский кинематограф делал упор на современность, то «исторический поворот» второй половины 1930‐х сделал актуальным прошлое. Важной составляющей исторического воображения 1930‐х годов оставались герои крестьянских восстаний и революционной борьбы. Выходит целая серия картин о восстаниях и их предводителях: «Пугачев» П. Петрова-Бытова (1937), «Арсен» М. Чиаурели (1937), «Кармелюк» Г. Тасина (1939), «Степан Разин» И. Правова и О. Преображенской (1939), «Салават Юлаев» Я. Протазанова (1940). Картины не только отразили советскую мифологию народной классовой борьбы, но и преломляли идеологию Большого террора. Они были наполнены современными терминами: там действовали «вожди народа», а «враги народа» плели заговоры и мешали победе.

Начало мировой войны и втягивание в нее СССР сделало актуальным военно-патриотическое историческое кино. Помимо серии оборонных фильмов, в которых воспевалась мощь Красной армии, стремительно разбивавшей напавшего врага и начинавшей бить его на его же территории, вышло несколько исторических картин, задачей которых являлась патриотическая мобилизация на примерах прошлого. Самыми известными можно назвать «Александра Невского» (1938) и «Минина и Пожарского» (1939).

Первоначальный сценарий фильма, написанный П. А. Павленко, назывался «Русь» и вызвал критику со стороны профессиональных историков. Так, специалист по истории средневековой Руси, будущий академик М. Н. Тихомиров заявил, что сценарий является «издевкой над историей». Однако руководство интересовала не историческая аутентичность, а идейная составляющая кино. К работе над фильмом был подключен знаменитый режиссер Сергей Эйзенштейн, подчеркивавший, что «Русь, вырастающая в боях против Азии и Запада, — вот тема картины».

Известно, что первоначально фильм должен был закончиться смертью Александра от яда. Причем умереть он должен был на Куликовом поле, где спустя много десятилетий войска его потомка Дмитрия Донского разобьют орды Мамая. Символизм этого совершенно неисторичного эпизода очевиден. Но, согласно воспоминаниям С. Эйзенштейна, Сталин лично указал закончить фильм на мажорной ноте — победой над тевтонскими рыцарями. При этом он якобы сказал: «Не может умереть такой хороший князь».

В «Александре Невском» имелись все актуальные идеологемы военного времени: немцы как главная угроза, внутренние враги, патриотизм простого народа и т. д. Его можно рассматривать в качестве классического воплощения идеологии советского патриотизма. Князь Александр становился частью советского героического пантеона. Его объявили князем, «выполнявшим волю народа». Советизация Александра Невского была завершена. Известный режиссер А. П. Довженко передавал следующий анекдот: «„Папочка, скажи, какой царь, кроме Петра, был еще за советскую власть?“ — „Александр Невский“».

В условиях военной угрозы тех лет фильм рассматривался в первую очередь как антифашистский. Прекрасно снятый фильм был хорошо принят публикой. С. Эйзенштейн получил за фильм Сталинскую премию. Впрочем, сам режиссер считал картину неудачной, идущей наперекор его эстетическим принципам в угоду «политической актуальности темы».

После заключения пакта Молотова — Риббентропа фильм из‐за своей очевидной антигерманской направленности стал политически неактуальным, его показ был прекращен. Свою вторую жизнь он обрел в годы Великой Отечественной войны.

«Минин и Пожарский» должен был мобилизовать антипольский патриотизм граждан Советского Союза. Польша считалась одним из главных потенциальных военных противников, а многочисленные поляки, проживавшие в СССР, со второй половины 1930‐х годов рассматривались в качестве «пятой колонны». Во время Большого террора была проведена специальная «польская операция» НКВД, по результатам которой за решеткой оказались 143 810 человек, большинство из них было расстреляно (около 77 % арестованных).

Образ Смуты начала XVII века также претерпел трансформацию. В дореволюционной России официальный нарратив был посвящен борьбе народа против иноземных захватчиков, восстановлению православной государственности и воцарению династии Романовых. Минин и Пожарский, знаменитый памятник которым стоял на Красной площади, а также крестьянин Иван Сусанин и митрополит Гермоген считались символами русского патриотизма. В советское время на это смотрели иначе, как на процесс обострения классовой борьбы, а Минин и Пожарский считались представителями угнетающих классов. Но все поменялось в конце 1930‐х годов.

Фильм основывался на повести «Русские в начале XVII века» Виктора Шкловского, выступившего и автором сценария. Режиссером стал Всеволод Пудовкин. Фильм изобиловал батальными сценами, в которых русский народ громил польскую шляхту и иностранных наемников. Приходилось бороться и против внутренних предателей и иностранных шпионов. Минин и Пожарский представали величественными вождями. В. Пудовкин открыто признавался, что его задачей было создание «монументальных» образов, а не воспроизводство исторически достоверных деятелей. В декабре 1938 года сценарий был послан на утверждение Сталину. 25 декабря Сталин пересылает его Молотову: «т. Молотов! Следовало бы обязательно просмотреть. Вышло неплохо». Молотов отвечает: «Прочитал. Неплохая вещь».

«Минин и Пожарский» вышел на экраны страны на фоне нагнетания антипольской пропаганды, в том числе в кино. В сентябре 1939 года прошел так называемый польский поход РККА, в результате которого в состав СССР вошли Западные Украина и Белоруссия, а уже в октябре фильм вышел на советские экраны. Один из рецензентов писал:

Славные традиции боевого прошлого русского народа воплощены в освободительной борьбе Красной армии на фронтах Западной Украины и Западной Белоруссии. От «хваленой» доблести и спеси польской военщины, как и три века назад, не осталось и следа.

Еще одним военно-историческим фильмом стал «Суворов», вышедший на экраны в январе 1941 года (режиссеры Всеволод Пудовкин и Михаил Доллер). Картина также была полна историческими аллюзиями и начиналась с подавления Польского восстания 1794 года.

В марте 1941 года на экраны вышел фильм «Богдан Хмельницкий» (автор сценария А. Корнейчук, режиссер И. Савченко), снятый на Киевской киностудии. Сценарий базировался на одноименной пьесе А. Корнейчука, уже несколько лет шедшей в украинских театрах. Нужно отметить, что Богдан Хмельницкий еще недавно рассматривался примерно так же, как Минин и Пожарский. Его описывали как представителя эксплуататорских классов, стремившегося выжать все выгоды из народного антишляхетского восстания и предать восставших. Теперь он представал в образе народного вождя, символа единства России и Украины.

В годы войны историческое кино приобрело новое звучание. Наиболее яркими примерами военного кино стали фильмы, посвященные Кутузову и адмиралу Федору Ушакову. Особое внимание Сталина привлек фильм 1942 года режиссера Михаила Чаурели, снятый по мотивам романа А. А. Антоновской «Великий Моурави». Главный герой фильма — грузинский деятель XVII века Георгий Саакадзе, моурави (управляющий провинцией). Его целью было свержение (даже при помощи иностранных войск) власти аристократов, мешавших объединению Грузии. Саакадзе — народный вождь, поднимавший простых людей против феодалов. Известно, что Сталин забраковал сценарий, написанный грузинским писателем Георгием Леонидзе, поскольку тот заканчивался на мажорной ноте — победой войска моурави. Объясняя ошибку сценариста, Сталин указал, что политика Саакадзе была прогрессивной, но провалилась из‐за неготовности Грузии к объединению, а привлечение иностранных войск было неверным решением.

Итак, Сталин внимательно следил за исторической литературой и кино. Разумеется, за всем он уследить не мог, и аппарат цензуры не дремал. Еще сильнее была самоцензура. Историки, писатели и режиссеры стремились угадать направление дрейфа идеологии, уловить ее актуальные образы. Часто это не удавалось, получался известный разброс если не мнений, то трактовок. На самом деле даже Сталин не всегда знал, куда идти, правда, при этом всегда понимал, каким должен быть конечный результат.

СТАЛИН РЕДАКТИРУЕТ ИСТОРИЮ ПАРТИИ

Драматическая и непростая история партии большевиков была не просто предметом интереса со стороны ее непосредственных участников, но смертельным оружием политической борьбы. В самый неожиданный момент политическим оппонентам могли припомнить отдельные факты биографии, идеологические уклоны и колебания и тем самым уничтожить их. Сталин прекрасно ориентировался в партийной истории и охотно применял это идеологическое оружие против своих врагов.

При этом он держал под контролем собственное прошлое, и широкой публике делались доступными только те факты, которые он сам отобрал. Не гнушался Сталин и откровенной фальсификацией, всячески превознося свою роль. Известно, что он изымал из обращения отдельные документы, которые, как он считал, можно было использовать против него в качестве компромата.

После победы революции в стране сформировалась разветвленная сеть институций, занимавшихся историей победившей партии и революционным движением в целом. Понимая, что создание собственной версии истории является неотъемлемым компонентом политической легитимации, большевики (особую роль в этом сыграли В. И. Ленин, М. С. Ольминский, В. В. Адоратский и М. Н. Покровский) инициировали создание Комиссии по истории Октябрьской революции и РКП(б) (Истпарт). Официально она была образована 25 сентября 1920 года, а с 1921 года действовала на правах отдела ЦК РКП(б), что подчеркивало особый научный и политический статус этой организации. Влияние комиссии еще более усилилось после того, как в 1922 году при ней было создано Общество старых большевиков — наиболее деятельный актив истпартовских начинаний.

Создание Истпарта ЦК РКП(б), а также его влиятельного рупора — исторического журнала «Пролетарская революция» — стало важным шагом на пути институционализации памяти о революции. При партийных органах на местах появились многочисленные отделения Истпарта, собиравшие и публиковавшие источники и исследования о революционной эпохе. С одной стороны, истпарты в 1920‐е годы провели огромную работу по сбору документов, воспоминаний и их изданию, а с другой — сыграли контролирующую и цензурирующую роль, поскольку эта структура давала разрешение на публикацию соответствующих документов. Вместе с тем в изданиях Истпарта допускались различные точки зрения на события революции и даже дискуссии, печатались воспоминания не только большевиков.

В 1921 году был создан Институт К. Маркса и Ф. Энгельса. В 1925‐м появился Институт Ленина. Объединение институтов привело к появлению Института Маркса — Энгельса — Ленина. Его задачей стали сбор, изучение и издание наследия классиков марксизма-ленинизма. Одновременно он выполнял контролирующую функцию, так как его сотрудники проверяли различные сочинения на предмет следования букве марксизма. В 1953–1956 годах он носил название Институт Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина (ИМЭЛС) при ЦК КПСС.

Бои за историю партии и совершенной ею революции начались сразу после смерти Ленина. С того времени каждый видный партиец стремился доказать, что является бóльшим ленинцем, чем его конкуренты. Серьезный политический резонанс вызвала публикация брошюры Л. Д. Троцкого «Уроки Октября» (М., 1924). Ее появление было связано как с начавшейся внутрипартийной борьбой за политическое наследие Ленина, так и с дискуссиями о дальнейшей судьбе большевистской революции. Троцкий подчеркивал амбивалентную роль мировой войны, которая, с одной стороны, прервала развертывание революционного движения, начавшегося как раз накануне, но с другой — стала стимулом его активизации в дальнейшем.

Особое неприятие партийно-государственной верхушки СССР вызвали два положения, выдвинутые Троцким: во-первых, что партия большевиков в 1917 году не отличалась единством взглядов и действий (при этом Троцкий подчеркивал собственные заслуги в победе большевиков), во-вторых — тезис о необходимости мировой революции. Первое положение напоминало о расколе партии и неприятии частью ее членов ленинской стратегии и тактики, а следовательно, о невозможности рассматривать всех главных партийцев как верных ленинцев (в этой роли Троцкий видел только себя). Второе положение противоречило сталинской концепции построения социализма в отдельно взятой стране, ставшей официальной доктриной СССР после 1925 года.

Пленум ЦК РКП(б) в резолюции от 17–20 января 1925 года постановил, что Троцкий выступил «против основ большевистского мировоззрения». Его обвинили в том, что он «самую историю Октября „излагает“ так, что исчезает роль большевистской партии и выдвигается на первый план роль личности самого Троцкого по формуле „герои и толпа“».

В 1920‐е годы, пока шла внутрипартийная борьба, в печать нередко попадали документы, которые могли расцениваться как компромат против руководителей партии. Так, в 1924 году в журнале «Печать и революция» появилась публикация писем Я. М. Свердлова, где тот не очень лестно отзывался о Сталине, с которым находился когда-то в туруханской ссылке: «Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни». Показательно и то, что в описании истории революционного движения в Закавказье местные авторы почти демонстративно обходили молчанием фигуру Сталина.

Уже потом, в начале 1930‐х годов, Сталина объявили ведущим революционным деятелем Кавказа. В 1932 году журнал «Большевик» опубликовал статью Сталина «Письмо с Кавказа», датируемую 1909 годом, после чего развернулась бурная кампания по пропаганде роли Сталина. В Грузии открылся НИИ Сталина.

Ключевую роль в создании «кавказского мифа» Сталина сыграл доклад Л. Берии «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», где выдвигалась идея двух центров большевизма: одного, возглавлявшегося Лениным, и другого, кавказского, во главе со Сталиным.

В 1930‐е годы история играла важную роль в легитимации личной власти Сталина. Образ революции 1917 года претерпел заметную трансформацию. В эпоху «социалистического наступления», когда страна жила в условиях «вражеского окружения», когда возрождалась милитаристская риторика и насаждались ассоциации с временами Гражданской войны («фронт индустриализации», «фронт социалистических преобразований в деревне» и проч.), события революции 1917 года заняли «подчиненное» положение по отношению к истории Гражданской войны, вышедшей на первый план. В этой ситуации в 1930‐е годы ведущую роль в трактовке революционной эпохи стал играть уже не Истпарт и Общество старых большевиков, а специально созданная при личном участии И. В. Сталина Комиссия по истории Гражданской войны, рабочим органом которой стала Главная редакция, фактически руководимая И. И. Минцем.

Минц сам прошел Гражданскую войну, служил у красных казаков. Несмотря на антисемитизм, широко распространенный в их среде, казаки быстро признали его за своего. Согласно легенде, как только Минц, назначенный к ним комиссаром, прибыл по назначению, ему налили водки в ведерко для льда и потребовали, чтобы он все выпил. Осушив ведерко, Минц потерял сознание, а очнувшись, увидел над собой смеющуюся бородатую физиономию и услышал: «А еврейчик-то наш!» В другой раз он умудрился перепить самого батьку Махно, когда вел с ним переговоры. Навык в больших количествах пить крепкие напитки и не пьянеть осталось с ним на всю жизнь, вкупе с юмором и умением произносить цветистые тосты, что делало его желанным гостем на всех банкетах.

Проект по подготовке истории Гражданской войны был начат по инициативе М. Горького 30 июля 1931 года, когда вышло постановление ЦК ВКП(б) об издании «Истории Гражданской войны в СССР». В состав главной редакции издания вошли Сталин, Горький, Молотов, Ворошилов, Киров, Бубнов и Гамарник. Предполагалось, что будет подготовлено 16 томов. Первый том издания посвящался Октябрьской революции, которая рассматривалась как своего рода предыстория Гражданской войны. В дальнейшем, по указанию Сталина, этот том был разделен на два.

Минц обладал житейской хитростью и знал, что из‐за многочисленных идеологических поворотов, имевших место в сталинское время, спешить с написанием истории не стоит. Поэтому проект приобрел статус долгостроя. Злые языки утверждали, что на написание «Истории Гражданской войны» денег ушло больше, чем на саму Гражданскую войну.

Первый том, опубликованный в 1936 году, освещал период подготовки революции. В нем повторялась концепция «двух заговоров» накануне свержения самодержавия. Кадеты рассматривались как ведущая партия контрреволюции. Главной движущей силой революции объявлялся пролетариат в союзе с беднейшим крестьянством. Подчеркивалось, что пролетариат сумел нейтрализовать крестьянского «середняка», который представляла армия. По-новому оценивался Корниловский мятеж. Если ранее его рассматривали лишь как эпизод классовой борьбы, то теперь он объявлялся попыткой буржуазии начать Гражданскую войну. Тем самым с большевиков снималась за это ответственность. Подчеркивалось единство «правильной» части партии в курсе на вооруженное восстание, умалялась и негативно оценивалась роль Троцкого в 1917 году. Очень мало внимания уделялось Февральской революции.

«Прежде чем сдать в печать первый том „Истории Гражданской войны“, главная редакция, при ближайшем участии товарища Сталина, внесла в том около 700 поправок и вставок, иногда одно слово коренным образом меняло весь смысл фразы», — отмечалось в предисловии. Действительно, Сталин лично редактировал «Историю Гражданской войны», не только «подправляя» события истории, но и фактически утверждая или вычеркивая тех, кто достоин попасть на ее страницы в качестве героев и «антигероев» революции и Гражданской войны (характерный пример — негативная трактовка роли Л. Д. Троцкого).

Кстати, почему «История Гражданской войны», а не история революции? Дело в том, что большевики, и в особенности Сталин, считали, что Гражданская война не закончилась в начале 1920‐х годов, поскольку представители враждебных классов продолжают существовать, в том числе внутри СССР, и борьба с ними продолжается, о чем свидетельствуют многочисленные случаи саботажа и вредительства. Официально классовая борьба закончилась только с принятием Конституции 1936 года.

Победа Сталина в борьбе за контроль над партией привела к тому, что он стремился контролировать и ее историю. Отправной точкой стало письмо Сталина в журнал «Пролетарская революция», опубликованное 26 октября 1931 года. Поводом послужила вышедшая в журнале статья А. Г. Слуцкого «Большевики о германской социал-демократии в период ее предвоенного кризиса», в которой автор утверждал, что Ленин недооценил опасности центризма в германской социал-демократии. Такое заявление Сталин расценил как покушение на образ Ленина как твердого и прозорливого политика, ведущего партию к революции, и как непримиримого борца с оппортунизмом. Сталин писал, что своими делами Ленин доказал, что всегда боролся с предателями революционного дела. Приведенные Слуцким документы, по мнению Сталина, ни о чем не говорят. «Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни лишь бумажные документы? Кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам, прежде всего, а не только по их декларациям?» — возмущался Сталин. Он проклинал «гнилой либерализм» в освещении истории партии. В статье он обрушился и на своих политических врагов, заявив, в частности, что троцкизм давно перестал быть фракцией коммунизма, а превратился в «передовой отряд контрреволюционной буржуазии». Посыл статьи был очевиден: теперь только действующая власть и лично Сталин обладали монополией на освещение и интерпретацию партийной истории.

Кстати, А. Г. Слуцкий даже не пострадал за столь вопиющие «ошибки». Сталин не видел в нем политического противника и использовал его статью как повод для трансляции новых идеологических установок. Да и времена еще были относительно вегетарианскими. За Слуцким пришли в 1937 году, а после ареста упрятали в лагеря на долгих двадцать лет.

Главной жертвой оказался известный автор учебников по истории ВКП(б) Емельян Михайлович Ярославский (настоящее имя Миней Израилевич Губельман). Он и его книги подверглись разгромной критике на собраниях, посвященных обсуждению письма Сталина в «Пролетарскую революцию». Досталось и Минцу, но того только сняли с педагогической работы. И все же основная тяжесть вины была возложена на Ярославского. В декабре 1931 года политбюро постановило приостановить издание книг Ярославского. Опальный автор писал письма раскаяния. В письме Сталину он признался: «Тяжело стало жить. Прошу вас по приезде принять меня и помочь мне». Покаяние Ярославского возымело действие: его вновь привлекли к написанию книг по истории партии.

Предыдущие издания были объявлены полными ошибок, неправильных оценок и выводов. Было решено подготовить новые. Между тем произошло убийство С. М. Кирова, ставшее поводом для массовых репрессивных кампаний. В их ходе были арестованы авторитетный историк партии В. И. Невский, прошли чистки в ИМЭЛ, из библиотек изъяли «троцкистскую литературу». Вектор на поиски внутренних политических врагов оттенил и принципы освещения истории партии. В закрытом письме ЦК ВКП(б) к партийным организациям давалась следующая установка:

Нужно, чтобы члены партии были знакомы не только с тем, как партия боролась и преодолевала кадетов, эсеров, меньшевиков, анархистов, но и с тем, как партия боролась и преодолевала троцкистов, «демократических центристов», «рабочую оппозицию», зиновьевцев, правых уклонистов, право-левацких уродов и т. п. Нельзя забывать, что знание и понимание истории нашей партии является важнейшим средством, необходимым для того, чтобы обеспечить полностью революционную бдительность членов партии.

Досталось и народовольцам, которых ранее прочно вписывали в революционный миф и признавали героями. На заседании оргбюро ВКП(б) Сталин возмутился, что молодежь лучше знает народовольцев, чем историю большевиков. Почему его это так взволновало? Скорее всего, диктатора пугала пропаганда террористических методов, при помощи которых народовольцы боролись с царским режимом. К такому предположению подталкивает и беседа Сталина с немецким писателем Эмилем Людвигом, проходившая 13 декабря 1931 года. Отвечая на вопрос «Не считаете ли вы, что враги советской власти могут заимствовать ваш опыт и бороться с советской властью теми же методами?» — Сталин сказал: «Это, конечно, вполне возможно».

Как следствие, в постановлении ЦК ВКП(б) говорилось: «Необходимо особенно разъяснить, что марксизм у нас вырос и окреп в борьбе с народничеством (народовольство и т. п.) и на основе разгрома его идейных положений, средств и методов политической борьбы (индивидуальный террор, исключающий организацию массовой партии)».

Сначала хотели подготовить, естественно, под бдительным контролем ЦК, и опубликовать историю ВКП(б) в четырех томах. Но постепенно на первый план выходили просветительские задачи, для которых требовалось относительно компактное пособие. Ранее история партии изучалась в многочисленных кружках и кабинетах. Но, во-первых, рядовые пропагандисты не всегда были достаточно квалифицированы, чтобы на должном уровне осветить историю и политику партии, да и механизм работы был громоздким и ресурсозатратным, во-вторых, такая структура оставляла много пространства для самостоятельных интерпретаций. В-третьих, работники идеологического фронта были настолько запуганы развернувшимися репрессиями, что боялись не только отвечать на вопросы, но и задавать их. Теперь предполагалось покончить с разноголосицей и выстроить единую идеологическую систему.

К 1937 году было решено создать общую линейку учебников, кратких курсов, охватывающих важнейшие общественные дисциплины: политэкономию, философию, историю и историю партии. В реальности вышли только «История ВКП(б). Краткий курс» («Краткий курс истории ВКП(б)») и «Краткий курс истории СССР».

В основу «Краткого курса истории ВКП(б)» была положена рукопись, подготовленная Е. М. Ярославским при участии множества соавторов: П. Н. Поспелова, И. И. Минца, Я. Р. Волина и др. Над текстом тщательно работал Сталин. Вначале он позиционировался как редактор. Ярославский заявил на партийной конференции Красногвардейского района Москвы, прошедшей в мае 1938 года:

Товарищ Сталин просматривал уже учебник, дал серьезные задания, а сейчас просматривает учебник от начала до конца. Редактор, как видите, такой квалифицированный, какого у нас еще не бывало.

Однако Сталин был не просто редактором, а главным автором. По его замыслу, «Курс» должен был стать теоретическим пособием, в котором основы марксизма-ленинизма доносились через историю ВКП(б). Сталин вычеркивал и вписывал значительные куски текста.

Непосредственно ему принадлежит раздел «О диалектическом и историческом материализме», в котором давалась общая схема мировой истории, втиснутая в формационную «пятичленку»: первобытно-общинный, рабовладельческий, феодальный, капиталистический и социалистический способы производства. В книге предлагалась стройная концепция не только истории партии большевиков, но и всей отечественной истории конца XIX — начала XX века.

В «Курсе» прописывались основополагающие методологические положения, ставшие обязательными для советской исторической науки. Кратко их обозначим. Так, в учебнике утверждалось, что «не идеи определяют общественно-экономическое положение людей, а общественно-экономическое положение людей определяет их идеи». Выдающиеся личности могут добиться многого, только опираясь на экономическое состояние общества и передовой класс. Эта же мысль развивалась и в разделе о диалектическом и историческом материализме.

Здесь же доказывалось положение о том, что только в союзе с крестьянством возможна социалистическая революция. Авторы «Курса» касались важнейшего вопроса советской исторической науки — крестьянских войн. Причем термин «крестьянская война», позаимствованный у Маркса, фактически объявлялся наиболее предпочтительным в их осмыслении.

Определенное внимание отводилось проблемам географического и демографического детерминизма. Утверждалось, что географическая среда влияет на развитие общества, но не определяет его. То же говорилось и о демографии.

Главной движущей силой истории признавался «способ добывания средств к жизни, необходимых для существования людей, способ производства материальных благ…». Акцент делался на понятии «производительные силы общества», куда включались орудия труда, люди и производственный опыт. Подчеркивалось, что

первейшей задачей исторической науки является изучение и раскрытие законов производства, законов производительных сил и производственных отношений, законов экономического развития общества.

Заметное влияние на историческую идеологию оказала «теория справедливых и несправедливых войн». Первый тип, определяемый как война «незахватническая, освободительная, имеющая целью защиту народа от внешнего нападения и попыток его порабощения, либо освобождения народа от рабства капитализма, либо, наконец, освобождение колоний и зависимых стран от гнета колониалистов», противопоставлялся «несправедливой войне», «захватнической, имеющей целью захват и порабощение чужих стран, чужих народов». Эти немудреные положения легли в основу оценки всех войн в истории. В угоду идеологии часто приходилось в одних войнах непременно искать их «справедливую» основу, а в других — наоборот.

История партии была представлена как история бескомпромиссной борьбы с политическими противниками и внутренними фракционерами. Именно здесь была прописана одна из главных мифологем эпохи: враг повсюду, а беспощадная борьба с ним — долг каждого. Многие исторические деятели, объявленные врагами народа, в книге не упоминались. Вообще, Сталин стремился сделать текст как можно более свободным от персоналий. По его замыслу, главным действующим лицом должна была стать партия и ограниченный круг ее лидеров. Тем более что стремительно меняющаяся ситуация внутри партии могла потребовать изъятия из текста тех или иных имен деятелей, объявленных врагами народа. Уже после первого издания пришлось исключить из официального текста Ф. И. Голощекина и Н. И. Ежова, объявленных врагами народа.

Развитие Советского Союза описывалось в книге как победное шествие на пути воплощения в жизнь решений партии. Фактически выстраивалась следующая схема: обозначается цель — появляется декрет партии — цель достигается. О проблемах или неудачах старались не вспоминать. Такой подход в описании советской истории получил название «декретный» и стал родовой болезнью советских историков. На историческом материале обосновывалась концепция двух вождей большевизма: Ленина и его ученика и единственного преемника Сталина.

Первоначально «Курс» публиковался в 1938 году по главам в «Правде», затем он вышел отдельной книгой, издаваемой многомиллионными тиражами и обретшей почти сакральный статус. Однако многочисленные читатели находили в книге ошибки и противоречия. Показателен следующий казус. Сотрудница «Госполитиздата» Н. Егорьева недоумевала, почему в тексте написано «каррикатура», хотя это слово пишется с одним «р». С этим вопросом она обратилась в письме к секретарю Сталина А. Н. Поскребышеву. Она не знала, что так слово написал Сталин, а корректоры не посмели его исправить.

Авторы текста официально не указывались. Читателям достаточно было знать, что «Курс» вышел под редакцией комиссии ЦК ВКП(б) и одобрен ЦК ВКП(б). Такая обезличенность должна была продемонстрировать коллективный характер партии большевиков. Однако всем было ясно, что в создании этой книги непосредственно участвовал Сталин. Уже в 1946 году было официально объявлено, что «Курс» войдет в 15‐й том Собрания сочинений вождя. Получалось, что Сталин как бы признавался единственным автором «Курса». Именно к нему поступали различные предложения о доработке текста и исправлении ошибок, однако все они были им проигнорированы.

«Краткий курс» окончательно приобрел сакральную форму. Его читали и им «крестились». Новейшую историю можно было преподавать только по «Курсу», причем максимально близко к тексту.

СТАЛИН И ШКОЛЬНЫЕ УЧЕБНИКИ ИСТОРИИ

20 марта 1934 года несколько ведущих советских историков присутствовали на заседании политбюро. Среди них — Н. Н. Ванаг, С. А. Пионтковский, А. И. Гуковский, О. В. Трахтенберг, А. В. Ефимов, руководитель издательства «Учпедгиз» Н. В. Вихирев. Заседание вел В. М. Молотов. В своем дневнике Пионтковский так описал произошедшее:

Наконец, нас вызвали. Мы вошли в зал заседаний гуськом. Это большая комната, светлая, устланная коврами, шагов не слышно. Посредине комнаты идет стол, а перпендикулярно к нему расположены три длинных стола, за которыми по бокам сидят присутствующие. Всего в комнате было человек 100. Председательствовал Молотов, доклад об учебниках делал Бубнов. Сталин сидел за перпендикулярным столом в середине, визави к нему сидел Ворошилов, а сзади Сталина Каганович. Около Кагановича вертелся Рабичев, по-видимому, указывал ему, кто вошел в комнату и сообщал краткие биографические данные о нас. Сталин все время вставал, курил трубку и прохаживался между столами, подавая то и дело реплики на доклад Бубнова. Бубнов сделал отвратительнейший доклад. Сталин прервал его и спросил, поддерживает ли он свое предложение, которое было на руках у членов Политбюро в письменном виде. Бубнов сказал — поддерживаю, и что оно исходит из того, что говорил Сталин на прошлых заседаниях. На помощь Бубнову выступила Крупская и стала доказывать, что к концу второй пятилетки у нас исчезнет разница между физическим и умственным трудом. Пока говорили Бубнов и Крупская, в комнате стоял шум, присутствующие разговаривали между собой, обменивались впечатлениями и глядели на нас, как на выставку приведенных из зоологического сада зверей. После Крупской сейчас же взял слово Сталин. Как только начал говорить Сталин, сидевшие на конце зала встали и подошли ближе, таким образом, вокруг Сталина образовался полукруг, сидели только ближайшие за столом, остальные стояли полукругом и с напряженным вниманием слушали. На лицах было глубочайшее внимание и полное благоговение. Сталин говорил очень тихо. В руках он держал все учебники для средней школы, говорил с небольшим акцентом, ударяя рукой по учебнику, заявил: «учебники эти никуда не годятся»… Что, говорит, это такое «эпоха феодализма», «эпоха промышленного капитализма», «эпоха формаций» — все эпохи и нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, ни имен, ни названий, ни самого содержания. Это никуда не годится. То, что учебники никуда не годятся, Сталин повторил несколько раз. Нам, сказал Сталин, нужны другие учебники, с фактами, и событиями, и именами. История должна быть историей. Нужны учебники Древнего мира, Средних веков, Нового времени, история СССР, история колониальных и угнетенных народов. Бубнов сказал: может быть, не СССР, а история народов России. Сталин говорит — нет, история СССР, русский народ в прошлом собирал другие народы, к такому же собирательству он приступил и сейчас. Дальше, между прочим, он сказал, что схема Покровского не марксистская схема и вся беда пошла от времен влияния Покровского. Переведите, говорит, учебники с французского или немецкого языков, переделайте их соответственно нашим требованиям, возьмите учебник Виппера. У Милюкова больше фактов, чем у вас. Переведите на русский язык учебники Древнего мира Вебера или Шлоссера. Дадим для этого бумагу… Сталин предложил восстановить в университете исторический факультет.

Речь Сталина стала приговором всей системе советского образования последнего десятилетия. На волне борьбы с дореволюционной школой, считавшейся устаревшей, неэффективной, идеологически вредной, история была исключена из курса как предмет, воспитывающий шовинизм и национализм. На смену классической урочной системе пришли новации: дальтон-план, бригадный метод, междисциплинарные курсы и т. д. Стандартных учебников не было, их заменили так называемые рассыпные пособия, построенные на идее, что учебную книгу можно составлять самостоятельно (пусть и согласно рекомендациям) учителю и учащимся. Однако советская школа в целом оказалась не готова к валу прогрессивных, по своей сути, подходов и выхолащивала заложенные в них идеи.

Схожие процессы прошли и в высшей школе. В университетах были упразднены специализированные историко-филологические факультеты, а профессорско-преподавательский состав, оставшийся с дореволюционных времен, старались до студентов не допускать. Впрочем, острый дефицит кадров все равно заставлял активно использовать «старых специалистов» в образовательном процессе.

По сути, годы педагогических экспериментов закончились, когда начались Великий перелом и сталинская культурная революция. Экспериментальная школа уже не отвечала требованиям идеологов и конструкторов советской державы, поэтому начался ее демонтаж. Индустриализация показала, что бравурные отчеты о подготовке новых кадров, сменивших идеологически и социально подозрительных «старых специалистов», являются сильным преувеличением и требуется в ускоренном темпе подготовить тысячи и даже сотни тысяч новых специалистов. Кроме того, в условиях перехода к построению «социализма в отдельно взятой стране», усилению «военной тревоги» и раскручиванию борьбы с «внутренними врагами» требовались действенные инструменты мобилизации населения и пропаганда «советского патриотизма». В школах вновь вводились курсы истории, в вузах открывались исторические факультеты.

Именно историческое образование должно было стать одним из ключевых инструментов пропаганды новых идеологических установок. Для этого требовались стабильные учебники, которых пока не было. Первоначально планировалось использовать в качестве пособия книгу М. Н. Покровского «Русская история в самом сжатом очерке». Однако быстро стало ясно, что из‐за нигилизма автора по отношению к прошлому России этот учебник не подходит.

Было решено организовать группы (бригады) историков и методистов, которые могут быстро подготовить учебники. Именно об этом было сказано на описанном выше заседании Политбюро. В ходе встреч между партийными бонзами и историками было решено отказаться от господствовавшей ранее периодизации мировой истории по формациям: первобытно-общинной, рабовладельческой, феодальной, капиталистической (причем с легкой руки М. Н. Покровского та делилась на периоды торгового и промышленного капитализма). Рекомендовалось вернуться к дореволюционной практике деления истории на древнюю, среднюю и новую. Считалось, что так будет понятнее для школьников. Фактически это был возврат к дореволюционной модели преподавания истории. Не случайно все чаще говорили о «советском Иловайском», памятуя о популярных в Российской империи учебниках Д. И. Иловайского, написанных просто и понятно.

Стоит указать, что Сталин учебники Иловайского знал и читал. Занимаясь проблемой школьных учебников, он проштудировал «Среднюю историю. Курс старшего возраста» (1874). Впрочем, текст его не удовлетворил, и на последней странице он написал: «Много неверного в этой истории Х. Х. Х.! Дурак Иловайский!»

К маю 1934 года были сформированы авторские коллективы, и, по сути, началась работа. 15 мая приняли и на следующий день обнародовали постановление Совнаркома СССР «О преподавании гражданской истории в школах СССР». В нем говорилось:

Совет народных комиссаров Союза ССР и Центральный комитет ВКП(б) констатируют, что преподавание истории в школах СССР поставлено неудовлетворительно. Учебники и само преподавание носят отвлеченный, схематический характер. Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей — учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя таким образом связное изложение гражданской истории отвлеченными социологическими схемами.

Решающим условием прочного усвоения учащимися курса истории является соблюдение историко-хронологической последовательности в изложении исторических событий с обязательным закреплением в памяти учащихся важных исторических явлений, исторических деятелей, хронологических дат. Только такой курс истории может обеспечить необходимую для учащихся доступность, наглядность и конкретность исторического материала, на основе чего только и возможны правильный разбор и правильное обобщение исторических событий, подводящие учащегося к марксистскому пониманию истории.

Считается, что странный термин «гражданская история» был введен самим Сталиным, который учился в семинарии, где курс истории делился на церковную и гражданскую. В этом же постановлении указывалось, что в Московском и Ленинградском университетах открываются исторические факультеты.

Предполагалось создать полноценную линейку учебников по истории Древнего мира, Средних веков, новой истории зарубежных стран, истории СССР, а также новой истории зависимых и колониальных стран. Однако представленные тексты были признаны неудовлетворительными.

Сталин поставил две резолюции: «1) Нет истории народов. 2) Учебник д[олжен] б[ыть] смертным приговором царизму как поработителю народов». В «Замечаниях по поводу конспекта учебника по истории СССР», датируемых 8 августа 1934 года, грозно говорилось:

Группа Ванага не выполнила задания и даже не поняла задания. Она составила конспект русской истории, а не истории СССР, то есть истории Руси, но без истории народов, которые вошли в состав СССР (не учтены данные по истории Украины, Белоруссии, Финляндии и других прибалтийских народов, северо-кавказских и закавказских народов, народов Средней Азии и Дальнего Востока, а также волжских и северных народов — татары, башкиры, мордва, чуваши и т. д.).

В следующем абзаце уточнялось концептуальное направление интерпретации истории народов: «В конспекте не подчеркнута аннексионистско-колонизаторская роль русского царизма, вкупе с русской буржуазией и помещиками („царизм — тюрьма народов“)».

Конкурс учебников, по сути, начался заново. Помимо группы Н. Н. Ванага, в конкурс включилась московская группа в составе И. И. Минца, М. В. Нечкиной, Е. А. Мороховца, В. Е. и Б. Е. Сыроечковских, а также ленинградская группа, в которую входили З. Б. Лозинский, В. Н. Бернадский, Л. И. Фельдман, И. В. Гиттис, Т. С. Карпова. Макеты учебников сохранились в библиотеке И. В. Сталина.

Вначале рассмотрим пособие, подготовленное ленинградскими историками. Оно получило неуклюжее название «Элементарный курс истории СССР с краткими сведениями по всеобщей истории для 3‐го класса начальной школы». Впервые тема нерусских народов (живших в Советском Союзе) всплыла в необязательном для чтения разделе «Как были захвачены мордовские земли». В нем говорилось о том, что уже в XII веке русские князья нападали на мордовские земли, «разоряли… селения, губили посевы, угоняли скот и пленников». Но виктимизирующий дискурс дополнялся героическим, содержание которого заключалось в показе упорного сопротивления захватчикам. Причем утверждалось, что к мордве перебегали и русские крестьяне, тем самым получалась уже классовая солидарность. В качестве «способного вождя мордвы и беглых русских» упоминался Пургас, нанесший несколько поражений русским князьям. Учебник сообщал, что только в XIV веке сопротивление было сломлено. Особо отмечался поход 1377/78 годов, когда «многих жителей перебили, а часть пригнали в Нижний и здесь жестоко казнили, травили собаками, волочили по льду…». При помощи мордовских старшин московские князья стали управлять завоеванными землями.

20‐й параграф назывался «Покорение народов Поволжья». Он начинался с указания на стремление московских землевладельцев и купцов захватить поволжские земли. Ключевым событием в покорении региона являлось взятие Казани. Для этого на сторону московского царя были привлечены марийцы, помогавшие 100-тысячному русскому войску провизией и фуражом. Взятие Казани описывалось как проявление крайней жестокости: «Победители беспощадно расправились с жителями Казани. Почти все мужчины были перерезаны. Ничтожные остатки населения города были выселены за пределы города, на болотные пустыри».

Следующий раздел посвящался захвату марийцев. История взаимоотношений русских и марийцев прописывалась по уже знакомой схеме. Сообщалось, что ранее Москва использовала марийцев в борьбе с казанскими татарами. После захвата Казани русские заставили марийцев платить дань, что вызвало ответное восстание. Вновь подчеркивалась храбрость восставших и жестокость захватчиков.

21‐й параграф получил название «Как была захвачена Сибирь». Освоение Дальнего Востока было представлено отнюдь не с героической стороны, а как жестокий колониальный грабеж. Так, о Хабарове упоминалось следующее: «По пути Хабаров жег селения и захватывал в плен женщин и детей… Таких захватчиков было много. Хабаров только — самый известный из продолжателей Ермака… Некоторые племена были уничтожены целиком». Картина колониального захвата дополнялась упоминанием, что в Якутии работал большой невольничий рынок. Следуя уже апробированной схеме, авторы учебника писали, что народы Сибири не смирились с захватчиками и поднимали восстания. В заключение указывалось: «Покоренная Сибирь стала самой большой колонией Московского государства».

Во второй части довольно подробно давалась история казацкого восстания на Украине под предводительством Богдана Хмельницкого. Подчеркивалась классовая сущность Хмельницкого, который, будучи представителем зажиточного казачества, не мог быть народным вождем. Ему противопоставлялись крестьянские вожди Максим Кривонос и Нечай, которых он стремился уничтожить. «Гетман показал себя в этой борьбе злейшим врагом крестьян. Он расправлялся с ними так же свирепо, как польские паны», — утверждалось в книге. Переход под власть Московского государства интерпретировался как поиск более выгодного покровителя в лице русского царя. Классовую солидарность народов должно было демонстрировать разинское восстание. В учебнике утверждалось: «Восстание распространилось очень быстро. Во многих местах поднялись еще до прихода разинцев. Восставали русские крестьяне; восставала мордва, чуваши, марийцы, татары; восставала беднота в городах».

38‐й параграф назывался «Закрепощение народов Поволжья и Поуралья». Здесь кратко и без конкретики описывалось завоевание русскими башкир и калмыков в XVII веке. Подчеркивалась насильственная христианизация и алчность пришедших священников. Естественным следствием являлись восстания, которые подавлялись с предельной жестокостью: «Калмыки несколько раз поднимали восстания, но их усмиряли. Много тысяч калмыков было продано в рабство. Продавали не только взрослых, но и детей. Их насильно отнимали от родителей, продавали и дарили как вещь. Около двухсот тысяч человек со своими кибитками и стадами бежали в Китай». Подробно описывалось восстание башкир (1755–1756) под предводительством Батырши Алиева.

50‐й параграф освещал завоевание Кавказа. Шамиль (здесь же давался его портрет, где он представал мужественным и грозным горцем) описывался как прекрасный организатор, который сумел сформировать настоящую армию, боровшуюся с царизмом. Вновь говорилось о жестокости карателей: «Русские карательные отряды жгли аулы, уничтожали запасенный на зиму корм для скота. Захваченных пленных жестоко истязали и забивали до смерти…»

57‐й параграф назывался «Война с народами Средней Азии», в нем описывалось присоединение среднеазиатских народов в середине и второй половине XIX века. Завоевание объяснялось интересами помещиков и капиталистов. «Местные правители часто принимали русских доброжелательно, надеясь на выгодную службу и совместный грабеж трудящихся. Но массы населения встречали завоевателей крайне враждебно. Завоеватели жестоко расправлялись с побежденными народами».

Вновь национальная проблематика поднималась в связи с революцией 1905 года. Давался следующий текст:

Царскую Россию правильно называли тюрьмой народов. Украинцы, латыши, грузины, татары и десятки других национальностей были подчинены власти русских помещиков с царем во главе. Трудящиеся массы терпели двойной гнет. Их угнетали и свои, и русские помещики и капиталисты. В 1905 г. угнетенные народы особенно ясно показали, как сильно ненавидят они царскую империю. На нефтяных промыслах Баку, в нищих белорусских деревнях, в казахских аулах, в башкирских степях, в Польше, Латвии — всюду поднялись рабочие и крестьяне на борьбу против самодержавия. Трудящиеся угнетенных национальностей и русские рабочие и крестьяне боролись против общего врага.

Особый акцент делался на движении в Баку, которым, согласно официальной версии, руководил Сталин. Подробно описывалось восстание в Латвии. Утверждалось, что при его подавлении было убито более 10 тысяч человек.

Сочинение московской группы называлось немного короче труда их ленинградских коллег-конкурентов — «Элементарный курс истории СССР для начальной школы», но строилось по схожему принципу. Так, история угнетения нерусских народов открывалась покорением мордвы. Правда, описывая совместный поход нижегородских и московских войск в 1377 году на мордву, в отличие от ленинградского учебника, авторы упомянули, что это была месть за помощь мордовцев татарам, разгромившим русское войско на реке Пьяна. После поражения русского войска «осмелела мордва. Пришли их князья, побили множество народа, сожгли села и увели людей». Но «среди зимы нижегородские князья послали брата и сына „воевать поганую мордву“». И. В. Сталин, редактировавший макет, синим карандашом вычеркнул цитату и приписал: «Можно без цитаты». Глава VI называлась «Литва и Московское государство». В ней нарекания редактора вызвала фраза «Белоруссия легко подчинилась их [литовцев. — В. Т.] власти». Слово «легко» было обведено и поставлен знак вопроса. Очевидно, что это утверждение не поддерживало героического дискурса борьбы с захватчиками народов СССР. Развеселила Сталина и излишняя беллетризация текста. Так, прочтя в учебнике предысторию Куликовской битвы — «Тремя дорогами выступило к Оке московское войско. Стояли теплые дни, грело солнце, дул легкий попутный ветер», — Сталин не удержался и приписал: «Ха-ха-ха».

Отдельный раздел учебника получил название «Московская Русь становится тюрьмой народов». В нем описывалось жестокое взятие Казани, когда «по приказу царя убивали каждого татарина, который встречался на улице». Затем описывались ужасы насильственного крещения татар, мари и чувашей, а также наложенных на них тяжелых поборов. В соответствии с избранным подходом народы не могли просто покориться захватчикам: «Но местные коренные национальности долго не давались русским захватчикам. Вся Татария была в огне восстаний…» К героике добавлялась и классовая составляющая: «Но храбрыми борцами были только трудящиеся. Татарские мурзы и князья быстро догадались, на чьей стороне выгоднее быть. Они стали переходить в христианство и вживаться в ряды помещиков-дворян». Интересно, что восстания в Татарии назывались здесь «гражданской войной».

У Сталина вызвала отторжение и устоявшаяся в советской историографии оценка первого и второго ополчения времен Смуты начала XVII века. Посвященная ему глава называлась «Контрреволюция» и рассказывала о том, как Минин и Пожарский стремились подавить крестьянское движение. Сталин написал свое презрительное «ха-ха» и на полях задал вопрос: «Что же, поляки и шведы были революционерами?»

В параграфе «Крестьянская война на Украине в XVII веке» Богдан Хмельницкий был представлен как трус и предатель народных интересов. Там можно было найти такой пассаж: «Самые главные бои с польскими панами вели крестьянские отряды. А Хмельницкий больше отсиживался в спокойных местах и приходил на готовое». Хмельницкий изображался не народным вождем, а коварным помещиком, который делал все, чтобы помочь польскому королю и ослабить восстание. Переход Украины под власть Москвы описывался следующим образом: «Он [Хмельницкий] задумал найти себе какого-нибудь сильного покровителя, который помог бы богатым казакам стать настоящими помещиками… Этим сильным покровителем оказался Московский царь…» Отсутствие логики построения данного нарратива бросилось в глаза И. В. Сталину. На полях он отметил: «Очень все это наивно и непонятно». Написанный в стиле М. Н. Покровского текст явно не удовлетворял его и с идеологической точки зрения.

Следующий раздел носил говорящее название «Новые народы в московской тюрьме». Особое внимание в нем уделялось завоеванию Сибири. Причем здесь читатели могли найти колоритное описание зверств русских колонизаторов:

Мирно спят местные жители в своей юрте у пылающего костра, но внезапно настораживаются собаки, поднимается лай. На юрту налетает русский вооруженный отряд. В ужасе просыпаются спящие при первом звуке русского голоса. Начинается бой. Русские убивают сопротивляющихся, силой захватывают меха, захватывают пленников. Даже детей связывают и увозят с собой, чтобы продать в рабство. Юрты поджигают. Только пепел и уголь остаются на месте бывшего жилья, да отчаянно воют собаки. Слезами и кровью местных народов отмечен каждый шаг русских захватчиков.

Много внимания уделялось восстаниям башкир. Начинался раздел следующей фразой: «Трудно даже перечислить все гнусности и издевательства, к которым прибегало русское правительство, чтобы заставить башкир, татар и других националов креститься». Слово «националы» было вычеркнуто синим карандашом. Далее упоминалось восстание 1681–1684 годов. Башкиры храбро сопротивлялись, и много лет «шла настоящая колониальная война». Авторы попытались синхронизировать «крестьянскую войну» под предводительством Разина и башкирское восстание, тем самым проведя идею классовой солидарности. Подчеркивалось, что «в восемнадцатом веке восстания шли сплошной волной». Ученики могли прочесть про таких предводителей восстаний, как Сейт, Кара-Сокал и Батырша Алиев. Относительно подробно освещалось Башкирское восстание 1755–1756 годов под предводительством Батырши. Подчеркивалась жестокость губернатора И. И. Неплюева: «Начальником башкирского края был в то время дворянин Неплюев. Он прямо озверел в борьбе с восстанием. Он приказывал русским войскам не оставлять в живых никого. Убивали даже женщин и детей».

В описании истории XIX века особое внимание было уделено Кавказскому региону. Специальный параграф назывался «Завоевание Грузии и Закавказья». Напоминалось, что Грузия уже к тому времени являлась страной с многовековой культурой. Присоединение Грузии к России оценивалось как предательство Россией своих обязательств: «Екатерина II обещала защищать Грузию от персов, но кончилось тем, что Россия сама захватила Грузию». По закону жанра опорой русского владычества стали местные помещики. Естественно, грузинский народ не мог смириться и восставал. Довольно подробно описывалась Кавказская война. Давался очень позитивный портрет Шамиля, который представал народным вождем. Но он сталкивался не только с царскими войсками, но и с саботажем со стороны местной знати, которой война приносила убытки.

Специальный параграф посвящался творчеству Тараса Шевченко. Здесь же были напечатаны его рисунки, демонстрирующие ужасы царской России. Завоевание Средней Азии описывалось в параграфе «Развитие промышленности и захват колоний». Здесь указывалось, что среднеазиатские государства было захватить проще, чем Кавказ, поскольку русские войска действовали на равнине, а не в горах. Завоеватели опирались на местных баев. Приход царской администрации привел к резкому росту налогов для местного населения. Ключевой параграф, освещавший национальную тематику начала XX века, назывался «Угнетенные народы в борьбе с царем». В нем подчеркивалась солидарность угнетенных народов с революционным пролетариатом.

Таким образом, исторический нарратив, описывающий историю нерусских народов, строился по устойчивой схеме. Показывалась жестокость русских завоевателей и обязательно добавлялось, что покоренные народы восставали. Все это дополнялось классовым компонентом: местные помещики или буржуазия поддерживали завоевателей ради выгоды, а простой народ солидаризировался с русскими крестьянами, затем и с революционным пролетариатом.

Учебник группы И. И. Минца (московская группа) был признан неудовлетворительным. Заведующий отделом школ ЦК Б. М. Волин назвал учебник «скучно написанным» и, помимо прочего, отметил недостаточность содержащейся в нем информации о культуре славян и русских. Такие же претензии были предъявлены к работе ленинградской группы. В. Быстрянский сетовал на отсутствие истории народов СССР и наличие только «истории Великороссии». По его мнению, в учебнике недостаточно была показана колониальная политика царизма. Гораздо более радикальным образом критиковал учебник Н. И. Бухарин. В записке Сталину он писал: «Почти нет народов СССР, и совсем их нет как субъектов исторического процесса…» Авторы продолжали работать в рамках старых идеологем, не уловив новых требований. Но и сами требования были противоречивыми: трудно было соблюсти баланс между «дружбой народов» и «советским патриотизмом».

Ввиду срыва подготовки учебников было принято решение провести открытый конкурс, который завершился к июлю 1936 года. Необходимо отметить, что общая идеологическая атмосфера в стране к тому времени претерпела заметные изменения. В декабре 1935 года была инициирована идеологическая кампания «дружбы народов». Отличительной чертой новой идеологемы стало подчеркивание сплочения народов СССР вокруг русского народа, который теперь объявлялся не потенциальным носителем «великорусского шовинизма», а «первым среди равных». Усиление «русского компонента» в советской идеологии проходило постепенно и нарастало с каждым годом. В этом контексте акцент на негативной роли дореволюционной России в истории нерусских народов выглядел все менее актуальным.

Комиссия в составе И. В. Сталина, А. А. Жданова и С. М. Кирова обнародовала замечания к конспектам учебников, ставшие на долгое время ориентиром для историков в написании не только учебных, но и исследовательских работ. В реальности единственным автором замечаний являлся Сталин, а А. А. Жданов и С. М. Киров, скорее всего, вносили лишь незначительные поправки.

В замечаниях к конспектам по истории СССР от историков требовалось показать не историю России, а историю советских народов. Далее указывалось, что недостаточно продемонстрирована «аннексионно-колониальная роль русского царизма», а также контрреволюционная роль царизма во внешней политике («царизм как международный жандарм»). Весь негатив переключался на царизм, а не на Россию. Да и типичная для советской историографии критика царизма в замечаниях заметно смягчалась. Историки упрекались во множестве неточностей, особенно в отношении важнейших для советской науки категорий и понятий:

В конспекте свалены в одну кучу понятия «реакция» и «контрреволюция», революция «вообще», революция буржуазная и революция буржуазно-демократическая.

Не показана освобождающая роль Октябрьской революции. Любопытно отметить и замечание о том, что не была отражена роль западноевропейских буржуазно-революционных и социалистических движений на формирование буржуазного революционного движения и движения пролетарско-социалистического в России.

Буквально через десять лет такое утверждение станет крамольным.

Отдельный раздел был посвящен Новой истории. В качестве судьбоносных исторических вех по-прежнему рассматривались революции, но теперь грань между буржуазными и социалистическими революциями выделялась отчетливее. Была уточнена периодизация всемирной истории нового периода. Первый временной отрезок начинался Французской буржуазной революцией (которая теряла статус Великой, чтобы не принижать Октябрьскую) и заканчивался Парижской коммуной. Второй начинался с Франко-прусской войны 1870–1871 годов и Парижской коммуны и заканчивался победой Октябрьской революции и окончанием Первой мировой войны. Данное время рассматривалось как период упадка капитализма. Третий период — от конца 1918 до конца 1934 года — трактовался как «период послевоенного империализма в капиталистических странах, экономического и политического кризиса, период фашизма…». Проводилась и терминологическая ревизия: вместо понятий «старый порядок» и «новый порядок» предлагалась формационная терминология («абсолютистско-феодальный порядок» и «порядок капитализма и буржуазной демократии»).

В январе 1936 года был объявлен конкурс на учебник для 3–4‐х классов. Было представлено шесть проектов. К тому времени в ходе политических чисток был арестован один из руководителей авторских коллективов Н. Н. Ванаг, его приговорили к высшей мере наказания 6 марта 1937 года, а 22 августа того же года подвели итоги конкурса. Первую премию не получил ни один учебник, вторая досталась авторскому коллективу во главе с А. В. Шестаковым.

По итогам конкурса жюри опубликовало специальное постановление, в котором разбирались важнейшие исторические (а по сути — идеологические) ошибки авторов учебников. В первую очередь коснулись ошибок, связанных с историей Октябрьской революции. По мнению жюри, в учебниках не была раскрыта роль Советов как важнейших органов управления победившего строя; не была на конкретных фактах показана экономическая отсталость Российской империи, что «смазывало» роль Октябрьской революции, позволившей преодолеть отсталость; не раскрыто конкретное содержание Конституции 1936 года; не показано то, что союз рабочих и крестьян стал основой победы революции; не получилось дать в контексте развития страны «непрерывную борьбу с врагами рабочих и крестьян» и т. д. Помимо этого, обращалось внимание на то, что «авторы идеализируют дохристианское язычество», из‐за чего не была дана правильная оценка принятия христианства как более прогрессивной религии; проигнорирована просветительская и хозяйственная роль монастырей. В оценке присоединения к России национальных окраин жюри вводилась формула «наименьшего зла», по которой вхождение в состав России Украины и Грузии было меньшим злом, чем если бы они оказались в составе Польши или Турции. Авторы учебников, согласно постановлению, преувеличили организованность и размах крестьянских движений до XX века, забыв о том, что «организованный характер крестьянскому революционному движению придал только рабочий класс и большевистская партия». Наконец, оказалась недооценена роль Александра Невского, который остановил движение немецких рыцарей на восток.

Все перечисленные замечания задавали новые координаты советской исторической политики. Сохранился акцент на Октябрьской революции как главном событии в мировой истории и ее благотворном влиянии на историю народов СССР, но при этом прозвучал призыв отказаться от нигилистического взгляда на русскую историю и положительно оценить многие ее события и явления.

Итак, вторую премию получила рукопись учебника «Краткий курс истории СССР», подготовленный группой историков под руководством А. В. Шестакова. Причина проста: именно этот текст в целом понравился главному судье — Сталину. Известно, что он редактировал учебник перед публикацией. Именно он заменил название «Элементарный курс» на «Краткий». В дальнейшем предполагалось подготовить целую линейку «Кратких курсов», благодаря которым можно было бы выстроить монолитную и стройную систему идеологического просвещения.

В первую очередь бросается в глаза тот факт, что Сталин стремился занизить количество народов СССР. Так, редактируя введение, он изменил упомянутое там число народов — 102 — на «до 50». Это было связано с желанием представить население страны более однородным в национальном плане перед лицом внешней угрозы. Здесь следует уточнить, что данный факт отражал общую тенденцию по унификации советского общества, в том числе и его национального состава. Так, в 1932 году были введены паспорта, включавшие в том числе графу «национальность». Под «национальностью» понималась этническая группа, имевшая собственную национальную территорию или собственную письменность с алфавитом. В докладе о проекте новой Конституции в 1936 году Сталин утверждал, что в СССР живут около 60 национальностей, а перед переписью 1937 года была дана установка на присоединение малых народов к крупным «национальностям». Таким образом, уменьшение числа народов в учебнике отражало скорее не внешнеполитические, а внутренние реалии.

Сталин при работе над текстом учебника стремился немного смягчить разоблачительный по отношению к «колониальной» политике России пафос. Так, меньше выпячивался народный характер движения Шамиля, уточнялось, что завоевателем являлась не просто Россия, а «царская Россия» и т. д.

Вождь внимательно отнесся и к описанию собственной роли в истории. Он сократил текст, рассказывающий о его революционной деятельности до октября 1917 года, и пресекал попытки поставить его вровень с Лениным, написав, что в Закавказье «подвизался с конца девяностых годов прошлого века ученик Ленина товарищ Сталин». В хронологической таблице была указана дата его рождения, он вычеркнул ее и оставил пометку: «Сволочи».

По-прежнему актуальны были проблемы истории русских революций. Самая большая вставка (несколько страниц) была им сделана в отношении причин поражения революции 1905 года, среди которых он назвал «отсутствие союза рабочих и крестьян». В описании 1917 года он убирал упоминания о себе. Не мог он пройти мимо политических врагов. К тексту о «фашистском агенте» Троцком, который организовал в СССР банду убийц, вредителей и шпионов», он приписал: «И его презренные друзья Рыков и Бухарин». Тема внешних и внутренних врагов в учебнике была прописана отчетливо.

С советским периодом случилась и другая проблема. Уже после выхода учебника были расстреляны маршалы В. К. Блюхер и А. И. Егоров. Между тем их портреты как героев Гражданской войны были в учебнике. Всем школам и простым читателям поступило предписание вырвать из книги портреты «врагов народа».

По результатам конкурса было опубликовано «Постановление жюри правительственной комиссии по конкурсу на лучший учебник для 3‐го и 4‐го классов средней школы по истории СССР». В нем, помимо прочего, специально разбирались ошибки, связанные с репрезентацией истории народов СССР в школьных учебниках, представленных на конкурс.

Авторы не видят никакой положительной роли в действиях Хмельницкого в XVII в., в его борьбе против оккупации Украины панской Польшей и султанской Турцией. Факт перехода, скажем, Грузии в конце XVIII столетия под протекторат России, так же как факт перехода Украины под власть России, рассматривается авторами как абсолютное зло, вне связи с конкретными историческими условиями того времени. Авторы не видят, что перед Грузией стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной шахской Персией и султанской Турцией, либо перейти под протекторат России, равно как перед Украиной стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной панской Польшей и султанской Турцией, либо перейти под власть России. Они не видят, что вторая перспектива была все же наименьшим злом, —

говорилось в постановлении. Октябрьская революция «дала нациям СССР равные права с русским народом, приступив к образованию национальных самостоятельных или автономных республик». Надо отметить, что прописанная в «Замечаниях» формула «наименьшего зла» отличалась расплывчатостью. Не совсем было ясно, является ли она универсальной или ее можно применять только к упомянутым странам. А если ее можно применить, то по отношению к каким странам.

Итак, учебник А. В. Шестакова отразил постепенный переход к национально-государственному взгляду на историю. Вышедшая книга была объявлена «победой на историческом фронте», эталоном для последующих изданий. Имея в виду идейное противостояние с германским нацизмом, один из рецензентов с удовлетворением подчеркивал, что восточные славяне предстали в учебнике «не ленивой и инертной массой… а храбрыми и мужественными племенами».

Учебник Шестакова зафиксировал новый формат советской историографии: сочетание формационного и классового подхода с национально-государственническим и патриотическим пафосом.

УЧЕБНИКИ ПО НОВОЙ ИСТОРИИ

На основе указаний был запущен и проект по написанию школьного учебника под руководством В. М. Хвостова. В авторский коллектив входили известные специалисты по новой истории из Института истории АН СССР и МГУ: И. С. Галкин, Л. И. Зубок, Ф. И. Нотович.

Школьный учебник писался довольно долго, каждая оценка или характеристика тщательно подбирались. В целом он был закончен еще до войны. Написанный в русле идеологических стандартов того времени, учебник значительное внимание уделял разоблачению колониальной политики «империалистических стран», в первую очередь Англии. Но во время войны, когда «империалистические страны» стали союзниками СССР, авторам предложили смягчить риторику. Из текста были убраны слова «захваты» и «захватническая политика» Великобритании и США. Военное время актуализировало и усилило целый ряд идеологических концептов, внедрявшихся еще в довоенное время: возвеличивание русской истории и культуры, антигерманизм, пропаганда славянской солидарности. Все это должно было найти воплощение в учебном издании.

Наконец, в 1946 году учебное издание под редакцией В. М. Хвостова и Л. И. Зубока увидело свет. Учебник получил гриф Института истории и министерства образования. Вскоре в газете «Культура и жизнь» (официальном органе управления пропаганды и агитации) появилась статья Н. Яковлева об учебниках по истории. Значительное внимание в ней было уделено учебнику «Новая история». В статье авторы книги критиковались за использование термина «объединение Германии» — рекомендовалось использовать термин «воссоединение». Казалось бы, незначительный нюанс, но он имел заметное политическое значение. В 1936 году это объяснялось следующим образом: «…Может получиться впечатление, что речь идет не о борьбе за воссоединение таких ранее раздробленных государств, как Германия и Италия, а об объединении этих государств в одно государство». Намек, конечно, тогда относился к союзу фашистской Италии и нацистской Германии. В послевоенное время предпочтение «воссоединения», вероятно, было обусловлено видами на оккупированную Германию, где боролись интересы СССР, США и Англии. Еще одним замечанием стал упрек в том, что в учебнике не использованы по отношению к английскому колониализму такие эпитеты, как «захватнический», «агрессивный» и т. д. Кроме того, по мнению автора статьи, характеристики многих исторических деятелей даны очень непоследовательно.

Прозвучавшие замечания относительно идеологических ошибок могли дорого стоить авторам учебника. Поэтому Л. И. Зубок и В. М. Хвостов незамедлительно послали письмо главе отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрову. В нем они объясняли, что термин «объединение» использовался в «Истории дипломатии», удостоенной Сталинской премии, поэтому они сочли возможным его применить. Отсутствие уничижительных эпитетов в отношении английского и американского колониализма они объяснили следующим образом: «Все эти и гораздо более резкие выражения имелись в учебнике, подготовленном еще до войны. Однако, когда во время войны учебник перерабатывался перед сдачей рукописи в набор, нам было предложено директивными органами смягчить тон в отношении Англии и США, и наши формулировки были соответственно изменены».

В 1947 году вышло второе издание. Следуя предписаниям «Замечаний о конспектах школьных учебников», авторы начинали учебник с Франко-прусской войны и Парижской коммуны. В целом они соблюли предъявленные к ним требования. Важным элементом текста были цитаты классиков марксизма-ленинизма (с преобладанием сталинских). В учебнике всячески подчеркивались признаки «кризиса капитализма», огромное внимание уделялось революционному и рабочему движению. Последнее отражалось даже в иллюстративном ряде. Так, 6 иллюстраций были посвящены революциям, стачкам и столкновениям с полицией и войсками, а 16 были портретами революционных деятелей (в том числе молодого Сталина). Для сравнения: карт было только 13; достижения науки и техники были представлены 3 иллюстрациями, выборы в Англии — 1, картины войны — 1.

Любопытно проанализировать образ зарубежных стран, представленный в исторической перспективе. Так, в негативном свете выставлялась Германия. Показывалось, что Германская империя возникла на волне шовинистических настроений и реакционной идеологии:

Немецкий народ воспитывался в преклонении перед насилием… Со школьной скамьи немцу внушалась мысль, что сила выше права. Школа и печать неустанно пропагандировали превосходство всего немецкого, учили, будто немцы являются «избранным народом», призванным к владычеству над миром, и будто все остальные народы — прежде всего славянские — должны быть в подчинении у «высшей» немецкой расы.

Школьнику внушалось, что немцы изначально таили агрессию против славян. Быстрый экономический рост Германии в конце XIX — начале XX века объяснялся ограблением Франции.

Франция в учебнике представала страной Французской революции (без слова «Великой», поскольку Великой теперь могла быть только Октябрьская), Парижской коммуны. Впрочем, авторы не забыли отметить внутреннюю слабость Французского государства, явно намекая на причины быстрого поражения в 1940 году.

Несмотря на удаление ряда негативных эпитетов по отношению к Англии, все же подчеркивалось, что «британский империализм был величайшим эксплуататором колониальных народов». В то же время показывались демократические традиции англичан, а также помощь мецената Тома Манна (давался даже его портрет) К. Марксу.

Особая роль в новой истории отводилась России как выразительнице интересов славянства. Так, подробно описывалась война 1877–1878 годов: «Русские солдаты своей кровью добыли свободу болгарскому народу». Подчеркивалось коварство Англии на Берлинском конгрессе.

Заметный поворот произошел в оценке Первой мировой войны. Она все еще признавалась империалистической, а вина в ее развязывании ложилась на империалистов всех стран, но «все-таки непосредственно начали войну немцы». Особо подчеркивались успехи русских войск в мировой войне. «Русские солдаты храбро сражались, но им приходилось воевать в неимоверно тяжелых условиях: без достаточного количества боеприпасов, без тяжелой артиллерии… Гнилой царский режим показал свою неспособность вести войну».

Особый акцент делался на невыполнении союзниками их долга: «Когда русская армия, истекая кровью, приняла на себя удар главных сил австро-германской армии, командование союзников решительно сопротивлялось отправке в Россию боевого снаряжения. Вместе с тем оно не сделало серьезных попыток оттянуть силы Германии от Восточного фронта и облегчить положение русских». Очевидно, что учащиеся должны были увидеть параллель между поведением западных держав в годы Первой мировой войны и затягиванием открытия Второго фронта во Второй. Большое внимание уделялось интервенции Антанты во время Гражданской войны.

Итак, в новой редакции учебника внушалось, что Германия — извечный агрессор, а западные державы коварны и стремятся к сдерживанию, а в перспективе и уничтожению России (СССР). Данная концепция органично вписывалась в идеологические координаты холодной войны. Но не все устраивало идеологов. Высокая динамика смены идеологических ориентиров не позволяла авторам учебника за ними поспевать.

Учитывая то, что учебник был предназначен для 9‐го класса общеобразовательной школы, министерство просвещения организовало его широкое обсуждение, проходившее на фоне кампаний «за критику и самокритику», «борьбы с буржуазным объективизмом», а затем и «безродным космополитизмом». Впрочем, пока шло обсуждение, успели выпустить еще два несколько измененных издания. Наиболее активному обсуждению было подвергнуто третье издание 1948 года. Показательными являются две рецензии: В. М. Турока и А. Я. Манусевича.

В. М. Турок, известный специалист по Новой истории Австрии и Германии, написал обстоятельный и по возможности доброжелательный отзыв, датированный 28 октября 1948 года. Он признавал, что авторы «относительно успешно справились со своей задачей». В то же время отмечал, что «одним из крупных недостатков учебника является некоторая бесстрастность изложения». Это был типичный упрек в духе кампании по борьбе с «буржуазным объективизмом». Рецензент напомнил:

Идея непримиримой классовой борьбы пролетариата против всех его врагов должна пронизывать все изложение учебника. В результате изучения новой истории советский школьник должен проникнуться ненавистью к капитализму и его политическим деятелям, должен почувствовать презрение и отвращение к социал-демократическим лакеям капитализма.

Таким образом, традиционно врагами большевистской идеологии объявлялись не только капиталисты, но и социал-реформистские партии. Исходя из этого, рецензент предлагал показать, что верхушка социал-демократической партии Германии «не в августе 1914 г., а гораздо раньше… стала неотъемлемой составной частью германского империализма и перешла на сторону врагов германского пролетариата». В. М. Турок призывал акцентировать внимание авторов на характеристиках, данных политическим партиям и отдельным деятелям в работах В. И. Ленина и И. В. Сталина, а также подчеркнуть роль Октябрьской революции в мировой истории. Была отмечена и необходимость включения отдельных глав, посвященных истории Австро-Венгрии и балканских стран. Последнее становилось особенно актуальным в связи с активным проникновением СССР в данный регион.

Отзыв А. Я. Манусевича был насыщен конкретными замечаниями по истории Парижской коммуны. В конце он остановился на проблеме соотношения глав, посвященных Октябрьской революции и окончанию Первой мировой войны. Его возмутило то, что глава о революции стоит перед главой «Разгром Германии и ее союзников»:

…Такое построение учебника толкает к выводу, будто именно разгром Германии кладет конец новой истории и открывает период новейшей, чем умаляется значение Великой Октябрьской социалистической революции.

Другие отзывы изобиловали замечаниями и предложениями в основном методического характера.

Наконец, 18 марта 1948 года учебник прошел обсуждение в Московском городском институте усовершенствования учителей на кафедре истории. Вердикт ее сотрудников был уничижителен:

1. Учебник отличается объективизмом… 3. Очень часты в учебнике декларации, общие слова без фактического материала… 10. Учебник сух, схематичен и тяжел…

Итак, в адрес авторов, кроме нередко вполне уместных замечаний методического характера, прозвучала серия политических обвинений, главным из которых стало типичное для того времени обвинение в объективизме. Подобный поток критики привел к тому, что учебник приходилось постоянно переписывать. Для наглядности сравним первое и четвертое издания, последнее как раз появилось после массированной кампании по обсуждению книги.

В четвертом издании к уже имевшимся четырем авторам добавились А. Я. Манусевич как автор истории южных и западных славян и А. А. Зворыкин, которому было поручено написать раздел «Техника в последней трети XIX в.». Имя Л. И. Зубока как редактора книги было убрано. Дело в том, что Л. И. Зубок был русским евреем, эмигрировавшим в начале XX века в Америку, а затем вернувшимся, — личность в условиях антиеврейских и антиамериканских кампаний крайне подозрительная.

В первом издании было 25 глав. Четвертое, следуя призыву упростить текст, содержало всего 19. Были объединены главы, посвященные разным периодам истории Франции, Англии, Германии, Японии и США. Убрана глава об Австро-Венгрии. Вместо нее появилась политически более актуальная глава о славянах. Были изменены названия глав. Так, глава «Империализм как высшая стадия капитализма» получила важное пропагандистское дополнение и стала называться «Империализм как высшая и последняя стадия капитализма». Глава «Разгром Германии и ее союзников» получила название «Конец Первой мировой войны».

Кардинально, а главное — идеологически верно поменялся раздел о техническом развитии в последней трети XIX века. Если в первом издании рассказывалось об открытиях Дизеля, Рентгена, Маркони и т. д., то теперь провозглашался приоритет русских изобретателей. Иностранные фамилии исчезли вовсе: из текста складывалось впечатление, будто только русским ученым принадлежит заслуга в изобретении важных для развития человечества технических новинок. Раздел был посвящен описанию работ П. Н. Яблочкова, А. Н. Ладыгина, И. Ф. Усагина, А. С. Попова и др.

По отношению к капиталистическим державам и их внешней и внутренней политике вернулись и усилились негативные оценки. Особенно досталось представителям американской политической элиты. Например, об Эндрю Джонсоне в первом издании было написано: «Происходя из бедной семьи, он вынужден был с ранних лет работать в портняжной мастерской. Не имея возможности посещать школу, Джонсон самоучкой выучился читать и писать». В четвертом издании этот комплиментарный отрывок был убран, зато добавлен другой: «Во время Гражданской войны Джонсон выступил против плантаторов. Но по окончании Гражданской войны он занял по отношению к южанам примирительную позицию». Характеристика президента Гранта в первом издании также была довольно доброжелательной: «Президентом был избран генерал Грант, известный со времен Гражданской войны как храбрый и талантливый главнокомандующий». А вот что говорилось о нем в четвертом издании: «Президентом был избран генерал Грант, который во время Гражданской войны был главнокомандующим северян. На посту президента Грант проявил себя в качестве беззастенчивого представителя американских капиталистов». Досталось и президенту Теодору Рузвельту. В первом издании: «Рузвельт вел активную политику на Дальнем Востоке». В четвертом: «Рузвельт вел империалистическую политику на Дальнем Востоке». И таких примеров множество.

В учебнике всячески подчеркивалась роль рабочего движения в современной истории. Новой чертой, характерной для пропаганды «советского патриотизма», стало выпячивание значения русского рабочего движения и лично роли его вождей — В. И. Ленина и И. В. Сталина. Так, утверждалось, что после смерти Ф. Энгельса в 1895 году «знамя борьбы за диктатуру пролетариата поднимают Ленин и Сталин». При этом Сталин в духе «Краткого курса ВКП(б)» изображался как равный Ленину идейный и организационный лидер партии. Заканчивалась книга констатацией, что на смену капиталистической системе приходит новая, социалистическая, нашедшая выражение в СССР.

Таким образом, под давлением изменившейся конъюнктуры в учебнике были изменены многие характеристики и смещены акценты. В таком виде он более удовлетворял партийных идеологов, что снизило накал критики. Успокоению страстей вокруг книги способствовала и смерть И. В. Сталина, и постепенное затухание проходивших кампаний. В рецензии, датированной 21 ноября 1953 года, на готовящееся 5‐е издание редактор издательства «Просвещение» А. Филиппов нашел лишь один политический недочет. А именно: исключение XV главы, носящей название «Крах II Интернационала». Автор отзыва счел эту тему чрезвычайно важной с политической точки зрения. Отметим, что автор этой главы Ф. И. Нотович настаивал на ее снятии, видимо, опасаясь дальнейших критических выпадов. Остальные замечания носили методический характер.

Дальнейшее прохождение по инстанциям было также в целом благоприятным. 8 февраля 1955 года учебник обсудили на кафедре новой истории Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена. Заключение кафедры было положительным. 24 ноября того же года учебник был одобрен учебно-методическим советом министерства просвещения.

Но на этом переделки не завершились. Через некоторое время после XX съезда из книги были удалены все цитаты Сталина. В таком виде учебник был востребован даже за границей, в частности в Чехословакии. Несмотря на то что в дальнейшем учебник был заменен новым стереотипным изданием (вновь под редакцией В. М. Хвостова), ему суждено было стать прообразом всех учебных пособий по новой истории. Именно в этом учебнике были апробированы периодизация, оценки событий и личностей, приемы изложения, ставшие классическими и продержавшиеся в учебной литературе вплоть до распада СССР.

Не столь драматичной была судьба учебника по новой истории А. В. Ефимова для 8‐го класса общеобразовательной школы. Его первое издание вышло в 1940 году. В 1949 году вышло уже восьмое, тираж которого составил 200 тысяч экземпляров. Проанализируем его содержание в идеологическом контексте послевоенного времени. Здесь акцентировалось внимание на общих исторических задачах славян. Читаем: «В истории человечества славянские народы сыграли огромную роль. Славянские народы близки друг к другу по своему языку и своей культуре. Они издавна имели общих врагов, общие исторические задачи». Общими врагами назывались турки и немцы. В ситуации складывания зоны влияния СССР, преимущественно славянской по национальному составу, возрождение умеренного панславизма только приветствовалось. Но в семью славянских народов, к сожалению, входили и польские паны, которые «жесточайшим образом угнетали белорусов и украинцев, живших на территории Польско-Литовского государства, и неоднократно нападали на соседнее Русское государство». Этот выпад в сторону поляков явно был связан с непростыми отношениями Советского государства с Польшей. Кроме того, таким образом исторически обосновывалось возвращение Западной Украины и Западной Белоруссии в 1939 году.

Но главный негатив, естественно, вылился на немцев. Указывалось, что Пруссия возникла на исконно славянской территории (что обосновывало послевоенное присоединение к СССР Кенигсберга — Калининграда и Калининградской области) и расширялась путем «разбойничьих захватов земли».

В учебнике всячески выпячивалась роль России в мировой истории. Глава 4 так и называлась: «Возросшая роль России в мировой истории в XVII–XVIII веках». Любопытно отметить, что рост мощи Русского государства связывался теперь не с правлением Петра I, а с присоединением Сибири и Дальнего Востока, освоение которых ставилось в один ряд с Великими географическими открытиями. Заметим, что А. В. Ефимов был одним из главных пропагандистов концепции «Великих русских географических открытий», органично вписывавшейся в послевоенную идеологию державного патриотизма.

Подчеркивание мощи Русского государства («В конце XVIII в. тремя наиболее могущественными державами мира были Англия, Франция и Россия»), впрочем, сопровождалось признанием, что по сравнению с передовыми странами Запада она оставалась отсталой, хотя и ни в чем не уступала Пруссии и Австрии. Причиной этому являлось крепостничество. Именно укрепление крепостничества усиливало отставание России. Символом могущества России в учебнике представлен М. В. Ломоносов, а того, как крепостничество мешало развитию, — И. И. Ползунов, чьи изобретения не нашли применения. Акцентирование внимания на фигурах ученых, особенно Ломоносова, являлось частью поворота советской пропаганды к культивированию образа патриотичного ученого, делающего прорывные открытия в области теории и практики и помогающего тем самым обгонять западные страны. Особая (27-я) глава была посвящена теме «Роль русской культуры в XVIII–XIX веках».

Французская революция неизбежно занимала в учебнике одно из ключевых мест. Следуя за официальной идеологией, автор особый акцент сделал на коренном отличии буржуазной революции от социалистической. Буржуазная революция не ломает «эксплуататорский, феодально-абсолютистский государственный аппарат, а приспосабливает его к созревшей в известной степени буржуазной экономике». Только пролетарская, социалистическая революция способна уничтожить эксплуатацию.

Войне 1812 года была посвящена часть главы о наполеоновских войнах. Читатель из нее узнавал, что «Наполеон боялся мощной России» и стремился добиться мирового господства. Любопытно и то, что в описании армии Наполеона, вторгшейся в Россию, акцентировалось, что в ее состав входили немцы, итальянцы и поляки. Это была явная аллюзия на события 1920–1940‐х годов. Следуя официальной концепции войны 1812 года, А. Е. Ефимов писал: «Патриотический порыв русского народа был повсеместным». Бородинское сражение оценивалось как «страшный удар» по наполеоновской армии, положивший «начало ее полного разгрома».

Учебник продолжал меняться, более или менее оперативно реагируя на смену внутренней и особенно внешней политики. В 1949 году свершилась китайская революция, победила коммунистическая партия. Китай стал важнейшим союзником СССР. В 11‐м издании (1952 года) появилась глава «Китай в XVII–XIX веках», в которой в первую очередь показывались исторические корни дружбы России и Китая. В частности, указывалось, что русско-китайский Нерчинский договор 1689 года был «равноправным» и дружественным. Подводя учащихся к выводу о неизбежности китайской революции, автор писал: «История показала, что китайские феодалы предавали страну иностранцам. Освободить Китай могла только народная революция».

В этом же издании, в духе усиления культа войны 1812 года, появился отдельный посвященный ей параграф, в котором содержался следующий пассаж: «Величайший полководец нашего времени товарищ Сталин указал, что… Кутузов загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления». Концепция контрнаступления оправдывала отступление советских войск в 1941 году и преподносилась как гениальная, исторически апробированная стратегия.

Учебники по новой истории являлись важным орудием в пропаганде нужного образа внешнего мира. Извечными союзниками и народами, нуждающимися в покровительстве, представлялись славяне. Германия представала как изначально враждебная по отношению к славянству сила. Франция, Англия и США — в целом успешные, но, как правило, враждебные страны, лидеры уходящего с исторической сцены буржуазного мира, на смену которому придет социалистический во главе с СССР. Всячески подчеркивалось место Советского Союза в мире, внушалась уверенность в его мощи и особой исторической миссии, во многом органично связанной с миссией России.

Содержание учебников оперативно менялось в угоду злобе дня. Абстрактные клише официальной идеологии наполнялись вполне конкретными историческими фактами и оценками, ненавязчиво формирующими правильную картину мира, в которой история оказывалась одной из важнейших координат, обеспечивая советских школьников правильной информацией о союзниках и врагах, национальных и классовых. В этом смысле учебник истории выполнял важнейшую функцию придания исторической перспективы идеологическим директивам.

КУЛЬТ ИСТОРИЧЕСКИХ ГЕРОЕВ: ИВАН ГРОЗНЫЙ И ПЕТР I

Сталину очень импонировали образы крупных исторических деятелей. Во многом это являлось общим местом для субкультуры революционеров, которая подразумевала способность увлечь людей своей харизмой. Однако Сталин не был харизматиком, да и место лидера-революционера уже было прочно зарезервировано за Лениным, поэтому в сталинском сценарии власти большую роль играли не революционеры, а созидатели великих держав. Фаворитами вождя стали Иван Грозный и Петр Великий. В них он видел своеобразные ролевые модели, особенно на последнем этапе своей жизни, когда, без сомнения, ощущал себя великим историческим деятелем. Причем Иван Грозный, изощренно искоренявший крамолу и внутренних врагов, импонировал вождю даже больше, чем строитель империи Петр.

В дореволюционной России отношение к ним было разным. Если Петр I являлся признанным гением династии Романовых и архитектором Российской империи, то на Иване Грозном лежало клеймо тирана. Во многом этот образ закрепился благодаря яркой картине царского террора, нарисованной Н. М. Карамзиным в «Истории государства Российского». От фигуры Грозного действующая власть старалась дистанцироваться, ему даже не нашлось места на памятнике «Тысячелетие России», установленном в 1862 году в Великом Новгороде.

Впрочем, российская историческая наука не давала однозначной трактовки правлению Ивана Грозного. Существовала версия, согласно которой он своим террором способствовал государственной централизации, что рассматривалось как вполне прогрессивное явление, хотя методы и вызывали осуждение.

Падение империи и последовавший за ним политический хаос создали благоприятную атмосферу для ностальгии по сильной власти. Именно в это время появилась знаменитая книга Роберта Виппера «Иван Грозный» (1922), в которой царь представлен выдающимся правителем современности, поднявшим авторитет страны и добившимся ее централизации, уничтожив внутреннюю оппозицию накануне Ливонской войны. Через некоторое время Виппер эмигрировал из СССР в Латвию. В Стране Советов его рассматривали в качестве эмигранта, представителя реакционного идеализма. Милица Нечкина в энциклопедической статье об Иване Грозном в «Большой советской энциклопедии» (1932) писала:

Эмигрировавший в 1924 г. проф. Р. Ю. Виппер в своей книге «Иван IV» (1922) создает контрреволюционный апофеоз И. IV как диктатора самодержавия, прикрывая «историчностью» темы прямой призыв к борьбе с большевизмом.

Совершенно иначе смотрел на книгу Сталин. Когда он ее прочел, неизвестно, но образ беспощадного борца с врагами государства ему понравился. В школьном учебнике под редакцией А. В. Шестакова Сталин удалял фрагменты, демонстрировавшие излишнюю жестокость царя, и вставлял примеры, характеризующие его положительно. Так появился фрагмент о том, что именно при Иване Грозном начала работать первая типография, печатавшая издания под присмотром самого царя. Из первоначального текста была вычеркнута и фраза о том, что после взятия Казани в 1552 году победители перебили всех жителей города. В целом Иван Грозный представал в качестве правителя, завершившего «собирание разрозненных удельных княжеств в одно сильное государство».

В 1940 году прибалтийские страны были присоединены к СССР. Р. Виппер, преподававший в Рижском университете, вновь оказался жителем Страны Советов. И если в начале 1920‐х годов на него смотрели как на неблагонадежного историка-идеалиста, то теперь к Випперу была выслана делегация во главе с Е. М. Ярославским, который гарантировал ему безопасность и почет. Ученому было сообщено, что Сталин восхищается его книгой, а в 1943 году его избрали академиком АН СССР.

Пиком реабилитации Ивана Грозного стало военное время. 7 и 17 июля 1942 года в Ташкенте, куда были эвакуированы большинство ведущих историков, прошла научная сессия, посвященная оценке правления Ивана Грозного, на которой Виппер выступил в роли главного докладчика. Тезисы, выдвинутые еще в начале 1920‐х годов, были заострены и содержали теперь отчетливые аллюзии на современность. Виппер утверждал, что образ Ивана Грозного как кровавого и неумелого тирана является измышлениями и прямыми фальсификациями иностранцев, что играет на руку немецким историкам, стремящимся доказать, что русские — люди второго сорта, неспособные культурно развиваться и хорошо воевать. Докладчика горячо поддержали. Директор Института истории Б. Д. Греков в письме другому историку Аркадию Сидорову, находившемуся после ранения в госпитале:

На днях была организована нашим Институтом сессия «Иван Грозный и его время», выступал Виппер — старик с двухчасовым докладом при огромном стечении публики. Успех огромный. Доклад великолепный (Борьба Грозного с изменой и проект интервенции в Московское государство)…

В 1942 и 1944 годах вышло переиздание значительно переработанной книги Виппера «Иван Грозный». Кроме того, царю были посвящены одноименные книги С. В. Бахрушина и И. И. Смирнова. Написанные в академическом стиле, они в целом продолжали ту же линию. Рассматривая личность Ивана Грозного, С. В. Бахрушин, признавая присущую тому жестокость, в то же время полагал, что она была оправдана:

Жестокость Ивана Грозного была не только проявлением болезненной несдержанности неуравновешенного человека… но и сознательно применяемым методом политической борьбы, неизбежным в данных исторических условиях.

Реабилитация Ивана Грозного шла не только по линии исторической науки, но и в художественной литературе и кинематографе. Знаменитый писатель Алексей Толстой приступил к написанию пьесы, посвященной правлению Ивана Грозного, в октябре 1941 года. Он выполнял прямой заказ Комитета по делам искусств при СНК СССР, который исходил из указаний ЦК ВКП(б) (специального постановления, впрочем, не было) «о необходимости восстановления подлинного исторического образа Ивана IV в русской истории, искаженного дворянской и буржуазной историографией».

Пьесу Толстой читал в Ташкенте коллегам-литераторам. Затем — профессиональным историкам из Института истории, находившимся в эвакуации (точная дата читки неизвестна). Молодой тогда историк С. О. Шмидт в своем письме медиевисту А. И. Неусыхину следующим образом описал содержание пьесы и впечатление от нее:

…Это народный царь, народолюб и любимец народа (некоторые вредные, тенденциозно-демагогические мысли Виппера, из его блестящей работы о Грозном, нашли отражение в пьесе), которого бояре изводят и вызывают на жестокие поступки. Производит впечатление еще сам Иван, но не как властитель, строитель государства, а как мятущийся, нервно-впечатлительный человек, не сильный человек… Грозный ни в чем не виноват, и его не в чем оправдывать, и в этом слабость героя пьесы и всей пьесы. Много исторических натяжек и неточностей (хронологические в основном), но это допустимо в драме. Обидно, что Курбский сделан сознательным изменником… И язык сочен и образен.

Надо сказать, что автор письма точно передал основную идею произведения Толстого. Директор Института истории Б. Д. Греков в письме Михаилу Тихомирову также отмечал вольное обращение автора с фактами:

Выступал у нас тут в Ин[ститу]те Толстой со своим «Иваном Грозным». Драма написана хорошо, местами потрясающе хорошо. Но… как он сам выразился, он «проклял историю, п[отому] что люди по данным историческим умирали не тогда, когда ему (автору) нужно». Не только дело в людях, но и в фактах: он их совершенно свободно перетасовал по-своему. Смотреть пьесу будет интересно, но давать нам с Вами ответы на запросы зрителей безнадежно. Утешает меня одно, что общее впечатление будет реабилитирующее личность, заслуживающую больше, чем помещение в палату № 6.

Слушателем пьесы оказался и другой маститый историк — Степан Борисович Веселовский. В определенном смысле он всегда был не от мира сего. До революции, благодаря удачной женитьбе, Веселовский был очень состоятельным человеком, владевшим недвижимостью и акциями. Вместо того чтобы наслаждаться жизнью или приумножать достаток, он всего себя отдал историческим исследованиям. Как выпускнику юридического факультета Московского университета ему приходилось сталкиваться с предубеждением со стороны «настоящих» историков, считавших его слишком юристом. Имея немалые средства, он нанял штат переписчиц, которые в архивах копировали для него документы целиком. За фундаментальную монографию «Сошное письмо» (Т. 1–2, 1915) ему присудили докторскую степень. Однако коллеги смотрели на него как на чудака. Однажды он записал в дневнике:

Мысль о том, что мое увлечение наукой и все мои труды, на их взгляд, есть чудачество обеспеченного человека, меня не покидает… Вот чудак! Сидит в архиве, когда мог бы кататься на автомобилях, пить шампанское и путешествовать в теплых краях. Поневоле опускаются руки.

В советское время он продолжил свои исследования, работая в том же стиле, что и ранее, то есть строго следуя известным ему фактам и избегая излишнего теоретизирования. В то же время историком-фактографом назвать его нельзя: там, где позволял материал, он делал важные обобщения. Его труды открыто объявляли «немарксистскими», однако в 1929 году Веселовского избрали в члены-корреспонденты АН СССР. Известно, что он проходил по следствию в связи с так называемым академическим делом, но по неизвестным причинам в ссылку отправлен не был.

Проблемы истории России XVI века постоянно были в фокусе его интересов, поэтому правление Ивана Грозного являлось близкой ему тематикой. Он первым из русских историков обратил внимание на такой уникальный исторический источник, как Синодик опальных царя Ивана. В 1940 году опубликовал статью, в которой проводился источниковедческий анализ синодиков. В том же году была написана (но не опубликована) статья о восприятии современниками политики и личности Грозного. В своей работе Веселовский категорически выступил против утверждения многих современных ему историков о том, что политику Грозного якобы поддерживал простой народ, видя в нем защитника от боярского произвола. Ученый на конкретных источниках показал неприятие террора Грозного, которое выражали современники из различных социальных групп. Понятно, что такая статья не могла увидеть свет ни в одном из тогдашних изданий.

Пьеса Толстого вызвала у него негодование. Жена Веселовского Ольга писала в письме родственнице, что возмущенный муж говорил: «Им до истории никакого дела нет!» Анализ литературного текста Веселовский проводил по линии его соответствия историческим реалиям описываемого времени. Он был категоричен: «Действующие лица повести носят исторические имена, но они говорят такие речи и совершают такие поступки, которые не могли говорить и делать те лица, именами которых пользуется автор». Веселовский наглядно показал, что А. Н. Толстой нарисовал образ Ивана Грозного далеким от исторического. Разумеется, в условиях нарастания культа Ивана Грозного взгляды Веселовского оказались невостребованы. Впрочем, и А. Н. Толстой за пьесу Сталинской премии не получил.

В разгар войны вышел исторический роман В. И. Костылева «Иван Грозный», вскоре получивший Сталинскую премию. В ней Иван Грозный был показан великим историческим деятелем, борцом с остатками феодальной раздробленности. Книга вызвала закономерный интерес в среде историков. У нее появились как апологеты, так и критики. Поскольку книга получила официальное признание, последних было значительно меньше.

Среди активных сторонников романа оказался хороший знакомый Веселовского — член-корреспондент АН СССР А. И. Яковлев. В своей хвалебной рецензии он писал: «Роман В. Костылева с особенным вниманием будет прочитан в наши дни — дни победоносной борьбы с немецкими захватчиками, потомками подлых ливонских рыцарей». Историк утверждал, что автор сумел показать «народную точку зрения» на царствование Ивана IV.

В поток дифирамбов не вписывался отзыв Веселовского, написавшего его по поручению Института истории. До этого от написания рецензий уклонились Б. Д. Греков и Р. Ю. Виппер. По свидетельству О. А. Веселовской, ученый вначале не соглашался, но затем «так рассердился на „вранье“ в романе и в отзывах на него, что начал писать так добросовестно, как этот роман не заслуживает». Рецензия была закончена 7 августа 1943 года.

В первую очередь Веселовский отметил, что Костылев совершенно не пользовался достижениями исторической науки. Представления романиста об описываемой эпохе историк назвал фантастикой. С точки зрения Веселовского, приписывать реформы 1547–1556 годов исключительно царю, как это делал Костылев, нет основания. Более того, реформы проводились не им, но с его согласия. Выступил Веселовский и против прославления Грозного как выдающегося и успешного правителя. Напротив, заметил автор рецензии, после Грозного осталось лишь запустение. В конце Веселовский посетовал, что в появившихся исторических художественно-литературных произведениях мало внимания уделяется достижениям исторической науки, что способствует распространению заведомо ложных идей. Веселовский призвал коллег: «Настоящие ученые… должны найти время и силы бороться с неуважением и некультурным отношением к их труду со стороны литераторов». Понятно, что коллеги не услышали призыва, поскольку понимали, что бороться придется не с литераторами, а с идеологическими установками, которым те следовали.

Поскольку работы Веселовского об Иване Грозном и его эпохе долгое время не публиковались и не были доступны широким научным кругам, после выхода в свет они вызвали широкий научно-общественный интерес.

Тема Ивана Грозного в кино справедливо ассоциируется в первую очередь со знаменитой одноименной картиной Сергея Эйзенштейна. Ее создание курировал лично Сталин, неизменно уделявший серьезное внимание кино как действенному средству массовой пропаганды. Эйзенштейн начал работать над фильмом и подготовил сценарий в духе новых идеологических установок, считая Грозного «поэтом государственной идеи XVI века», прогрессивно мыслящим царем, успешно решавшим исторические задачи.

Сценарий направили Сталину, но тот почти два года (самых напряженных во всей войне) не находил времени для ознакомления с ним и только осенью 1943 года прочел и одобрил его, написав председателю Комитета по делам кинематографии И. Г. Большакову:

Сценарий получился не плохой. Т. Эйзенштейн справился с задачей. Иван Грозный, как прогрессивная сила своего времени, и опричнина, как его целесообразный инструмент, вышли не плохо. Следовало бы поскорее пустить в дело сценарий. 13.9.43. И. Сталин.

Отснятая картина также пришлась ему по вкусу и была удостоена Сталинской премии.

Но вторая серия (1945), в которой показан опричный террор, Сталину категорически не понравилась. На заседании оргбюро ЦК ВКП(б) он подверг фильм разгромной критике:

…Я смотрел, — омерзительная штука! Человек [Эйзенштейн] совершенно отвлекся от истории. Изобразил опричников как последних паршивцев, дегенератов, что-то вроде американского ку-клукс-клана. Эйзенштейн не понял, что войска опричнины были прогрессивными войсками, на которые опирался Иван Грозный, чтобы собрать Россию в одно централизованное государство, против феодальных князей, которые хотели раздробить и ослабить его… Иван Грозный был человек с волей, с характером, а у Эйзенштейна он какой-то безвольный Гамлет…

Фильм был положен на полку. Эйзенштейн добился встречи со Сталиным, чтобы обсудить с вождем необходимые исправления в фильме. 26 февраля 1947 года встреча состоялась. На ней Сталин так рассуждал о роли Грозного:

Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния. В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены отклонения и неправильности. Петр I — тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина. И дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы.

Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввел государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин — второй…

Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким.

Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он недорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее.

Сталин распрощался с режиссером и пожелал ему успеха в переделке фильма. Но Эйзенштейн был морально сломлен. 1 февраля 1948 года в возрасте 50 лет он умер от инфаркта.

Образ Петра I не подвергался таким радикальным метаморфозам. В определенном смысле большевики, получив власть, сразу почувствовали свое родство с царем-реформатором. В ноябре 1928 года на пленуме ЦК Сталин вспомнил Петра в связи с необходимостью большого скачка:

Когда Петр Великий, имея дело с более развитыми странами на Западе, лихорадочно строил заводы и фабрики для снабжения армии и усиления обороны страны, то это была своеобразная попытка выскочить из рамок отсталости.

Таким образом, апеллируя к образу Петра, Сталин обосновывал необходимость форсированной индустриализации и строительства мощного военно-промышленного комплекса.

В 1931 году в беседе с немецким писателем Э. Людвигом Сталин отказался проводить параллели между собой и Петром, но похвалил того за укрепление национального государства, правда, подчеркнув его классовую сущность.

Главным творцом «сталинского» Петра I стал писатель Алексей Толстой. Стоит отметить, что петровская тема интересовала писателя давно. В 1918 году вышел его рассказ «День Петра», в котором были описаны будни царя. Толстой показал его одиноким и малопривлекательным человеком. В тексте отчетливо прослеживалась мысль об обреченности «дела Петра». Профессиональные историки встретили произведение в штыки. Резкая критика прозвучала со стороны академика С. Ф. Платонова, который увидел в рассказе пренебрежение достижениями исторической науки. В изображении Толстого преобразователь превратился в «грубую, пасквильную карикатуру», «грязного и больного пьяницу, лишенного всякого смысла и чуждого всяких приличий».

Затем Толстой эмигрировал и вернулся в СССР в 1923 году. В конце 1920‐х годов, уже заняв прочное место в элите советской литературы, он начал работать над романом «Петр Первый». В нем царь предстал волевым правителем, который «ломает» косность традиции и ведет Россию к величию. Одновременно Толстой работал над пьесой «На дыбе», также посвященной Петру (из‐за «идеологических ошибок» Толстому пришлось несколько раз ее переделывать). В его произведениях, помимо государственнического пафоса, присутствовали идеи необходимости борьбы с внутренними врагами и недвусмысленные намеки на стремление внешнеполитических врагов государства вставить палки в колеса прогрессивному царю.

По роману «Петр I» был поставлен фильм (режиссер Владимир Петров). Первая серия вышла в 1937 году, вторая — в 1938-м. В условиях Большого террора образ царя, раскрывающего заговор собственного сына против его дела, получил новое освещение. Известно, что в первоначальном сценарии этой теме не уделялось большого внимания, но в переработанной в 1937 году версии царевич Алексей предстал настоящим государственным изменником. Отрабатывался и оборонный заказ: картина была полна батальных сцен, воспевающих славу русского оружия. В 1941 году фильм был удостоен Сталинской премии.

Именно в сталинское время были сформулированы особые версии мифа об Иване Грозном и о Петре I. Пропаганда подхватила образы великих правителей, борющихся с изменниками во имя величия страны. Их крутые меры объяснялись и оправдывались стоявшими перед правителями грандиозными историческими задачами. Особенностью сталинского мифа стало не столько то, что признавалась прогрессивная роль обоих царей (такое мнение присутствует и в дореволюционной историографии), сколько оправдание и даже культивирование методов, которыми проводилась их политика: террора, подавления инакомыслия, представления о том, что цель оправдывает средства. Пропаганда выстраивала четкую линию главных исторических деятелей страны: Иван Грозный — Петр Великий — Ленин — Сталин.

СТАЛИНСКАЯ ЮБИЛЕЕМАНИЯ

Революционной эпохе 1920‐х годов было не чуждо внимание к круглым историческим датам. Любая политическая сила стремится легитимировать себя при помощи мемориализации значимых для нее событий. Исторические юбилеи традиционно рассматриваются в качестве важнейшего инструмента утверждения актуального для политиков образа прошлого. Массированная подача идеологических установок при помощи всевозможных мероприятий, публикаций, лозунгов, СМИ и т. д. делает людей всех социальных страт так или иначе восприимчивыми к юбилейным торжествам и заложенным в них смыслам. Советская власть активно пользовалась коммеморациями как для решения конкретных пропагандистских задач, так и для главной цели — формирования нового советского человека.

Уже в послевоенное время завершается «консервативный» поворот советской внутренней политики. На первый план выдвигается идеология «советского патриотизма» (СССР — первое социалистическое государство, которое нужно защищать от внешних и внутренних врагов), «дружбы народов» (русский народ объявлялся «старшим братом» и «первым среди равных») и т. д. К истории обращаются в поисках позитивного примера для настоящего.

Юбилеемания нарастала и достигла своего пика после Великой Отечественной войны. Особую роль юбилеи играли в союзных и автономных республиках. Причем данные юбилеи носили не локальный, направленный «внутрь» и поддерживающий местную идентичность идеологический характер, но должны были играть интегрирующую с центром роль. Предпочтение отдавалось юбилеям установления советской власти или «добровольного присоединения» к России.

Проведение юбилея (основания города, республики, «добровольного присоединения к России» и т. д.) — важное политическое и экономическое событие. Местной администрации и партийным структурам это позволяло провести идеологическую мобилизацию населения, а главное — при успешном проведении мероприятия засветиться на всесоюзном уровне, что могло способствовать дальнейшему карьерному росту. Местному бюджету это сулило увеличение финансирования для реализации юбилейных торжеств.

Формально советское законодательство не предполагало проведения юбилеев, связанных с административно-территориальными образованиями. В постановлении Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О порядке празднования юбилеев» от 10 апреля 1941 года разрешалось праздновать юбилеи общественных организаций, выдающихся государственных и общественных деятелей, ученых и т. д. Впрочем, это не мешало организовывать целую серию юбилеев республик и автономных областей. Причем интенсивность мероприятий была столь высока, что в центре начали бить тревогу, поскольку каждый юбилей обходился союзному бюджету недешево.

8 февраля 1950 года заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) К. Ф. Калашников подготовил записку, в которой указал на практику частого проведения юбилейных торжеств, в том числе в связи с небольшими датами — 5 и 10 лет. Он доказывал, что такая практика снижает значимость юбилейных дат и получения связанных с ними наград, и напоминал о постановлении 1941 года, в котором было указано, что можно отмечать только двадцатилетние, пятидесятилетние, столетние и т. д. юбилеи. Однако его записка явно не побудила к действию. Правда, центральное руководство стало избирательнее подходить к выдаче разрешений на проведение юбилейных торжеств.

РЕВОЛЮЦИЯ ПО-СТАЛИНСКИ

Отличительной особенностью революционного времени является чрезвычайно быстрая «символизация жизни». Приход к власти большевиков запустил процесс нового «мемориально-культурного строительства». Уже 10 ноября 1917 года у Кремлевской стены был заложен Революционный некрополь, где похоронили 238 красногвардейцев, павших за советскую власть. К первой годовщине Октябрьской революции (7 ноября 1918 года) была организована серия мероприятий, включавших демонстрации, торжественные митинги (на крупнейшем выступил Ленин), а также установку целого ряда памятников, идейно связанных с большевиками. Проект монументальной пропаганды предполагал установку многочисленных памятников революционерам и общественным деятелям, писателям и поэтам, философам и деятелям искусств, признанным новой властью.

В том же году была заложена традиция: лозунги на демонстрациях печатались в газете «Правда», что позволяло направлять и контролировать идейное наполнение годовщины. В 1918 году доминировали призывы, мобилизующие на борьбу. Заметную роль играли лозунги жертвенности во имя революции. Отдельным элементом демонстрации стал проход с портретами павших борцов, которые рекомендовалось дополнить следующими стихами:

Не нужно ни песен, ни слез мертвецам:

Иной им воздайте почет!

Шагайте без страха по мертвым телам,

Несите их знамя вперед!

Лозунги, предварительно публикуемые в «Правде», а затем выносимые на демонстрацию, всегда отражали актуальную политическую обстановку. В зависимости от ситуации усиливался то внешне-, то внутриполитический блок.

7 ноября 1918 года на площади Революции (бывшей Театральной) в Москве были открыты памятник К. Марксу и Ф. Энгельсу (скульптор С. А. Мезенцев). На Кремлевской стене была размещена мемориальная доска «Павшим в борьбе за мир и братство народов», выпущено 4 миллиона открыток с изображением лидеров партии большевиков и событий Октябрьской революции. Для широкого проката подготовили фильм «Годовщина Революции», который должны были показывать в разных городах десять поездов имени Ленина с киноустановками. Уже первая годовщина показала, что символика Октябрьской революции тесно переплетается с фигурой Ленина. Покушение Фанни Каплан летом 1918 года добавило Ленину ореол мученика за революцию, чудом выжившего после выстрела. Не были забыты и лозунги мировой революции. Заявлялось, что Октябрь — это только начало: вскоре во всем мире свершится революция.

Первые годовщины отличались масштабностью и театрализованностью. Например, в 1920 году в Петрограде на Дворцовой площади (переименованной в площадь Урицкого) прошла инсценировка взятия Зимнего дворца, в которой приняли участие до шести тысяч человек. Но с наступлением нэпа настала эпоха экономии, средств на празднование годовщин революции отпускалось совсем немного.

Тем не менее именно в 1920‐е годы в советской культурной политике, благодаря в первую очередь А. В. Луначарскому, коммеморации приобретают функцию утверждения новых ценностей и приобщения к ним человека, советизации его мышления. Практики воспоминаний о революции становятся все более насыщенными. Деятели искусства внесли в революционный миф немалый вклад. Сценарии для революционных торжеств (правда, нереализованные) писали С. Есенин, Д. Бурлюк и др. Революционный миф увлекал многих служителей культуры. Благодаря деятельности представителей русского авангарда формируется «революционный культурный код», включающий узнаваемые графические, визуальные, звуковые и текстовые образы. Таким узнаваемым образом стал, например, поезд, мчащийся вперед.

На пятилетие революции была заложена еще одна традиция революционных коммемораций. На заседании политбюро 24 августа 1922 года было решено подготовить и выпустить сборник по хозяйственному и административному строительству в Советской России, который должен был продемонстрировать достижения нового строя. В последующие юбилеи такие сборники стали традицией. А спустя несколько десятилетий их публикации часто уже вызывали иронию.

Относительная скромность эпохи нэпа в праздновании годовщин революции в преддверии празднования ее десятилетия, объявленного «Великим юбилеем», была признана неуместной. Критики указывали: революционные годовщины больше не вдохновляют людей, они скучны и незрелищны и т. д. Теоретики массовой культуры видели в торжествах способ борьбы за повышение производительности труда и против пережитков старого мира. К организации десятилетнего юбилея решили подойти со всей ответственностью. В ноябре 1926 года была образована Центральная праздничная комиссия по подготовке и проведению празднования, подчинявшаяся непосредственно ЦИК. Ее руководителем был назначен М. И. Калинин. Торжественные мероприятия возглавляли И. В. Сталин и В. М. Молотов. Было подготовлено специальное воззвание, в нем мы можем найти многие положения, впоследствии вошедшие в каноническое описание октябрьских событий. Помимо утверждения о руководящей роли партии в октябрьские дни, можно обнаружить утверждение, что «в феврале 1917 г. она [партия] возглавляла рабочих и солдат, штурмовала вместе с ними царские чертоги». Большевистская революция, до этого чаще всего именуемая переворотом, получила официальное название — «Великая Октябрьская социалистическая революция». Впрочем, термин «переворот» продолжал звучать. Кроме того, был подготовлен манифест, оценивающий путь Советской России за десять лет — как прорыв из царства угнетения к новой жизни.

Юбилей сопровождался масштабной социальной программой. Было решено объявить широкую амнистию, в том числе политических заключенных, ввести в эксплуатацию или начать строительство нового жилья. Студентам было решено учредить массовую стипендию в честь десятилетия Октября. Наконец, было решено выпустить массовую сувенирную продукцию для награждения участников революции и Гражданской войны. Большое значение придавалось обещанию в ближайшее время перейти на семичасовой рабочий день. Руководство партии считало это самым зримым примером достижений советской власти в социальной сфере. Уже были запущены эксперименты на ряде предприятий, которые, как уверяли власти, доказали возможность такого шага. Для демонстрации утвердили особый лозунг: «Наступающий капитал на Западе удлиняет рабочий день. Рабочие СССР завоевали в октябре 8‐часовой день и идут к 7-часовому рабочему дню!»

Для успешного проведения мероприятий были выработаны общесоюзные стандарты торжеств. Представителей провинции специально приглашали в Москву для обмена опытом и инструктажа. Юбилей должен был стать не только политическим триумфом большевиков, но и показать торжество нового мира над старым, стать смотром достижений нового строя, показать его материальные успехи, продемонстрировать изменения в сознании людей. Комиссией предписывалось: «Внедрить празднование в быт, для чего надо проводить кампанию за генеральную уборку жилищ и улиц, покупку обновок… всему празднику придать характер проверки…», «отказаться от спиртных напитков на праздничных столах».

Особенностью юбилея стало то, что он совпал по времени с напряженной международной обстановкой. Во-первых, летом в СССР началась так называемая военная тревога, связанная с обострением отношений с Великобританией и опасением начала полномасштабной войны с капиталистическими странами. В этой связи мероприятия обрели заметный милитаризированный оттенок. Газетная информация о торжествах часто соседствовала с новостями о вводе в строй новой военной техники. Звучали лозунги о необходимости гражданам СССР вступать в Осоавиахим. Во-вторых, революция в Китае (1925–1927) всколыхнула надежды на мировую революцию. Оптимистичные заявления о том, что социализм вскоре завоюет весь мир, вновь зазвучали с центральных трибун.

Непростой была и внутренняя обстановка. К тому времени стало ясно, что крестьяне сдадут заметно меньше хлеба, чем рассчитывали власти. Но главной головной болью оставалась оппозиция. Сторонники Троцкого активно, пусть не всегда открыто, использовали для критики своих политических оппонентов метафору «преданной революции» и считали необходимым смену действующего политического и экономического курса. Власть опасалась открытых действий со стороны троцкистов: борьба за наследие Октября еще не была завершена. Отнюдь не случайно в утвержденном перечне лозунгов встречались и такие: «Кто нарушает единство ВКП(б), тот изменяет Октябрю. Долой раскольников и дезорганизаторов!»

Во время проведения самих торжеств 7 ноября 1927 года в Москве на демонстрации, согласно официальным утверждениям, вышли около миллиона человек. По Красной площади прошли колонны военных (с духовым оркестром) и рабочих. Окрестные здания были украшены плакатами, на которых красовались цифры достижений советского строя за десять лет. С речами выступили М. И. Калинин и Н. И. Бухарин. На празднике присутствовали иностранные делегации. Юбилею старались придать международное звучание. В день юбилея советские газеты чутко фиксировали факты солидарности зарубежных трудящихся с СССР. Это было особенно важным в связи с «военной тревогой» и надеждой советской власти на поддержку рабочих зарубежных стран в случае военного конфликта с буржуазными правительствами.

В сценарий триумфа явно не вписывались выступления троцкистов, принявших участие в демонстрациях в Москве и Ленинграде с лозунгами «Выполним завещание Ленина», «Повернем огонь направо — против нэпмана, кулака и бюрократа», «За ленинский Центральный Комитет» и др. Демонстранты были разогнаны, вскоре прошли аресты.

Впрочем, если в крупных городах торжества более или менее удались (хотя часто на них не хватало средств), то в деревнях их встретили сдержанно. Понимая, что для крестьян советский праздник остается чуждым, организаторы юбилея рекомендовали совместить его с праздником урожая. Несмотря на это, в отчетах из сельских мест фиксировалось скорее равнодушие людей, чем энтузиазм.

В юбилейный год был выпущен и ряд фильмов, утвердивших канонический образ революционных событий 1917 года. В 1927 году на экраны вышли фильмы «Конец Санкт-Петербурга» Вс. Пудовкина и «Москва в Октябре» Б. Барнета. Но самым масштабным проектом стала картина «Октябрь» С. Эйзенштейна. Премьера состоялась 7 ноября 1927 года. В тот же день, после разгона оппозиционных демонстрантов, из фильма пришлось удалить все сцены с Троцким. Картина стала классической и заложила кинематографический канон показа революции 1917 года.

Несмотря ни на что, десятилетний юбилей Октябрьской революции стал эталоном для дальнейших коммеморативных торжеств. С этого года 7 и 8 ноября объявлялись нерабочими днями (до этого нерабочим был только один день — 7 ноября), что повышало значение праздника в глазах простых людей. В 1929 году была проведена очередная реформа календаря, и, помимо 7 и 8 ноября, нерабочими днями были объявлены 1 мая и день смерти Ленина (22 января). Так формировался «советский» годовой праздничный цикл. Празднование революционных годовщин и вовлечение в него больших масс населения компенсировали имевшиеся сложности ожидаемой реальностью и приводили к тому, что «создавалось пространство новых жизненных форм, призванных определить будущее. И шел этот процесс скорее снизу, нежели сверху: праздник — это суррогат невозможного „чуда“». На протяжении всех 1920‐х годов 12 марта (День низвержения самодержавия) также был нерабочим днем. Но реформа праздничного календаря привела к тому, что этот день, прочно ассоциирующийся с Февральской революцией, перестал быть нерабочим и поэтому утратил свое значение для масс. Таким образом был запущен механизм «забывания» февральских событий.

Если в 1920‐е годы фигура Сталина не доминировала в символическом пространстве революционных юбилеев, то 1930‐е годы ознаменовались «сталинизацией» мифа о революции. Письмо Сталина в журнал «Пролетарская революция» окончательно закрепило миф о непогрешимости Ленина, сумевшего в мельчайших деталях предвидеть победу большевистской партии в 1917 году. В свою очередь, это играло на упрочение культа самого Сталина, поскольку «Сталин — это Ленин сегодня». Более того, революционный миф должен был способствовать утверждению актуальной идеологической повестки. Реализация идеологемы «построения социализма в отдельно взятой стране» требовала переформатирования мифа об Октябре как начале мировой революции. В 1931 году Сталин заявил, что Маркс и Энгельс, утверждавшие, что пролетариат не имеет отечества, когда-то были правы, однако Октябрьская революция изменила положение вещей, приведя к появлению первого государства рабочих и крестьян. Таким образом, Октябрь вписывался в контекст нарождавшегося советского патриотизма и частично «изымался» из концепции мировой революции, ассоциировавшейся с Троцким.

В 1930‐е годы утверждается традиция приглашать на годовщины делегации иностранных рабочих, которые должны были не только воочию увидеть достижения Советского Союза, но и избавиться от стереотипов западной пропаганды о советском строе, а главное — сравнить динамично развивающийся социализм и погрязший в Великой депрессии капитализм. В преддверии 14‐й годовщины Октябрьской революции 6 ноября 1931 года В. М. Молотов на торжественном собрании Московского совета заявлял: «Итак, линии развития социализма и капитализма идут в противоположном направлении. Социализм идет победоносно вверх, на подъем. Капитализм все больше запутывается в своих противоречиях и под тяжестью мирового кризиса теряет одну позицию за другой».

В те же годы полным ходом шло идеологическое перевооружение. В силу необходимости сплочения Страны Советов перед внешней угрозой все большее значение приобретала актуализация исторических образов, способных воспитывать в духе преданности партии и стране. Парадоксальным образом для этого пришлось обратиться к дореволюционной истории, поскольку внутрипартийная борьба привела к тому, что многие из тех, кто делал революцию 1917 года, оказались репрессированы, превратившись в «фигуры умолчания». Из пантеона исторических героев их просто исключили. Наглядно этот феномен демонстрирует написание «Истории Гражданской войны». Когда первый том фундаментального издания, вышедший в 1936 году, захотели переиздать в 1938‐м, выяснилось, что это весьма проблематично из‐за обилия упоминаний лиц, репрессированных в 1937‐м. Фактически можно говорить, что в 1930‐е годы произошла своеобразная «зачистка» истории. А революция 1917 года, несмотря на официальное прославление, стала «неудобным прошлым», которое сложно инкорпорировать в прагматичную и очень подвижную идеологическую систему сталинизма. Гораздо проще было мифологизировать в нужном ключе давно ушедшее прошлое, чем то, что сохранялось в форме живой памяти.

Ярким примером нового контекста стал двадцатилетний юбилей революции в 1937 году, проходивший на фоне усиливавшегося русоцентризма в идеологии и обращения к истории как пропагандистскому ресурсу. Теперь гордость должно было внушать не только недавнее революционное прошлое, но и исторические и культурные достижения народов СССР, в особенности русского. Формировался пантеон выдающихся государственных и военных деятелей, представителей культуры и науки прошлого, оказавшихся вписанными в советскую патриотическую пропаганду. Теперь революция 1917 года становилась не началом нового мира, а продолжением лучших традиций великой русской истории и истории народов СССР. В том же году был опубликован учебник истории под редакцией А. В. Шестакова, в котором закреплялся поворот к концепции континуитета между советским настоящим и дореволюционным (пусть и выборочным) прошлым. Показательно, что в том же году в феврале масштабно отмечалось 100-летие со дня смерти А. С. Пушкина, ключевой фигуры классической русской культуры. В сентябре на экраны вышла первая серия эпического фильма «Петр I» Владимира Петрова. Образ «большевика» на троне опять-таки работал на утверждение связи прошлого и настоящего. Это не могло не сказаться на смысловом наполнении юбилея Октябрьской революции, все больше терявшей роль символа классового освобождения и начала нового мира и все больше приобретавшей великодержавный оттенок.

Юбилей революции был делом чрезвычайно серьезным, особенно в условиях усиливающегося перформативного поворота идеологии. Комиссия по подготовке юбилея была создана за два года до его начала, аналогичные комиссии действовали и в республиках и регионах. Их работа осложнялась репрессиями и регулярными разоблачениями все новых «врагов народа», что приводило к постоянным ротациям юбилейных комитетов.

Накануне юбилея Институт Маркса — Энгельса — Ленина подготовил тезисы «XX лет Великой Октябрьской социалистической революции в СССР». Первоначальная версия включала неумеренные славословия в адрес Ленина и Сталина, но была заметно отредактирована последним. Например, исчез следующий абзац:

Великая Октябрьская революция победила потому, что большевистскую партию создали и выпестовали гениальнейший из гениальнейших вождей пролетариата Ленин и его великий ученик и соратник Сталин.

Идейной основой юбилейных торжеств стала концепция Октябрьской революции как поворотного события в мировой истории в целом и истории страны в частности. Для демонстрации достижений советского строя Центральное статистическое управление выпустило сборник, в котором 1937 год сравнивался с 1913-м. Естественно, цифры демонстрировали впечатляющий прорыв. Из «отсталой» крестьянской страны СССР стал индустриальной державой. Особо подчеркивались социальные достижения государства.

7 ноября проводился обязательный парад. Его сценарий был стандартным для всего Советского Союза и включал в качестве самостоятельной части демонстрацию мощи Красной армии. После военных шли гражданские и ехала техника хозяйственного назначения. Все они проходили мимо трибуны, на которой присутствовала местная партийная и государственная элита. Празднование непременно сопровождалось митингом трудящихся.

К двадцатилетнему юбилею завершилось формирование нового образа творца революции — Ленина. Ключевую роль в этом сыграл фильм «Ленин в Октябре» Михаила Ромма, помпезно представленный в декабре 1937 года. В нем канонизирован образ Ленина, из живого человека превратившегося в высший моральный авторитет. Сталин в фильме предстал правой рукой вождя мирового пролетариата, который часто обращался к нему за советом. Из чего следовал вывод, что «Сталин — это Ленин сегодня».

Международный контекст юбилея определялся военным противостоянием в Испании. Испанская революция придала новый импульс революционной романтике, страна с напряженным вниманием следила за событиями, немало добровольцев, в том числе из СССР, участвовали в боевых действиях. Испанские события часто сравнивали с революцией 1917 года и последовавшей за ней Гражданской войной и иностранной интервенцией. Теперь в Испании сражались силы прогресса (коммунисты) и силы реакции (фашисты) — во всяком случае, так это преподносила советская пропаганда. Сталин объявлялся лидером сил прогресса. Известный журналист М. Кольцов, прославившийся своими репортажами об испанской гражданской войне, писал в «Правде»: «Сталин виден даже из Мадрида… Он виден всему миру, он виден отовсюду, где людям хочется лучше жить… мы голосуем за Сталина, а мир голосует за нас».

Итак, юбилей 1937 года закрепил новый символический статус Октябрьской революции. Теперь ее образ представал в виде довольно противоречивой диалектической конструкции, где она, с одной стороны, являлась продолжением прогрессивных традиций прошлого, а с другой — поворотным событием в судьбах мира. Кроме того, революция теперь должна была обеспечить легитимацию власти Сталина. Его политические враги были попросту «изгнаны» из революционной истории, а сам он оказался прямым наследником Ленина.

В годы Великой Отечественной войны образ Октябрьской революции был еще решительнее оттеснен досоветскими героями. В знаменитой речи 7 ноября 1941 года на параде в честь 24-летия Октябрьской революции Сталин в качестве вдохновляющих примеров назвал полководцев прошлого, хотя и упомянул про дело, дух и знамя Ленина. Из недавней советской истории он напомнил о тяжелой ситуации 1918 года, когда три четверти страны оказались захвачены «иностранными интервентами» и «в огне войны организовали тогда мы Красную Армию и превратили нашу страну в военный лагерь». В дальнейшем образ Октябрьской революции не играл ведущей роли в советской пропаганде. Зато была востребована история обороны Царицына в 1918 году под руководством Сталина. Теперь в этом виделась аллюзия на битву под Сталинградом.

Двадцатипятилетний юбилей был отмечен более чем скромно. Запланированные мероприятия включали только публикации статей в центральной прессе, издание ряда книг, проведение собраний, лекций и бесед, научных сессий и повторный показ одобренных кинокартин о революции и Ленине.

Послевоенные годы ситуацию принципиально не изменили. Показательно, что 800-летие Москвы было отмечено с большим размахом, чем очередная круглая годовщина революции. Если 800-летие тщательно планировалось, то для юбилея революции не создали даже комиссии по организации его празднования. В отличие от московского юбилея не были опубликованы (хотя и готовились) традиционные в таких случаях тезисы. Учитывая описанный выше идеологический поворот, случившиеся сбои в празднованиях предстают не случайностью, а закономерностью.

В условиях возрастающей конфронтации с западными странами и внутренней кампании по борьбе с иностранным засильем Октябрьская революция стала позиционироваться как событие, которое спасло страну от порабощения иностранцами. Наконец, в революционный миф была инкорпорирована и Великая Отечественная война, закономерную победу в которой объяснили наследием Октября.

ПУШКИНСКИЙ ЮБИЛЕЙ ВО ВРЕМЯ БОЛЬШОГО ТЕРРОРА

1937 год многими воспринимается через призму феномена Большого террора, московских процессов и прочих кровавых событий сталинской эпохи. Однако в том же году были проведены грандиозные мероприятия по случаю 100-летия со дня смерти А. С. Пушкина. В 1920‐е годы особо рьяные сторонники обновления культуры предлагали, вспомнив дореволюционный призыв В. В. Маяковского, «сбросить Пушкина с парохода современности», а сочинения поэта изымались из библиотек. Но в следующем десятилетии авангардные эксперименты советской культуры во многом сошли на нет и уступили место апелляции к классическим, монументальным образцам. Социалистический реализм был объявлен главным творческим методом советских «инженеров душ человеческих», а дореволюционных классиков-реалистов, признанных «правильными», стали рассматривать в качестве эстетического образца и беспардонно советизировать. Важным фоном юбилея стал отказ от борьбы с «великорусским шовинизмом» и позиционирование русской культуры в качестве общесоюзной. В этой ситуации Пушкин превратился в удобную фигуру для утверждения новых культурно-идеологических норм.

Инициатива по проведению юбилея исходила из академических кругов и получила одобрение еще в 1933 году, когда произошла реорганизация Пушкинской комиссии АН СССР, причисленной к Институту русской литературы (Пушкинскому Дому). Всесоюзный Пушкинский комитет во главе с М. Горьким был сформирован в 1935 году; в него вошли 50 видных ученых, деятелей культуры, представителей партии и госаппарата, которые обеспечили более-менее планомерную подготовку к юбилею. С самого начала юбилей предполагался как массовое мероприятие, а не локальный праздник интеллигенции. Партийный деятель В. И. Межлаук заявил, что «нужен Пушкин для масс, а у нас вся бумага уходит на комментарии», имея в виду излишний академизм пушкинистов. Этот принцип был выдержан. В 1936–1937 годах было издано 19 миллионов экземпляров сочинений Пушкина, или Пушкинианы.

В этих изданиях проводилась мысль о всеобъемлющем влиянии пушкинского наследия на культурные традиции народов СССР. Официальная пропаганда подчеркивала русскость поэта и величие русской культуры. Фактически юбилей утверждал идеологию «дружбы народов», в которой русским отводилась роль «первых среди равных». Передовица «Правды» извещала:

Нынешние пушкинские дни — подлинно всенародное торжество. Ленинско-сталинская национальная политика, освободившая народы царской России от колониального рабства, сплотила многонациональное население советской страны в единую, дружную семью. Русский народ, жизнями своих лучших сынов проложивший путь к свободе и счастью, пользуется любовью и уважением всех народов нашей необъятной родины. Русская культура, высшим достижением которой является ленинизм, питает своими живительными соками культуру других народов, уделом которых были ранее ассимиляция или вырождение. Русский язык стал языком мировой революции. Естественно, что Пушкин — дивный гений русского народа, близок и русскому, и украинцу, и узбеку, и грузину, и якуту.

Пушкин был вознесен на вершину советской культурной иерархии. Если в 1918 году В. В. Маяковский вопрошал, когда же будет «атакован» Пушкин и прочие «генералы-классики», то теперь поэт официально был признан «маршалом» литературы. Именно с этого времени нормой стало определение национальных поэтов как «казахского», «узбекского», «украинского» и т. д. Пушкина. С одной стороны, это сразу определяло их место на вершине иерархии, а с другой — демонстрировало вторичность по отношению к всеобщему классику.

Лейтмотивом юбилейного сценария стала идея завещания Пушкина потомкам, жителям Страны Советов, воплотившим самые заветные мечты поэта. Если он жил во время «палочной муштры» царской России, то его потомки оказались в стране «социалистической свободы». Учитывался и международный контекст — рост угрозы со стороны фашистских государств. Пушкина объявляли поэтом, стоящим в одном ряду с главными мировыми классиками, что должно было опровергнуть утверждения об ущербности неарийской славянской литературы. Подчеркивалось, что расцвет советской культуры пришелся на время, когда в нацистской Германии массово сжигали книги:

…Юбилей Пушкина имеет громадное политическое значение, и в пушкинские дни мы демонстрируем наше социалистическое отличие от стран западноевропейского фашизма, где в школьных учебниках зачеркивают Гёте и Гейне, а у нас вся страна от полярников Чукотки до пограничников Приморья читает и любит Пушкина.

Апогеем торжеств стал многотысячный митинг, проведенный у памятника Пушкину в Москве 10 февраля 1937 года. Вечером состоялось торжественное заседание в Большом театре. Митинги и вечера прошли во многих городах страны. Корреспондент газеты «Нью-Йорк таймс» писал, что «вся Москва сходит с ума по Пушкину».

Но юбилей не смог остановить накрывший страну психоз, связанный с поиском внутренних врагов. На отпечатанных к торжествам 200-миллионным тиражом школьных тетрадях с изображением Пушкина и сцен из его произведений были обнаружены контрреволюционные символы и призывы. Секретарь Куйбышевского обкома ВКП(б) Павел Постышев направил служебную записку Сталину и наркому внутренних дел Ежову:

На первом образце, где воспроизведена репродукция с картины художника Васнецова, на сабле Олега кверху вниз расположены первые четыре буквы слова «долой», пятая буква «И» расположена на конце плаща направо от сабли. На ногах Олега помещены буквы ВКП — на правой ноге «В» и «П», на левой «К». В общем, получается контрреволюционный лозунг — «Долой ВКП»… На одной из обложек у Пушкина на безымянном пальце помещена свастика, а на другом образце, где воспроизведена репродукция с картины Айвазовского, также имеется свастика на голове Пушкина, в том месте, где расположено ухо.

О результатах расследования докладывали лично Сталину:

Произведенным расследованием о выпуске трестом школьных и письменных принадлежностей Наркомместпрома РСФСР ученических тетрадей с обложками, в которых имеются контрреволюционные искажения, установлено: 1. Художники Смородкин и Малевич, выполняя штриховые рисунки с репродукций картин художников Васнецова, Крамского, Репина и Айвазовского, умышленно внесли в эти рисунки изменения, что привело к контр-революционному искажению рисунков…

Тетради изъяли, виновных художников арестовали. Малевич отсидел год, его спасла жена, которая ходила по кабинетам с клише для печати и сумела доказать, что никакой крамолы там нет. А вот Смородкин отсидел много лет, выйдя только после смерти Сталина и к тому времени лишившись в лагерях пальцев ног.

В 1939 году бдительный П. Постышев был расстрелян как «член центра право-троцкистской организации… агент японской разведки». Один из организаторов юбилея упомянутый выше Межлаук был арестован в декабре 1937 года и в следующем году расстрелян. Из членов Пушкинского комитета вскоре были расстреляны А. С. Енукидзе и нарком просвещения А. С. Бубнов. Еще в 1936 году по доносу был арестован заместитель Пушкинской комиссии АН СССР Ю. Г. Оксман.

Эмигранты отреагировали на помпезный юбилей злым анекдотом:

Сталин рассматривает разные проекты памятника Пушкину. Проект первый: Пушкин читает Байрона.

— Это вэрно исторически, но невэрно политически: где генеральная линия?

Проект второй: Пушкин читает Сталина.

— Это вэрно политически, но невэрно исторически: во время Пушкина товарищ Сталин еще не писал книг.

Исторически и политически верным оказался третий проект: Сталин читает Пушкина. Когда же памятник открыли, увидели: Сталин читает Сталина.

В 1949 году Советский Союз не менее помпезно отметил 150-летие со дня рождения поэта. Его произведения были изданы 45-миллионным тиражом. Памятные мероприятия проходили в течение всего года и охватили всю страну. Однако на этот раз пушкинский юбилей затмила другая круглая дата — 70-летие Сталина.

ЮБИЛЕИ СТАЛИНА

Культ Сталина поддерживался и при помощи юбилеев вождя. Первым из значимых юбилеев стало пятидесятилетие, отмеченное в 1929 году. Сейчас мы знаем, что Сталин родился 6 декабря 1878 года, но официальной датой рождения считалось 21 декабря 1879-го. Зачем он изменил этот факт своей жизни — неясно, хотя известно, что в ранних анкетах он по меньшей мере верно указывал год рождения. Однако именно в 1929 году была закреплена официальная дата рождения, ставшая точкой отсчета для дальнейших круглых дат жизни Сталина.

В том году Сталин мог торжествовать победу над своим главным политическим оппонентом в стране — Троцким, которого выдворили из Советского Союза. Теперь только Сталин оставался наследником Ленина, чей культ в определенной степени служил ему образцом и чьим верным учеником он всегда себя позиционировал. Известная юбилейная статья Михаила Кольцова «Загадка — Сталин», опубликованная в «Правде», заканчивалась следующим образом: «Сталин есть сильнейший ленинец трудной послеленинской эпохи, с ее новыми противоречиями и классовыми боями». В многочисленных поэтических одах Сталину, появившихся в юбилейный год, выделялся Демьян Бедный, провозглашавший:

Мне знаком не понаслышке

Гигант, сменивший Ленина

На пролетарской вышке!

Изгнание Троцкого, чьи заслуги в строительстве Красной армии были общеизвестны, позволило приступить к созданию мифа об особой роли Сталина в Гражданской войне. За подписью Клима Ворошилова вышла статья «Сталин и Красная армия», в которой превозносились заслуги героя в военных победах. В первоначальной версии статьи присутствовала следующая фраза: «…У Сталина ошибок было меньше, чем у других». Сталин, просматривавший статью перед публикацией, написал на полях рукописи: «Клим! Ошибок не было. Надо выбросить этот абзац».

Разумеется, на протяжении последующих десяти лет культ Сталина только усиливался, а его основные черты сформировались в 1934–1941 годах: миф о Сталине как главном наследнике Ленина; достижения во всех сферах связывались с инициативой и мудрым руководством вождя; сочинения Сталина превращались в «прецедентные тексты», то есть такие, через которые описывается реальность; подчеркивалась особая связь Сталина с народом, который он по-отечески направлял[1]. Средства массовой информации, возвеличивая, наделяли Сталина различными эпитетами: «великий вождь», «отец народов», «мудрый кормчий», «гений нашего времени», «титан мировой революции» и т. д.

Лион Фейхтвангер, опубликовавший книгу «Москва 1937», написанную по итогам его поездки в СССР и общения с советскими лидерами, следующим образом передавал реакцию Сталина на якобы тяготивший того культ:

…он [Сталин] пожал плечами. Он извинил своих крестьян и рабочих тем, что они были слишком заняты делами и не могли развить в себе хороший вкус, и слегка пошутил по поводу сотен тысяч увеличенных до чудовищных размеров портретов человека с усами — портретов, которые мелькают у него перед глазами во время демонстраций. Я указываю ему на то, что даже люди, несомненно обладающие вкусом, выставляют его бюсты и портреты — да еще какие! — в местах, к которым они не имеют никакого отношения… Тут он становится серьезен. Он высказывает предположение, что это люди, которые довольно поздно признали существующий режим и теперь стараются доказать свою преданность с удвоенным усердием. Да, он считает возможным, что тут действует умысел вредителей, пытающихся таким образом дискредитировать его… Всю эту шумиху он терпит, заявил он, только потому, что он знает, какую наивную радость доставляет праздничная суматоха ее устроителям, и знает, что все это относится к нему не как к отдельному лицу, а как к представителю течения, утверждающего, что построение социалистического хозяйства в Советском Союзе важнее, чем перманентная революция.

В 1939 году прошел первый по-настоящему большой юбилей вождя. В ходе празднования образ Сталина иконографически оформился как образ равного Ленину вождя. В некоторых письмах, приходивших на имя руководителей партии (А. А. Жданова, М. И. Калинина), звучали предложения переименовать Москву в Сталинодар. Идею подхватил печально известный нарком внутренних дел Н. И. Ежов, подготовивший на основании писем докладную записку с предложением удовлетворить чаяние народных масс. Однако Сталин проявил скромность и выступил против этой идеи.

Сталина избрали почетным членом Всесоюзной академии сельского хозяйства и Академии наук СССР. Банкет в честь юбиляра прошел в Большом Кремлевском дворце. В юбилейный год была учреждена Сталинская премия, быстро превратившаяся в главную награду страны и важный идеологический компас. В газете «Правда» печатались здравицы в честь юбиляра, которые потом были изданы отдельной книгой. Американский еженедельный журнал «Тайм» признал Сталина человеком года.

Грандиозно отмечалось 70-летие Сталина. К 1949 году не только была выиграна мировая война, но СССР, ценой напряжения всех сил и ресурсов, утвердился в качестве мировой сверхдержавы, а Сталин — лидера мировых антикапиталистических сил. Противостояние между военно-политическими блоками стало фактом внешней и внутренней политики: в СССР прошла череда идеологических кампаний, задачей которых являлось подавление инакомыслия и мобилизация населения в условиях противостояния с западными странами.

В связи с важностью мероприятия образовали специальный комитет во главе с пришедшим на смену Калинину председателем Президиума Верховного Совета СССР Н. М. Шверником. Была учреждена Международная Сталинская премия «За укрепление мира между народами», что подчеркивало мировые амбиции СССР и ее лидера.

Кульминацией стало торжественное заседание в Большом театре. На свой 70-летний юбилей Сталин получил более 100 тысяч подарков со всего света, и в Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина была организована специальная выставка, которую закрыли только после смерти юбиляра.

Важным лейтмотивом 70-летия стало завершение конструирования мифа об определяющей роли Сталина в прошедшей мировой войне. Известно, что Сталин в своей речи в честь командующих Красной армии признал, что во время войны «у правительства было немало ошибок». С тех пор на имя вождя приходили письма от простых людей с просьбой разъяснить, что же за ошибки были совершены и можно ли было их избежать. Но вместо реального анализа причин неудач страны предлагалась специфическая смесь из реальных фактов, умолчаний и откровенных мифов.

Еще в 1944 году была выдвинута идеологема о «десяти сталинских ударах», решивших исход войны. В условиях роста международной напряженности в 1948 году вышла книга «Фальсификаторы истории», в которой отрицалось существование секретных протоколов пакта Молотова — Риббентропа. Вина за возвышение нацистской Германии возлагалась на капиталистические страны и бывших союзников — США, Великобританию. Выдвигался тезис об организованном и продуманном отступлении Красной армии. Поводом для выстраивания «скифской» концепции стало письмо преподавателя Военной академии полковника Е. А. Разина (опубликовано в 1947 году вместе с ответом Сталина в главном идеологическом журнале «Большевик»), отвечая на которое Сталин апеллировал к истории борьбы парфян с римлянами, заманивших врагов в тыл и разгромивших их там, и, разумеется, к стратегии Кутузова в 1812 году.

Наконец, в 1949 году на экраны страны вышла кинокартина «Падение Берлина», кульминацией которой стало появление Сталина в захваченном советскими войсками Берлине и восторженная его встреча представителями разных народов. В фильме нашли свое воплощение все идеологемы сталинского нарратива о войне. Разумеется, сразу после победы Сталин в Берлин не прилетал, он побывал там в июле 1945 года.

800-ЛЕТИЕ МОСКВЫ

800-летний юбилей Москвы, ставший первым всесоюзным праздником после войны, явился важным индикатором смены идеологических ориентиров в послевоенном СССР. Дело в том, что в тот же год должны были отмечать очередную круглую годовщину Октябрьской революции. И логично было ожидать, что юбилей основания Страны Советов, традиционно игравший роль главного идеологического мифа, должен играть более значимую роль, чем юбилей столицы, пусть и многовековой. Но к тому времени ситуация поменялась. Советский Союз превратился в военную сверхдержаву, а Москва стала политическим центром мировой коммунистической державы. Военное время продемонстрировало, что патриотические лозунги, основанные на культе прошлого, оказались эффективнее, чем коммунистический интернационализм. В гимне (текст 1943 года) звучали строчки о Великой Руси, тем самым выстраивался континуитет между русской и советской государственностью. Тем более что в стране разворачивалась серия кампаний по борьбе с «низкопоклонством перед Западом». Именно в послевоенное время наиболее отчетливо проявилась русоцентричная составляющая идеологии позднего сталинизма. Таким образом, юбилей Москвы стал приоритетом. Этот факт подчеркивает и то, что для организации московского юбилея была создана специальная комиссия, а революционный юбилей такого внимания не удостоился.

Формально инициатива исходила от председателя Мосгорисполкома Г. М. Попова (занимал эту должность в 1944–1949 годах), который и возглавил организационный комитет. Торжества решили провести осенью, чтобы совместить с менее круглым юбилеем Бородинского сражения.

Идеологический лейтмотив юбилея был прописан в выступлении Сталина «Приветствие Москве». В нем подчеркивалась объединяющая роль Москвы, ставшей центром могучего государства:

Заслуги Москвы состоят не только в том, что на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала ее от иноземного гнета — от монгольского ига, польско-литовского нашествия, от французского вторжения. Заслуга Москвы состоит, прежде всего, в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительством, с единым руководством.

К юбилею приурочили закладку знаменитых сталинских высоток — небоскребов столицы СССР, способных по высоте тягаться с американскими. 13 января 1947 года Совет Министров СССР по предложению Сталина принял постановление «О строительстве в Москве многоэтажных зданий». Предполагалось построить восемь высоток (включая здание Московского университета на Воробьевых горах), но построили семь: проект строительства здания в Зарядье не был реализован.

6 сентября прошло торжественное заседание Моссовета, посвященное юбилею, который всенародно отметили на следующий день, завершив его салютом. На улицах города играли оркестры, с наступлением темноты включалась подсветка центральных зданий. Важным актом фиксации юбилея стало массовое награждение медалью «В память 800-летия Москвы», которую получили 1,7 миллиона человек.

Организовав грандиозные торжества, власти попали в типичную для себя ловушку символического конфликта. С одной стороны, улицы были украшены в древнерусском стиле. К торжествам было приурочено и основание Музея древнерусского искусства имени Андрея Рублева. Но с другой — следовало делать акцент на достижениях советского строя, поэтому на Доме Союзов был растянут транспарант с высказыванием А. А. Жданова: «Мы не те русские, какими были до 1917 года, и Русь у нас уже не та».

Пожалуй, особенно символичной стала закладка памятника основателю Москвы — князю Юрию Долгорукому на Советской (Тверской) площади. До революции здесь стоял памятник знаменитому царскому генералу М. Д. Скобелеву. Рассматривая его в качестве символа царского империализма, большевики снесли памятник в 1918 году, и на его месте был установлен Монумент советской Конституции (снесенный из‐за ветхости в апреле 1941-го). Теперь на Советской площади появился древнерусский князь, установку памятника которому завершили в 1954 году.

В целом юбилей стал отдушиной для людей в непростые послевоенные годы. Однако не все восприняли его проведение позитивно. Так, некая работница Петухова рассуждала:

Посмотришь у нас на некоторые дома и не скажешь, что мы живем в столице, которая существует 800 лет. Наверно, когда строилась Москва, люди здесь жили более благоустроенно, не текло на голову, а мы ведь уже 30 лет при советской власти живем. Пора бы о нас подумать.

СТАЛИНСКАЯ ПРЕМИЯ ДЛЯ ИСТОРИКОВ

МЕЖДУ НАУКОЙ И ИДЕОЛОГИЕЙ

Проходившие в стране идеологические процессы и их влияние на концептуальный облик советской исторической науки наглядно проявились в многочисленных монографиях, статьях и докладах. Охватить весь этот круг историографических источников не представляется возможным. Поэтому целесообразно проследить рецепции идеологии на примере ограниченного, но репрезентативного комплекса исторических работ. Представляется, что таким комплексом являются исторические монографии и коллективные труды, получившие Сталинскую премию. Во-первых, присуждение премии обусловливалось актуальностью издания для действующей власти. Таким образом, можно выявить основную идеологическую линию, проводимую режимом. В то же время книга должна была быть действительно крупным научным исследованием, реально вносящим вклад в науку. Комбинация этих признаков превращала издания-лауреаты в полноценный феномен не только идеологии, но и науки. Во-вторых, книги лауреатов были посвящены самой разнообразной исторической проблематике, что дает возможность оценить рецепцию идеологического дискурса историками различных специальностей. В-третьих, лауреаты Сталинской премии задавали концептуальный стандарт для остальных. Поэтому изучение именно этих трудов позволяет выявить историографический мейнстрим эпохи.

Появление премии стало знаковым событием. Она стала формой «мягкого» контроля над культурной и научной жизнью Советского Союза. Лауреаты премии становились ориентиром для научных работников и представителей творческих профессий, а награждение наглядно демонстрировало, какие исследования правящий режим считает актуальными и полезными и чего ждет от других. В области литературы, искусства и гуманитарных наук идеологический прагматизм проявлялся особенно ярко. Но идеологическая актуальность обязательно должна была сочетаться с фундаментальностью трудов-лауреатов. Ценились работы, не являющиеся просто набором клишированных идеологем. Идейная лояльность должна была соседствовать с научным качеством. Были прецеденты, когда идеологически верные, но научно слабые работы отклонялись по причине их недостаточной основательности.

Сталинская премия (премия имени Сталина) была учреждена в конце 1939 года к 60-летию Иосифа Виссарионовича и стала высшей советской наградой в области науки и искусства. Критерии ее присуждения не отличались устойчивостью, регламент часто корректировался.

Непосредственная связь с «вождем» ставила эту премию в особое положение, придавала ей своеобразный статус награды от самого Сталина, который лично принимал участие в отборе конкурсных заявок. В общих чертах механизм присуждения был следующим. Выдвинутые работы рассматривал комитет по Сталинским премиям, куда входили крупные деятели партии, искусства и науки. Согласно положению о Сталинских премиях, комитет мог учреждать из своего состава секции по отдельным специальностям, а также привлекать к оценке экспертные комиссии, состоявшие из ведущих ученых, не входивших в состав комитета. Секцию по историческим наукам в годы войны до самой смерти в декабре 1943 года возглавлял Е. М. Ярославский. Поскольку круг профессионалов, принимавших решение, был явно небольшим, это, очевидно, приводило к лоббированию трудов хороших знакомых. Решение секции направлялось в отдел агитации и пропаганды ЦК, где высказывались дополнительные соображения. Затем списки с краткими аннотациями рассылались членам специальных комиссий, состоявших из членов политбюро и Совета министров, которые высказывали свои соображения. Видимо, особую роль в судьбе лауреатов играл В. М. Молотов. Последнее слово, несомненно, принадлежало Сталину. При этом, надо заметить, мнение комиссии по премиям могло серьезно разойтись с окончательным вердиктом правителей государства, хотя в подавляющем большинстве случаев они и совпадали.

Списки награжденных и их портреты печатались в главной газете страны «Правде». Как указывалось в одной из статей, «Сталинские премии стали периодическим смотром советской науки, техники и культуры». Семантика смотра предполагала не только парадность, но и мобилизацию, предельную концентрацию усилий. В этом смысле премии — это еще и мобилизующий фактор.

Лауреаты мгновенно возносились на вершину научного олимпа, получая своеобразный научный, а по сути — социальный иммунитет в неспокойном и зыбком мире сталинской империи, где вчерашние кумиры в одночасье могли лишиться всего и оказаться в аутсайдерах. Например, С. В. Бахрушин, прошедший через «академическое дело» и побывавший в ссылке, присуждением Сталинской премии в 1942 году как бы получил гарантию неприкосновенности, признания своих заслуг перед советской властью. Сам Бахрушин признавался: «Вы понимаете, какое значение это обстоятельство представляет в моей жизни. Несколько дней я ходил как в тумане».

Сталинская премия, конечно, не всегда спасала от гонений. Так, в годы борьбы с «буржуазным космополитизмом» форменному разгрому подверглись лауреаты Сталинской премии И. И. Минц и Е. Н. Городецкий. Тем не менее до прямых репрессий дело не дошло.

Присуждение премии носило ярко выраженный политический характер. Книги, получившие премию, как правило, четко вписывались в идеологическую линию партии. Вот как говорил об этом К. М. Симонов:

Анализируя книги, которые он [Сталин] в разные годы поддержал, вижу существовавшую у него концепцию современного звучания произведения, концепцию, в конечном счете связанную с ответом на вопрос: «Нужна ли эта книга нам сейчас? Да или нет?» И всякий раз — и за произведениями, получавшими премии, и за идеями о создании произведений о чем-то или о ком-то, произведений, которые впоследствии были обречены, как правило, на премию — стояли сугубо современные политические задачи.

Приведенная цитата касается художественной литературы, но ее в полной мере можно отнести и к научно-историческим трудам. Поскольку в присуждении премии непосредственное участие принимал сам Сталин, исследования, удостоившиеся этой чести, сразу приобретали статус идеологического ориентира для других историков.

Для ученых получение Сталинской премии являлось высшим знаком почета. Если лауреат ранее еще не достиг административных высот, она становилась мощнейшим импульсом в его дальнейшей карьере. Так, ленинградский археолог Б. Б. Пиотровский признавал:

В 1946 г. лауреатов Сталинской премии было мало, и она изменила всю мою научную жизнь — я был причислен к «административным кадрам». Книгу об Урарту я писал в «свободное от оборонной работы время», второе же издание ее я стал писать «в свободное от административной работы время», и так на всю последующую жизнь.

Когда М. П. Вяткина назначили главой группы по истории СССР в Ленинградском отделении Института истории, не в последнюю очередь это решение было обусловлено тем, что он лауреат Сталинской премии. Ленинградский историк Б. А. Романов на этот счет ехидно заметил: «…Оказывается, это звание служит как бы квитанцией на ум!» Через некоторое время Вяткин стал директором отделения.

Премию могли аннулировать, правда, это происходило крайне редко, так как бросало на нее тень и ставило под вопрос ее абсолютную ценность. Даже осужденные официально книги-лауреаты («История западной философии» Г. Ф. Александрова) премии не лишали. Сенсацией стала отмена решения 1950 года о присуждении премии азербайджанцу Г. Гусейнову за книгу «Из истории общественной и философской мысли в Азербайджане XIX века». Официальной причиной стало то, что в книге неправильно, как прогрессивное, трактуется движение Шамиля (хотя именно такая трактовка до того считалась официальной). Отмена решения вызвала замешательство в среде гуманитариев, в том числе историков. С. С. Дмитриев записал в своем дневнике: «Случай беспрецедентный в своем роде». Он не преминул подчеркнуть, что это решение ставит под удар престиж премии и комитета: «…После этой отмены в каком же свете предстает сам комитет, какова же ценность его суждений и присуждений?»

Но публичная отмена премии Гусейнову — случай экстраординарный. Если возникали спорные ситуации, они разрешались тихо, не публично. Опишем известные нам случаи.

Признанная классической в мировой историографии монография историка-медиевиста Е. А. Косминского «Исследования по аграрной истории Англии XIII века» (М.; Л., 1947) была выдвинута на премию и благополучно прошла голосование в комитете. Но в отделе агитации и пропаганды ее содержание показалось сомнительным:

Считаем нецелесообразным представление работы Косминского Е. А. к Сталинской премии ввиду того, что «Исследование по аграрной истории Англии XIII века» является в значительной мере переработкой старого труда автора «Английская деревня в XIII веке», опубликованного в 1935 году. Кроме того, автор рассматривает основные вопросы феодальных отношений в Англии в XIII веке односторонне, как смену правовых норм, в отрыве от развития производительных сил и производственных отношений, а также от классовой борьбы в английской феодальной деревне…

Молотов на полях написал: «Против». Против чего, не совсем понятно: то ли книги, то ли мнения отдела. Как бы то ни было, книга премии не получила.

В 1947 году вышла монография известного ленинградского историка Б. А. Романова «Очерки дипломатической истории Русско-японской войны. 1895–1907». Согласно информации, содержащейся в переписке между Е. В. Тарле, который работал в комитете по присуждению премий, и А. Д. Люблинской, Романову присудили премию второй степени за 1949 год. Но решение было отменено. По свидетельству биографа историка В. М. Панеяха, партбюро исторического факультета ЛГУ обратилось в комитет с ходатайством об отмене решения. Ходатайство было удовлетворено. Архивные документы РГАСПИ проливают дополнительный свет на это происшествие. Как свидетельствует постановление секции Комитета по Сталинским премиям от 9 марта 1949 года, монографии Б. А. Романова членами комиссии была присуждена премия второй степени. Из 38 членов 30 проголосовали положительно. Но в итоговой резолюции от 29 марта книга оказалась в списке тех, кому премию решили не присуждать. Причины объяснялись следующим образом: «…Получены отрицательные отзывы академика Л. Н. Иванова, члена-корр. Е. М. Жукова и профессоров А. Л. Нарочницкого и Б. К. Рубцова».

В этом же году, несмотря на рекомендацию секции, отказались присудить премию Е. А. Токаржевскому, заместителю Азербайджанского филиала ИМЭЛ, за монографию «Бакинские большевики — организаторы борьбы против германо-турецких интервентов в Азербайджане в 1918 г.» (1947). Объяснялось это тем, что труд «не является достаточно значимым и имеет ряд ошибок».

В следующем году по непонятным причинам не дали премию и известному московскому историку А. А. Новосельскому за книгу «Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века» (М.; Л., 1948). Первоначально секция присудила ей вторую премию, однако из итогового списка лауреатов книга была вычеркнута. При этом слух о присуждении, считавшемся делом решенным, уже разнесся среди историков. Об этом свидетельствует письмо Е. Н. Кушевой Б. А. Романову от 4 марта 1950 года: «Сегодня прочла в газете сообщение о Сталинских премиях. Нет А. А. Новосельского! А между тем и „Известия“, и „Правда“ уже присылали к нему фотографов».

Но даже книги, получившие премию, не всегда становились «классическими». Резкая смена политического курса приводила к тому, что тексты приходилось переписывать, от многих положений отказываться, в ошибках каяться. Поэтому еще одной особенностью этих книг, если в них в дальнейшем обнаруживали ошибки, было быстрое переиздание в исправленном виде (напомню, что рядовые авторы ждали своей очереди на издание годами). Логика проста: в книге, отмеченной премией самого Сталина, ошибок, во всяком случае больших, быть не должно, так как на нее ориентируются остальные историки.

Сначала Сталинскую премию историкам не давали. Причин этому было немало. Во-первых, репрессии 1930‐х годов привели к тому, что фундаментальные труды зачастую писать было некому. Во-вторых, в конце 1930‐х годов основной акцент делался на фундаментальных и многотомных коллективных трудах, написание которых съедало массу времени и часто по разным причинам буксовало. На индивидуальные монографии времени обычно не хватало. В-третьих, во второй половине 1930‐х годов историческая идеология формировалась заново, причем часто путем проб и ошибок рядовых исполнителей. Ситуация неопределенности, возникшая в исторической науке, мешала удостоить высшей награды страны исторические труды.

В январе 1941 года на премию первой степени (в 100 тысяч рублей) был выдвинут труд армянского историка академика Я. А. Манакдяна «Тигран II и Рим» (на армянском языке). В центре книги была борьба армянского царя Тиграна II совместно с Митридатом IV против Рима. В специальном представлении исторической комиссии обосновывалась целесообразность присуждения премии:

…После продолжительного изучения первоисточников и экономики указанного периода истории Армении удалось доказать, что история Армении искажалась в угоду Рима. Грабительские войны Рима трактовались как переселение передовой эллинистической культуры в варварскую Армению. Своим исследованием Манакдян доказал, что Армения не была в тот период варварским государством и имела свою высокую культуру.

Очевидно, что линия противостояния Рима и Армении, ставшей частью Советского Союза, оказалась чрезвычайно актуальной в свете противостояния коммунизма с итальянским фашизмом, апеллировавшим к символике Римской империи. Почему книга не получила премию? Возможно, причин было несколько. Во-первых, временное свертывание активной антифашистской пропаганды после пакта Молотова — Риббентропа. Во-вторых, книга была написана на армянском языке и не могла стать эффективным средством пропаганды в силу языковых ограничений.

В том же году на премию выдвигался первый том «Истории Гражданской войны», опубликованный в 1936 году. Книга являлась важнейшим шагом по утверждению «сталинской» версии истории революции 1917 года. При обсуждении на пленуме комитета издание было снято с конкурса «по тем соображениям, что книга не только редактировалась тов. Сталиным, но тов. Сталин написал заново ряд мест в этой книге». Е. М. Ярославский в письме на имя Сталина просил все же премировать книгу. Несмотря на это, премии она удостоена не была. Не получили премии и академическое издание «Русской Правды», рукописи трех томов «Истории СССР», а также двух томов «Всемирной истории», посвященных Французской революции.

Только в 1942 году авторский коллектив фундаментального труда «История дипломатии» (т. I), куда входили В. П. Потемкин, С. В. Бахрушин, А. В. Ефимов, Е. А. Косминский, А. Л. Нарочницкий, В. С. Сергеев, С. Д. Сказкин, Е. В. Тарле, В. М. Хвостов, удостоился этой награды. Издание охватывало огромный период, от Древнего мира до Франкфуртского мира 1871 года, согласно периодизации по указаниям И. В. Сталина, С. М. Кирова и А. А. Жданова. В предисловии к книге указывалось, что она «представляет собой первый опыт марксистской работы в данной области и в указанном масштабе». Авторы преследовали амбициозную задачу представить советскую версию истории дипломатических отношений, противопоставив ее уже имеющимся западным многотомным изданиям. Книга носила популярный характер и предназначалась для массового круга читателей. Но «в особенности имеет она в виду практических работников советской дипломатии и молодые кадры, которые готовятся к этой деятельности». Учитывая непростую международную обстановку, государственное руководство видело в этом издании, вооружившем советских дипломатов основными знаниями дипломатической истории, и практическую пользу.

Уже в 1947 году премию первой степени присудили за II и III тома «Истории дипломатии». Второй том охватывал период с 1872 по 1919 год. Почти весь том написал В. М. Хвостов, последние четыре главы, посвященные дипломатии Советской России, были написаны И. И. Минцем. Следуя официальной исторической концепции, авторы рассматривали этот период как время начавшегося упадка капитализма, перехода его в монополистическую, империалистическую фазу. Первая мировая война являлась логичным развитием событий. В работе подчеркивалось, что Россия не являлась зачинщицей войны и стала «слабым звеном мировой империалистической системы», где произошла революция. Отдельная глава отводилась иностранной интервенции стран Антанты в Россию.

Третий том предлагал панораму международных отношений между двумя мировыми войнами. Основными авторами стали И. И. Минц и А. М. Панкратова. Отдельные разделы принадлежали В. П. Потемкину и Е. В. Тарле. В книге особое внимание уделялось дипломатической роли «Страны Советов, которая мощью своей дипломатии опрокинула все попытки империалистов подвергнуть ее военному разгрому или окружить кордоном политической изоляции». В аннотации для премии указывалось, что в книге

подробно изложен процесс углубления противоречий в версальской системе, образования первых очагов войны и консолидации блока фашистских агрессоров, показан рост значения Советского Союза, как фактора мира, его неуклонная борьба против агрессии, за подлинный мир и прогресс человечества.

В 1942 году второй премии удостоился этнолог и археолог Б. А. Куфтин за научный труд «Археологические раскопки в Триалети. Опыт периодизации памятников» (Тбилиси, 1941). Б. А. Куфтин был человеком с непростой судьбой, подвергся репрессиям в начале 1930‐х годов по «делу славистов». Он вынужден был переехать жить и работать в Грузию, где сосредоточился на археологических раскопках. Удача сопутствовала ему: в ходе раскопок на Цалкском плато в Триалети были обнаружены курганы ранней и средней бронзы, датированные XVII веком до н. э. Помимо золота и серебра в них были найдены искусные металлические сосуды, как доказывал Куфтин, работы местных мастеров. Раскопки показали и тесную связь местной культуры с Малой Азией (Хеттским царством).

Что же привлекло жюри премии в находках бывшего «врага народа»? Видим, ответ надо искать в общем повороте советской исторической науки во второй половине 1930‐х годов, когда в официальной исторической политике все отчетливее звучали требования патриотического исторического дискурса. Открытия Куфтина показывали высокое развитие культуры у местного населения, что расценивалось как подтверждение того, что народы СССР — говоря словами Гегеля, народы «исторические», что территория Советского Союза — не «черная дыра», но полноправная часть общемирового исторического пространства. Особенно актуально это звучало в годы Великой Отечественной войны, когда разоблачение теорий нацистов о неполноценности народов СССР было объявлено задачей номер один для историков. Находки прекрасно укладывались и в формационную «пятичленку», не так давно прописанную Сталиным в «Кратком курсе истории ВКП(б)», поскольку подтверждали синхронность развития разных регионов мира. Возможно, сыграла роль и национальность главного эксперта. Сталин всегда с особым вниманием относился к истории родной Грузии, и ему могло польстить, что история его страны оказывается столь древней и богатой.

1943 год был урожайным для историков. Первую премию присудили авторскому коллективу второго тома многотомной «Истории Гражданской войны» во главе с И. И. Минцем (сюда же входили П. Н. Поспелов, Е. М. Ярославский, Э. Б. Генкина, Е. Н. Городецкий, И. М. Разгон и сталинский любимец И. П. Товстуха (посмертно)). Партийные функционеры Г. Ф. Александров, П. Н. Поспелов и Е. М. Ярославский, естественно, реальными авторами не были, но участвовали в приемке работы, однако, согласно номенклатурным ритуалам и ради того, чтобы подчеркнуть политическую важность книги, в авторский коллектив включили и их. В книге всячески выпячивалась роль Сталина в Гражданской войне, ее значение в мифологизации фигуры «вождя» очевидно. Много страниц было посвящено обороне Царицына (переименованного в дальнейшем в Сталинград), которую в 1918 году возглавил Сталин. В начале 1943 года завершилась грандиозная Сталинградская битва, которую пропаганда часто сравнивала с царицынской обороной. Таким образом, связь недавнего прошлого с современностью была очевидна. В этих условиях издание было обречено на успех, особенно после того, как был отклонен поданный на премию первый том.

Первая премия была также присуждена Е. В. Тарле за его двухтомную монографию «Крымская война» (Т. 1–2. М.; Л., 1941–1943). Известнейший ученый создал впечатляющее и увлекательное историческое полотно, показывающее Крымскую войну на широком социально-политическом и дипломатическом фоне. Центральное место в его работе занимала демонстрация мужества русских солдат и офицеров. В представлении комиссии писалось:

В этом труде ярко обрисованы, с одной стороны, крайняя отсталость и реакционность николаевской монархии середины XIX века, с другой стороны, на многочисленных фактах и эпизодах показаны высокие боевые качества — стойкость, самоотверженность и героизм солдат и матросов русской армии, особенно защитников Севастополя.

Автор подводил читателя к мысли, что, вопреки всему, та война носила народный характер. В условиях Великой Отечественной войны это было очень актуально.

Необычная ситуация сложилась с присуждением Сталинской премии второй степени. Здесь оказалось два награжденных: А. И. Яковлев за монографию «Холопство и холопы в Московском государстве в XVII в.» и П. П. Смирнов за монографию «Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в.». Неординарность заключалась в том, что книги еще не были опубликованы и находились в рукописи. Если монография А. И. Яковлева вышла в свет в том же году, то книга П. П. Смирнова еще долго оставалась неопубликованной. Только в 1947–1948 годах, уже после смерти автора, двухтомная работа была напечатана. В ней проводится мысль о синхронности развития городов на Руси и в Западной Европе. Главной движущей силой этого процесса автор считал классовую борьбу.

У книги «Холопство и холопы в Московском государстве XVII в.» была сложная судьба. Видимо, Яковлев начал работать над монографией еще в дореволюционное время, когда готовил к изданию кабальные книги. Судя по дневниковым заметкам друга историка, академика В. И. Вернадского, книга была готова к 1930 году, но из‐за «академического дела» опубликовать ее было невозможно. Более того, по свидетельству Вернадского, «книгой хотели воспользоваться избранные уже [в академики] ком[мунисты] — я (Вернадский. — В. Т.) обвинял Грекова и Волгина». Рукопись удалось отстоять, но долгое время она пролежала неопубликованной. Яковлева знали во властных кругах: его отец, известный чувашский просветитель Иван Яковлевич Яковлев, хорошо знал отца Ленина, а сам историк неоднократно встречался с основателем советской власти. Кроме того, Яковлева поддерживал влиятельный Вернадский.

В то же время книга, что очевидно, не вписывалась в идеологический контекст эпохи, поэтому причины, по которым именно рукопись Яковлева была удостоена премии, до сих пор неизвестны. По предположению Н. А. Горской, Сталин решил вновь пересмотреть официальную историческую концепцию в сторону признания теории о рабовладельческом периоде русской истории. Впрочем, прямых доказательств этого предположения не существует. Более того, последующие события свидетельствуют скорее о том, что официальные идеологи вполне определились в своей поддержке феодальной концепции Б. Д. Грекова.

Первоначально книга Яковлева встретила в основном положительные отклики. Ее рекомендовали к печати Ю. В. Готье и С. В. Бахрушин. Критический отзыв представил А. Н. Сперанский. Но это не помешало публикации. В 1944–1945 годах на книгу вышли отрицательные рецензии С. В. Бахрушина и С. Б. Веселовского, бывших до этого друзьями Яковлева. Против ее концепции категорически выступил всесильный директор Института истории АН СССР Б. Д. Греков.

Таким образом, книги А. И. Яковлева и П. П. Смирнова можно рассматривать в качестве своеобразных курьезов в истории присуждения Сталинской премии.

В 1943 году премию присудили Б. Д. Грекову — «за многолетние выдающиеся работы в области науки и техники». Мир профессиональных историков, несмотря на военное время, торжественно отметил это событие. 3 апреля 1943 года состоялось заседание ученого совета Института истории АН СССР в Ташкенте, где чествовали лауреата. Греков был представлен как борец с националистическими концепциями украинского историка М. С. Грушевского. Именно он «нанес сокрушительный удар и созданной фашистами легенде о неспособности славян к государственному строительству».

В послевоенное время присуждение историкам Сталинской премии стало регулярным. Более того, добавилась и третья степень, что существенно расширило круг лауреатов. Большое внимание уделялось историческим трудам с национальным уклоном. Национальный вопрос являлся традиционной головной болью советской государственности. В многоэтничной стране он приобретал особую остроту. В 1920‐х годах советская национальная политика строилась на предоставлении этническим сообществам максимально возможной национально-культурной автономии. Повороты внутренней и внешней политики конца 1920-х — начала 1930‐х годов потребовали концептуального перевооружения. На смену борьбе с «великорусским шовинизмом» пришла идеология «дружбы народов». Теперь в истории необходимо было подчеркивать исторические связи между народами СССР, их культурную взаимозависимость. Не рекомендовалось выпячивать национальные антагонизмы, всячески приветствовались примеры классовой солидарности в борьбе с царизмом. Составной частью идеологии «дружбы народов» стало признание того, что русские — первые среди равных народов СССР. Новая идеология не была четко прописана, многие положения были аморфными и могли вступать в противоречие с устоявшимися идеологическими канонами. Например, антицаристские восстания признавались прогрессивными, но поскольку нередко они проходили под антирусскими лозунгами, нащупать грань между тем, когда классовая борьба оказывалась борьбой против «великого русского народа», было порой очень сложно. Ясно, что, по задумке власти, новая идеология должна была консолидировать народы СССР под эгидой русского народа, а не разъединять их. По мнению ряда историков, советское правительство нацелилось на конструирование на русской основе в рамках Советского Союза единой национальной общности, по примеру американской нации.

Советское руководство прекрасно понимало особое значение истории при формировании наций. Прошлое слишком часто становится камнем преткновения в этнических отношениях, поэтому историческая политика направлялась на формирование идеологии единства советских народов. Исходя из всего вышесказанного, книгами-лауреатами, в комбинации с другими причинами, становились те, которые способствовали конструированию общей истории народов СССР. Поощрялись труды, показывающие единство народов СССР в историческом ракурсе. Историки находили культурные и экономические связи между различными регионами Советского Союза и тем самым показывали неизбежное и исторически закономерное объединение их в единое государство.

1948–1949 годы ознаменовались кампаниями борьбы с «буржуазным объективизмом» и «безродным космополитизмом». От историков все явственнее требовалось ультрапатриотическое описание отечественной истории, подчеркивание роли русской культуры. В передовой статье, посвященной Сталинской премии за 1948 год, прямо об этом писалось:

Они [ученые] все воспитаны в духе глубокого понимания своего патриотического долга перед Родиной. Буржуазный анархо-индивидуализм так же враждебен и чужд передовой советской интеллигенции, как и презренное низкопоклонство перед растленной буржуазной культурой, как и буржуазный космополитизм — это отравляющее оружие мировой реакции.

В исторической науке велась борьба с «мелкотемьем», требовались концептуальные работы, освещающие узловые проблемы отечественной и мировой истории. Фактически в послевоенное время шло окончательное складывание целостной концепции мировой истории, которая должна была противопоставляться трудам «буржуазных» исследователей. Советские историки не замедлили откликнуться на идеологический призыв.

В 1946 году Б. Б. Пиотровский получил вторую Сталинскую премию за монографию «История и культура Урарту» (Ереван, 1944). Внимание к Урарту в то время было чрезвычайно высоким. Еще в школьном учебнике под редакцией А. В. Шестакова утверждалось, что племена Урарту — это предки грузин. История СССР отныне начиналась не с Киевской Руси, а с Урарту, что значительно удревняло историю всего Союза и ставило его в ряд исторически ведущих и древнейших регионов мира. В подготовке учебника принимал участие Сталин, и изучение его библиотеки показало, что он испытывал особый интерес к древней истории.

В 1949 году первую премию присудили С. П. Толстову за труд «Древний Хорезм» (1948). Работа являлась итогом многолетней деятельности Хорезмской экспедиции. Рукопись книги была защищена С. П. Толстовым в качестве докторской диссертации в 1942 году, затем доработана и вышла отдельным изданием. Монография могла получить премию еще в 1948 году: комитет предлагал дать книге награду первой степени, но В. М. Молотов, неизменно являвшийся членом жюри, поставил резолюцию: «На 1949 г.». Правда, тот же Молотов в следующем году компенсировал свое решение: секция предлагала присудить вторую премию, но он настоял на первой.

В самом начале книги автор показывает себя последовательным сторонником концепции академика В. В. Струве о рабовладельческом характере древневосточного общества:

Автор настоящей работы вынужден был убедиться, что существовавшая в литературе трактовка социально-экономического строя домусульманского периода, как сложившегося феодального строя — не верна и в сущности ни на чем не основана. Напротив, письменные источники с несомненностью сигнализировали наличие многих черт, свойственных рабовладельческому строю.

С его точки зрения, и древний Хорезм — это рабовладельческое общество. Соблюдя чистоту формационной теории в том виде, в котором она была одобрена властью, историк стремился показать политическое и военное могущество Хорезма, называя его «плацдармом борьбы за независимость среднеазиатских народов».

Но, очевидно, особенно членам комиссии пришлись по вкусу рассуждения Толстова о единой исторической судьбе древнего среднеазиатского государства (ставшего историческим фундаментом для среднеазиатских народов и государств) и остальных частей СССР.

Так приобретает контуры древняя история нашей родины. Она выступает пред нами не как совокупность изолированных, спонтанных местных процессов, лишь случайными стихийными связями воздействовавших друг на друга, а как единый процесс, находивший свое выражение в образовании единой, могучей системы скифо-массагетских поздне-эллинистических государств, управлявшихся ветвями одной династии сиявушидов… Боспор и Иберия, Армения и Парфия, Кангха-Хорезм и Индоскифская империя великих кушанов — вот тот консолидировавшийся к началу нашей эры политический каркас, вокруг которого шла группировка далеких и близких племен Великой Скифии, во многом подготовившая процессы консолидации огромной территории нашей страны в Средние века, — писал автор.

Блестящее развитие среднеазиатских государств было прервано нашествием монголов. И в этом автор находит единую историческую судьбу народов Советского Союза:

Эта катастрофа, пронесшаяся и над другими странами нашей родины, одновременно со Средней Азией переживавшими полосу хозяйственного, политического и культурного подъема, — над Владимиро-Суздальской Русью, над болгарами, над цветущей Грузией Тамары, снова роднит эти страны, связывая их общей судьбой, единой героической миссией спасения европейской цивилизации от монгольского варварства.

Заканчивалась книга в духе утверждения политики «дружбы народов», где русские — первые среди равных народов СССР:

Русский народ, возглавивший победоносную борьбу народов России против феодально-капиталистического и национального гнета… Сторицей отплатил исторический долг народов Европы перед народами Востока, которым народы Европы столь многим обязаны в развитии своей культуры…

Конечно же, достоинствами исследования были не только идеологически верные пассажи. В современной исторической науке книга признана классической, хотя многое в ней и не выдержало проверку временем. Тем не менее для нас очевидно, что главным достоинством работы, по мнению жюри, были грамотно расставленные автором идеологические акценты.

В схожем ключе написан труд археолога С. В. Киселева «Древняя история Южной Сибири» (Материалы и исследования по археологии СССР. Вып. 9. М.; Л., 1949). Первоначально комитет рекомендовал присудить ему первую премию, но Молотов настоял на второй. Ключевой мыслью автора была уже неоднократно описанная концепция культурно-исторического единства регионов СССР, что предопределило их объединение в одно государство.

Уже при изучении бронзовых культур Южной Сибири обнаружились значительные черты сходства, сближающие их с культурами бронзового века других частей СССР — Прибайкалья, Западной Сибири, Средней Азии, Урала, Кавказа и Причерноморья, Украины и Волго-Окского междуречья, — писал С. В. Киселев.

Однако недолго сталинский лауреат почивал на лаврах. Уже в 1950 году была развернута широкомасштабная кампания против марризма. Киселев, как и очень многие советские археологи, писал свои работы под сильным влиянием теорий Н. Я. Марра. Отчетливо это прослеживалось и в книге «Древняя история Южной Сибири». На заседаниях, посвященных разоблачению марристов, Киселев подвергся резкой критике.

Вот почему при переиздании монографии автор внес в свою работу множество поправок. Во введении к новому изданию Киселев прямо писал, что авторская доработка вызвана необходимостью рассмотреть книгу в свете работ Сталина по вопросам языкознания. Далее автор всячески пытался уверить читателей, что никогда марристом не был, а сама книга изначально была написана вразрез с теориями Марра, просто ему пришлось использовать предложенный Марром общеупотребительный понятийный аппарат.

Идеологической новацией стал отказ в переиздании от термина «варварские государства» (который, как казалось, умаляет их развитие по отношению к «цивилизованным» странам) применительно к Тюркскому (VI–VII вв.) и Кыргызскому (V–X вв.) каганатам. Добиваясь большего эффекта синхронизации истории народов СССР, автор утверждал:

Вместе с тем выяснилось большое сходство во внутреннем состоянии и направлении социально-экономического развития древних государств Южной Сибири и Центральной Азии с тем состоянием и направлением развития, которыми И. В. Сталин, А. А. Жданов и С. М. Киров характеризовали дофеодальный период в истории Руси и ряда других народов. Эти народы развивались в обстановке, слагавшейся после крушения крупнейших центров рабовладельческого строя — Рима и Восточно-Римской империи и миновали рабовладельческий строй.

Как видим, вкупе с монографией Б. Д. Грекова «Киевская Русь» книга Киселева должна была выполнять функцию утверждения феодальной концепции применительно к истории народов СССР.

Еще одним археологом, получившим награду в том году, стала Т. С. Пассек за исследование «Периодизация трипольских поселений (III–II тысячелетие до н. э.)». В итоговой резолюции ее также по каким-то причинам понизили до второй премии, хотя вначале работа рекомендовалась к первой. Она касалась важнейшего вопроса о сущности трипольской культуры и ее месте в древней истории Советского Союза. Для изучения культуры Пассек применила популярную среди советских археологов методику раскопок большими площадями. Полученный материал использовался автором для фактографической иллюстрации положений Ф. Энгельса о матриархально-родовых отношениях на средней ступени варварства. Заметное влияние на Пассек оказала и стадиальная теория Марра. В то же время, не увлекаясь модой на смелые этногенетические выводы в марристском духе, автор признавала: «Отсутствие антропологических данных для Поднепровья и Поднестровья не дает возможности решить сложную проблему об этническом характере населения». Пассек акцентировала внимание на высоком уровне развития трипольской культуры и ее широких взаимоотношениях с племенами Восточного Средиземноморья и Малой Азии. Это в очередной раз должно было подтверждать включенность населения территории будущего СССР в мировой исторической процесс. Отметим, что читатели не обратили внимание на осторожные выводы об этническом составе изучаемой ею культуры и сделали далеко идущие выводы:

До сих пор господствует мнение, что восточные славяне, являющиеся предками наиболее многочисленных и передовых народов нашей страны — русских, украинцев и белорусов, — не были автохтонами в Восточной Европе… Созданный буржуазной наукой миф… ныне окончательно похоронен.

Не обошлось и без уже традиционного для советских историков послевоенного времени удара по «фашистским фальсификациям истории». Пассек выступила против концепции об исчезновении трипольцев под натиском индоевропейцев:

…На основании складывающихся на территории Поднепровья и Поднестровья к концу эпохи Триполья племенных взаимоотношений намечаются очертания перехода к предскифским этническим образованиям; этим самым окончательно разбиваются фашистские концепции, объясняющие исчезновение трипольской культуры… в результате «военной оккупации» Днепровско-Днестровского района индогерманскими племенами, подавившими местную культуру и утвердившими на ее место свою собственную.

Помимо блестящей аналитики, наличие в книге необходимых идеологических реверансов и позволило автору получить награду. Имело значение и то, что Пассек была известна в широких научных кругах и пользовалась поддержкой влиятельного академика И. И. Мещанинова, ученика и популяризатора тогда еще не «свергнутого» Н. Я. Марра. Впрочем, после разгрома марризма на Пассек и ее книгу тоже посыпались критические замечания, а зачастую и обвинения.

В 1948 году вторую премию присудили и историку М. П. Вяткину за его монографию «Батыр Срым» (М.; Л., 1947). В ней описывалась история крупнейшего освободительного движения казахов в XVIII веке, которое возглавил Срым Датов. По мнению автора, борьба кочевников была направлена не только против русской администрации, но и против казахской знати. Вяткин считал восстание Срыма антиколониальной борьбой против Российской империи. В 1950 году, когда был «разоблачен» Шамиль, а антирусские восстания признаны реакционными, такое мнение сочли ошибочным, и автору вменили в вину идеализацию Срыма.

На первый взгляд, совершенно нелогичным выглядело запоздалое, в 1950 году, присуждение премии вышедшей на русском языке в Риге еще в 1946‐м книге Я. Я. Зутиса «Остзейский вопрос в XVIII веке». Напомним, что награды вручали, как правило, за работы, законченные или опубликованные в предыдущем году. Столь запоздалое признание объясняется следующим. Первоначально на премию выдвигались сразу две книги автора: уже упомянутый «Остзейский вопрос» и «Очерки по историографии Латвии. Ч. 1. Прибалтийско-немецкая историография», вышедшие в 1949 году, то есть совсем недавно. Однако при принятии итогового решения монографию по историографии почему-то решили убрать. Очевидно, идеологические соображения при присуждении премии имели определяющее значение, и отмеченная выше формальная нелогичность присуждения премии за работу, написанную задолго до этого, вполне объяснима.

Немного биографии автора. Ян Яковлевич Зутис (1893–1962), латыш по происхождению, сделал карьеру в Советской России. Сразу после войны он был назначен в Латвийский университет; очевидно, что его миссия заключалась в советизации местной исторической науки. Уже в начале своей монографии Я. Я. Зутис сразу обозначил непримиримость своей позиции по отношению к буржуазным историкам Латвии. Он упрекал их в том, что «буржуазно-националистическая историография в поисках национальной самобытности сознательно игнорировала вековые связи народов Прибалтики с русским народом…». Автор обвинял предшественников в потакании германофильской трактовке местной истории и разыгрывании антирусской карты:

Мужественная и самоотверженная борьба [против немецких феодалов] младолатышей и младоэстов в прошлом столетии была объявлена политической ошибкой главным образом потому, что в борьбе с пережитками крепостничества и другими привилегиями немецких баронов они ориентировались на русскую общественность и на русский народ…

Этой историографии автор противопоставил подход, с помощью которого история Прибалтики рассматривалась в контексте истории народов СССР.

В вопросе о так называемых остзейских привилегиях (то есть особых правах местного, немецкого по происхождению, рыцарства и местной автономии) Зутис видел самое большое зло прибалтийской истории. Только после перехода края под власть России начались улучшения в жизни местного крестьянства:

Сравнения показывают, что латышские и эстонские крепостные крестьяне только выиграли, оказавшись под властью сильного правительства… В результате перехода Прибалтики под власть России создались условия, благоприятные для сохранения длительного мира для латышских и эстонских народов, территория которых в продолжение многих веков являлась ареной кровопролитных войн между соседними державами.

Автор акцентировал внимание на прогрессивной русской политике в Прибалтике. Он доказывал, что в XVIII веке были заложены основы экономической интеграции региона с остальными частями Российской империи. В этой связи автономию Прибалтийских губерний и привилегии местного дворянства он называл анахронизмом и приветствовал их отмену.

Антинемецкий пафос книги очевиден. Красной нитью проходит мысль об исторической связи Прибалтики, ее передовых общественных деятелей с Россией. Подчеркивается экономическая интегрированность региона в общий рынок Российской империи, что служит недвусмысленным намеком на будущее органичное вхождение прибалтийских республик в экономическую систему СССР. Таким образом, книга выполняла функцию «советизации» прибалтийской исторической науки. Не случайно в 1953 году ее автор был избран членом-корреспондентом АН СССР.

Тема революционных связей Латвии и России была акцентирована монографией Я. П. Крастыня, получившего в 1953 году третью премию за труд на латышском языке «Революция в 1905 году в Латвии» (Рига, 1950). Крастынь был активным большевиком, выпускником Института красной профессуры. В его труде излагалась история Первой русской революции в Латвии. Автор уделил значительное внимание рассмотрению борьбы местных большевиков с различными уклонами в Латвийской социал-демократической рабочей партии. Основной концепцией работы стала идея о том, что революционные события в Латвии — это часть общероссийских событий, а местные революционеры являлись участниками антицаристского большевистского фронта. Отметим, что книга продолжила линию на историко-культурное «присоединение» Прибалтики, заложенную монографией Зутиса. В ней обосновывалась неразрывная связь латышского и русского революционного движения. В 1951 году Крастынь был избран действительным членом Академии наук Латвийской ССР. В 1952 году монография вышла на русском языке.

В 1951 году вторую премию присудили Л. П. Потапову, заместителю директора ИЭМН имени Н. Н. Миклухо-Маклая, за научный труд «Очерки по истории алтайцев» (Новосибирск, 1948). Это историко-этнографическое исследование должно было свидетельствовать об успешности советской (сталинской) национальной политики: «Ленинско-сталинская национальная политика вывела алтайцев из состояния нищеты, невежества и бесправия на путь социалистического переустройства жизни». Историческое развитие алтайского народа было представлено Потаповым в рамках формационной теории.

Автор указывал, что алтайские племена являлись активными участниками складывания «широко распространенной древней цивилизации кочевников, получившей название скифо-сарматской». Тем самым проводилась мысль об историческом единстве территории Советского Союза. Подчеркивалось понижение жизненного уровня алтайцев в годы их пребывания в составе монгольской империи, что объяснялось разорительной политикой ханов. Иначе оценивалось вхождение в состав России. И хотя признавался колониальный гнет, тем не менее подчеркивалось, что

только вхождение алтайцев в состав Русского государства было для них исторически перспективным событием, выходом из того исключительно тяжелого положения, в котором они оказались в результате многовекового господства монголов.

Исследователь показывал примеры положительного влияния на алтайцев русской администрации и колонистов, при этом упоминая, что и русские кое-чему научились у местных жителей. Отделяя «великий русский народ» от классов чуждой царской администрации, Потапов писал, утверждая на историческом материале идеологему «дружбы народов»:

Таким образом, можно утверждать, что не насильственная русификация алтайцев, а свободное общение их с русским народом принесло им значительные успехи в культурном развитии.

Потапов проводил мысль о развитии самосознания трудящихся-алтайцев, которые видели угнетателей не только в царской администрации, но и в богатых соплеменниках. По его мнению, в начале XX века в среде алтайцев росло классовое сознание.

Заключительная глава была посвящена алтайцам в советскую эпоху. Подчеркивались экономические, социальные и культурные достижения.

В этом проявилась исключительная жизнеспособность и плодотворность советского государственного строя в применении даже к таким племенам и народам, которые еще недавно находились на ранних ступенях общественного развития.

Возможно, помимо концепции «национального оптимизма» в СССР, в присуждении премии определенную роль сыграло и то, что в книге Потапова нет марристских концепций (во всяком случае, явных). В годы разгрома учения Марра необходимо было поощрить ученого, предложившего «марксистское», немарристское этноисторическое исследование. Второе издание книги увидело свет в 1953 году. Во введении автор подчеркивал, что новые «выдающиеся» труды Сталина позволили уточнить целый ряд положений его работы.

Еще одну тему, проходящую красной нитью через многие отмеченные премией исследования, стоит выделить отдельно. Речь идет о татаро-монгольском нашествии и его роли в истории народов СССР. В целом ряде книг нашествие рассматривалось не просто как рубежная черта в истории Евразии, но и как пример не имевшей прецедента в мировой истории катастрофы, сплотившей будущие регионы Страны Советов. Мужественное сопротивление нашествию всячески подчеркивалось, показывались его катастрофические последствия. Аналогии в современности долго искать не приходится. Очевидно, что нашествие монголов рассматривалось как прообраз нашествия нацистов, а его последствия должны были показать, что ожидало народы СССР в случае победы Германии. На контрасте победившего Советского Союза и порабощенной Руси демонстрировались и достижения нового социально-политического строя. Важно отметить, что здесь были использованы образы еще имперской пропаганды времен Первой мировой войны, когда немцев называли «Чингисханом с телеграфом». Нашествием монголов оправдывалось и отставание России от передовых стран Западной Европы. Европа здесь вновь изобличалась в неблагодарности по отношению к России, спасшей ее от монгольского кошмара.

Наглядно эта концепция была продемонстрирована в совместной книге Б. Д. Грекова и А. Ю. Якубовского «Золотая Орда и ее падение» (вторая премия 1952 года). Книгу предваряли эпиграфы из А. С. Пушкина: «России определено было высокое предназначение: ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока…» и «Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна». Таким образом, с первых страниц утверждались два положения: разрушительные последствия татаро-монгольского нашествия для Руси и ее миссия спасительницы Европы. Очевидно, что этот образ напрямую отсылал к недавней войне, в которой Советский Союз принял главный удар Германии, а «неблагодарная Европа» (читай — Запад) быстро об этом забыла.

Золотая Орда представлена авторами как паразитирующее государственное образование, существующее только благодаря насилию. При этом Орда не смогла сломить прогрессивного развития русских княжеств.

Более того, Русь находила в себе силы не только обороняться от татар, но и наносить Золотой Орде удары, которые подрывали ее военную мощь. В этом прогрессивном развитии России в XIV–XV вв., в росте ее сельскохозяйственной и городской жизни, в развитии ремесел и политического сознания, в росте ее духовных творческих сил, наконец в любви к родине и независимости, а также в неустанном ее сопротивлении и лежит главная причина падения Золотой Орды.

Другим центром борьбы с Золотой Ордой являлось государство Тимура. Здесь авторы отдали дань набиравшему силу культу среднеазиатского завоевателя, а также концепции исторического единства народов СССР.

Книга, предположительно, привлекла жюри по ряду причин: во-первых, в связи с концепцией нашествия татаро-монголов как события, прервавшего блестящее развитие Древней Руси и ставшего главным тормозом в русской истории; во-вторых, коннотациями со сложившейся внешнеполитической ситуацией. Тем не менее монография едва не вызвала скандал. Бдительный отдел науки и высших учебных заведений отдела пропаганды и агитации при ЦК ВКП(б), возглавляемый Ю. А. Ждановым, обнаружил в книге серьезные недостатки. Особенно неудовлетворительными были признаны главы, написанные А. Ю. Якубовским. По мнению авторов записки, поданной лично Сталину,

политическая история Золотой Орды в книге излагается вне связи с историей борьбы русского народа против татаро-монгольского ига, затушевывается роль русского народа в спасении Западной Европы от монгольского нашествия. Неправильно освещаются причины распада Золотой Орды. Автор утверждает, что Золотая Орда пала не в результате поражений, понесенных в борьбе с русскими, а в результате междоусобной борьбы ханов.

Мало внимания авторы уделили и Куликовской битве.

После таких обвинений перепуганный Б. Д. Греков попросил снять свою кандидатуру соискателя премии.

Тем не менее награду книга получила. Видимо, ее идеологические достоинства пересилили недостатки, а вышестоящие арбитры не согласились с мнением сотрудников отдела. Особый акцент на негативных последствиях монгольского нашествия, видимо, был связан с актуализацией такой трактовки в условиях складывания тесных отношений с Китаем, где в 1949 году к власти пришла коммунистическая партия. Негативизм в оценке роли монголов в истории — традиционная черта китайского исторического нарратива.

Книги, получившие Сталинскую премию, не только отражали идеологию «дружбы народов», но и являлись ее проводниками. Их авторы (в том числе благодаря присуждению премии) занимали ключевые научные и административные позиции в науке. Книги становились научным источником для обобщающих трудов и школьных учебников. Любопытно отметить, что среди монографий, написанных в духе «дружбы народов», нельзя найти посвященных советскому периоду. С определенными оговорками сюда можно причислить только монографию Л. П. Потапова. Хотя, казалось бы, именно исследования по истории СССР должны демонстрировать успехи советского национального проекта. Объяснить это можно несколькими причинами. Во-первых, монографий по советской истории публиковалось крайне мало. Это было попросту опасно из‐за непредсказуемости идеологических поворотов, и специалисты по советскому периоду предпочитали не рисковать, теряя время в бесконечных обсуждениях статей и разделов коллективных трудов. К тому же самые квалифицированные кадры были сосредоточены на изучении досоветских периодов. Во-вторых, именно древнейшие периоды являются важнейшим элементом исторической мифологии, на которой строится этническое самосознание. Их перекодировка становится обязательным условием конструирования национальной общности.

Необходимо подчеркнуть, что в прошлом была найдена и общая трагедия — нашествие монголов. Она становилась не менее важным элементом конструирования единого национального пространства, чем универсальные формационные скрепы и культурные связи. Таким образом, империя монголов, раскинувшаяся на 2/3 евразийского континента и почти включавшая всю территорию будущего Советского Союза, невольно становилась консолидирующим пространством, пусть и в формате общей борьбы с захватчиками.

Относительно мало было отмечено книг по новой истории зарубежных стран. По сути, исключением стала монография А. С. Ерусалимского «Внешняя политика и дипломатия германского империализма в конце XIX века» (М., 1948), отмеченная второй премией в 1949 году. Работа была написана на солидном источниковом фундаменте с активным привлечением немецких архивов. Изучение германского империализма в свете Второй мировой войны и проблем послевоенной Германии считалось чрезвычайно актуальной темой. Автор писал:

В XX в., на протяжении жизни одного поколения, германский империализм развязал две войны… В обеих войнах германский империализм ставил перед собой задачу утверждения своего господства над миром, и еще нет уверенности в том, что, воспрянув при поддержке западных империалистических держав, он не выступит в качестве ударной силы, разжигающей войну в третий раз.

Видимо, немаловажную роль в присуждении премии сыграло и то, что А. С. Ерусалимский являлся довольно известным во властных кругах человеком. Еще до войны он по личному заданию Сталина редактировал трехтомник воспоминаний Бисмарка. Издание, по слухам, Сталину понравилось. Есть свидетельства, что он внимательно, делая многочисленные пометы, прочел вводную статью, написанную Ерусалимским. Этот экземпляр хранился у М. Я. Гефтера. Во время Великой Отечественной войны Ерусалимский заведовал международным отделом газеты «Красная звезда». В послевоенное время его аспиранткой была Светлана Аллилуева.

В 1951 году книга вышла вторым изданием. В него автор, следуя пожеланиям рецензентов, отражавшим идеологические веяния, внес следующие дополнения:

…Несколько расширен материал, характеризующий усиление антипольской и вообще антиславянской политики германского империализма в конце XIX в.; на основе новых архивных изысканий автор смог дополнительно осветить попытки Джозефа Чемберлена и других английских империалистов, преследовавшие цель закабалить Китай и на этой основе создать широкую, направленную против России, коалицию в составе Англии, Германии, США и Японии; дана более подробная характеристика агрессивной политики американского империализма, развязавшего войну против Испании в 1898 г.

Таким образом, монография, посвященная германскому империализму, была дополнена описанием агрессивной империалистической политики Англии и США, что отвечало запросам холодной войны. Также был усилен раздел, посвященный агрессивной немецкой политике по отношению к славянам. Это, в свою очередь, вписывалось в идеологию славянской солидарности.

Особняком стоит и первая премия за серию трудов по истории славянства, которая досталась академику-слависту Н. С. Державину, специалисту по славянской литературе, который в 1930‐е годы стал приверженцем марризма и увлекся этногенетическими исследованиями. Работы этого ученого можно разделить на две группы: исследования болгарской литературы и истории Болгарии и смелые, а порой и фантастические мысли по этногенетической истории славян, воплощенные в книгах «Славяне в древности. Культурно-исторический очерк» и «Происхождение русского народа». И в той и в другой его выводы могли показаться жюри премии весьма привлекательными. Так, в книге о болгарском поэте и публицисте Христо Ботеве показывалось влияние русских революционных демократов на формирование мировоззрения героя. Тем самым подспудно обосновывалась мысль о вековых революционных связях братских народов. Этногенетические исследования академика хотя и вызывали серьезные вопросы у некоторых специалистов, все же пользовались неизменным успехом среди историков. Президент Академии наук СССР А. Несмеянов писал в «Правде»: «В книге Н. С. Державина „Происхождение русского народа“ развивается история образования русского народа и разоблачается пресловутая норманская теория создания Русского государства».

Разумеется, книги-лауреаты должны были утверждать материалистический взгляд на историю и раскрывать проблемы классовой борьбы. В 1947 году вторая премия досталась первому тому фундаментального труда Н. М. Дружинина «Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева» (М.; Л., 1946). История крестьянства признавалась в качестве одного из приоритетных направлений в исторической науке. Автор предложил фундированное, насыщенное источниками исследование. В качестве методологического базиса своей работы Н. М. Дружинин использовал идею В. И. Ленина о «государственном феодализме», считая, что формально незакрепощенные государственные крестьяне подвергались феодальной эксплуатации со стороны бюрократического аппарата. Надо признать, что книга не несла в себе ярко выраженного идеологического заряда на злобу дня, но решала актуальную, с точки зрения идеологии, проблему и обосновывала политически «правильную» мысль о дореволюционном крестьянстве как объекте тотальной эксплуатации. При этом социальное положение разных его категорий практически нивелировалось, тем самым крестьянство превращалось в единый экономический класс.

На следующий год премия была присуждена Б. Д. Грекову за труд «Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века» (М.; Л., 1946). Замысел обобщающего труда по истории крестьянства вынашивался советскими историками давно. Масштаб фигуры Б. Д. Грекова и его административное и научное положение изначально предполагали, что его работа будет претендовать на высочайшие награды. Выбранная тематика считалась чрезвычайно актуальной: на союзе рабочих и крестьян держался Советский Союз. Во введении автор сентиментально писал: «Крестьянин до наших дней сохранил свои прекрасные свойства: ум, моральную выдержку, готовность жертвовать личными интересами для общего блага и физическую стойкость». Грековым настойчиво проводилась мысль о феодальном характере развития русского общества. Он описывал историю крестьянства в контексте эволюции данного класса в странах Восточной Европы, тем самым показывая историческую монолитность региона. В послевоенных реалиях, когда СССР начал построение социалистического восточноевропейского блока, данная мысль казалась особенно привлекательной. Через несколько лет вышло второе издание, на этот раз в двух томах.

Исследование М. М. Смирина «Народная реформация Томаса Мюнцера и Великая крестьянская война» (М.; Л., 1947) удостоилось второй премии. Опираясь на сочинения Ф. Энгельса и В. И. Ленина, автор трактовал крестьянскую войну как первую попытку европейской буржуазной революции. Такая постановка и решение вопроса органично вписывались в советскую историографию.

В 1949 году первой премии удостоилась монография Б. А. Рыбакова «Ремесло Древней Руси» (М., 1948). Фундаментальная работа, посвященная изучению развития ремесла в средневековой Руси, сразу была признана классической. На нее поступило множество положительных рецензий. В идеологическом смысле книга также полностью удовлетворяла власть. Во-первых, она была посвящена истории производительных сил; во-вторых, в ней показывался высочайший уровень развития древнерусского ремесла и искусства; в-третьих, книга была пропитана антинорманистскими идеями, которые насаждались властью в послевоенное время. Последнее всячески подчеркивалось. Так, делая итоговые выводы, автор писал:

Возражая против взглядов норманистов, считавших древних германцев более культурными, чем славяне, мы должны сказать на основе многочисленных фактов, что культура волынян и приднепровских полян в первые века нашей эры не только вполне выдерживала сравнение с культурой наиболее передовых германских племен на Рейне, но и значительно превосходила ее наличием экспортного земледелия.

Поступательное развитие древнерусского ремесла было прервано татаро-монгольским нашествием. Рыбаков, следуя постулату о синхронности развития Руси и Европы, отказывался видеть специфику древнерусских городов и ремесленных центров, он утверждал:

Перед русским ремеслом в XIII в. открылись широкие горизонты: неуклонно развивается техника производства, крепнут связи с рынком, ширится участие ремесленников в делах города, в борьбе за самоуправление. Города Франции и Северной Италии XIII–XIV вв. дают нам представление о том, чем должны были стать ремесленные города Руси, если бы не нашествие татар.

Книга Рыбакова вскоре стала одним из фундаментов официальной исторической концепции, встав в один ряд с «Киевской Русью» Б. Д. Грекова.

Именно книга Рыбакова удостоилась особой похвалы от министра высшего образования СССР С. Кафтанова:

В своей работе Б. А. Рыбаков убедительно доказывает, что древняя Русь была одной из культурнейших стран своего времени, что изделия русских городских мастеров экспортировались в Западную Европу… выход в свет работы Б. А. Рыбакова свидетельствует о большом творческом успехе советской исторической науки.

Наконец, последним лауреатом стал И. И. Смирнов с монографией «Восстание Болотникова» (М.; Л., 1949). Эта книга на фактическом материале обосновывала концепцию крестьянских войн как главной формы антифеодальной борьбы в средневековую эпоху. Восстание Болотникова обосновывалось автором как первая крестьянская война. Введение термина «крестьянская война» являлось прямой отсылкой к теории К. Маркса (в интерпретации «Краткого курса») о крестьянской войне как необходимом элементе победы пролетарской революции. В этой связи изучение крестьянских войн приобретало особую актуальность, поскольку выполняло функцию синхронизации исторических процессов Европы и России. Не забыл историк показать и то, что в восстании против феодальных эксплуататоров бок о бок сражались русские и украинские крестьяне, донские и запорожские казаки.

Во втором издании концепция автора о крестьянской войне была «усилена» рассуждениями И. В. Сталина, прозвучавшими в ходе его беседы с писателем Э. Людвигом. Вождь указал, что оно было антифеодальным, стихийным и подпитывалось верой в «доброго царя». Главной причиной поражения называлось то, что только в союзе с рабочими крестьяне могут сбросить угнетателей. Естественно, что никаких рабочих в XVII веке еще просто не было. Любопытно отметить, что серьезных идеологических ошибок в книге обнаружено не было, что не помешало ее переиздать. Это свидетельствует о том, что работы, написанные в таком ключе, были крайне важны для власти.

Третья премия досталась труду Б. Ф. Поршнева «Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623–1648)». Секция рекомендовала вручить вторую, но судьи из правительства решили дать только третью. В монографии утверждалось, что Фронда — это не только борьба в феодальной верхушке, но и масштабное движение крестьян против эксплуатации. В дальнейшем теории Поршнева, с огромным интересом встреченные во Франции, вызвали неприятие основной массы советских медиевистов и превратили автора в скандальную персону.

В том же году премии удостоился (правда, в области биологии) и археолог А. П. Окладников, обнаруживший останки неандертальца в Узбекистане в гроте Тешик-Таш. Этому событию придали большое значение. Советские идеологи торжествовали:

Доказано существование на азиатском континенте человека неандертальского типа, что является важным аргументом против реакционных зарубежных расистских теорий.

С 1951 года была введена специальная категория премий за научно-популярные труды и учебники. Третья премия была вручена кандидату исторических наук, доценту Академии общественных наук при ЦК ВКП(б) (главной кузницы работников идеологического фронта) А. В. Березкину за книгу с говорящим названием «США — активный организатор и участник военной интервенции против Советской России (1918–1920 гг.)» (М., 1949). Автор пересматривал всю предыдущую историографию (М. Павловича, В. Лана, М. Н. Покровского, Л. И. Зубока), в которой показывалась неоднозначная позиция и роль США в интервенции. Его не устраивали оговорки предшественников в оценках роли США в Гражданской войне в России. Им он противопоставил однозначный и идеологически верный в условиях холодной войны и антикосмополитической кампании вывод о ведущей роли Америки в организации интервенции. Автор писал:

Империалисты США боятся правдивой, научной истории, основанной на объективном исследовании фактов, событий, документов, ибо история показывает действительный путь развития американского империализма — путь непрерывного, все возрастающего хищнического ограбления и порабощения народов. Она показывает, что американский империализм проводит политику закабаления и порабощения народов.

Названия глав говорят сами за себя: «США — активный организатор вооруженного нападения на Страну Советов», «Разжигание Гражданской войны. Вмешательство США во внутренние дела Советской России», «Американские колонизаторы — душители свободы народов», «Блокада, изоляция, голод — орудия американской политики в отношении Советского государства» и т. д. В монографии практически нет ссылок на источники, зато много ссылок на сочинения И. В. Сталина, В. И. Ленина, «Краткий курс истории ВКП(б)», брошюру «Фальсификаторы истории». Таким образом, данная книга — ярчайший пример «пропаганды прошлым», органично вписывающейся в политическую линию советского руководства. Кстати, А. В. Березкин активно эксплуатировал актуальную тематику. В 1951 году вышла его брошюра «Американский империализм — заклятый враг Советского государства».

В 1952 году первую премию присудили В. И. Авдиеву за учебник «История Древнего Востока» (М., 1948). Автор был хорошо знаком Сталину. В. И. Авдиев преподнес ему стенограмму своих лекций «История Древнего Востока», прочитанных в Высшей партийной школе и легших в основу учебника. В 1948 году историк прислал вождю в подарок свои труды: «Военную историю Древнего Востока» и уже упомянутый учебник.

В издании подчеркивалось, что, в отличие от буржуазных ученых, ограничивавшихся только «классическим» Востоком в лице Древнего Египта и Передней Азии, в учебнике заметное внимание уделено Китаю и Индии. Их включение обосновывалось необходимостью показать панораму единого развития человечества в рамках формационного учения. Но, очевидно, была и другая причина. В послевоенном мире Китай стал коммунистической державой, а обретшая независимость Индия виделась потенциальным союзником в антиколониальной борьбе.

Учебник Авдиева был построен на теории перехода первобытно-общинного строя в рабовладельческий. Впрочем, автор указывал и на различия классического античного рабовладения и примитивного древневосточного. С особым пафосом разоблачались буржуазные историки, неспособные дать научное объяснение данному периоду истории. Важнейшим элементом картины развития Древнего Востока стала классовая борьба в форме восстаний рабов и бедняков.

Специальный (правда, не очень большой) раздел посвящался Урарту. В нем указывалось, что культура Урарту оказала определенное влияние даже на могущественную Ассирию. Автор писал, что «урарты передали многие элементы древневосточной культуры более поздним народам, в частности древним армянам». Заметим, что про грузин конкретно ничего не говорилось.

Второе издание вышло в 1953 году. В нем был усилен акцент на историю Индии и Китая, которая «имеет большое всемирно-историческое значение, во многих отношениях не меньшее, чем история Египта, Вавилона, Греции и Рима». Серьезно дополнен раздел про Урарту:

Так как древняя история народов Закавказья и Средней Азии является историей нашей великой Родины, автор значительно расширил соответствующие главы… Автору казалось важным показать, что древняя история народов Закавказья и Средней Азии тесно связана с историей Древнего Востока и тем самым входит в рамки всемирной истории.

Таким образом, в учебнике Авдиева советские студенты получили целостную, марксистскую картину истории Древнего Востока.

Премию второй степени присудили авторскому коллективу двухтомного издания «История культуры Древней Руси» в составе Н. Н. Воронина, Б. А. Рыбакова, М. К. Каргера, П. Н. Третьякова и Д. С. Лихачева.

Книга, как это следует из предисловия к первому тому, была написана под эгидой Института истории материальной культуры имени Н. Я. Марра (второй том выходил уже с грифом просто Института материальной культуры, имя Марра, после языковедческой дискуссии, было убрано) еще летом 1941 года, но из‐за военного времени свет не увидела. Тем не менее, по мнению авторов, Великая Отечественная война еще более

заострила политическое и научное значение «Истории культуры Древней Руси»: древнейшие территории русской земли подверглись временной фашистской оккупации, и ее сокровищам был нанесен непоправимый ущерб. «История культуры Древней Руси» повествует о многих, теперь погибших под пятой варваров памятниках, но она является и утверждением их непреходящего значения: культура, созданная великим русским народом, была, есть и будет бессмертной.

Таким образом, книга служила еще и научным обоснованием культурных потерь Советского Союза от нацистского нашествия.

Издание, очевидно, сильно переработанное по сравнению с первоначальной версией, содержало все краеугольные постулаты советской послевоенной исторической науки. В первую очередь — указание на феодальный строй как основу древнерусского общества, причем в изображении авторов феодальные отношения развивались на Руси синхронно с аналогичными процессами в Европе. Написавший обобщающий раздел о социально-политическом строе В. В. Мавродин относил их к VIII–IX векам. Всячески подчеркивалось высокое развитие русской культуры и ее самостоятельный характер. Авторы категорически отвергали мнение об упадке древнерусской культуры в XI–XIII веках, называя это лживым мифом. Более того, вновь утверждалась мессианская теория об особой роли русского народа в сохранении европейской цивилизации:

Нельзя при этом забывать и того, что русская культура развивалась в условиях на редкость неблагоприятных. Положение Руси на крайнем востоке Европы лицом к лицу с кочевой степью, постоянная изнурительная борьба с печенегами, торками, половцами, — все это отнимало много сил, и можно лишь поражаться исполинской творческой энергии русского народа, строившего свою культуру в постоянных боевых тревогах с мечом у пояса и сумевшего не только удержать ее на общеевропейском уровне, но в некоторых отношениях и превзойти его.

Ценой огромных потерь Русь остановила и нашествие монголов:

Если бы Русь не совершила этого беспримерного подвига, может быть, татарские всадники топтали бы улицы Парижа и Рима, и культурный прогресс всей Европы был бы отброшен вспять.

В заключение указывалось, что, несмотря на ужасы татаро-монгольского ига, древнерусская культура стала фундаментом и «путеводной звездой» культуры единого Русского государства.

В традиционной статье в «Правде» по случаю награждения Сталинской премией двухтомник был отмечен особо:

Марксистско-ленинский анализ большого археологического материала и письменных источников дал авторам возможность разоблачить лживые космополитические измышления буржуазной историографии о якобы извечной культурной «отсталости» и несамостоятельности культуры славянских народов и неопровержимо доказать богатство и самобытность культуры Древней Руси и ее роль в истории мировой культуры.

Третья премия досталась и Л. А. Никифорову за книгу «Русско-английские отношения при Петре I» (М., 1950). В ней проводилась мысль о том, что Англия стремилась к колониальному подчинению России. Этому помешала политика Петра I. Автор признавал классовую ограниченность его действий, но указывал:

Вместе с тем внешняя политика Петра I носила исторически прогрессивный характер, ибо она, способствуя укреплению русского национального государства, обеспечивала России возможность самостоятельного экономического и политического развития, создавала условия для обеспечения ее безопасности.

Монография вышла под грифом Академии общественных наук и не представляла собой выдающегося исследования. Но в ней было заложено несколько положений, отвечавших идеологическим установкам. Главными среди них были признание прогрессивной роли Петра I и акцент на том, что Англия — исторический противник России.

Сталинские премии перестали присуждать со смертью их патрона. Несмотря на это, свое дело они сделали. Если проанализировать весь период присуждения премий, содержание книг, ставших лауреатами, можно увидеть достаточно полную и отчетливую картину исторической политики «позднего сталинизма». Так, непреходящее значение для советской идеологии играли и продолжали играть работы, посвященные истории производительных сил и классовой борьбы. Они щедро награждались и становились важными кирпичиками в возведении материалистической концепции исторического процесса. Поощрялись труды, показывающие единство народов СССР в историческом ракурсе. Авторы, прослеживавшие культурные и экономические связи между различными регионами Советского Союза, тем самым показывали неизбежное и исторически закономерное объединение их в единое государство.

Особое место занимали книги, посвященные истории недавно присоединенной Латвии. Это можно объяснить немалым количеством просоветски настроенных латышей, осевших в СССР после неудачи советизации Латвии в 1919–1920 годах. Некоторые из них пережили внутрипартийную борьбу и репрессии, сделали карьеру в качестве историков, а после присоединения Прибалтийских стран их знания вновь оказались востребованы.

История дипломатии, написанная в русле концепции поступательного возвышения России на международной арене, также стабильно привлекала внимание конкурсного жюри. В исторических исследованиях на эту тему виделась и практическая сторона: они должны были на историческом опыте обучать советских дипломатов. Не забывали и об истории культуры, науки и техники. Требовалось, чтобы труды по данной проблематике описывали отечественную культуру и науку в ультрапатриотическом ключе. Необходимо было показать, что уровень русской культуры и культуры других народов СССР с самых древнейших времен был чрезвычайно высок, а территория Советского Союза всегда относилась к самым развитым регионам мира. В чести были и героические страницы русской истории, ее военные победы. Поражения объяснялись не слабостью русской армии и ее солдат, а недостатками феодального строя.

Любопытно отметить, что абсолютное большинство отмеченных премией произведений касались древних периодов истории. Лишь небольшая часть была посвящена новейшей истории и советскому времени. Это отражало общее состояние советской исторической науки, поскольку ученые предпочитали исследовать древнейшие периоды, не вторгаясь в более идеологически опасные периоды. В одной статье, посвященной Сталинской премии, прямо прозвучал упрек историкам в том, что они мало работают над изучением новейшей истории:

Советские историки, давшие ценные труды по истории Древнего периода и Средневековью, недостаточно внимания уделяли изучению истории нового времени. Мало сделали советские историки в области изучения истории советского периода. Долг советских историков — быстрее ликвидировать эти недостатки.

Видимо, не стоит недооценивать и повышенный интерес самих советских идеологов к древности, приобретшей особую актуальность в связи с поворотом к патриотизму, который традиционно воспитывался на примерах из прошлого, причем чем более отдаленного, романтизированного и упрощенного, тем лучше. Недавнее прошлое помнили слишком много людей, и зачастую памятуемое ими отличалось от идеологических штампов. Образ идеального прошлого нередко заслонял образ идеализированного настоящего и идеального будущего. Совершенно очевидно, что внимание к проблемам древнейшей истории необходимо связать и с противостоянием нацистской идеологии, черпавшей вдохновение в образах глубокой древности. Подчеркивание древности и автохтонности населения СССР, его высочайшего культурного уровня — это ответ на заявления немецких историков об отсталости славян и особой миссии «истинных арийцев».

Еще одну тему, проходящую красной нитью через многие исследования, стоит выделить отдельно. Речь идет о татаро-монгольском нашествии и его роли в истории народов СССР. Выше было описано, как в целом ряде книг нашествие рассматривалось не просто как рубежная черта в истории Евразии, но и как пример не имевшей прецедента в мировой истории катастрофы, сплотившей будущие регионы Страны Советов.

Таким образом, Сталинская премия играла важнейшую роль в формировании концептуального облика советской исторической науки. Положения отмеченных премией книг, хоть часто и отредактированные, вошли в многотомные обобщающие труды и учебники. Многие книги-лауреаты оказались вскоре забыты, но идеи, заложенные в них, показали свою живучесть и в течение долгого времени оказывали влияние на профессиональные исторические исследования и массовые представления советских граждан об истории страны и мира.

НЕВРУЧЕННАЯ ПРЕМИЯ

Отдельного внимания заслуживает наградная кампания 1953 года, когда решалось, кому вручать премии за 1952 год. Ее уникальность заключается в том, что она проходила уже после смерти диктатора, то есть без неизменного итогового арбитра. Более того, почти сразу после его смерти в стране начался процесс неофициальной десталинизации, в том числе в исторической науке. Конечно, это не могло не отразиться на присуждении премии. Стоит заранее указать и на то, что впервые Сталинская премия приобрела заметную международную направленность, стремясь превратиться в главную награду мирового коммунистического лагеря. Теперь к конкурсу принимались работы иностранных ученых. Главным условием участия была их публикация в СССР и на русском языке.

После работы секции по историческим наукам был предложен ряд кандидатов в лауреаты. Премию первой степени наметили вручить известному чешскому историку и политику, члену-корреспонденту АН СССР Зденеку Неедлы за серию книг «История чешского народа» (М., 1951. Т. I. Чехия в древнейшие времена). Как всегда в таких случаях, акцентировалась политическая актуальность издания. Как отмечалось в заключении комитета, автору удалось показать самостоятельность развития местной культуры и ее независимость от римского влияния. Это было важно в связи с продолжавшейся борьбой с идеологией итальянских фашистов, в которой важную роль играла идея общемировой миссии Римской империи. Еще большее значение имело то, что в книге доказывалось, что славяне появились на территории Чехии во II тысячелетии до н. э.: «Тем самым опровергаются немецкие националистические теории о позднем приходе славян на эти земли». Но не только побежденных фашистов и нацистов разоблачала книга известного чешского историка:

Книга З. Р. Неедлы вносит большой вклад в дело разоблачения фальсификаций англо-американской буржуазной историографии о якобы исконной отсталости и неспособности славянских народов создавать и развивать свою собственную культуру.

Таким образом перекидывался мостик между фашистскими и нацистскими теориями и англо-американскими историческими трудами.

Положительные отзывы на книгу представили известные советские историки Б. А. Рыбаков и П. Н. Третьяков. Из 37 членов комитета 31 проголосовал за присуждение этой работе Сталинской премии первой степени.

На вторую степень комитет выдвинул книгу «Внешняя политика русского централизованного государства. Вторая половина XV в.» (М., 1952) покойного историка К. В. Базилевича (умер в 1950 году). Монография объявлялась первым марксистским исследованием внешней политики России второй половины XV века. Одновременно она хорошо вписывалась в советский великодержавный нарратив, обосновывающий с точки зрения исторической необходимости права Российской державы на вошедшие в нее территории. К. В. Базилевич обозначил три основных вектора внешнеполитической программы централизованного Русского государства: борьба с татарскими ханствами, борьба с Литвой и Польшей за «воссоединение всех земель Руси (русских, украинских и белорусских)» и борьба за приобретение выходов к Балтийскому морю. Иван III был представлен как борец с остатками феодальной раздробленности, подготовивший условия для активной внешней политики следующего столетия.

Положительные отзывы были предоставлены лауреатами Сталинской премии прошлых лет И. И. Смирновым и Л. А. Никифоровым. Голосование в комитете также было положительным: за вторую степень проголосовал 31 член комитета из 37.

Кроме того, на премию второй степени была выдвинута книга китайского историка Лю Да-няня «История американской агрессии в Китае» (русское издание вышло в 1951 году). По сравнению с другими трудами, претендовавшими на премию, книга была небольшой по объему — всего 154 страницы. Внимание к этому изданию диктовалось сразу двумя факторами. Во-первых, особыми отношениями с КНР как главным союзником в борьбе с капиталистическими странами. Во-вторых, что вытекало из первого, чрезвычайно актуальной была тема разоблачения империалистической американской политики. В резолюции комитета приветствовалось то, что автор «последовательно… разоблачает хищническую политику правящих кругов США в отношении Китая…». Несмотря на идеологическую важность издания, за него свои голоса отдали несколько меньше членов комитета, чем за предыдущие, — всего 28 из 37. Видимо, сомнения вызвал небольшой объем книги и ее публицистичность.

Наконец, на премию третьей степени была выдвинута книга главы коммунистической партии Таджикской ССР Б. Г. Гафурова «История таджикского народа в кратком изложении» (Т. I. М., 1952). По статусу автора и его политическому значению книга вполне могла претендовать и на первую премию. Но его стремление выпячивать иранское происхождение таджиков и противопоставлять тем самым их среднеазиатским тюркским народам из других советских среднеазиатских республик, о чем неоднократно докладывалось в ЦК, не позволяло, дав первую премию, объявить тем самым эту работу эталонной. Книга была представлена как фундаментальный обобщающий труд, построенный на марксистско-ленинской методологии. Подчеркивалось, что в издании много внимания уделяется героической борьбе народов Средней Азии с захватчиками и местными угнетателями. В то же время автор вскрывал «глубокие исторические корни дружественных связей народов Средней Азии с великим русским народом» и выяснял «прогрессивную роль присоединения Средней Азии к России…». Это являлось вкладом Б. Г. Гафурова в наполнение конкретными историческими фактами идеологемы «дружбы народов», утвердившейся в СССР в послевоенное время.

Но, пожалуй, самым важным было то, что Гафуров обосновывал самобытность таджикской культуры, доказывая, что таджики — не часть иранцев, а самостоятельный этнос. Тем самым отвергались претензии сторонников «паниранизма» (реальные и мнимые) на включение таджиков в паниранский проект. За присуждение премии проголосовали 34 члена комитета.

Также на третью степень претендовала книга еще одного китайского историка Ху Шэна «Агрессия империалистических держав в Китае» (М., 1951). В монографии обосновывался тезис о том, что американский империализм является самым «опасным врагом китайского народа». В книге акцентировалось значение Октябрьской революции, «показавшей китайскому народу путь борьбы с империалистами и давшей ему веру в возможность победы». За присуждение премии свои голоса отдали 30 членов комитета.

Итак, номинанты были названы. Однако у контролирующих органов некоторые из них вызвали сомнения. Особое внимание уделялось иностранным претендентам, поскольку присуждение им Сталинской премии являлось делом международным. Несмотря на авторитет Неедлы, отдел науки и культуры ЦК КПСС обнаружил в его книге «серьезные» ошибки:

Книга Неедлы имеет некоторые существенные недостатки. В книге не показан четко процесс складывания классового общества у чешских племен, в некоторых местах книги говорится о приходе в Чехию «слоя господ» извне, об образовании особого «слоя воинов» и т. д. Автор преувеличивает влияние античной римской культуры на экономическое и культурное развитие славянских племен, слабо показывает роль западных славян в ликвидации рабовладельческой Римской империи. В книге недостаточно использованы труды классиков марксизма-ленинизма.

Отсутствие конкретики в критике сразу бросается в глаза. Более того, если ранее утверждалось, что Неедлы сумел показать независимость славянской культуры от римской, то теперь утверждалось прямо противоположное. Из этого можно заключить, что отдел науки и культуры ЦК был намерен воспрепятствовать присуждению премии этой работе ученого. Возможно, негативным фоном в вопросе о присуждении премии стал прошедший в 1952 году в Чехословакии «процесс Рудольфа Сланского», в ходе которого нескольких видных коммунистов страны обвинили в связи с лидером Югославии И. Тито и создании «троцкистско-сионистско-титовского заговора». Неедлы по процессу не проходил, но был хорошо знаком со Сланским. Кроме того, Неедлы могли припомнить его положительные отзывы о первом президенте Чехословацкой республики Т. Масарике.

Комитет в связи с обнаруженными ошибками предложил вручить Неедлы премию второй степени, однако отдел науки и культуры счел целесообразным вообще отложить вопрос о присуждении ему премии. Также предлагалось отложить награждение китайских историков. На записке стоит подпись главы отдела А. М. Румянцева, документ датирован 13 июля 1953 года. Еще одним аргументом, выдвинутым Г. М. Маленкову и Н. С. Хрущеву, стало указание на то, что в КНР и Чехословакии существуют свои подобные премии.

Одновременно шли переговоры с китайскими товарищами, поскольку вопрос о вручении/невручении становился болезненным с точки зрения внешней политики. М. А. Суслову было доложено, что китайское посольство, по поручению отдела пропаганды КПК и МИД КНР, информирует о согласии на присуждение премии Ху Шэну, но предлагает отсрочить вопрос с книгой Лю Да-няня до следующего года, поскольку в ней обнаружены ошибки и искажение фактов.

В итоге отдел науки и культуры предложил компромиссный вариант, по которому китайским авторам награда не присуждалась «до более широкого ознакомления с работой советской общественности», а Неедлы получал премию второй степени.

Но премию так никто и не получил, хотя 30 июня 1953 года на заседании Президиума Совета Министров СССР было решено все же провести присуждение Сталинских премий за 1952 год. По каким-то причинам это решение так и не было реализовано. К тому времени уже был подготовлен проект по внедрению нового формата премии. В нем предлагалось ужесточить требования к кандидатам, исключить конфликт интересов при выборе лауреатов, снизить суммы вознаграждений и сократить само количество премий. Решение должен был отныне выносить единый комитет (ранее их было два — по науке и изобретательству, а также по искусству). Присуждать премию предлагалось не ежегодно, а раз в три года, тем самым предполагалось награждать научные и художественные труды только после широкого и всестороннего обсуждения. Возможно, это предложение стало поводом отсрочить очередное награждение на более позднее время. Идею поддержали Н. С. Хрущев, М. А. Суслов и П. Н. Поспелов, изложившие в записке Г. М. Маленкову все эти предложения.

В 1955 году Президиум ЦК поручил рассмотреть вопрос об учреждении премии имени Владимира Ильича Ленина (Ленинской премии). В том же году статья о Сталинской премии исчезла из «Большой советской энциклопедии». А после XX съезда, на котором произошло развенчание культа личности, судьба Сталинской премии была окончательно решена. Награжденные ею обязаны были обменять знаки и дипломы лауреатов Сталинской премии на аналогичные знаки и дипломы Государственной премии.

Невручение Сталинской премии за 1952 год вполне вписывалось в общий процесс десталинизации, начавшийся сразу после смерти диктатора. Описанный эпизод стал своеобразным символическим завершением сталинской эпохи в советской исторической науке, когда вождь, в том числе при помощи премий его же имени, определял основные направления исторической политики. Это не значит, что так называемый сталинский исторический нарратив исчез. Наоборот, многие концепции лауреатов Сталинской премии прочно вошли в советскую историческую науку и общественное сознание.

КАК «МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ» ТВОРИЛИ БОЛЬШУЮ ИСТОРИЮ

«Маленький человек» — фигура в сталинской политической культуре чрезвычайно важная, а главное — эффектная и эффективная. Это рядовой советский гражданин, который разоблачает больших начальников. Сталин ценил «маленьких людей», они держали местных руководителей в напряжении и обеспечивали своеобразную связь власти с населением. На февральско-мартовском пленуме ЦК 1937 года он воспел «маленьких людей» в лице Полины Николаенко из Киева, которая нашла вредителей в партийной организации местного отделения Института красной профессуры.

Николаенко, — говорил Сталин, — это рядовой член партии, она обыкновенный «маленький» человек. Целый год она подавала сигналы о неблагополучии в партийной организации в Киеве, разоблачала засилье троцкистских вредителей. От нее отмахивались, как от назойливой мухи. Наконец, чтобы отбиться от нее, взяли и исключили ее из партии. Ни Киевская организация, ни ЦК КП(б)У не помогли ей добиться правды. Только вмешательство Центрального Комитета партии помогло распутать этот запутанный узел. А что выяснилось после разбора дела? Выяснилось, что Николаенко была права, а Киевская организация была не права. Ни больше, ни меньше. Как видите, простые люди оказываются иногда куда ближе к истине, чем некоторые высокие учреждения…

Являясь частью механизма функционирования социальной и идеологической системы, «маленькие люди» превращались в грозное орудие. Сам факт того, что к сигналам снизу внимательно прислушивались, должен был свидетельствовать о демократичности советского строя. В определенной мере «маленькие люди» выполняли функцию саморегуляции системы, указывая на вопиющие (но всегда «отдельные» и «единичные») недостатки, злоупотребления и нарушения социальной справедливости. Они доносили на начальников (в том числе партийных), а также представителей высших страт советской иерархии, писали в компетентные органы, газеты, выступали на собраниях, сигнализируя о неблагополучии, вредительстве, опасных тенденциях. Факты и слухи, которыми они оперировали, становились ценным материалом в руках контролирующих органов. Многочисленные разоблачители «из народа», «с самых низов» играли видную роль в партийных играх, борьбе номенклатурных кланов и т. д. На эту роль всегда находились желающие, карьеристы, стремящиеся выслужиться, а часто просто неуравновешенные или чересчур наивные люди, готовые во всем видеть опасность для советского строя.

Особое значение «маленький человек» имел в послевоенных идеологических кампаниях. Сигналы «маленьких людей», привычные для номенклатурных будней, стали элементом и академической жизни. Сигналам о неблагополучии в идеологической сфере придавалось особое значение как свидетельству «народной» борьбы против отклонений от линии партии. Среди работников науки и культуры Советского Союза (ученых, вузовских преподавателей, писателей и т. д.) таких своеобразных «маленьких людей» было немало. Это были мало кому известные провинциальные преподаватели, молодые специалисты, младшие сотрудники академических институтов. Они противопоставлялись авторитетным ученым, представителям столичной интеллектуальной элиты, удостоенных званий, материальных благ и, как следствие, потерявших бдительность и запутавшихся в паутине личных пристрастий. В одной из статей «Литературной газеты» так критиковался Институт истории АН СССР:

Основным и главным препятствием (для успешной работы. — В. Т.) является отсутствие в его стенах подлинной критики и самокритики. В институте укоренилась гнилая традиция раболепия перед учеными «авторитетами», хотя бы они и плохо владели марксистско-ленинским методом.

Именно критику и самокритику должны были привнести «маленькие люди» в академический мир, оказавшись на передовой борьбы за чистоту марксизма-ленинизма.

Не секрет, что научное сообщество (впрочем, как и многие другие) выстраивается по своеобразной клановой системе. В среде советских историков это было особенно заметным. Вокруг авторитетных и влиятельных ученых теснились ученики, многочисленные помощники, зависимые научные сотрудники. Сторонники общих концепций также имели свойство группироваться и тесно взаимодействовать, особенно против оппонентов. Такая ситуация не могла не беспокоить власть. Во-первых, это нарушало структурную однородность советской исторической науки. Во-вторых, осложняло управление наукой из‐за регулярных межклановых дрязг. Но были и положительные моменты: наличие ярко выраженных лидеров позволяло транслировать через них в научно-историческое сообщество идеологические требования, через них же контролировать инакомыслящих. Периодически надо было «встряхивать» таких лидеров. Во-первых, для запугивания самих «авторитетов», а во-вторых, для того чтобы другим, менее значимым фигурам, показать всю силу системы. Для «оздоровления» задействовались самые разные механизмы, и «маленький человек» играл в этом не последнюю роль.

1940–1950‐е годы подарили немало примеров деятельности «маленьких людей», оказавшихся в гуще идеологических кампаний и проработок и затем благополучно (или неблагополучно) исчезнувших. В условиях нестабильности идеологической системы «маленькие люди» должны были нарушить привычные связи, своими выступлениями против авторитетов внести свежие мысли, спровоцировав их бурное обсуждение. Они выступали в роли провокаторов, зачастую даже противореча устоявшимся догмам, в чем-то опережая партийных идеологов. Их идеи должны были провоцировать полемику, показывающую наблюдателям со стороны настроения интеллигенции.

Наиболее типичным и в то же время ярким примером такого феномена стал Хорен Григорьевич Аджемян. Фигура Аджемяна до сих пор покрыта завесой тайны. Он появился неожиданно, так же неожиданно исчез. Некоторые советские историки впервые услышали о нем, когда он прислал для «Исторического журнала» статью с новой оценкой движения Шамиля как реакционного явления. В годы, когда любое выступление народов против императорской России расценивалось как прогрессивный факт, это было неприемлемо. Статью забраковали. Но автор не отчаялся. Трудно сказать, какие связи и механизмы он задействовал, но вскоре об Аджемяне заговорили все известные историки Советского Союза. На совещании историков в ЦК ВКП(б) в 1944 году, на котором присутствовали секретари ЦК А. А. Андреев, Г. М. Маленков и А. С. Щербаков, он оказался в числе главных докладчиков. А. М. Панкратова в своем описании совещания так передает небогатый набор сведений о личности оратора, доступный непосвященным: «Что это за фигура, я точно не представляю себе. Он член Союза писателей, философ по образованию, историк по наклонностям, поэт-переводчик по специальности, армянин по национальности».

С трибуны Аджемян эпатировал элиту советской исторической науки. Поскольку сам ход совещания и содержание выступления «историка по наклонностям» неоднократно и подробно описывались в литературе, ограничимся лишь обозначением основных идей. Во-первых, с его точки зрения, нельзя разделять народ и государство, которое является выразителем народного духа. Исходя из этого, необходимо отказаться от гипертрофированного классового подхода, который, на самом деле, противоречит истинному марксизму. Во-вторых, восстание Пугачева в случае его победы не принесло бы России ничего, кроме «пучины кровавого одичания». В этой связи лучшей альтернативой пугачевщине выступавшему виделись декабристы, победа которых «вывела бы Россию на путь либерального, капиталистического, более прогрессивного развития, ускорила бы темпы прогресса и восхождения России как мировой, благоустроенной державы…». Оба положения выглядели для советской историографии, воспитанной на взгляде на Российскую империю как государство господства реакционного класса помещиков и аксиоме о прогрессивной роли народных движений, как минимум скандально. Но Аджемян на этом не остановился. Он призвал радикально переоценить движение Шамиля, признав его реакционным и «бессмысленным». Таким образом, разрушался историографический канон, прописанный еще М. Н. Покровским и, несмотря на разгром его «школы» в 1930‐е годы, остававшийся непререкаемой истиной для советских историков.

Аджемян призвал при интерпретации исторических событий исходить из государственной целесообразности, которую он называл «критерием исторической истины». В своих рассуждениях он покусился на святое — на классиков марксизма, которые, по его мнению, имели самые смутные представления о России в целом и движении Шамиля в частности: «Тут цитаты из Маркса и Энгельса о Шамиле не помогут, ибо знание России не составляло сильную сторону этих наших учителей». Они не понимали, что «Россия не есть проселочная тропа по отношению к столбовой дороге мировой истории, а наоборот, ей-то и принадлежит высокая честь составлять своей историей последнюю фазу этого великого тракта».

Многие идеи, высказанные Аджемяном, в той или иной форме были представлены на совещании и другими выступавшими, но в целом его речь оказалась экстравагантной, провокационной, слишком радикальной в своей незакамуфлированной апологетике Российского государства и его мессианского призвания. Панкратова назвала все это «бредом», «гегельянщиной». «Впечатление было неотразимое. Собравшиеся не верили свои ушам и глазам, — писала она. Но тут же добавляла: — В президиуме молчали и внимательно слушали».

Выступавшая после Аджемяна Панкратова обрушилась с критикой на историков-«государственников», в том числе на предыдущего докладчика. Она обвиняла его в «отходе от марксизма-ленинизма», предательстве классового подхода.

Видимо, не только бывшие «красные профессора», но и один из главных идеологов партии А. С. Щербаков скептически отнесся к выступлению Аджемяна. Впрочем, к нему тем не менее внимательно прислушивались, видимо, держа в уме какие-то идеологические комбинации. Очевидно, что просто так никому не известный «историк по наклонностям» на такое мероприятие попасть не мог. Что-то в его идеях крайне заинтересовало идеологов, а его выступление было похоже на сознательную провокацию для прощупывания настроений профессиональных историков.

В проектах резолюции (которая так и не была обнародована) по итогам совещания взгляды «некоего Аджемяна» были осуждены как «буржуазные». Фактически была повторена точка зрения Панкратовой. Впрочем, и ее позиция по ключевым вопросам отечественной истории также подверглась критике. 24 октября 1944 года Щербаков выступил на пленуме Московского городского комитета партии, где с осуждением рассказал о воззрениях Аджемяна. С критикой его взглядов (хотя и не называя имен) выступил начальник управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров в своей статье «О некоторых задачах общественных наук».

На заседании парторганизации Института истории АН СССР 18 апреля 1945 года представитель «Исторического журнала» И. А. Кудрявцев представил доклад «О некоторых искривлениях по вопросам истории СССР». В нем он отдельно остановился на фигуре Аджемяна, подчеркнув, что тот отошел в своих воззрениях от марксизма и проповедует гегельянство, выпячивая роль государства как выразителя народного духа. Он тезисно донес до слушателей критику Аджемяном советской исторической науки:

Советская историческая наука еще слишком незрела, наивна, она переживает, по его выражению, «детскую болезнь левизны»: 1. Советская историческая наука не может отойти от якобы буржуазного принципа классового деления общества. Этот принцип, по мнению Аджемяна, вовсе не свойственен марксизму, а навязан историками реставрации — Гизо и Тьерри; 2. Советские историки интересуются лишь разрушителями государства, а не его созидателями. Этому Аджемян противопоставил свою точку зрения: 1. За основу исторического процесса нужно брать не классы, а народы в целом; 2. Понятие «народ» не противостоит понятию «государства», которое для него является не продуктом классовой борьбы, не органом насилия господствующего класса, а воплощением народного духа, неразрывной связи народа и государства; 3. Государственные деятели, по мнению Аджемяна, — воплотители народной воли, народного духа, народного лица…

И. А. Кудрявцев назвал такие взгляды неприемлемыми, а само явление, которое получило определенное распространение и в среде профессиональных историков, «аджемяновщиной», сутью которой являлась реабилитация великодержавного взгляда на историю и отказ от классового принципа. Заметим, что появление ярлыка, столь характерного для начальных стадий любой советской идеологической кампании, может свидетельствовать о намерении таковую провести. Впрочем, в действительности ее не последовало, а присутствовавшие партийные историки с одобрением восприняли доклад.

Казалось бы, звезда Аджемяна потухла, так и не вспыхнув по-настоящему. Но смена внутриполитических ориентиров поменяла ситуацию: постепенное внедрение идеологии советского патриотизма, пропаганда концепта особой миссии русского народа, игравшего роль «старшего брата» союзных национальностей, и опасения перед национальными движениями сделали свое дело. Это почувствовали на себе и историки. Так, в 1945–1946 годах А. Б. Закс с большим трудом смогла защитить диссертацию на тему «Ташев Хаджи — сподвижник Шамиля и Чеченское восстание 1840 года». После депортации чеченцев тема стала политически вредной.

Не случайно и то, что одиозную фигуру Аджемяна явно не спешили сдавать в тираж. Несмотря на негативное отношение к нему профессиональных историков, ему разрешили выступить на расширенном заседании сектора истории СССР XIX века Института истории АН СССР.

Выступление состоялось 19 июня 1946 года. Заседание открыл руководитель сектора Н. М. Дружинин. В своем вступительном слове он подчеркнул ситуацию смены идеологических ориентиров в освещении истории национальных движений. Он напомнил, что

лет пять-десять назад вопрос о борьбе северокавказских горцев считался вполне ясным и разработанным — сложилась определенная концепция, которая не возбуждала никаких сомнений в кругах советских историков, — считалось, что это национально-освободительное движение, которое было направлено против царской России и которое по существу было прогрессивным историческим явлением.

Положение поменялось в годы Великой Отечественной войны:

Мы должны учесть, что за время Великой Отечественной войны очень многие вопросы, связанные с вопросом истории данной национальности, получили углубленную постановку и некоторые выводы, которые делались ранее, нуждаются в дополнении, в корректировках, в пересмотре.

Один из вариантов нового прочтения отмирающих догм должен был представить именно Аджемян. Его доклад назывался «Об исторической сущности мюридизма». Он начал с того, что априорный взгляд на любое антироссийское национальное движение как явление прогрессивное уже не соответствует времени. Он напомнил, что два года назад уже предлагал заслушать его доклад в Институте истории, тогда это предложение «вызвало некоторый переполох. Начали говорить о недопустимости, о невозможности, о нецелесообразности постановки и пересмотра этого вопроса вообще». Любопытно указание докладчика на то, что некоторые сотрудники поддерживали эту идею, что опять-таки свидетельствует, что его позиция находила какую-то поддержку. Теперь многое изменилось. Указания Маркса и Энгельса, вновь сказал Аджемян, не могут быть руководством в этом вопросе. Себе в помощь автор привлек Л. Н. Толстого, некогда давшего непривлекательный образ Шамиля, и даже Н. Г. Чернышевского, которому приписал статью в «Современнике» «О значении наших последних подвигов на Кавказе» (на самом деле автором был Н. А. Добролюбов).

Низвержение культа Шамиля Аджемян начал с того, что в красках живописал отсталость и дикость горных народов Дагестана и Чечни: «Доказано, что это была страна отсталости, нищеты, первобытного равенства, и при всем том неплохо организованного военного разбоя». Только благотворное влияние русской культуры и культуры более прогрессивных кавказских народов, армян и грузин, могло изменить положение дел. А благодаря торговому и политическому влиянию Российской империи в горском обществе возникли прогрессивные явления. При этом ниспровергатель наследия Покровского продолжал сам пользоваться его терминологией, говоря о «веянии духа торгового капитала».

Выступавший донес до слушателей факты, согласно которым Шамиль активно сотрудничал с турецким султаном. Более того, имамы «стремились отторгнуть от России все Закавказье, ввергнуть грузин, армян, азербайджанцев под жесткий гнет султаната, отнять от России». Он признавал, что Россия проводила колониальную политику, но одновременно

пробуждала в этих народах искры национального самосознания, создавала условия, как экономические, так и культурные для становления наций в строгом смысле этого слова. Поэтому тяга к России со стороны народов Кавказа определялась их тягой к культуре и становлению их нациям.

Причем чем более развитыми были народы, тем сильнее они тянулись к России. Шамилю автор противопоставил Ахундова, который, по его словам, призывал к единению с Россией. Вывод был однозначным: несмотря на ряд объективных предпосылок, мюридизм — реакционное религиозное движение фанатиков, а не социальный протест против феодального порабощения со стороны Российской империи.

Обсуждение доклада было бурным. Специалист по истории России XVI–XIX веков К. В. Сивков заявил, что обоснование, предложенное Аджемяном, не может перевернуть представления советских историков о движении Шамиля, которое, по его мнению, явно носило социальный характер. К этой точке зрения присоединился востоковед Б. Н. Заходер, который заявил: «И мне кажется, что единственный плюс доклада, который мы сегодня прослушали, тот, что работать в этой области и причем работать советским ориенталистам, работать придется очень много, и работы здесь, по-видимому, очень много». Жестче высказалась А. Б. Закс: «Я познакомилась с тезисами и с докладом в полном его виде, и нужно сказать, что почти каждый [тезис] вызывает только возражения». Она отвергала мнение о реакционном характере движения, указывая на то, что Шамиль боролся с традиционным правом — адатом.

Декабристовед М. В. Нечкина обвинила Аджемяна в том, что он смотрит на горцев глазами царских генералов, а классовый подход у него вообще отсутствует:

И в то же время у вас ничего не говорится о роли классовой борьбы, о классовой дифференциации в том движении, которое вы пытаетесь изучать… А где у вас классовая подоплека движения, где классовый состав народа, когда на одной позиции стояла верхушка, а на другой — народ, народные массы? Следовательно, вы не пользуетесь тезисом классовости, который является для нас обязательным.

По мнению Нечкиной, автор доклада отрицал само право отсталых народов на антиколониальную борьбу. Она также поймала докладчика на незнании ряда фактов. Вердикт: доклад ненаучен.

Аспирантка Е. В. Чистякова гневно спросила у Аджемяна: «Вы и восстание индусов против английской колониальной политики также назовете злом, а английскую политику благом?» Она категорически отрицала, что Л. Н. Толстой осуждал Шамиля, наоборот, он сочувствовал горцам, а не царской власти.

Несколько с иных позиций Аджемяна критиковал Л. М. Иванов. Он указал на то, что взгляды докладчика совпадают со взглядами социал-демократов, оправдывавших колониальную политику своих правительств. А в целом «доклад, который был сегодня заслушан, он просто вызывает какое-то удивление, ибо здесь автор не только не хотел посчитаться с тем, что сделала советская историческая наука, но и с тем, что сделала наука по изучению движения Шамиля вообще».

Осторожно выступил Н. М. Дружинин, который признал, что религиозная оболочка движения — реакционная. Но в остальном он был не согласен с Аджемяном. Дружинин подчеркнул, что Ахундов считал Российскую империю «наименьшим злом» и враждебно относился к николаевскому режиму.

В некотором смысле Аджемяна поддержал некий Хуршилов из Дагестана. Он признал, что образ Шамиля идеализируется и модернизируется советскими историками. В конце заключительное слово дали докладчику. Тот сказал, что не хотел идеализировать царскую Россию. Но и с критикой категорически не согласился.

Н. М. Дружинин подвел итоги непростого заседания:

Я должен сказать и в качестве председателя собрания констатировать, что точка зрения тов. Аджемяна не нашла сегодня поддержки в нашей среде. Мы не можем с тов. Аджемяном согласиться, что народы Северо-Восточного Кавказа стояли на той ступени отсталости социальной, политической и духовной, которую пытался им приписать тов. Аджемян… мы не можем согласиться, что все движение горцев Северного Кавказа было инспирировано Турцией. Мы считаем, что оно выросло органически, на почве самой страны.

Итак, выступление Аджемяна было встречено в штыки. По итогам дискуссии был опубликован отчет, где подробно передавалось содержание выступлений и подчеркивалось, что советские историки выступили против нового подхода. Между тем положение в идеологической сфере еще больше изменилось: усиливалась пропаганда великодержавности, крепкого и сплоченного государства, патриотизма. В этих условиях Шамиль, символ борьбы горцев против России, оказывался фигурой крайне одиозной, особенно после сталинских депортаций кавказских народов. В описании присоединения нерусских народов к Российской империи формула «наименьшего зла» изменилась на «абсолютное благо». Идеи, высказанные Аджемяном, звучали все настойчивее.

Кампания по борьбе с космополитизмом, в которой ультрапатриотические идеи Аджемяна оказались очень кстати, вновь вернула «историка по призванию» на авансцену. В июле 1949 года его пригласили на заседание Президиума РАН по вопросам исторической науки.

В 1950 году в директивном органе партии, журнале «Большевик», появилась статья близкого к Л. П. Берии Д. М. Багирова «К вопросу о характере движения мюридизма и Шамиля», в которой историки осуждались за неправильную трактовку мюридизма как прогрессивного явления. Упоминалось там и о дискуссии вокруг доклада Аджемяна, причем в качестве примера того, что историки цепко держатся за отжившие взгляды. В статье подчеркивалась связь Шамиля с Турцией и Англией, чему придавался особенно негативный оттенок на фоне кампании по борьбе с низкопоклонством перед Западом. Появление этой публикации окончательно закрепило новую концепцию истории Кавказской войны. Вышло специальное постановление Президиума АН СССР «Об антимарксистской оценке движения мюридизма и Шамиля в трудах научных сотрудников Академии наук СССР». В академических институтах прошла серия заседаний, на которых осуждалась старая оценка мюридизма. На них вчерашние критики практически слово в слово повторяли тезисы докладов Аджемяна. Все это позволяет предположить, что через Аджемяна высшие идеологические органы транслировали в общество определенные, непривычные, провокационные идеи и выявляли реакцию на них, готовили научную общественность к их восприятию.

Однако после такого триумфа звезда Аджемяна стремительно закатилась. Аджемян был, пожалуй, самым ярким представителем когорты «маленьких людей» в исторической науке. Хороший оратор, темпераментный полемист, любящий эпатировать публику. Но он, конечно, не был единственным в своем роде. К типу «маленьких людей» можно смело причислить Ивана Ивановича Мордвишина (1910–1985?) из Иванова. Его биография вкратце такова. Он родился в Омске, то ли в актерской семье (согласно автобиографии), то ли в семье крестьян (согласно листку учета кадров). Окончил Ивановский государственный педагогический институт, аспирантуру Московского педагогического института им. К. Либкнехта, в котором защитил кандидатскую диссертацию на тему «Бироновщина». «Слыл эрудированным преподавателем истории СССР и историографии с хорошей памятью и ораторскими данными».

Широкой научно-исторической общественности его имя стало известно в связи с разгромом книги Н. Л. Рубинштейна «Русская историография» (1941). Книга Н. Л. Рубинштейна подвергалась критике за признание заслуг в изучении русской истории ученых-немцев: Г. Ф. Миллера, А. Л. Щлецера, Ф. Г. Эверса и др. Но настоящие проработки начались после публикации отчета в журнале «Вопросы истории» об обсуждении книги на кафедре истории СССР провинциального Ивановского педагогического института.

Важно подчеркнуть, что многие в редакции журнала противились публикации. М. Н. Тихомиров записал 23 января 1948 года в дневнике:

На сегодняшнем заседании «ВИ» обсуждалась рецензия некоего Мордвишина из Иванова на «историографию Н. Л. Рубинштейна». Как водится, рецензия была зело ругательная и столь же безграмотная. К моему удовольствию Вяч[еслав] Петр[ович] Волгин горячо высказывался против рецензии, назвал ее безграмотной, сказал, что определение историографии как дисциплины, изучающей только историю материалистических учений, неверно. Я горячо поддержал Волгина и сказал, что сейчас все разделяются на две группы: тех, кто пишет и кого ругают, и тех, кто ничего не пишет, но зато всех ругают.

Несмотря на противодействие, отчет о заседаниях был оперативно опубликован в первом номере. По иронии судьбы, в следующем номере вышла разгромная статья о «Русской историографии» самого М. Н. Тихомирова, сыгравшая не менее зловещую роль в судьбе Рубинштейна.

Но вернемся к Мордвишину. Как это следует из публикации, кафедра провела два открытых заседания, на которых главным оратором выступил именно доцент И. И. Мордвишин, он же и написал отчет для журнала «Вопросы истории». В своих выступлениях он утверждал, что Рубинштейн «допускает ошибку, когда рассматривает марксизм как продолжение буржуазной науки». Более того, «он почти о каждом из дворянских и буржуазных историков находит случай сказать доброе слово». Естественно, была найдена и антипатриотическая составляющая: «Проф. Рубинштейн исходил из неверного тезиса, что русская историческая наука якобы почти всегда до новейшего времени отставала от западноевропейской». Вывод заседавших: «Книга нуждается в серьезной переработке». В конце этой небольшой публикации находим дополнение от редакции, в котором говорится, что историки всей страны приглашаются к обсуждению книги Рубинштейна. Именно после этой заметки вялотекущая полемика быстро набрала обороты.

Почему же обсуждение в провинциальном педагогическом институте сыграло ключевую роль в разгроме «Русской историографии»? Причин тому несколько. Во-первых, идеологами всячески подчеркивался прикладной характер даже гуманитарных наук. Поэтому учебникам придавалось особое значение. Они должны были ориентировать многочисленную армию провинциальных преподавателей на правильное обучение студентов, которые, в свою очередь, должны были обучать школьников по всей стране. Если же провинциальные преподаватели сигнализируют о «прорывах исторического фронта», это свидетельствует о вопиющем положении дел. Во-вторых, выступление провинциальных историков против известного столичного профессора — пример демократии в науке, зримое проявление критики и самокритики, коллективной ответственности советских историков за состояние своего «фронта». В-третьих, сотрудники Ивановского педагогического института выступили в роли своеобразного третейского судьи. Критические рецензии, поступавшие на книгу от известных московских и ленинградских специалистов, могли показаться кому-то сведением счетов, а неангажированные провинциальные историки, не впутанные в академические игры, служили примером честного отношения к делу. В данном случае целая кафедра во главе с доцентом Мордвишиным сыграла роль «маленького человека».

Лидер «ивановских погромщиков» Мордвишин заслужил особую честь и был приглашен на обсуждение книги Рубинштейна, которое прошло в Министерстве образования СССР с 15 по 20 марта 1948 года. Вот как вспоминал об этом С. О. Шмидт:

Жалко и в то же время зловеще выглядело выступление И. И. Мордвишина из пединститута г. Иваново, напечатавшего перед тем письмо о книге Н. Л. [Рубинштейна] и получившего слово только седьмым; он обижался на то, что публично не оценили его инициативу, не выделили его роль: сработал симптом Бобчинского и Добчинского, боровшихся за то, чтобы было известно, кто первым сказал «э».

Очевидно, что наш герой не был лишен своеобразного тщеславия. Выступая, Мордвишин повторил все свои обвинения, особенно выпячивая мысль о том, что Рубинштейн не владеет марксизмом, что и привело к ошибкам в его книге.

Но поездка в Москву не стала карьерным трамплином. Мордвишин вернулся в Иваново, где продолжил преподавание в местном пединституте. По воспоминаниям ивановского историка И. Я. Биск, еще в 1970‐е годы «Мордвишин похвастался тем, что в свое время его приглашали аж в Москву громить космополитов; в словах Мордвишина не было ни антисемитизма, ни покаяния, а одно лишь тщеславие». Очевидно, вояж в Москву, где его внимательно слушали местные знаменитости, стал самым ярким эпизодом в «научной» карьере «маленького человека» Мордвишина. Заметим, что в воспоминаниях, опубликованных в 1993 году (уже после смерти автора), о своем триумфе он предпочел умолчать.

Примером все того же «маленького человека», борющегося против авторитетов и их «злоупотреблений», является сотрудница Института истории Полина Ефимовна Осипова (1900–?). В ее личном деле можно обнаружить скудные биографические сведения. Родилась в Могилеве в еврейской семье, с 1918 года — в комсомоле, а с 1919-го — в партии. Работала сотрудником ЦК ВКП(б). В 1930–1934 годах являлась слушателем Института красной профессуры. Наконец, в 1939 году поступила в аспирантуру Института истории АН СССР, в том же году была зачислена младшим научным сотрудником. Специализировалась на истории международных отношений Нового времени. В 1943 году защитила кандидатскую диссертацию. Раннее вступление в ряды большевистской партии, учеба в Институте красной профессуры и места работы выдают активного и идейного партийного деятеля. Отнюдь не случайно в 1944 году она стала парторгом сектора новой истории.

Осипова обнаружила «плагиат» в курсе лекций известного специалиста по истории Америки Л. И. Зубока. Судьба последнего была непростой. Выходец из рабочей еврейской семьи из Одессы, в 1913–1924 годах он находился в эмиграции в США, где принимал активное участие в рабочем движении. Затем вернулся в Россию — помогать строить коммунизм. В СССР он быстро выдвинулся в одного из ведущих специалистов по истории Америки. Тяжелым ударом для него стало обсуждение школьного учебника по новой истории. В условиях идеологических кампаний еврей Зубок, к тому же живший в Америке, оказался чрезвычайно удобным объектом для критики. Обвинения, выдвинутые Осиповой, стали предметом разбирательства партбюро Института истории на заседании 28 мая 1948 года.

Суть истории, со слов Осиповой, такова: «В прошлом году ко мне пришел тов. Лисовский по поводу того, что тов. Зубок заимствовал его статью… На партсобрании я выступила, т. к. считала такой поступок неэтичным для члена партии». Более того, в своей статье о Кубе Зубок вновь пошел на плагиат, на этот раз из книги американца Дженкса (гражданство Дженкса только усугубляло проступок). «Подобные факты говорят о методе работы т. Зубока и о низком уровне его научной работы». Осипова напомнила, что еще до войны Зубок обвинялся в том, что использовал материал из статьи научного сотрудника Лившица об Испании. Тогда это было расценено как заимствование, и Зубока сняли с должности заведующего сектором новой истории.

В данном случае для расследования была создана специальная комиссия. Е. А. Луцкий провел сличение текстов и, как доложила секретарь партбюро З. В. Мосина, он «обнаружил значительные совпадения текста, в ряде мест имеет место дословный пересказ, без ссылки на автора». При этом Лисовский вел себя очень непоследовательно: он то подтверждал факт заимствования, отказываясь квалифицировать поступок Зубока, то отрицал его. Плагиат из работ американца Л. Дженкса подтвержден не был. При обсуждении вердикта за Зубока фактически вступилась Мосина:

С обвинением тов. Осиповой о заимствовании тов. Зубоком книги Дженкса не согласна. Тов. Зубок использовал фактическую канву и имел на это право, тем более, что он дает ссылки. Тов. Лисовский подал всего три заявления. Во втором и третьем заявлении он никаких претензий к тов. Зубоку не предъявлял. Я считаю необоснованными приписать тов. Зубоку недобросовестный мотив.

Сам Зубок, расценивший случившееся как спланированную травлю, заявил следующее:

Все заимствованное у тов. Лисовского сводится к семи строкам. Сам тов. Лисовский дал положительный отзыв на отработанную лекцию и сказал, что чувствует себя виноватым передо мной. Тут упоминалось о факте со статьей тов. Лившица об Испании. Я лично говорил с тов. Лившицем, и он дал согласие использовать его материал.

В целом комиссия склонялась в сторону того, чтобы расценить случившееся как элементарную небрежность, связанную с большим объемом работы. Но поведение Зубока, который категорически отказывался признать хотя бы частичную справедливость обвинений и публично отстаивал свою позицию, в то время как от него требовалось покаяние и частичное признание ошибок в духе самокритики, было расценено как неправильное. По словам А. П. Кучкина:

…Он не вынес урока, выступал не самокритично, бросает обвинения тов. Осиповой. Надо было продумать, в чем его вина и осудить свой поступок. Решение комиссии беззубо, нет квалификации поступка тов. Зубока. Надо резко осудить методы работы тов. Зубока, и предлагаю вынести партийное взыскание, т. к. те предупреждения, которые были, очевидно, недостаточны.

Против выступила медиевист и партийный активист Н. А. Сидорова:

О тов. Зубоке надо судить в целом: он активно работал в Институте, успешно выступал с лекциями и, наконец, первый создал ценное учебное пособие. Заимствование незначительное, и если сравнить с общей работой… этот поступок не заслуживает вынесения партийного взыскания.

Постановление бюро гласило:

Тов. Зубок использовал свое служебное положение в ущерб интересам автора, писавшего для Института, и вместе с тем нанес ущерб престижу Института.

Это разбирательство стало лишь эпизодом в череде неприятностей Зубока, обрушившихся на него в послевоенное время, но эпизодом важным, поскольку был нанесен удар по репутации историка, чем не замедлили воспользоваться его недоброжелатели.

Судьба самой Осиповой также оказалась непростой. В личном деле можно обнаружить служебную записку ставшего заведующим сектором новой истории П. А. Лисовского, датированную 10 февраля 1950 года. В ней он доводит до сведения руководства института, что Осипова не предоставила в срок рукописи своей монографии. Заступиться за нее он даже не попытался. Видимо, скандальная сотрудница надоела и ему. Возможно, он припомнил и историю двухлетней давности, когда неуемный энтузиазм Осиповой поставил его в неловкое положение. После этого ее следы теряются. Очевидно, ее уволили из института. Принимая во внимание проходившую в то время кампанию по борьбе с «космополитизмом», думается, что ее еврейское происхождение сыграло в этом не последнюю роль.

Колоритной фигурой являлся студент-заочник М. Н. Перегудов (имя и отчество неизвестны), отличившийся своей непримиримой борьбой против влиятельнейших историков своего времени. Объемное дело, связанное с этим человеком, сохранилось в материалах отдела агитации и пропаганды при ЦК ВКП(б). В деле находятся письма самого Перегудова, разборы им исторических книг, а также письмо руководителя отдела естественных и технических наук и высших учебных заведений ЦК ВКП(б) Ю. А. Жданова и его заместителя А. М. Румянцева на имя Г. М. Маленкова с кратким изложением всех перипетий дела и отчетом о проделанной работе.

Из материалов можно узнать, что Перегудов являлся членом ВКП(б), подполковником в отставке, студентом-заочником Московского педагогического института им. В. И. Ленина. Подробности его биографии неизвестны, но можно ее частично смоделировать. Скорее всего, это бывший фронтовик, после войны поступивший по льготному набору в вуз на исторический факультет, поскольку обучение на нем открывало перспективы работы в отвечающих за идеологию органах. Таким образом, Перегудов оказывался в советском обществе социально значимым элементом. Его необычайный энтузиазм в разоблачении крупнейших советских историков свидетельствует либо о его неуемных амбициях, помноженных на большую социальную активность, либо о неуравновешенном характере. Но скорее всего о том и о другом.

В течение 1948–1950 годов он неоднократно писал письма о неблагополучном положении в советской исторической науке. В частности, обвинял академика Б. Д. Грекова в том, что тот «перенес в советскую историческую науку и старый груз буржуазных воззрений, которые он впитал в себя с молодых лет». Но особенно досталось обласканному властью крупнейшему специалисту по истории Древнего Рима Н. А. Машкину, который был обвинен в некритическом отношении к буржуазной историографии и ряде методологических ошибок, несовместимых с историческим материализмом. Обвинения, надо сказать, были вполне стандартными и вписывались в проходящие идеологические кампании борьбы против «объективистов» и «космополитов».

Такие письма не могли оставить без внимания. Как уже говорилось выше, реагирование на подобные сигналы — элемент советской демократии. Тем более что Перегудов являлся бывшим военным и будущим педагогом, членом ВКП(б), то есть социально значимым элементом советского общества. Перегудова несколько раз вызывали на собеседование, где с ним обсуждались его претензии. Частично с его замечаниями соглашались. «Но, несмотря на то что внешне эти беседы проходили в товарищеской обстановке, чувствовалось, что мои заявления… вызывали непонятное раздражение», — жаловался Перегудов. Особенно его обидело поведение историка П. Н. Третьякова, бывшего сотрудника отдела науки при ЦК и главного редактора журнала «Вопросы истории». Раздражение сотрудников объяснить легко. Поднимать новую волну и без того бесконечных проработок, проходивших в годы борьбы с «буржуазным объективизмом», а затем и «безродным космополитизмом», никто не хотел. Цели достигались и без помощи Перегудова. Никто не хотел и конфликтовать с Б. Д. Грековым и Н. А. Машкиным, людьми чрезвычайно влиятельными.

Все же совсем без внимания такие заявления оставить было нельзя. Перегудову разрешено было опубликовать статью под названием «Вопросы исторического материализма в учебниках по истории» в журнале «Вестник высшей школы». Более того,

в связи с поступившими критическими замечаниями Отдел науки и высших учебных заведений ЦК ВКП(б) рекомендовал дирекции Института истории, редакциям журналов «Вестник древней истории» и «Вестник высшей школы» обсудить учебники по истории древней Греции и Рима.

«Правдоискатель» этим не удовлетворился и написал новое письмо в отдел агитации и пропаганды, датированное 28 августа 1952 года. В нем он возмутился тем, что активно критикуемый им Н. А. Машкин получил (правда, посмертно) Сталинскую премию за монографию «Принципат Августа». Теперь досталось и П. Н. Третьякову, который, как выяснилось, «остается неразоруженным марристом».

Чем закончилась активность «маленького человека» Перегудова, документы не сообщают. Скорее всего, смерть Н. А. Машкина (1950) и Б. Д. Грекова (1953) охладили его пыл. Может, случилось что-то еще.

Галерея «маленьких людей» не исчерпывается описанными выше персонажами и случаями. «Маленькие люди» и их «сигналы», в том числе в форме публичных выступлений, в годы непрекращающихся идеологических кампаний превратились в обыденное явление. Движимые разными мотивами, иногда благородными, с их точки зрения, а чаще — тщеславием и карьеризмом, они действовали по схожему алгоритму: подавали сигнал, который вызывал цепную реакцию. Дело могли по указке с самого верха раскрутить, но могли и спустить на тормозах. В случае, если идеологи, местная администрация или кто-то еще считали нужным, делу давался публичный ход, выраставший в небольшую (большие имел право начинать только И. В. Сталин) идеологическую кампанию или дискуссию.

Примечательно, что «маленькие люди» быстро исчезали из поля зрения как отработанный материал. Теперь трудно определить, кто из них действовал на свой страх и риск, а кто являлся пешкой в сложной многоходовой игре. Их действия нарушали привычную академическую жизнь, а в случаях, когда научное сообщество инертно выполняло директивы партии, они добавляли дискуссиям и собраниям динамики и остроты.

С одной стороны, относительно герметичная корпорация ученых, пропуском в которую должна была служить защита диссертации, конвенциональное признание авторитета ведущих историков, а также наличие собственного значимого символического капитала, заранее отторгала непрофессионалов, нарушающих сложившуюся иерархию. С другой — историки являлись частью советского социума, поэтому советская политическая культура неизменно вторгалась в поле науки, в данном случае в лице «маленьких людей».

Таким образом, для научно-исторической корпорации «маленькие люди» неизменно выступали в роли маргиналов. Их деятельность негласно осуждалась, а идеи отторгались. Это, кстати, свидетельствует и об относительной автономности поля науки в советском обществе. Но для органов идеологии они являлись важным фактором нормализации (точнее, советизации), а также дисциплинирования и контроля над наукой, а нередко использовались и в качестве проводников провокационных идей, заметно меняющих устоявшийся нарратив. Но часто «борцы за правду» просто оказывались обузой, мешающей нормально работать и нарушающей status quo, и тогда их активность старались приглушить.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ ПОЗДНЕГО СТАЛИНИЗМА

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ КАК ФОРМА КОНТРОЛЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ

Особенностью советской системы являлось то, что идеологические кампании стали нормой жизни и активно использовались в качестве элемента социальной мобилизации и проверки граждан на политическую лояльность. Нередко исследователями используются термины, уточняющие или дополняющие прилагательное «идеологические». Скажем, «политико-идеологические» и/или «идеолого-пропагандистские» кампании. Идеологические кампании являлись способом политизации частной жизни советских граждан, втягиванием их в большевистскую политическую культуру. Происходила политизация не только частной сферы, но и профессиональной (субкультур различных профессиональных групп).

В послевоенном СССР прошла череда идеологических кампаний, направленных на патриотическую мобилизацию и подавление инакомыслия. Обстановка в стране начала стремительно меняться со второй половины 1946 года, когда прошла череда идеологических постановлений («О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», «О репертуаре драматических театров»). Вскоре появилась еще одна серия постановлений, в том числе воспрещающее браки с иностранцами. Таким образом, руководство СССР запустило привычный мобилизационный механизм по созданию внешних и внутренних врагов.

Следует выделить кампании против «преклонения перед Западом» (1946–1947), борьбу против «буржуазного объективизма» (1948) и антикосмополитическую кампанию (1949–1950), которая приобрела отчетливый антисемитский оттенок. Особенностью этих кампаний являлось то, что начало новой не отменяло окончательно (хотя и делало менее актуальными) идеологемы предыдущей. Тем не менее при этом смещались политические акценты, менялись цели, а главное — жертвы.

Историк С. С. Дмитриев, непосредственно наблюдавший идеологические погромы, спросил своего коллегу, историка-медиевиста Б. Ф. Поршнева: «Что лежит в основе всего этого дела?» — «Война. Готовить нужно народ к новой войне. Она близится», — ответил проницательный медиевист.

Послевоенные идеологические кампании и дискуссии отличались заметным разнообразием, как идейным, так и содержательным. Поэтому одной из ключевых задач исследования является анализ их прохождения в конкретных условиях состояния советской исторической науки. Следует присоединиться к выводам современного историка науки А. Б. Кожевникова:

Ученые ответили на такое «приглашение» власти многообразием конфликтов, преследуя разнообразные собственные цели, изобретательно комбинируя наличные культурные и риторические ресурсы, вступая в диалог с политиками на их языке и апеллируя к ним как арбитрам. При этом правила публичного поведения и языкового дискурса были в определенной степени заданными, но сохраняли достаточное пространство для импровизации, что приводило к тому, что исход разыгрываемого «поединка» был непредсказуем, а события становились совершенно непохожими друг на друга.

Кампании и публичные дискуссии являлись способом конструирования и последующего контролирования советской науки. Контроль имел как институциональную форму (управление университетами и академическими институтами, финансирование), так и внеинституциональную (репрессии, идеологическое давление, поощрения, неформальный контроль научного общества и т. д.). Идеологические кампании были внеинституциональной формой контроля. То есть они не были зафиксированы законом, их проведение не являлось неотъемлемой функцией учреждений образования и науки. Другое дело, что эти учреждения всегда были потенциально готовы к проведению таких публично идеологических процессов. Более того, и само научное сообщество, пройдя репрессии Гражданской войны и 1930‐х годов, было психологически готово к репрессивным кампаниям, воспринимая их как ужасающую, но неотъемлемую и потому привычную часть действительности. В них невольно принимало участие все научное сообщество. Одни были гонителями, другие — гонимыми, иногда роли менялись. По наблюдениям известного историка Я. С. Лурье, можно говорить об «абсолютной простреливаемости» любой идеологической позиции. Точно определить, какая позиция верна, а какая — нет, было невозможно.

Огромную роль в идеологических кампаниях играла пресса. По форме кампании и дискуссии являлись переносом ритуалов партийной жизни в общественную среду. Этот факт заставляет пристальнее, нежели это ранее делалось в историографии, обратить внимание на партийную культуру того времени. Крайне важно и то, что кампании являлись инструментом «внутренней советизации» людей, в том числе ученых. Они грубо, но методично приучали людей к стандартам советского поведения и даже мышления. В отношении «людей науки» подобные исследования почти не проводились. Ясно, что порог критического восприятия ими окружающей действительности был значительно выше, чем у простых граждан, тем не менее и в научной среде «советизацию» мышления, видимо, следует считать довольно типичным явлением.

По своей сути партийная культура была коллективистской, нацеленной на формирование новой, партийной по содержанию, идентичности. Поэтому определяющая роль партийных структур даже в сфере приватности была неизбежна. Впрочем, тотального контроля, конечно, не наблюдалось. Обязательным атрибутом партийного поведения являлись критика и самокритика, считавшиеся методом воспитания нового человека. Участвовать в критике и уметь самокритично рассмотреть свое поведение должен был любой коммунист. Этому фактически специально обучали, прививая соответствующий вкус и навыки. При этом критика считалась высшей формой партийной демократии, поскольку в идеале даже рядовой член партии мог раскритиковать любого, в том числе вышестоящего. Более того, никто не должен был уклоняться от участия в критике. Тем самым создавалась эффективная форма и одновременно метод идеологического контроля над членами партии.

В реальности критика и самокритика являлись инструментами чисток, причем часто они превращались не в элемент партийной демократии, а в способ сведения счетов и выявление в обществе «врагов». Ни одно идеологическое мероприятие не могло проходить без сформированного образа врага. Именно по этому трафарету «враги» выискивались внутри коллектива и морально (а где-то физически) уничтожались.

Послевоенное время традиционно связывают со стабилизацией советской системы, а также изменением международного статуса СССР, ставшего сверхдержавой. Эти два фактора определяли вектор развития советской внутренней политики, которая характеризовалась очень высокой «плотностью» идеологических кампаний. Причину этого исследователи видят в стремлении вождя и выращенной им номенклатуры мобилизовать общество в условиях не только международной напряженности, но и определенного роста внутреннего свободомыслия, спровоцированного победой в Великой Отечественной войне.

Особенно власти беспокоила интеллигенция, на которую были обрушены самые сильные удары, чтобы обеспечить ее максимальный контроль. Причем зачастую били по самым авторитетным представителям науки и культуры: знаменитым писателям, академикам, выдающимся ученым. Во-первых, для запугивания самих лидеров, а во-вторых — чтобы другим, менее значимым фигурам, показать всю силу системы.

Еще одной немаловажной причиной было стремление партии и правительства «выпустить пар», накопившийся в сфере социальных отношений. Несмотря на все пропагандистские лозунги, жизнь в стране принципиально не улучшалась. Поэтому борьба с внутренним врагом — это апробированная модель переключения внимания населения с реальных проблем на идеологические. Простые граждане со злорадством восприняли разгром представителей интеллигенции, которые стояли на социальной лестнице заметно выше, а следовательно, жили лучше. Существовал латентный конфликт и внутри интеллигенции: те, кто находился на вершине, получали отдельные квартиры, хорошие зарплаты и все блага советской цивилизации, в то время как рядовые «бойцы интеллектуального фронта» продолжали ютиться в коммуналках и жить от зарплаты до зарплаты.

Частота проведения идеологических кампаний, видимо, связана и с тем, что власть прекратила широкомасштабные репрессии, сопровождавшиеся арестами и расстрелами. Их применяли дозированно, гораздо реже, чем десятилетие назад. Несмотря на имеющееся недовольство в стране, Сталин и партаппарат как никогда твердо стояли у кормила власти. Аресты заменили суды чести, а расстрелы — критика коллег.

Внешнеполитический фактор играл важную роль. От сотрудничества со странами-союзницами по антигитлеровской коалиции СССР перешел к конфронтации. Уже прозвучала знаменитая речь У. Черчилля в Фултоне, последовал на нее советский ответ. Мир все больше втягивался в холодную войну. Новая мировая конфигурация сил толкала власти к очередной «мобилизации интеллекта» в военных нуждах. Не успев остыть от пропаганды времен Великой Отечественной войны, советские ученые и деятели культуры вновь были призваны государством и партией на борьбу на идеологическом фронте. Внешнеполитические факторы все отчетливее проявлялись и во внутренней политике: прошла критика журналов «Звезда» и «Ленинград», была «разоблачена» вредительская деятельность Н. Г. Клюевой и Г. И. Роскина и т. д.

13 августа 1947 года в «Правде» вышла статья «Советский патриотизм» первого заместителя начальника (а затем и начальника) управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д. Т. Шипилова. Он утверждал, что СССР уже не догоняет развитые западные страны, а «странам буржуазных демократий, по своему политическому строю отставшим от СССР на целую историческую эпоху, придется догонять первую страну подлинного народовластия». Такое заявление предполагало вывод о самодостаточности советской и русской истории и культуры, что и стало лейтмотивом кампаний.

К середине XX века в исторической науке сформировалась система (правда, ее зачатки можно обнаружить еще в дореволюционное время), в которой в каждом направлении исследований существовал один лидер. В исторической науке было несколько центров притяжения: Б. Д. Греков, И. И. Минц, В. В. Струве, А. М. Панкратова и т. д. Они выполняли функцию связующего звена между учеными и партийными органами и контролировали вверенные им участки «исторического фронта».

Важную роль в этих условиях играла система патронирования крупнейших историков влиятельными партфункционерами. Крупные историки нередко обращались к ним за помощью в критических ситуациях. Это позволяло не только усилить свои позиции в годы идеологических кампаний, но и нередко смягчать последствия погромов в отношении возглавляемых ими учреждений.

Специфика советской системы заключалась в том, что конкурентная борьба между учеными проходила в рамках официально навязываемой марксистской парадигмы (впрочем, ее расплывчатость оставляла место для определенного методологического маневра) и при активном участии контролирующих органов. В этих условиях всегда существовал соблазн, а часто и единственная возможность, потеснить конкурента с помощью апелляции к властям. Череда непрекращающихся идеологических кампаний создала питательную среду для подобного рода маневров.

Динамика и острота проработочных кампаний во многом определялась конфликтогенностью среды историков. Сообщество пронизывали многочисленные конфликты. Кратко их охарактеризуем. В первую очередь следует указать на негласное противостояние партийных и беспартийных. Протоколы партийной ячейки Института истории наглядно показывают, что местные коммунисты претендовали на ведущие позиции в институте. К этому подталкивал их статус авангарда советской власти в академическом учреждении. Вступление в партию давало немалые социальные преференции, но одновременно налагало массу обязательств. Например, партийный историк не мог дистанцироваться от идеологических проработок, поскольку борьба за идеологическую чистоту входила в круг его обязанностей. Партийные являлись проводниками культуры партийности в академической среде. Зачастую они сталкивались с ее естественным сопротивлением, когда партийные нормы противоречили академическим традициям.

Особую роль катализатора идеологических кампаний играли личностные конфликты. Что совершенно естественно для научной среды, причинами конфликтов были и научные разногласия. В археологической науке конфликт сфокусировался в противостоянии между ленинградскими и московскими археологами. Во многом это было формой, в которую вылилась борьба за лидерство. На роль безоговорочного лидера рвался ленинградский археолог В. И. Равдоникас. Для этого он обладал всеми задатками: имел академический статус, был автором пособия для вузов «Истории первобытного общества» (Л., 1947). Был он известен и за рубежом. Воспользовавшись заявлением Лысенко о существовании в науке двух школ — реакционной и прогрессивной, Равдоникас попытался доказать, что и в археологии существует две школы: прогрессивная ленинградская и старомодная, реакционная московская. В ноябре 1948 года, когда в науке проходила борьба с «буржуазным объективизмом», он выступил на ученом совете Института истории материальной культуры. Его выступление встретило единодушный отпор со стороны московских археологов, что не позволило организовать полноценный погром в археологической науке. В следующем году, когда началась борьба с «безродным космополитизмом», а затем и разгром марризма, Равдоникас сам оказался под ударом.

Иногда конфликты приобретали и специфические, присущие конкретному учреждению черты. В Московском историко-архивном институте с конца 1930‐х годов сложилась особая форма противостояния между «архивистами», то есть теми, кто считал, что в институте бесспорный приоритет должен отдаваться архивоведческим дисциплинам и утилитарной подготовке работников архивной сферы, и «историками», считавшими, что студенты должны получать не только прикладное знание, но и широкую общегуманитарную, в первую очередь историческую, подготовку. Спор шел за часы, влияние на жизнь института, в конце концов, за влияние на студентов.

«Архивисты» были представлены В. В. Максаковым, И. Л. Маяковским, Г. Д. Костомаровым и М. Г. Митяевым. В «историки» попадали А. И. Андреев, Л. В. Черепнин, А. П. Новосельский и многие другие. Особенно конфликт усилился в военные годы, когда институт возглавлял П. Б. Жибарев. Его заместителем по научной и учебной работе стал профессор А. И. Гуковский. «Архивисты» его неоднократно обвиняли в пренебрежительном отношении к их дисциплинам. Причем партийное бюро института приняло сторону архивистов, оказавшись в оппозиции к директору.

Конфликты стали питательной средой. Идеологические кампании приобретали свою динамику и разрушительную силу во многом из‐за того, что слишком многие в научно-исторической среде стремились использовать их для своих целей. Важно отметить, что иногда корпорация выступала более или менее монолитно, если уровень конфликтов внутри нее был невысок. Тогда организаторы сталкивались с серьезными проблемами, а идеологические импульсы, призванные разжечь охоту на врагов, просто гасились. Примером такой ситуации может служить собрание, посвященное борьбе с космополитами в Ленинградском отделении Института истории АН СССР. На фоне аналогичного заседания в головном, московском Институте истории, где сотрудники с упоением топили друг друга, выискивая все новых обвиняемых, здесь все прошло гораздо спокойнее. Участники собрания выступили с критикой только тех историков, которые уже были отмечены в печати. В ЛОИИ к ним относились С. Я. Лурье, О. В. Вайнштейн, Б. А. Романов, А. В. Предтеченский и С. Н. Валк, которые обвинялись только в объективистских ошибках, что в условиях антикосмополитической кампании казалось не таким уж большим грехом. Новых обвиняемых (что как раз требовалось) никто искать не собирался.

Проработочные собрания имели свою логику и структуру. Их всегда открывали руководители организации или глава структурного подразделения (сектора, кафедры). В МГУ собрание открывал декан Г. А. Новицкий, в ЛГУ — декан Н. А. Корнатовский, в Институте истории — директор Б. Д. Греков, в ЛОИИ — директор М. С. Иванов и т. д. Они давали общую установку на необходимость борьбы с негативными явлениями («объективизмом» и «космополитизмом»). После этого выступали руководители подразделений, в которых были обнаружены серьезные ошибки. Их речи носили покаянный характер. Кроме того, необходимо было указать на незамеченные ранее ошибки сотрудников. Иногда в числе первых давали слово представителям партийной организации, хотя это было не обязательно. Чаще всего партийные активисты выступали где-то в середине. После речей начальников на трибуну приглашались сотрудники и преподаватели рангом пониже, которые искали крамолу в трудах своих коллег. Тем не менее, если коллектив был сплочен, собрание порой могло затухать, люди предпочитали говорить общие фразы, сдабривая их воинственной риторикой. Тогда в бой бросались специальные «заводилы», которые возмущались тем, что собрание уклоняется от решения поставленных задач. Нередко динамика собрания напоминала волны, которые то затухали, то усиливались.

Положение обвиняемых было чрезвычайно тяжелым. Во-первых, чтобы эффективно защищаться, необходимо было запоминать многочисленные обвинения и хорошо помнить собственные тексты, даже написанные много лет назад. Сама напряженная атмосфера давила и деморализовывала. Свидетель событий Д. С. Лихачев вспоминал:

Во взвинченной атмосфере зала обвиняемому трудно было запомнить все сказанное и проверить. Обычно ему предоставлялось слово после всех выступлений, не давая права ответа на каждое выступление отдельно. Обвиняемого стремились сбить выкриками с мест, шумом «возмущения» и т. п.

Во-вторых, немаловажно и то, что многими историками управлял страх, приобретенный в предыдущие годы:

Доминантой духовной и политической атмосферы был СТРАХ, подчас иррациональный, не поддававшийся обузданию и разумному осмыслению.

Наконец, заключительное слово брали «контролирующие», связанные с агитпропом (В. И. Шунков, А. Л. Сидоров), или партийные активисты (Н. А. Сидорова). В конце обязательно выступал либо руководитель организации, либо его заместитель. Они подводили итоги, говорили о том, что было хорошо, а что неудовлетворительно. Руководители или их замы нередко вносили примирительные нотки, понимая, что после таких страстей коллектив может стать неуправляемым. По итогам заседаний, как правило, принималась резолюция. Отчет о собраниях готовился и в агитпропе.

Проработки были рассчитаны и на сторонних наблюдателей. Неслучайно на шумные заседания приводили студентов из разных вузов. Это часто давало ожидаемый эффект.

От такого опыта трудно оправиться. Когда бьют тебя самого, возникает, по крайней мере, психологическое противостояние. А когда у тебя на глазах избивают других, чувствуешь прежде всего собственную незащищенность, страх, что это может случиться и с тобой. Чтобы отгородиться от этого страха, человек заставлял себя верить, что, может быть, «эти люди» все-таки в чем-то виноваты, а ты не такой, и с тобой этого не произойдет, — размышлял об этом И. С. Кон.

Безусловно, проработки оказали негативное деформирующее воздействие. Стоит обратить внимание на разрыв коммуникативных связей даже между некоторыми учителями и учениками. Например, М. Н. Тихомиров даже спустя много лет не сумел простить своего ученика А. М. Сахарова за то, что тот критиковал его в ходе антикосмополитической кампании. А. И. Неусыхин не смог вынести «предательства» своего ученика В. В. Дорошенко, который выступил против своего учителя.

Но были и другие последствия. Так, благодаря тому что кампании показали важную роль историографических исследований в контроле за исторической наукой и идеологической борьбе с буржуазной наукой, были брошены серьезные ресурсы на развитие историографии как особого направления исследований. Спустя некоторое время это станет предпосылкой для расцвета историографических исследований в СССР. Самое серьезное внимание было уделено и изучению истории советского общества. Для этого была создана необходимая инфраструктура и мобилизованы серьезные ресурсы.

Было и еще одно, возможно, главное последствие. Дело в том, что многие жертвы или свидетели (например, Е. Н. Городецкий, А. М. Некрич, А. Я. Гуревич и т. д.) послевоенных идеологических погромов, подвергшиеся проработкам, превращались не в деморализованных жертв, а начинали, исходя из полученного опыта, по-новому оценивать окружающую реальность. Многие именно после проработок разочаровались если не в советском строе, то, во всяком случае, в сталинском режиме. Во время послевоенных кампаний советская система отчетливо показала, что для нее нет неприкосновенных, а старые заслуги не учитываются. Абсурдность обвинений по отношению к абсолютно лояльным к режиму ученым шокировала. Естественно, что прошедшие события заронили в души этих людей не только страх, но и желание изменить систему, сделать ее более предсказуемой и безопасной. Именно они станут опорой последовавшей относительной либерализации строя после смерти Сталина.

СИДОРОВ VS МИНЦ

В научном сообществе традиционно существуют разные группы ученых: школы, направления, сторонники разных концепций, даже представители разных университетов и институтов. Между ними нередко идет борьба за доминирование их научной (или квазинаучной) концепции, престиж в обществе, за молодых сторонников, то есть за то, что в науковедении получило название «символический капитал». В советском обществе такая, в общем-то, нормальная борьба осложнялась регулярным вмешательством партийных властей. И слишком часто победа определялась не качеством и активностью научной и педагогической работы, а поддержкой властей. В середине XX века в условиях непрекращающихся идеологических кампаний слишком сильным был соблазн устранить конкурента, обвинив его в антипатриотизме, идеологических ошибках и т. д.

Советская партноменклатура эпохи «позднего сталинизма» рассматривала кампании как форму контроля и управления. В то же время важная черта кампаний — их относительная автономия от инициаторов. Если концепцию разрабатывали на самом верху, то прохождение кампаний зависело от конкретных условий, в которых они проходили. Личные отношения, борьба групп ученых, а не только прямые указания контролирующих органов зачастую становились основным двигателем происходившего. Кампании использовались как повод и средство устранить конкурентов в борьбе за административное и научное влияние. Классическим примером такой борьбы стал разгром А. Л. Сидоровым и его сторонниками «группы И. И. Минца».

Пути в науке Исаака Израилевича Минца (1896–1991) и Аркадия Лавровича Сидорова (1900–1966) были схожими. Оба были слушателями Института красной профессуры, где учились у М. Н. Покровского, затем активно работали как преподаватели. Карьера И. И. Минца была успешнее: он быстро занял ключевые посты в руководстве исторической наукой. А вот путь А. Л. Сидорова был извилистее: в 1935 году он был даже исключен из партии, но в следующем году восстановлен. Когда дело А. Л. Сидорова рассматривалось в Центральном комитете комсомола, на одно из заседаний пригласили И. И. Минца как человека, знакомого с ним лично; видимо, он должен был дать ему характеристику. Но И. И. Минц не пришел, что А. Л. Сидоров расценил как проявление трусости. Давая оценку И. И. Минцу, он впоследствии писал:

Он оставлял впечатление человека, склонного вилять, говорить в лицо одно, и за глаза делать другое, личной храбростью и мужеством он не отличался, зато способность собирать своих людей, группировать их, поддерживать лиц определенной национальности несомненна.

Очевидно, что между двумя историками с самого начала сложились напряженные личные отношения.

В 1940‐е годы И. И. Минц занимал практически монопольное положение в изучении истории советского общества. Он был академиком, возглавлял наиболее крупные исследовательские проекты, авторские коллективы учебных пособий. Его ученики (среди которых наиболее заметную роль играли Е. Н. Городецкий, Э. Б. Генкина, И. М. Разгон) вели занятия по истории советского периода во всех престижных вузах Советского Союза. Амбиции А. Л. Сидорова также были велики: он стремился занять лидирующие позиции в советской исторической науке, чему мешал, в первую очередь, И. И. Минц. Именно на разгром «команды» И. И. Минца был направлен основной удар критики в ходе кампании по борьбе с «безродным космополитизмом». В 1947 году А. Л. Сидоров написал разгромную статью на курс лекций И. И. Минца. В дальнейшем он характеризовал И. И. Минца как «паразитический тип» и признавал своей заслугой то, что «выставил его из университета».

В своей деятельности А. Л. Сидоров опирался на молодых, идеологически проверенных (партийных) соратников, часто бывших фронтовиков. Современник событий А. М. Некрич вспоминал:

Многие из учеников А. Л. Сидорова были бывшими фронтовиками… По сравнению со своими «зелеными» товарищами, не прошедшими школы войны, они обладали значительным жизненным опытом и твердо знали, чего хотят. Большинство из них были членами партии. Очень быстро фронтовики заполнили почти все выборные партийные, комсомольские и профсоюзные должности, а также аспирантуру. Они хотели учиться и получать знания, но они считали себя по праву первыми претендентами на освободившиеся вакансии. Вакансий же было немного…

Разгром «группы Минца» позволял сторонникам А. Л. Сидорова занять лидирующее положение в изучении советской истории, самого престижного направления исторической науки. Антисемитские нотки проходивших проработок прекрасно подходили для этих целей, поскольку сам И. И. Минц был евреем, а среди его учеников много было лиц еврейского происхождения.

Тучи над Минцем серьезно начали сгущаться именно после рецензии Сидорова в газете «Культура и жизнь», где отмечались серьезные недостатки в его лекциях. 16 июня 1947 года его освободили от руководящей должности в секретариате главной редакции «Истории Гражданской войны». Впрочем, судя по дневниковым записям, еще 7 марта ему сообщили о том, что его отстранят от этой работы. В своем дневнике И. И. Минц записал: «17 лет я проработал в этом учреждении! Сколько труда вложено». На основании рецензии А. Л. Сидорова А. М. Панкратова критиковала И. И. Минца 6 октября 1948 года на совместной сессии отделения истории и философии и отделения литературы и языка АН СССР, посвященной 10-летию со дня выхода в свет «Истории ВКП(б)». Но настоящий удар пришелся на следующий год, год борьбы с «безродным космополитизмом».

До исторической науки волны кампании докатились не сразу. В первом номере «Вопросов истории» за 1949 год появилась статья И. И. Минца (первоначально доклад, сделанный в Ленинграде на заседании отделения истории и философии АН СССР), в которой автор, подобострастно восхваляя значение работ В. И. Ленина и И. В. Сталина для советской историографии, между прочим написал: «Работами Е. Н. Городецкого, Э. Б. Генкиной, И. М. Разгона, Н. А. Корнатовского, О. А. Шекун и др. положено начало изучению советского периода истории нашей страны». Эта невинная фраза стала одним из главных пунктов обвинения в адрес И. И. Минца и его «группы». Любопытно отметить, что статья, прежде чем быть напечатанной, была отправлена на рецензию Е. Н. Городецкому. Он дал в целом положительный отзыв, но указал и на ряд, с его точки зрения, недостатков: «Необходимо устранить повествовательный характер статьи (доклада). Все суждения должны быть подчинены задачам современной исторической науки. Объемы имен следовало бы снять, заменяя их отраслями науки или трудов». Рекомендация максимально обезличить описание достижений советской исторической науки, как покажут последующие события, окажется очень разумной. Но И. И. Минц на такой шаг не пошел.

25 февраля в Институте истории прошла сессия, на которой В. Т. Круть и Х. Г. Аджемян потребовали искоренить антипатриотические настроения в среде советских историков. Главными носителями этих настроений назывались Н. Л. Рубинштейн, И. И. Минц и «их защитник и покровитель» Е. Н. Городецкий. Вскоре заседание прошло в Академии общественных наук при ЦК ВКП(б). На нем прозвучал доклад заместителя заведующего отделом пропаганды и агитации Ф. М. Головенченко «О задачах борьбы против космополитизма на идеологическом фронте». «Несколько часов подряд высокие чины, а потом и преподаватели в унисон ругали „космополитов“, которые „пробрались“ в историческую науку, окопались на истфаке МГУ, разлагают молодежь». Особенно досталось И. И. Минцу. Прозвучал призыв «забить последний гвоздь в крышку политического гроба Исаака Минца и его прихвостней — Разгона, Городецкого, Звавича, Зубока…».

3 марта 1949 года прошло партийное собрание исторического факультета, где А. Л. Сидоров выступил с разгромной критикой «группы Минца». В своем докладе он указал на недопустимость проникновения «буржуазного безродного космополитизма» в историческую науку, поскольку «в современной обстановке идеи буржуазного космополитизма в науке… являются идеологическим оружием американского империализма». В чем же заключался «грех» космополитизма?

Всякое протаскивание идей буржуазного космополитизма в историческую науку, принижение роли русского народа в мировой истории… стремление ослабить чувство советского патриотизма, принизить достижения советского хозяйства, советской культуры, советской науки — являются проявлением враждебной деятельности против нашей Родины в интересах врагов нашей социалистической страны, —

громогласно заявил А. Л. Сидоров. Заметим, что при желании каждый мог быть подведен под эти обвинения. И. И. Минц, по мнению А. Л. Сидорова, был зримым проявлением всех перечисленных пороков, «наиболее типичным выразителем и проводником взглядов буржуазного космополитизма». Ошибок у Минца слишком много, чтобы это было случайностью: искажение фактов, «смазывание значения Октябрьской социалистической революции, как в исторических судьбах нашего народа, так и в истории всемирной». Были и более страшные преступления: «Важнейшие вопросы, поставленные товарищем Сталиным по истории советского общества, товарищ Минц в своей работе не отразил». Коснулся Сидоров и статьи Минца «Ленин и развитие советской исторической науки». Характеризуя ее, он говорил, что

венцом надругательства над советской наукой, над трудами В. И. Ленина и И. В. Сталина является совершенно недопустимое вражеское заявление, что основоположниками по изучению советского периода являются И. М. Разгон, Е. Н. Городецкий и др. <…> Не Ленин, не Сталин, не их работы являются основным фундаментом научной истории советского периода, а работы Минца и членов его группы.

Справедливости ради заметим, что в самой статье Минца всячески выпячивалось значение работ Ленина и Сталина, а свои далекоидущие выводы Сидоров сделал на основе всего двух слов о работах Е. Н. Городецкого, Э. Б. Генкина, И. М. Разгона, Н. А. Корнатовского, О. А. Шекун, которыми, как написано в тексте, «положено начало» изучению советской истории. Очевидно, что для Сидорова это был лишь повод.

Известие о существовании и разгроме «группы» И. И. Минца быстро разнеслось по Москве. Публичные мероприятия с участием ее членов отменялись. Так, запланированная на 10 марта публичная лекция И. М. Разгона в Политехническом музее сначала была перенесена, а затем отменена. Уже 11 марта прошло расширенное заседание кафедр истории СССР Академии общественных наук при ЦК ВКП(б), которое продолжилось 14 и 16 марта. И. И. Минц, понимая, что сопротивление бесполезно, предусмотрительно на это мероприятие не пришел, сославшись на плохое самочувствие.

Собрание открыл директор Института истории АН СССР Б. Д. Греков. По воспоминаниям Ю. А. Полякова, особую активность в разгроме космополитов проявили М. П. Ким, А. Л. Сидоров и Д. А. Чугаев. Под огнем критики оказались Минц и «его группа», Н. Л. Рубинштейн, О. Л. Вайнштейн, Г. А. Деборин и другие историки. Выступавшие утверждали, что в работах И. И. Минца извращена история Великой Октябрьской социалистической революции, не показано ее коренное отличие от буржуазных революций, принижена роль СССР и русского народа, создателя первого в мире социалистического государства. Более того, И. И. Минцем и «его группой» якобы сознательно была сорвана работа по написанию учебника по истории СССР. «Группу Минца» обвинили в монополизации изучения и преподавания истории советского периода. Более того, по словам А. Л. Сидорова, «эта группа» сознательно тормозила становление молодых кадров специалистов по советской истории.

Не меньше, чем И. И. Минцу, досталось И. М. Разгону, который, по словам выступавших, извратил историю взаимоотношений русского народа и народов Кавказа, поскольку «представил чеченцев революционерами, а осетин — контрреволюционерами». Именно эта концепция, как утверждалось, легла в основу раскритикованной оперы Мурадели «Великая дружба». По воспоминаниям Ю. А. Полякова, И. М. Разгон просил слова, но выступить ему не дали.

15 марта в стенгазете исторического факультета «Историк-марксист» появилась статья, где звучал призыв «до конца искоренить космополитизм в исторической науке — Минца, Разгона, Городецкого, Верховеня и др.». Среди материалов этого своеобразного спецвыпуска газеты можно было найти статью аспиранта Минца А. С. Кара-Мурзы под названием «А король-то голый». В ней

убедительно показывалось, что академик попросту самозванец, а как научный руководитель выше двойки не тянет. Аспирантом он не руководил, а когда руководил, то лучше бы не руководил, ибо пытался направить по ложному пути.

17 марта Городецкий читал в МГУ лекцию. На лекции присутствовал С. С. Дмитриев, который описал ее в своем дневнике. Первое, что бросилось Дмитриеву в глаза, это то, что Е. Н. Городецкий страшно похудел. Он понимал опасность своего положения, поэтому нервничал. После лекции к нему пришло две записки. В одной был вопрос: согласен ли он с М. В. Нечкиной в том, что либерализм никогда не был прогрессивен в истории России. Е. Н. Городецкий ответил, что согласен. Второй вопрос носил явно провокационный характер: «Как быть с курсом ваших лекций, что нужно исправить в связи со вскрытием космополитических извращений?» Е. Н. Городецкий вынужден был идти по проверенному пути — соглашаться с критикой. «В моих лекциях, изданных в ВПШ, есть крупные ошибки. Я их подвергну критике. В настоящей лекции плохо, что не дана связь между русской культурой и развитием культуры других народов России», — ответил в духе самокритики лектор. В тот же день на закрытом партийном собрании исторического факультета была принята резолюция, в которой говорилось, что «наиболее ярким проявлением антипатриотической деятельности на истфаке является деятельность академика Минца и его группы (Минц, Разгон, Городецкий)».

Несколько иначе обстановку, сложившуюся вокруг Е. Н. Городецкого, описывал спустя много лет ученик Ефима Наумовича, тогда староста группы истфака МГУ В. С. Лельчук. Он вспоминал об одной из лекций историка:

Подойдя, как обычно, к кафедре, он повернулся лицом к аудитории, и мы впервые увидели на лацкане его пиджака значок лауреата Сталинской премии: человек открыто, с большим достоинством защищает свое кредо, отстаивает свои взгляды… по сей день я слышу те долгие дружные аплодисменты, которыми наш курс приветствовал Городецкого.

За эти аплодисменты деканат начал проверку курса, но все обошлось. Спустя много лет Лельчук узнал, что тогда «всю вину» взял на себя его сокурсник и секретарь партбюро К. Н. Тарновский.

Общая беда объединяла. В. С. Лельчук рассказывал, что в это же время был арестован отец Н. Я. Эйдельмана, в будущем известного историка. Когда студенты рассказали об этом Городецкому, тот призвал их поддержать своего товарища всеми силами. Несмотря на поддержку части студентов, Городецкий вынужден был прекратить чтение лекций по истории СССР. Вместо него к чтению приступил Л. Н. Бычков.

По результатам заседаний партийное собрание истфака приняло постановление, в котором просило ректорат отстранить от чтения лекций обвиненных в космополитизме преподавателей, в том числе Городецкого. Просьба была удовлетворена. За опального историка пыталась вступиться его ученица Л. М. Зак, которая написала статью в защиту своего учителя. Она выступила против его критиков, обвинив их в поверхностности и недобросовестности: «Эти люди даже не потрудились прочесть написанное Городецким». Все их обвинения, по ее мнению, были основаны на подтасовках. Более того, сам А. Л. Сидоров долгое время сотрудничал с И. И. Минцем, почему же он тогда не указал на его вредительскую деятельность? Но статья так и не была опубликована, поскольку было очевидно, что это не поможет. Кроме того, Л. М. Зак должна была защищать кандидатскую диссертацию, поэтому ввязываться в борьбу ей было опасно.

Не менее тяжелыми были проработки и в Высшей партийной школе. Там несколько дней проходило партийное собрание, посвященное борьбе с космополитами, на них Ефим Наумович стал центральной фигурой. С резкой критикой Городецкого выступил некто доцент Дацюк, который на предмет идеологического соответствия проанализировал его лекционные курсы, посвященные отечественной истории конца XIX — начала XX века. Дацюк обнаружил в них «вопиющие» ошибки. Он утверждал: «Городецкий изображает весь этот период нашей отечественной истории с антипатриотических позиций, изображает историю России в приниженном, а подчас прямо фальсифицированном виде». Даже предмет истории Городецкий понимает якобы извращенно, не так, как Сталин. Вместо анализа производительных сил показывает «историю царизма, царских министров». Но самое страшное заключается в том, что автор систематически стремится принизить русскую историю, подробно описывая негативные явления и лишь бегло упоминая прогрессивные. Непростительные ошибки совершены в освещении такой важной проблемы, как история национальных движений. Обвиняемый описывал лишь угнетение царизмом национальных окраин, не касаясь прогрессивных моментов пребывания народов в составе России: «Никакого показа идеи дружбы народов, важного тезиса, что русский народ был защитником и другом народов, населявших Россию». Такая позиция, по мнению Дацюка, была сугубо буржуазно-националистической (?!). Более того, Е. Н. Городецкий якобы принижал все русское, особенно культуру и экономическое развитие. Например, он утверждал, что Россия даже после отмены крепостного права стояла по производству хлеба ниже Алжира. Москву он изображал как большую деревню. Даже на парижской выставке, в изображении автора лекций, русским не нашлось чем похвастать, кроме павильона винной монополии. Дальше — хуже. Е. Н. Городецкий стремился умышленно «унизить ленинизм», поскольку не показал, что «центр мирового революционного движения переместился в Россию». Как космополит он «старается лишить рабочее движение его национальных истоков». Наконец, Е. Н. Городецкий всячески помогал И. И. Минцу в его преступной деятельности:

Мы видим, что Городецкий никогда не боролся против Минца в тех учреждениях, где проводился зажим научных кадров, торможение роста науки, осуществлялась эта отвратительная монополия. Городецкий смотрел не только равнодушно, но прямо участвовал в этом.

Более того, на лекции в Московской областной партийной школе он положительно отзывался о И. И. Минце.

Дацюк критиковал и других сотрудников кафедры истории СССР, в частности К. В. Базилевича. В конце, согласно ритуалу, Дацюк попенял самому себе за то, что не сумел целенаправленно вести борьбу против И. И. Минца и Е. Н. Городецкого. С Дацюком оказался солидарен Насырин, добавивший также, что Городецкий не показал влияние русской культуры на западную.

Огня добавил доцент Якунин. Он с гневом рассказал, как

Городецкий тормозил работу историков союзных республик. Он мешал разоблачению буржуазных националистов, не реагировал на сигналы об извращениях в разработке истории казахского народа. В результате этого появилась вредная книга «История Казахстана», целиком направленная против русского народа.

Наконец, очередь дошла и до самого Ефима Наумовича. Тот пытался опровергнуть все обвинения. Для этого был выбран, казалось бы, единственно верный путь: он сам обрушился с критикой на И. И. Минца. Е. Н. Городецкий вынужден был выступить против человека, которому, по сути, во многом был обязан своей профессиональной карьерой. На вопрос-требование А. Л. Сидорова об определении его отношения к И. И. Минцу Е. Н. Городецкий дал публичный ответ. Он утверждал, что давно боролся с космополитизмом И. И. Минца, но в то же время признал, что недостаточно критиковал Минца. С разбором его лекций Дацюком Городецкий не согласился категорически. Не показывал прогрессивных явлений? Это потому что на период выпало «две большие полосы реакции». «Я никуда от этого уйти не мог. Должен ли я был смягчить? Нет, не должен», — заявлял Е. Н. Городецкий. Да, действительно, русской культуре уделено мало места, но никакого принижения допущено не было. Более того, в подобных изданиях других авторов такого раздела не было вообще. Вот с промышленной выставкой в Париже действительно получилось не очень хорошо. Не показаны достижения науки? Это потому, что в российском обществе из‐за узкоклассовой политики царизма не было предпосылок для того, чтобы изобретения нашли должное применение. «Были вопиющие противоречия, которые могла преодолеть Октябрьская социалистическая революция». Извращается предмет исторической науки? Ничего подобного, в курсе много лекций, посвященных вопросам развития производительных сил. Городецкий подытожил: «Я хочу показать, какими методами критикует меня Дацюк, какие это нечестные, недопустимые в партийной практике методы». Он потребовал расследования деятельности Дацюка и защиты от его клеветы. Не вдаваясь в подробности, стоит отметить, что в ходе дискуссий в ВПШ отчетливо выделились две группы: тех, кто стремился ограничиться только повторением уже прозвучавшей критики, и тех, кто, как доцент Дацюк, хотели вывести критику на новый уровень, предъявить новые, еще более серьезные обвинения.

Итоги собрания были подведены в газете ВПШ «Сталинец», которая добавила в повествование драматизма. В издании подчеркивалось, что члены кафедр были до глубины души возмущены деятельностью Минца и его приспешников, среди которых оказался и сотрудник ВПШ Е. Н. Городецкий, который отказался признавать свою вину.

Ефим Наумович попытался продолжить сопротивление. 29 марта он отправил письмо в партийный комитет ВПШ. В нем он стремился отвести от себя обвинения. Касаясь своего выступления в Московской областной партийной школе, он подчеркивал:

Ни одного слова в защиту И. И. Минца ни в этом, ни в каком-либо другом выступлении никогда сказано не было. Напротив, в своем выступлении в Областной школе я говорил о вредной монополии Минца. Я утверждал, что Минц ориентировался на отсталых слушателей и читателей.

Он обвинял доцента Дацюка в клевете и требовал для него партийного взыскания.

В ответ на письмо партийный комитет ВПШ сформировал комиссию для проверки заявления Городецкого. Выводы комиссии звучали как приговор. Как сообщалось в заключении, проверка лекционных курсов историка показала, что им было сделано чрезвычайно много ошибок.

1. …Совсем отсутствует указание на то, что в конце XIX и начале XX в. центр революционного движения пролетариата переместился в Россию… 2. Ленинизм в ряде случаев показывается… не как высшее достижение… а как национально ограниченное, чисто русское движение… 3. …Крайне неполно освещается… II съезд РСДРП… 4. Целые разделы… представляют собой не историю народов СССР, а историю самодержавия… 5. Не показаны протесты рабочих против антиеврейских погромов… 6. Русская культура представляется неполно… 7. Неправильно освещает экономику России в послереформенный период, изображая Россию как страну, абсолютно отсталую во всех отношениях…

На основе выводов комиссии 6 мая партийный комитет постановил, что критика в адрес Е. Н. Городецкого является абсолютно оправданной, а его поведение расценили как «попытку противодействовать справедливой критике». С такими идеологическими ошибками преподавать в партийной школе было нельзя. Его отстранили от чтения лекций. Становилось очевидным, что сопротивление бесполезно.

Последней попыткой Городецкого защититься было письмо на имя Г. М. Маленкова. Скорее всего, ему никто не ответил, потому что в июне он написал еще одно письмо, уже на имя Д. Т. Шепилова, где просил обратить внимание на его положение. Но и на это письмо ответа он не получил.

24–29 марта в Институте истории прошли заседания ученого совета, посвященные борьбе с космополитизмом. Критика И. И. Минца заняла на них одно из центральных мест, Минца не порицал только ленивый. На этих заседаниях Сидоров вновь подчеркнул роль И. И. Минца в «распространении» космополитизма в советской историографии: «На мой взгляд, во главе космополитизма в области исторической науки стояли академик Минц, профессор Разгон и его группа…» Он связал деятельность И. И. Минца с наследием уже разгромленной «школы М. Н. Покровского». Именно М. Н. Покровский и И. И. Минц «реабилитировали немцев в русской исторической науке, закрепив приоритет последовательного космополитизма, пресмыкавшегося перед иностранными учеными». И. И. Минц был обвинен в том, что сплотил вокруг себя группу единомышленников и учеников, которые монополизировали изучение и преподавание советской истории, превратив своего учителя в «непогрешимый авторитет в вопросах советской истории».

Результатом такой активности, — утверждал А. Л. Сидоров, — была полная бездеятельность в многочисленных учреждениях и бесплодие в научной работе… за 25 лет своей научной деятельности он не создал ни одной монографии.

Фактически И. И. Минца обвинили в целенаправленном саботаже. Он был объявлен основоположником фактографического подхода к изучению советской истории, что рассматривалось как отход от принципов партийности, как «буржуазный объективизм». Возмущение А. Л. Сидорова вызвала и работа И. И. Минца во главе секретариата по истории Гражданской войны. По его словам, И. И. Минц всячески стремился принизить победу советского народа над иностранными интервентами, утверждая, что причиной их ухода было давление международного пролетариата. Очевидно, что эта мысль полностью соответствовала интернационалистской коммунистической идеологии, господствовавшей еще совсем недавно, но теперь она представлялась «принижением заслуг советского народа».

Совместно с Д. А. Чугаевым А. Л. Сидоров подготовил для журнала «Большевик» итоговую статью о кампании борьбы с «космополитизмом». И. И. Минцу была посвящена львиная доля статьи. В ней повторялись все прозвучавшие на заседаниях обвинения. Утверждалось, что

антипатриотическая группа И. Минца подвизалась в области истории СССР, стремясь в своих работах принизить историческую роль великого русского народа, русского рабочего класса в мировой истории и в строительстве социализма, принизить историческое значение советского государства и советского социалистического строя для судеб народов всех стран.

И. И. Минц якобы сознательно искажал советскую историю: показывал Октябрьское восстание как стихийное, а не проводимое под чутким руководством партии большевиков; замалчивал международное значение Октябрьской революции; игнорировал разработку проблем социалистического строительства и развития советской культуры; «в истории Гражданской войны он смазывал решающее значение советского патриотизма, воспитанного партией Ленина — Сталина»; затушевывал героическую борьбу советского народа против интервентов в годы Гражданской войны. И вообще: «Вся концепция истории Гражданской войны в лекциях И. Минца решительным образом расходится с „Кратким курсом истории ВКП(б)“». Он выпячивал роль своих учеников в развитии советской исторической науки, забывая, что главными ее корифеями были и остаются Ленин и Сталин. Еще в 1920‐е годы он раболепствовал перед немецкими историками и протаскивал троцкистские взгляды. «Своей деятельностью в Комиссии по истории гражданской войны и в высших учебных заведениях И. Минц нанес большой ущерб нашей исторической науке», — утверждалось в статье. По неизвестным причинам статья так и не увидела свет. Возможно, потому, что кампании проходили столь стремительно, что актуальные еще вчера информация и оценки слишком быстро устаревали.

А. М. Некрич писал: «Сидоров, несомненно, был незаурядной личностью, но жажда власти одержала в нем в конечном итоге верх над профессиональными интересами ученого». Сидоров потеснил и влиятельнейшего академика Б. Д. Грекова. В 1950 году он возглавил комиссию по проверке Института истории, долгое время руководимого Б. Д. Грековым. Заключение было негативным. В работе института было обнаружено множество идеологических и кадровых ошибок. Вскоре А. Л. Сидоров сменил Б. Д. Грекова на посту директора института.

И. И. Минц лишился всех руководящих постов, в качестве ссылки его назначили заведующим кафедрой в Московском государственном педагогическом институте. И. М. Разгона отправили в Томск, где он укоренился и создал собственную школу. Несмотря на проработки, Е. Н. Городецкий остался на историческом факультете МГУ, но долгое время его работы не печатались. Почему его не выслали в какой-нибудь провинциальный вуз, можно только гадать. Возможно, причиной было то, что он все-таки не фигурировал как непосредственный участник «группы Минца», а только «покрывал» ее. Может быть, сыграла роль и его активная защита. Но скорее всего были и другие причины.

А. Л. Сидоров стал заведующим кафедрой истории СССР МГУ, в 1953 году он был назначен директором Института истории АН СССР. Впрочем, на выборах в члены-корреспонденты АН СССР его провалили, несмотря на выделенную специально для него вакансию: в научном сообществе признавался не только язык власти, но был и свой гамбургский счет. Ю. А. Поляков в своих воспоминаниях много лет спустя приоткрыл завесу тайны над этим эпизодом:

Сидоров был дружно провален, но по Институту и Отделению истории прошел слух: Минц голосовал за Сидорова и показывал ему свой бюллетень. Большинство возмущались. Много лет спустя Минц открыл мне тайну. «Мы тогда, — рассказывал он, — действовали дружно, слаженно. Голосовали 9 человек… Руководил В. П. Волгин. Все доверяли друг другу. Мы собрались у Волгина, обсудили кандидатуры. Дружно решили: Сидорова не избирать. Я потом доверительно спросил у Вячеслава Петровича: можно я проголосую „за“? Мой голос не решал дела, а в моем трудном положении важно было показать, что я не враг ему. Волгин, еще раз подсчитав голоса, согласился. Я действительно показал Сидорову свой бюллетень, а счетная комиссия показала Аркадию кукиш».

Сам Сидоров считал, что именно Минц — главная причина его неудач на выборах: «…Я на всю жизнь приобрел врага, который использовал все возможности, чтобы захлопнуть передо мной двери в Академию наук». До кончины Сидорова в 1966 году отношения между двумя историками были напряженными. Сидоров сумел на время оттеснить Минца от академического олимпа, но сам туда забраться так и не смог.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ДИСКУССИИ ПОЗДНЕГО СТАЛИНИЗМА

ЯЗЫКОВЕДЧЕСКАЯ ДИСКУССИЯ 1950 ГОДА

Помимо идеологических кампаний, приметой послевоенного времени стали публичные дискуссии. Самые громкие — языковедческая и дискуссия по вопросам политэкономии. Зачастую дискуссии трудно отличить от масштабных идеологических кампаний, поскольку власть точно так же использовала их как инструмент идеологической мобилизации и контроля. Однако дискуссии не обладали столь широким радиусом действия как идеологические кампании и касались в первую очередь научных или околонаучных вопросов. В ходе дискуссий формально сохранялись такие атрибуты академической жизни, как открытость и дискуссионность, использование научной терминологии, привлечение широких слоев научной общественности. Кроме того, в дискуссиях был заметно ниже «идеологический градус». В остальном они имели схожие с кампаниями форму и структуру, что обусловливалось, видимо, тем, что их сценарии генерировались одними и теми же органами, выработавшими эффективные методы идеологической мобилизации.

В 1950 году научный мир буквально сотрясла дискуссия по языкознанию, направленная против учения о языке академика Н. Я. Марра. «Новое учение о языке», «яфетическое языкознание», разрабатывавшееся Н. Я. Марром еще в дореволюционное время, утвердилось в 1920‐е годы на волне пафоса революционных преобразований в советском обществе. Популярности новому учению добавляли и агрессивные призывы его адептов к уничтожению «буржуазной» науки. Если в среде лингвистов построения Марра часто вызывали серьезные возражения и даже скепсис, хотя и привлекали многих молодых исследователей, то археологи, философы, фольклористы видели в них эффективный инструмент решения научных проблем. С конца 1920‐х годов учение Марра стало не только поощряться, но и навязываться репрессивными методами.

Основные положения теории марризма следующие. Во-первых, все языки возникли независимо друг от друга, но развиваются по единым законам путем смешения и скрещивания. Во-вторых, роль миграций в этнокультурном развитии нивелировалась. В-третьих, постулировалась классовая (а не этническая) сущность языка, который рассматривался как надстроечное явление, меняющееся при революционном изменении базиса. В-четвертых, языковое развитие происходит не в направлении выделения новых языков, а наоборот, к формированию единого. Это позволяло предположить, что в недалеком будущем появится новый мировой язык. Естественно, язык коммунистического общества.

Особенностью учения Марра было то, что из‐за расплывчатости его можно было использовать в различных идеологических контекстах. В 1920‐е годы оно было востребовано из‐за своего интернационализма, революционного пафоса и материализма. Из него делались далеко идущие антиколониальные выводы. В 1930‐е годы гипертрофированная автохтонность служила обоснованием идеологии «построения социализма в отдельно взятой стране». Кроме того, учение Марра расценивалось как противовес миграционной индоевропейской теории, положенной нацистами в основу своей экспансионистской геополитической модели. Особенно важным было то, что при помощи яфетической теории можно было доказать автохтонность славян в Европе, что разрушало нацистские построения об их пришлости и недоразвитости.

Накануне Второй мировой войны этногенетические исследования приобрели у советских историков и лингвистов особый размах. Это было связано с рядом причин. Во-первых, с перестройкой всей советской исторической науки с середины 1930‐х годов и необходимостью формирования новой концепции исторического пути народов СССР. Во-вторых, как ответ на этногенетические теории германских историков (школа Г. Коссинны), отводивших славянам ничтожную роль в мировом историческом процессе.

Советские историки, особенно в годы войны, доказывали исконность славянского населения в Европе, приводили аргументы в пользу высокого уровня его развития. Популярностью пользовалась идея о происхождении славян от скифов в результате непрерывного развития и перехода на новую этноязыковую стадию. В годы войны и в особенности в послевоенное время советские историки активно «ославянивали» древние народы и археологические культуры Европы, стремясь доказать особую роль славян в истории. Впрочем, уже в это время многие специалисты ставили под сомнение некоторые постулаты марризма. В частности, А. Д. Удальцов критиковал огульное отрицание роли миграций в истории. Надо признать, что в этногенетических исследованиях методология играла вторичную роль, подчиняясь идеологии советского патриотизма. Историки часто комбинировали идеи марризма и миграционные концепции.

Таким образом, марризм являлся чрезвычайно действенным инструментом в идеологическом обосновании особой исторической миссии славянства и народов СССР. Его теоретико-методологические основы позволяли перекроить ментальную историческую карту Европы, идеологически освоив ее пространства для советской (коммунистической) экспансии, и подогнать прошлое под идеологию советского патриотизма.

Тем сложнее объяснить причину разгрома марризма в 1950 году. Исследователи сходятся на том, что марризм, с его интернационализмом, национальным нигилизмом и классовостью, уже не отвечал новой советской патриотической идеологии. В марровской теории слишком акцентировалась классовая сущность языка. Подчеркивалось кардинальное различие языков социальных классов. В послевоенное время наметился курс на построение «общенародного» государства, лозунги классовой борьбы во внутренней политике звучали все глуше. На первый план выдвигались идеи, способные консолидировать советских граждан.

Возможно, определенную роль играли и внешнеполитические факторы. Победа коммунистической партии в Китае превратила эту страну в важнейшего союзника СССР. В марровской теории китайский язык представлял собой низшую стадию развития. Существуют свидетельства, что китайские студенты, приезжавшие в Советский Союз для получения образования, отказывались из‐за этого изучать советское (марровское) языковедение.

Все же необходимо подчеркнуть, что марризм, в силу его концептуальной эластичности, вполне мог соответствовать и новым идеологическим запросам. Историки приспособились корректировать наиболее одиозные стороны этого учения. Таким образом, марризм менялся эволюционным путем, поэтому шумный разгром этой теории нельзя объяснить только объективными причинами.

В ряду причин называется и субъективный фактор в лице Сталина. Вождь любил периодически подтверждать свой статус главного теоретика. Поэтому во многом появление статей Сталина против марризма носило спонтанный характер и обусловливалось его личными амбициями.

Дискуссия началась со статьи грузинского лингвиста А. Чикобавы, опубликованной 9 мая 1950 года в «Правде». В ней критиковались основные положения марристского учения. Газета объявила открытую дискуссию. Большинство приславших свои статьи высказались в поддержку марризма. Программную статью опубликовал последовательный маррист академик И. И. Мещанинов. Марристы и их противники были уверены в поддержке Сталина.

20 июня 1950 года, неожиданно для участников разгоревшейся дискуссии, «Правда» опубликовала статью Сталина «Относительно марксизма в языкознании». Лингвист С. Б. Бернштейн записал в своем дневнике:

Публикация статьи Сталина была полной неожиданностью не только для нас, но и для руководящих работников высших партийных инстанций. Многие марристы находятся в состоянии шока.

Основные идеи статьи были следующими. Во-первых, отрицалось положение о том, что язык является надстройкой над базисом, а следовательно, должен радикально трансформироваться с изменением социально-экономического строя. Во-вторых, из первого положения вытекало следующее: если язык не является частью надстройки, значит, язык нельзя считать классовым явлением. Сталин подчеркивал, что для государства, вне зависимости от господствующего строя, требуется единый национальный язык. Он утверждал, что язык является наследием истории многих поколений. Таким образом, постулировались созвучные поздней сталинской идеологии идеи преемственности и единства, а не революционного разрушения и преобразования.

О характерных признаках языка Сталин говорил достаточно расплывчато. Он признавал тесную связь языка и общества (язык — общественное явление, он является средством общения). По его мнению, фундаментом языка является грамматический строй и его основной словарный фонд, при этом подчеркивается, что грамматика и основной словарный фонд имеют большую устойчивость и сопротивляются насильственной ассимиляции. Языковое развитие происходит путем появления новых слов и включения их в имеющийся фонд, а не радикальной отменой имеющегося фонда.

Марксизм считает, что переход языка от старого качества к новому происходит не путем взрыва, не путем уничтожения существующего языка и создания нового, а путем постепенного накопления элементов нового качества, следовательно, путем постепенного отмирания элементов старого качества, —

утверждал живой классик марксизма. Исходя из этого, Сталин подчеркивал, что языковеды должны обратить внимание на внутреннее развитие языка, а не увлекаться теорией скрещиваний. Наконец, в заключение Сталин признавал правильность широкого обсуждения вопросов языкознания и выступал за ликвидацию «аракчеевского режима», монополии марристов в языкознании.

После появления статьи Сталина стало ясно, что дискуссия как таковая закрыта. Теперь нужны только уточнения некоторых позиций. Они последовали в форме ответов на вопросы со стороны молодых наблюдателей за дискуссией. Это поддерживало видимость демократизма обсуждения, когда важнейшие вопросы обсуждались не только маститыми лингвистами, а также подчеркивало будущую роль молодых в утверждении сталинского понимания теории языка. 29 июня в «Правде» появилась сталинская заметка «К некоторым вопросам языкознания. Ответ товарищу Е. Крашенинниковой». 4 июля начал публиковаться своеобразный цикл «Ответ товарищам». Последовал ответ «Товарищу Санжееву». Рассуждая о роли диалектов, Сталин обронил фразу, ставшую настоящей головной болью для историков и археологов:

…Некоторые местные диалекты в процессе образования наций могут лечь в основу национальных языков и развиться в самостоятельные национальные языки. Так было, например, с курско-орловским диалектом (курско-орловская «речь») русского языка, который лег в основу русского национального языка. То же самое нужно сказать о полтавско-киевском диалекте украинского языка, который лег в основу украинского национального языка.

Особое значение имел ответ студенту Мурманского учительского института А. Холопову. В своем письме тот обратил внимание, что на XVI съезде Сталин говорил, что при социализме все языки сольются в единый язык. Такое заявление противоречило тому, что теперь вождь отрицал возможность скрещивания языков. Недоумение автора письма Сталин развеял тем, что призвал отказаться от талмудизма и начетничества, а рассматривать все цитаты в контексте времени. «Марксизм не признает неизменных выводов и формул, обязательных для всех эпох и периодов. Марксизм является врагом всякого догматизма», — этим заканчивался ответ. Фактически здесь подводилась черта под перестройкой советской идеологической системы. Многие положения новой идеологической политики серьезно противоречили даже предвоенным и военным годам, не говоря уже о 1930‐х и тем более 1920‐х годах. Теперь это противоречие снималось «диалектически»: правильно то, что полезно здесь и сейчас.

В ПОИСКАХ КУРСКО-ОРЛОВСКОГО ДИАЛЕКТА ДРЕВНЕРУССКОЙ НАРОДНОСТИ

Выше указывалось, что фраза Сталина о курско-орловском и полтавско-киевском диалектах, ставших якобы основой русского и украинского языков, поставила перед языковедами и археологами непростую задачу обосновать на конкретном материале это положение. В условиях сталинской системы автор наиболее «изящного» и «фундаментального» доказательства мог смело претендовать на лидерскую позицию в исторической науке.

После антикосмополитической кампании и разгрома марризма старые археологические авторитеты утратили свое былое положение: одни были раскритикованы за «объективизм» или «космополитизм», другие — за марристские ошибки. Из звезд первой величины оставался относительно молодой Б. А. Рыбаков. По воспоминаниям московского археолога М. Г. Рабиновича, после войны Б. А. Рыбаков «был в расцвете своего таланта… Молодой еще, энергичный и обаятельный, он был общим любимцем». Для лидерства у него было все. В первую очередь — Сталинская премия, присужденная за классическую работу «Ремесло Древней Руси». Рыбакова поддерживал Б. Д. Греков. Недоставало только одного: академического звания и крупного руководящего поста. В сложившихся условиях именно Рыбаков наиболее активно начал разрабатывать схему генезиса древнерусской народности с учетом итогов языковедческой дискуссии.

Проблема древнерусской народности традиционно вызывала острый интерес в среде советских историков. Но именно языковедческая дискуссия сыграла определяющую роль в интенсификации исследований в этом направлении. Фоном для изучения древнерусской народности оказался надвигавшийся в 1954 году 300-летний юбилей «воссоединения» Украины с Россией. Поэтому легитимация термина «древнерусская народность», ставшей колыбелью русских, украинцев и белорусов, приобретало мощное политическое звучание.

Первоначально инициативу хотел захватить ленинградский историк В. В. Мавродин. Причем именно он впервые применил термин «народность». Его статья «Основные этапы этнического развития русского народа» появилась в 1940 году, еще до языковедческой дискуссии, и являлась частью другой дискуссии — о периодизации русской истории. Новая дискуссия также могла укрепить пошатнувшееся после идеологических кампаний конца 1940‐х годов положение историка, когда он вынужден был покинуть пост декана исторического факультета ЛГУ. Мавродин подготовил доклад, который первоначально был представлен 11 ноября 1950 года на заседании кафедры истории СССР исторического факультета ЛГУ. 1–2 февраля 1951 года он выступил с чуть скорректированным докладом на заседании сектора истории СССР до XIX века Института истории. Во встрече участвовали не только сотрудники сектора, но и приглашенные лингвисты. Основные идеи докладчика заключались в следующем. Он относил появление древнерусской народности к VIII–IX векам и связывал с распадом первобытно-общинного строя и развитием феодальных отношений. Данные процессы привели к образованию древнерусского государства с общим государственным языком. С конца XI — начала XII века в условиях феодальной раздробленности начался «государственный» распад древнерусской народности, решающую роль в котором сыграло татаро-монгольское нашествие. Развитие производительных сил на северо-востоке и северо-западе Руси, наблюдавшееся в XIV–XV веках, привело к формированию централизованного государства, ставшего основой великорусской народности. Мавродин подчеркивал качественное отличие великорусской народности, обусловленное более высоким уровнем развития производительных сил, от древнерусской.

Касаясь вопроса о языке, ученый нарисовал следующую схему:

Образование русской народности происходило на древней территории кривичей, ильменских словен, вятичей и северян. Ведущая роль в формировании великорусской речи принадлежала среднерусским диалектам, хотя определенную роль сыграли также диалекты северорусские и диалекты населения северской земли, близкие к южнорусским и среднерусским диалектам.

Основой новой народности признавались в первую очередь носители среднерусских диалектов. Это прямо противоречило сталинским рассуждениям о курско-орловском диалекте.

В заключение была высказана мысль о том, что русская нация (которая рассматривалась как следующая ступень после народности) сформировалась к XVII веку. «С образованием национального рынка русская народность развилась в русскую нацию, а язык русской народности, в основу которого лег курско-орловский диалект, — в национальный русский язык», — утверждал Мавродин. Таким образом, ученый попытался развести тезисы о среднерусских диалектах как основы великорусской народности и курско-орловский диалект (который относится к южнорусским) как фундамент русской нации. Но попытка внести собственные суждения в проблему и одновременно примирить их с новыми «открытиями» Сталина оказалась неудачной.

Концепция докладчика вызвала шквал критики. Многие положения были признаны гипотетическими и малоубедительными. По мнению А. А. Новосельского, Г. Д. Санжеева, А. А. Зимина, В. Т. Пашуто, Мавродин не учитывал, что «народность должна характеризоваться элементами той же самой общности, которая определяет нацию». Посыл очевиден: нельзя разбивать характерные признаки древнерусской, великорусской народностей и русской нации, как это сделал Мавродин. Возможно, учитывалось, что тем самым под сомнение ставится континуитет русского этноса. Все же выступавшие подчеркивали преждевременность признания древнерусской народности сформировавшейся целостной общностью. В. Т. Пашуто выступил против тезиса о развитии великорусской народности и языка в результате распада древнерусской народности. По его мнению,

развитие русского языка и русского народа… продолжалось непрерывно со времени Киевской Руси, поэтому нельзя противопоставлять древнерусскую народность великорусской народности. Великорусская народность представляет собой определенный этап развития древнерусской народности.

Неприятие вызвала и точка зрения докладчика о том, что нация сложилась к XVII веку на основе национального рынка. Н. В. Устюгов и Н. И. Павленко указали на неверную постановку вопроса, подчеркнув, что процесс складывания всероссийского рынка в XVII веке только начался и растянулся на столетия. Н. В. Устюгов упрекнул Мавродина в выпячивании исключительно экономических факторов и забвении духовных.

В вопросе о среднерусских диалектах как основе русского национального языка на сторону Мавродина встал М. Н. Тихомиров и известный советский лингвист В. Н. Смирнов. Последний утверждал, что в создании языка русской народности «ведущую роль сыграли говоры владимиро-суздальские». Лингвист П. С. Кузнецов указывал на сложносоставной процесс развития московского диалекта, вобравшего в себя черты северных, среднерусских и южных диалектов.

Специально обсуждалась проблема курско-орловского диалекта. По мнению лингвиста Г. Д. Санжеева, В. Н. Сидорова и ряда других участников, под ним необходимо понимать южнорусские диалекты вообще, а не только говоры Курска и Орла.

Подводя итоги заседания, Мавродин согласился пересмотреть свое видение степени сплоченности древнерусской народности, но категорически отверг мнение о сохранении народности после распада Киевской Руси.

Итак, схема развития русской нации, нарисованная Мавродиным, не нашла серьезной поддержки. Вероятно, причинами тому были не только ее концептуальные слабости, но и конкуренция со стороны московских историков, не желавших уступать лидерство в сверхактуальной проблематике. Именно тогда начинает стремительно выдвигаться Б. А. Рыбаков. На совещании, посвященном этногенетическим исследованиям, 1 ноября 1951 года он выступил с докладом «Об образовании киево-русского народа». Впрочем, при публикации неуклюжее название было скорректировано.

19 июня 1952 года на ученом совете Института истории материальной культуры АН СССР прозвучал доклад Рыбакова «Проблема образования древнерусской народности в свете трудов товарища И. В. Сталина». Работа была написана с учетом дискуссии по докладу Мавродина. В частности, докладчик практически в самом начале подчеркнул, что между «народностью» и «нацией» есть известное сходство, хотя нация и устойчивее.

Рыбаков указывал, что уже венеды представляли собой вполне оформившееся единство. С венедами была связана черняховская культура II–V веков. Более того, докладчик прямо указывал, что венеды были объединены в племенной союз, носивший общее имя «поляне». Таким образом, уже тогда можно было наблюдать процесс вызревания древнерусской народности. Впрочем, завершиться процессу мешало неспокойное время. Большое внимание докладчик уделил локализации территории Руси в узком смысле, разместив ее от Киева до Курска. Здесь должно было находиться ядро древнерусской народности. Появление Курска (а не простое указание Киевской, Черниговской и Переяславской земель как региона локализации), видимо, не случайно и связано с поиском курско-орловского диалекта.

Рыбаков брал за основу схему Сталина, указывавшего, что родовые языки перешли в племенные, затем в народные, а от народных в национальные. Следовательно, этногенетическое развитие русской нации проходило по линии «род — племя — народность — нация». Для насыщения схемы конкретным материалом историк, учитывая скудость имеющихся сведений, применил ретроспективный анализ. Он подчеркивал, что древнерусская народность, несомненно, уже существовала в X–XI веках. По его мнению, она окончательно сформировалась в IX веке, что совпадало с появлением государства.

Основой древнерусских племен он считал племя «рос», входившее в антский союз и концентрировавшееся вокруг реки Роси. На смену племени приходит русский племенной союз, включавший антские племена руссов и северян и существовавший в VI–VII веках.

Русский племенной союз был длительным и прочным образованием, создавшим свою общую с незначительными оттенками культуру на пространстве от Киева до Воронежа, выполнявшим важную функцию обороны от кочевников и не менее важную функцию первичного собрания восточнославянских племен.

Наконец, племенной союз в VI–VII веках на территории от Киева до Курска начинает эволюционировать в сторону народности. Рыбаков подчеркивал, что указанный ареал распространения русского племенного союза совпадает с локализацией курско-орловского и киевско-полтавского диалектов. Отвечая на вопросы слушателей, Рыбаков уточнил ряд положений своего доклада. В частности, он связал распространение курско-орловского диалекта с ареалом височных колец.

Лингвист и историк А. И. Попов поддержал идею Рыбакова о связи между названием реки Рось и племенным наименованием русь, хотя и не принял связки «анты — венеды». Киевский археолог М. К. Каргер признал направление рассуждений докладчика правильным. Горячую поддержку положения Рыбакова нашли у лингвиста И. Н. Гозалишвили. А вот лингвист Р. И. Аванесов очень осторожно признал гипотетическую возможность трансформации «рос» в «рус». Более того, он предостерег от увлечений поиском курско-орловского диалекта: «Я должен сказать, что тут с вашими соображениями, пожалуй, согласиться трудно, но они выходят за пределы вашей специальности и тех возможностей, которые в вашем материале есть». Он подчеркнул, что тогда еще рано было говорить о предпосылках появления русского и украинского языков, о чем пришлось бы говорить в случае обнаружения курско-орловского и киевско-полтавского диалектов в глубокой древности.

Отвечая Р. И. Аванесову, Рыбаков заявил, что его неверно поняли и что, говоря о диалектах, он имел в виду следующее:

Моя мысль заключается в том, что богатое историческое прошлое этой территории обусловило богатство языка, и в дальнейшем, когда древнерусская народность распалась на части, когда в каждой из этих частей оказалась какая-то доля этой древнерусской земли, именно эта доля древнерусской земли и повлияла на создание языка.

Таким образом, выступавший переместил проблему с поиска собственно диалектов на изучение их предыстории.

Несмотря на ряд замечаний, видно, что предложенный доклад был встречен хорошо. Рыбаков грамотно расставил акценты, тесно переплетая интересные наблюдения, выведенные из фактического материала, гипотезы и аксиоматические идеи Сталина.

Через некоторое время доклад был опубликован в виде статьи в журнале «Вопросы истории». Наиболее развернуто описанные положения были представлены в статье 1953 года, опубликованной в «Советской археологии». Символично, что номер открывало сообщение о смерти вождя. В публикации в более развернутом виде, с учетом новых идей и находок, обосновывались те же положения. Теперь Рыбаков доказывал существование «курско-орловского сектора славянства», рассматривая его как восточную часть Русской земли V–VII веков.

Смерть Сталина избавила археологов и лингвистов от необходимости обосновывать его «гениальные» откровения. Но, любопытно отметить, что в дальнейшем положения, прописанные Рыбаковым на основе сталинской этногенетической теории, практически полностью вошли в фундаментальные «Очерки истории СССР», представлявшие собой ориентир для советской исторической науки. Это еще один пример того, что концепции, рожденные в годы идеологических кампаний и дискуссий, прочно вошли в советский исторический нарратив.

КАК КРЫМ БЫЛ ПРИСОЕДИНЕН К ДРЕВНЕРУССКОЙ ИСТОРИИ

Полуостров Крым, издавна бывший перекрестком цивилизаций, неоднократно становился ареной борьбы не только между армиями и дипломатами, но и между учеными-историками, ломавшими перья, отстаивая претензии народов и великих держав на владение этой территорией. В перипетиях запутанного прошлого Крыма всегда можно было найти зацепку для доказательства исторических прав на него. Так, в годы Второй мировой войны немецкие нацисты обосновывали свои претензии на полуостров тем, что здесь некогда проживали готы, являвшиеся представителями германских племен. Их усилиями была создана Крымская Готия. В планах Гитлера после победы над СССР предполагалось заселить Крым немцами из Южного Тироля, Палестины, Заднестровья. На этой земле должна была появиться колония Готенленд.

Когда немецкие войска пришли в Крым, оккупационная газета «Голос Крыма» печатала материалы, в которых доказывалось, что Крым — исконно немецкая земля, поскольку здесь на протяжении тысячелетия существовало Готское государство.

Естественно, что перед советскими историками, задачей которых было разоблачение фашистских фальсификаций, в военные и послевоенные годы стояла цель опровергнуть эти утверждения. История Крыма объявлялась важным участком «исторического фронта».

Проблема заключалась в том, что советская историческая наука немало потрудилась, чтобы показать важнейшую роль готов в истории Крыма. Так, в 1932 году из печати вышел «Готский сборник», подготовленный готской группой ГАИМК — ведущего научно-исследовательского учреждения СССР в области изучения древней истории. В нем подтверждалось широкое присутствие готов на полуострове, а также подчеркивалась их роль в развитии всего Причерноморского региона. Правда, во второй половине 1930‐х готская группа была закрыта.

Был и еще один нюанс. При описании присоединения Крыма в довоенной советской историографии обязательно акцентировалось, что царская власть разрушила самобытную крымско-татарскую культуру. Но вскоре, в связи с поворотом накануне войны национальной политики в сторону идеологии «дружбы народов» и обоснованию особой роли русского народа как первого среди равных в СССР, такие пассажи стали неуместны.

После победы СССР в Великой Отечественной войне политизация крымского вопроса никуда не исчезла и даже приобрела гипертрофированные формы. На исследования истории Крыма были выделены немалые деньги, на которые, в частности, организовали Тавро-скифскую экспедицию. Ее целью объявлялось доказательство высокого развития коренных народов Крыма, в первую очередь скифов, которых противопоставляли пришлым готам.

В этноисторических исследованиях в первые послевоенные годы безраздельно господствовало учение Н. Я. Марра, сутью которого являлось утверждение, что этносы, их язык и культура развиваются автохтонно, путем скачка от одной этносоциальной стадии к другой. Марром отрицались миграции и культурно-языковое влияние народов друг на друга, поэтому, с этой точки зрения, народы Крыма не могли быть пришлыми. Марризм позволял сформулировать стройную и внутренне непротиворечивую (хотя и созданную при помощи превратного толкования известных фактов) схему крымской истории. В упрощенной форме ее сутью являлось утверждение, что древнее население Крыма (в том числе скифы) были предками славян.

Постепенно на передний план в создании новой концепции вышел крымский археолог П. Н. Шульц, имевший немецкие корни. Он разработал антиготскую в сущности теорию, основой которой была схема, доказывавшая существование скифской государственности вплоть до вторжения гуннов в Причерноморье в конце IV века. Получалось, что никакого готского периода в истории Крыма просто не было. Так происходило постепенное выдавливание упоминания готов из научно-исторических исследований. Все это проходило под лозунгом борьбы с фашистскими фальсификациями прошлого народов СССР.

В 1949 году, когда в советской науке и культуре шла борьба с «безродным космополитизмом», патриотическая риторика в освещении истории Крыма особенно пришлась ко двору. На заседании Института истории материальной культуры им. Н. Я. Марра 29 марта 1949 года, посвященном борьбе с космополитами, П. Н. Шульц громил «фальсификаторов» крымской истории, отдавших полуостров иностранцам. «Крым — солнечная здравница Советского Союза — один из богатейших исторических заповедников нашей страны распродавался космополитами разного толка оптом и в розницу и римским оккупантам, и готам, и генуэзцам, и татарам, и туркам, и немцам», — возмущался археолог. Естественно, что крымская земля должна была представляться исконно славянской.

Но серьезные коррективы в «бои за историю» Крыма внесла языковедческая дискуссия 1950 года. В ее ходе И. В. Сталин выступил с серией публикаций, в которых опровергал все теоретические построения Марра. В среде археологов и специалистов по древней истории это привело к радикальной ревизии уже вышедших из печати исследований. Теперь от ученых требовалось пересмотреть стройную схему превращения древнего населения Крыма в славян. П. Н. Шульц оказался под ударом из‐за своих марристских теорий, хотя и не потерял своего влияния, продолжая считаться ведущим крымским археологом.

Осенью 1951 года в отдел науки при ЦК пришла записка секретаря Крымского обкома ВКП(б) П. И. Титова, посвященная «извращениям в освещении истории Крыма». Ясно, что вмешательство местного партфункционера в сложные научные проблемы было обусловлено не интересом к прошлому. Вероятнее всего, он хотел этим вопросом привлечь к себе внимание начальства в Москве, что послужило бы хорошим карьерным трамплином в будущем. И надо сказать, ему это удалось. В записке указывалось, что «во многих исторических работах, особенно опубликованных в период до Великой Отечественной войны, имеет место идеализация татаро-турецкого периода в истории Крыма, неправильная оценка присоединения Крыма к России, которое рассматривается как сплошное зло для исторических судеб населения Крыма… В исторической литературе до сих пор не разоблачена созданная буржуазными германскими историками антинаучная „теория“ о крымских готах — предках современных германцев». Итак, «готская» проблема оказалась дополнена и даже отодвинута на второй план еще и «крымско-татарским» вопросом. Очевидно, что это стало следствием депортации крымских татар в 1944 году и необходимости исторически обосновать их выселение из Крыма и даже вытравить историческую память о них.

По факту присланной записки было дано поручение отнюдь не рядовым сотрудникам отдела Ю. А. Жданову и А. М. Митину, которые представили свои соображения на этот счет. Их записка на имя М. А. Суслова датирована 19 января 1952 года. В ней они описали выявленные факты непатриотичного освещения истории Крыма и предлагали опубликовать специальную статью о задачах разработки истории Крыма в главном историческом журнале «Вопросы истории».

Отдел науки инициировал публикацию в «Вопросах истории» статьи крымских историков Е. В. Веймарна и С. Ф. Стржелецкого. Необходимо учитывать и то, что под предлогом борьбы с марризмом и извращениями истории Крыма авторы статьи лично для себя ставили далекоидущие цели подвинуть П. Н. Шульца и тем самым занять место ведущих специалистов по крымской истории.

В публикации отвергалась теперь уже антипатриотичная точка зрения о позднем появлении славян в Крыму. Не принималась и марристская по духу теория о генезисе крымских славян из скифов. Правильной объявлялась теория, согласно которой славяне появились здесь в первых веках нашей эры. Они активно вступали в контакты сначала со скифами, а затем и сарматами, но в отличие от них не оказались сметены волной гуннского нашествия. Крым, по этой теории, оказывался частью территории, на которой располагалась древнерусская народность (которая впоследствии распалась на великороссов, белорусов и украинцев) и являлся форпостом ее культуры. Только татаро-монгольское нашествие оторвало Крым от Руси. Таким образом, утверждалась концепция общерусской истории средневекового Крыма. Готам в ней места не находилось, а татарам отводилась незавидная роль угнетателей.

Между тем в Симферополе была опубликована книга «Очерки по истории Крыма» (Симферополь, 1951) П. Н. Надинского. Автор утверждал, что между скифами, населявшими Крым задолго до появления готов, и славянами была генетическая связь, а в скифском (сколотском) языке складывались элементы древнерусского языка. Такое утверждение было явно марристским. Большое внимание автор уделил готам, доказывая, что они являлись «историографическим мифом» немецких историков.

В интерпретации истории Крыма явно наметились принципиальные разногласия. 23–25 мая 1952 года прошла сессия по истории Крыма, собравшая ведущих историков СССР. На ней должен был решиться вопрос о том, как освещать историю полуострова. Установочный доклад под названием «Об ошибках в изучении истории Крыма и о задачах дальнейших исследований» представил молодой, но уже знаменитый лауреат Сталинской премии Б. А. Рыбаков. В нем постулировался отказ от марризма в изучении истории Крыма. Рыбаков утверждал, что Крым исторически связан с Русской равниной и является ее культурно-исторической частью. Поэтому Крым нельзя рассматривать как часть средиземноморской культуры, а нужно считать частью культуры восточноевропейской. В этой связи подчеркивались негативные последствия римского владычества. А византийцы и генуэзцы, по уверению историка, только и стремились оторвать Крым от русских земель. Докладчик акцентировал внимание на том, что самую негативную роль в истории Крыма сыграли кочевые народы: хазары и крымские татары, создававшие паразитические государства. Естественно, здесь вновь можно увидеть недвусмысленный намек на депортированных крымских татар. Присутствие готов Рыбаков признал, но рассматривал их как небольшую группу, практически не оказавшую влияния на развитие полуострова.

Итак, сутью концепции Рыбакова было доказательство генетической связи Крыма и его населения с древнерусским народом, хотя докладчик и обходил вопрос о времени проникновения славян на полуостров. Рыбаков предпочел лишь пунктирно обозначить и этногенетическую проблему этнической истории Крыма. Зато он призвал отказаться от негативного взгляда на присоединение Крыма к России в XVIII веке. Для описания этого процесса ученый предложил использовать термин «воссоединение», очевидно, по аналогии с «воссоединением Украины и России». Предложение Рыбакова, не без споров, было поддержано участниками сессии. Впрочем, тогда полного разгрома сторонников «скифского» этногенеза славян, видимо, не получилось. Во всяком случае, директор Института истории материальной культуры А. Д. Удальцов утверждал:

Как мне говорили некоторые из крымчан, широкая публика, расходясь после этой сессии, не была в достаточной степени убеждена, что правы те товарищи, которые высказывали невозможность происхождения славян от скифов.

Официально Крым стал территорией древнерусской народности, то есть местом, исторически принадлежащим как русским, так и украинцам. Так Крым был «воссоединен» с древнерусской историей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Выдающийся французский историк, представитель легендарной школы «Анналов» Жак Ле Гофф призывал профессиональных историков смириться с тем, что прошлое и представления о нем, неисчислимыми нитями вплетенные в современность, всегда были и будут важными элементами текущих социальных практик. Прошлое никуда не исчезает, остается с нами и постоянно актуализируется. Человек — существо историческое, а история — знание о человеке и обществе в их развитии — всегда ставит перед ее исследователями вопросы ценностного выбора. Абсолютное большинство споров на исторические темы — это вопрос ценностного (аксиологического) выбора. Что лучше? Свобода личности или величие государства? Демократия или империя? Наследие предков — дар или проклятие? И проч., и проч.

Практически каждый человек, обретая в ходе своей жизни тот или иной исторический опыт, а также определенный багаж знаний в школе, черпая их из просветительских ресурсов, художественной литературы, массовой культуры и т. д., считает себя вправе высказаться по вопросам истории. Профессиональный историк всегда оказывается в сложном положении: с одной стороны, он должен подтверждать свой статус ученого, то есть уникального эксперта, а с другой — представать эдаким «слугой народа», то есть человеком, с которым каждый на равных может спорить об истории. Один известный историк как-то пошутил, что в России каждый знает, как управлять государством, как тренировать сборную страны по футболу и как писать историю.

Чувствуя некоторую зыбкость своего положения, историки регулярно ставили проблему адекватности реконструкции исторических явлений и процессов. Ряд известных историков и философов сделали достаточно радикальные выводы из возникшей проблемы. Итальянский историк Б. Кроче считал, что «нет никакой истории, кроме истории современной», утверждая тем самым, что изучение прошлого — это ответ на запросы современности. Американец К. Беккер заявлял, что «каждый сам себе историк». Уже знакомый читателю М. Н. Покровский говорил об истории как о «политике, опрокинутой в прошлое». Наконец, еще один американец Х. Уайт пришел к выводу, что историография — разновидность художественной литературы. Популярным стало мнение, что каждое поколение пишет свою историю, то есть осмысляет прошлое в зависимости от встающих перед ним проблем и сообразуясь своему опыту их решения.

Следует признать, что во всех перечисленных утверждениях, если их не доводить до абсурда, есть рациональное зерно. Однако это не значит, что познание прошлого невозможно и подменяется вкусовщиной или конъюнктурой. Просто ученый должен понимать, что «абсолютной истины» достичь невозможно, поскольку реальность, пусть и ушедшая, настолько сложна и многогранна, что одного ответа, данного раз и навсегда, просто не может быть. Это справедливо и в отношении естественных наук, в которых регулярно происходят революционные изменения, а одни научные картины мира наслаиваются на другие. Чего уж говорить о гуманитарных, где объектом исследования являются процессы, явления и события, участники и творцы которых обладают собственной волей, по-разному воспринимают происходящее и смотрят на все через призму своей субъектности.

Многогранность и сложность познания прошлого, вариативность его интерпретаций позволяли различным силам использовать его в своих интересах. И чем меньше социальных акторов участвуют в процессе обсуждения «проклятых вопросов прошлого», тем меньше переменных принимается во внимание и тем одностороннее и «слабее» сделанные выводы. В данной книге описано, как это происходило в сталинском Советском Союзе, когда претендующая на монополию власть, на вершине которой находился конкретный человек, стремилась контролировать знание о прошлом и тем самым поддерживать свое положение и строить новое общество.

Однако утилитарное и даже циничное отношение к прошлому, приносящее сиюминутные результаты, несет в себе огромную опасность. Да, аппарат насилия и контроля, в том числе идеологического, может сгладить многочисленные несостыковки в трактовках, объяснить крутые повороты в оценке событий, исчезновение или, наоборот, появление в официальном дискурсе тех или иных исторических лиц, событий и явлений. Но их замалчивание или преподнесение в сильно упрощенной, а главное — однобокой форме создает слабый исторический нарратив. То есть такой, который не готов к критической проверке, обсуждению его в широком публичном формате с участием представителей разных политических сил. Приведу пример. В Советском Союзе, благодаря монопольному доступу власти к средствам массовой информации, был создан миф об Октябрьской революции, в котором существовало множество умолчаний и откровенных логических несостыковок. Особенно мифологизирована была фигура Ленина. С началом перестройки и гласности миф о революции оказался в центре внимания и быстро рассыпался под ударами фактов. И дело не в том, что кто-то посмел разрушить структурообразующий миф, «священную матрицу» советской идеологии, а в том, что сам он оказался слабым, неспособным выдержать критическую проверку и конкуренцию с другими нарративами.

Ситуативное манипулирование историей приводит и к неожиданным результатам с далекоидущими последствиями. Так, Д. Бранденбергер продемонстрировал, что сталинское стремление использовать прошлое в качестве мобилизационного ресурса в долгосрочной перспективе не способствовало консолидации народов СССР, а, наоборот, разбудило ксенофобию и стимулировало развитие русского национализма, сыгравшего не последнюю роль в крахе Советского Союза.

Итак, сталинский режим заложил под Советским Союзом множество «бомб замедленного действия». Это и несбалансированная экономика, и раздутый ВПК, и тяжелые демографические последствия непродуманных социально-экономических кампаний и репрессий и т. д. Одной из них стала «бомба памяти». Помимо многочисленных исторических мифов, доставшихся от сталинской эпохи, это была память (точнее, множество памятей) о преступлениях самого Сталина и его подручных: репрессиях, депортациях, катастрофических просчетах во внутренней политике и т. д. Их замалчивание и непроговоренность стали одним из факторов кризиса советской идентичности в 1980‐е годы и, в конечном счете, способствовали распаду СССР.

Потрясение, испытанное советским человеком, узнавшим факты, противоречившие официальной пасторальной картине истории партии и руководителей Советского Союза, хорошо передают признания двух ключевых участников Беловежских соглашений — С. Шушкевича и Л. Кравчука, поставивших свои подписи под документом о прекращении существования СССР. С. Шушкевич прямо говорит, что Беловежские соглашения могли появиться только в контексте «мемориального» разочарования в советском проекте:

Вопрос: Создается впечатление, что к Беловежским соглашениям привело невероятное совпадение случайных фактов.

Ответ: Знаете, мне кажется, что тогда сама обстановка готовила к этому. Я тогда прочитал несколько книг о том, что такое СССР (Амальрика, Солженицына), узнал много непубликовавшегося о депортациях крымских татар, чеченцев. Все это требовало радикального решения, а не разговоров в духе «сгладим недостатки».

О похожих настроениях говорит и Л. Кравчук.

Вопрос: Когда вы впервые задумались о реальности распада Советского Союза и выходе Украины из его состава?

Ответ: А я решил почитать неопубликованные произведения Ленина. Мне сказали, что это около 25 томов. Это был 1968 год, и я мог выбирать материалы с разрешения ЦК КПСС. И у меня тогда сложилось очень грустное впечатление. Ленин, когда ему приходили телеграммы с мест о народных бунтах, писал в резолюциях: не останавливайтесь перед убийством — революция все оправдает… И тогда я понял, что эта власть какая-то странная. Убивать, стрелять… Формулировки не то что негуманные — они зверские, античеловеческие. Я долго находился под впечатлением и, когда перешел от чтения Ленина к более глубокому анализу, сделал вывод, что такая страна долго существовать не может.

И это — урок. Впрочем, история ничему не учит, она может лишь проучить.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Артизов А. Н. Судьба историков школы М. Н. Покровского (середина 1930‐х гг.) // Вопросы истории. 1994. № 7. С. 34–48.

Бранденбергер Д. Кризис сталинского агитпропа: Пропаганда, политпросвещение и террор в СССР. 1927–1941. М., 2017.

Бранденбергер Д. Сталинский руссоцентризм: Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). М., 2017.

Гордон А. В. Великая Французская революция в советской историографии. М., 2009.

Добренко Е. Музей Революции: советское кино и сталинский исторический нарратив. М., 2008.

Дубровский А. М. Власть и историческая мысль в СССР (1930–1950‐е гг.). М., 2017.

Илизаров Б. С. Почетный академик Сталин и академик Марр. М., 2012.

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. По материалам его библиотеки и архива. К историософии сталинизма. 4‐е изд. М., 2012.

Илизаров Б. С. Сталин, Иван Грозный и другие. М., 2019.

Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле: историк и время. СПб., 2014.

Киселев М. А. «Регулярное» государство Петра I в сталинской России: Судьбы историков права в контексте научных и идеологических баталий советского времени. СПб., 2020.

Кобрин В. Б. Кому ты опасен, историк? М., 1992

Кожевников А. Б. Игры сталинской демократии и идеологические дискуссии в советской науке: 1947–1952 гг. // Вопросы истории естествознания и техники. 1997. № 4. С. 26–58.

Кондратьев С. В., Кондратьева Т. Н. Наука «убеждать», или Споры советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20-е — начало 50‐х гг. XX века). Тюмень, 2003.

Краткий курс истории ВКП(б). Текст и его история. В 2 ч. Ч. 1. / Авторы-сост. М. В. Зеленов, Д. Бранденбергер. М., 2014.

Зеленов М. В. Аппарат ЦК РКП(б) — ВКП(б), цензура и историческая наука в 1920‐е годы. Нижний Новгород, 2000.

Крих С. Б. Образ древности в советской историографии. М., 2013.

Махнырев А. Л. 800-летие Москвы: Великий праздник после Великой Победы. 2‐е изд., перераб. и доп. М.; СПб., 2023.

Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000.

Сидорова Л. А. Советская историческая наука середины XX века. Синтез трех поколений. М., 2008.

«Советская древность»: люди, учреждения, книги и наука о древности в СССР / А. В. Ашаева, А. А. Вигасин, С. Г. Карпюк [и др.]. М., 2021.

Сталин И. В. Историческая идеология в СССР в 1920–1950‐е годы: переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений: Сборник документов и материалов. Ч. I. 1920–1930‐е годы / Автор-составитель М. В. Зеленов. СПб., 2006.

Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х — 1953 г.). М., 2016.

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. 2‐е изд. М., 2006.

Хлевнюк О. Сталин: жизнь одного вождя. М., 2015.

Юрганов А. Л. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011.

Юрочкин В. Ю. Готский вопрос. Симферополь, 2017.

Perrie M. The Cult of Ivan the Terrible in Stalin’s Russia. NY, 2001.

Tillet L. The Great Friendship: Soviet Historians on the Non-Russian Nationalities. Chapel-Hill, 1969.

Yilmaz H. National Identities in Soviet Historiography: The Rise of Nations under Stalin. L., NY: Routledge, 2015.

Примечания

1

Дэвис С. Мнение народа в сталинской России: Террор, пропаганда и инакомыслие, 1934–1941. М., 2011. С. 139.

Content

Виталий Тихонов
Полезное прошлое. История в сталинском СССР

ВВЕДЕНИЕ

ИСТОРИЧЕСКАЯ НАУКА И СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ В 1920–1940‐Е ГОДЫ

СТАЛИН ЧИТАЕТ ИСТОРИЧЕСКИЕ ТРУДЫ И СМОТРИТ ИСТОРИЧЕСКОЕ КИНО

СТАЛИН ЧИТАЕТ ИСТОРИЧЕСКИЕ ТРУДЫ

СТАЛИН СМОТРИТ ИСТОРИЧЕСКОЕ КИНО

СТАЛИН РЕДАКТИРУЕТ ИСТОРИЮ ПАРТИИ

СТАЛИН И ШКОЛЬНЫЕ УЧЕБНИКИ ИСТОРИИ

УЧЕБНИКИ ПО НОВОЙ ИСТОРИИ

КУЛЬТ ИСТОРИЧЕСКИХ ГЕРОЕВ: ИВАН ГРОЗНЫЙ И ПЕТР I

СТАЛИНСКАЯ ЮБИЛЕЕМАНИЯ

РЕВОЛЮЦИЯ ПО-СТАЛИНСКИ

ПУШКИНСКИЙ ЮБИЛЕЙ ВО ВРЕМЯ БОЛЬШОГО ТЕРРОРА

ЮБИЛЕИ СТАЛИНА

800-ЛЕТИЕ МОСКВЫ

СТАЛИНСКАЯ ПРЕМИЯ ДЛЯ ИСТОРИКОВ

МЕЖДУ НАУКОЙ И ИДЕОЛОГИЕЙ

НЕВРУЧЕННАЯ ПРЕМИЯ

КАК «МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ» ТВОРИЛИ БОЛЬШУЮ ИСТОРИЮ

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ ПОЗДНЕГО СТАЛИНИЗМА

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ КАМПАНИИ КАК ФОРМА КОНТРОЛЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКИ

СИДОРОВ VS МИНЦ

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ ДИСКУССИИ ПОЗДНЕГО СТАЛИНИЗМА

ЯЗЫКОВЕДЧЕСКАЯ ДИСКУССИЯ 1950 ГОДА

В ПОИСКАХ КУРСКО-ОРЛОВСКОГО ДИАЛЕКТА ДРЕВНЕРУССКОЙ НАРОДНОСТИ

КАК КРЫМ БЫЛ ПРИСОЕДИНЕН К ДРЕВНЕРУССКОЙ ИСТОРИИ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания