Элеонора Шафранская

Усто Мумин

превращения

Автор выражает благодарность за консультацию и предоставленные материалы Маринике Бабаназаровой, Ильдару Галеевву, Екатерине Ермаковой, Центральному государственному архиву Республики Узбекистан, в частности Нине Юсуповой, Государственному музею Востока, Фонду Марджани.

Совместное издание Музея современного искусства «Гараж» и издательства Artguide Editions (Artguide s.r.o.).

© Элеонора Шафранская, текст, 2023

© Никита Михин, дизайн и макет, 2023

© Музей современного искусства «Гараж», 2023

© Фонд развития и поддержки искусства «Айрис» / IRIS Foundation, 2023

* * *

Усто Мумин. Дружба, любовь, вечность (Старая Бухара). 1928

Фонд Марджани, Москва

Усто Мимин. Русская девушка — сборщица хлопка. Год неизвестен.

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус.

Александр Николаев (Усто Мумин). Ташкент, 1926

Галеев-Галерея, Москва

* * *

Известен мне был также классический случай с крупным французским художником Поль[1] Гогеном, который 7 лет прожил на острове Таити, живя как туземец, исполняя все их ритуалы и обычаи. Это дало ему возможность создать себе большое имя благодаря блестящим работам, написанным им на о. Таити. У меня явилась мысль повторить этот опыт на себе[2].

Усто Мумин

Надпись другу на обороте фотографии:

«Кабан! Если я сдохну или просто придется нам расстаться с тобой — оставляю тебе 4 небольшие заповеди:

1. Будь искренен.

2. Никогда не довольствуйся малым — это удел нищих духом.

3. Учись любить себя. Вся трудность уменья любить себя в том, что эта трудность все время колеблется между самопожертвованием и эгоизмом.

4. Запрещенный плод сладок. Смело срывай все запрещенные плоды.

Саша (д. Шура) Мумин. 12 II 1931»[3]

1. Миф о художнике

Русский художник Александр Васильевич Николаев вошел в историю под нерусским именем Усто Мумин.

Что заставило художника кардинально поменять место жительства и имя? Мало сказать, что, приехав в Самарканд, край для него совершенно экзотический, он был удивлен и восхищен. В 20-х годах ХХ века случилось небывалое перемещение не только творческой интеллигенции, но и людей самых обычных профессий из российских столиц и крупных городов на периферию страны. «Человек с чемоданом, баба с мешком — вот типичные персонажи этой культуры…»[4]

Вернемся к эпиграфу. С оглядкой на собрата-художника Николаев решил повторить его опыт — вписаться в новый для себя узор жизни, не только надев узбекские чапан и тюбетейку. Для полноценного вживания в чужую жизнь необходимо было выучить местные наречия, принять ислам, пройти обряд инициации. Удивительный поступок, озадачивающий. Этот факт биографии Николаева скорее из области мифологии.

Личное дело Александра Николаева, хранящееся в Центральном государственном архиве Республики Узбекистан, с одной стороны, проясняет «религиозное» мировоззрение художника, с другой — порождает новые версии такого поступка. Ведь никакое вероисповедание, за исключением коммунистического, не поощрялось в советском атеистическом государстве, а уж принимать русскому человеку веру, идущую вразрез с традициями, — и вовсе эпатаж. Впоследствии, когда Николаевым занялись органы НКВД, такой оригинальный шаг не мог остаться незамеченным. На допросах Николаев отвечает о вере по-разному (нависшая над жизнью опасность провоцировала на конформизм):

«В.: Подтверждаете ли вы все сказанное вами на 2-м Республиканском пленуме Орг. Ком. художников по вопросу о своей автобиографии?

О.: Подтверждаю все, за исключением одного. Я говорил или, правильнее сказать, выразился так, что можно было понять, что мусульманство я принял из идейных целей и побуждений. — Этого не было. Вступил я в мусульманство по чисто экзотически-романтическим побуждениям. Мне нравился декоративизм одежд и украшений. Была еще одна причина: в это время, в 1921–1922 году, я только что в Оренбурге развелся с женой[5], но она добивалась моего возвращения к ней. Мусульманство я считал возможным использовать как моральную преграду между нами»[6].

Однако в другом документе (1939) отношения с новой верой освещены иначе:

«Достав в публичной библиотеке Коран в переводе Казимирского[7], я прочел его, чтобы понять основы мусульманства. Знакомый татарин, переводчик при Горсовете, Абдулла Бодри, научил меня религиозным ритуалам — чтению арабских молитв, которые я вызубрил наизусть. Спустя примерно месяца 3 после этого я заявил хозяину снимаемой мною квартиры о своем желании принять мусульманство. Хозяин был крайне удивлен, не понимая, зачем русскому художнику принимать ислам. Но я настаивал на своей просьбе и прочел ему молитву по-арабски, что его еще больше удивило. В течение 10–25 дней он все расспрашивал меня, зачем я хочу принять их веру. Я отвечал, что знаю их веру не меньше его хозяина, т. к. знаю содержание Корана, в то время как почти все неарабы-мусульмане его не знают, что вера эта мне нравится, что хочу жить по мусульманским обычаям. Хозяин не раз советовался со своими соседями, с приходским муллой, а затем как-то привел и муллу, который сам спросил меня о моем желании стать мусульманином. В течение нескольких дней произошло „обращение“ мое в ислам. У городского казия я переменил свою фамилию на Усто Мумин (усто — мастер, мумин — правоверный), оставаясь по документам во все последующее время Алек. Вас. Николаевым. Обряд обращения был крайне несложен. Были позваны соседи, пришел мулла. Я прочел все знакомые мне молитвы, после чего и мулла прочел длинную молитву. Закончилось все пловом, после которого я подарил халат мулле. С этого времени я стал посещать мечеть, одеваться по-узбекски. Знакомство с языком и обрядами мусульманина дало мне возможность ближе присмотреться к окружающей меня жизни. Этот период, продолжавшийся около 3,5 лет, закончился моей женитьбой на русской девушке, после чего я переехал в Ташкент»[8].

Чем, как не стремлением к безопасности, продиктован ответ на вопрос, заданный художнику в 1937 году: «Веруете ли вы сейчас в бога? — Нет, и никогда не веровал, кроме детства (до 15–16 лет)»[9]. Да и по словам дочери Усто Мумина Марины отец не был верующим человеком.

Скорее всего, дело было не собственно в вере, а в погружении в культуру и быт, в стремлении стать своим для людей, которых он пытался понять, объяснить себе, которых он рисовал. «Увлечение чисто декоративной стороной окружавшей меня обстановки зародило во мне мысль глубже окунуться в жизнь дотоле неизвестного мне народа, глубже изучить его народное искусство, его быт, фольклор»[10]. И не случайно Усто Мумин упоминает[11] Арминия Вамбери, венгерского ученого, путешественника. Со второй половины XIX по первую четверть XX века имя Вамбери было весьма популярно в России. Издавались не только его сочинения, но и книги о нем для детей и юношества[12].

За два года до взятия Ташкента русскими завоевателями Арминий Вамбери в обличье дервиша предпринял путешествие по Средней Азии, взяв себе имя Решид-эфенди и обрядившись в лохмотья, которые подвязал веревкой, как было принято у нищих. Одни говорили о Вамбери: «Хаджи Решид… настоящий дервиш, из него выйдет толк»[13]. Другие же сомневались в его роли: «Конечно, он не дервиш, — говорило большинство, — он меньше всего похож на дервиша, так как бедность его одежды резко противоречит чертам и цвету лица»[14].

Усто Мумин. Радение с гранатом. 1923

Государственный музей Востока, Москва

Арминию Вамбери хотелось узнать об общественной жизни, семьях и племенах. Книга о его путешествии была опубликована в 1864 году, а ее первый русский перевод — в 1865-м. Вамбери в своем «Путешествии по Средней Азии» обращает внимание на характерные черты ментальности народов, среди которых ему пришлось провести десять опасных (из-за угрозы возможного разоблачения) месяцев 1863 года. Его наблюдения, превратившись в прецедентные тексты, легли в основу нынешней ориенталистики. Усто Мумин так связал свою затею с деятельностью Вамбери:

«Я вспомнил, что в свое время путешественник Вамбери, чтобы лучше изучить Среднюю Азию, принял ислам и в одежде дервиша прошел через всю Среднюю Азию и добрался до Мекки»[15].

Однако целью Вамбери была священная Бухара, добираться до которой было не менее сложно и опасно, чем до Мекки.

Усто Мумин. Радение с гранатом. 1923. Фрагмент

Государственный музей Востока, Москва

Биография Александра Николаева не вписывается в парадигму ориентализма, представленную в книге Эдварда Саида, который, в частности, предложил социальную ориенталистскую роль вхождения в Восток — тайный писатель. Эдвард Саид пишет, например, об исторических персонажах:

«Так, в качестве псевдоучастника он сохраняет свою позицию власти и обеспечивает объективность повествования[16].

<…>

Ориенталист вполне может имитировать Восток… <…> Его власть выражалась в том, что он жил среди них открыто как носитель языка и тайно — как писатель. И то, что он писал, было „полезным знанием“, но не для них, а для Европы…[17]

<…>

Как путешественник в поисках приключений Бёртон{1},[18] ощущал самого себя живущим одной жизнью с тем народом, на землях которого он находился. Ему лучше, чем Т. Э. Лоуренсу, удалось стать восточным человеком. Он не только безукоризненно говорил по-арабски, ему также удалось проникнуть в самое сердце ислама и, выдавая себя за доктора-мусульманина из Индии, совершить паломничество в Мекку»[19].

Николаев, если судить по слухам и свидетельствам, не играл в подражание. Он и физиологически, и ментально, и эмоционально жаждал вписаться в новый быт, в новую для него культуру. Подобный поворот в судьбе не мог случиться без какого-то яркого события. Таковым, смею предположить, стало знакомство с юношами-бачи — танцорами и певцами, выступавшими в местных чайханах.

Молва, которая превратилась в миф, окутывающий имя художника, гласит, что пристрастия Николаева (с точки зрения обывателя) были странны. Поначалу ходили обычные слухи, толки. Подобная тема никогда не поднималась в советской печати — она была табуирована. Но молва жива. В одном из фрагментов американского фильма The Desert of Forbidden Art (2010) тогдашний директор Нукусского музея Мариника Бабаназарова, комментируя работы Николаева, говорит о художнике: «Александр Николаев был человеком нетрадиционной сексуальной ориентации, за что был арестован и впоследствии сослан». (Замечу, что арестован он был по другим причинам, о чем речь пойдет ниже.)

Важны ли гомоэротические пристрастия Николаева для восприятия его творчества — вопрос открытый. (Хотя искусствовед Борис Чухович настаивает на том, что чрезвычайно важны[20].) Этот факт биографии художника вне общедоступной компетенции. Отсутствие проверенной информации снимает этот вопрос с обсуждения.

Миф вокруг Николаева начал складываться по причине необычности (с точки зрения окружающих) объектов его картин. Почти все русские художники, приехавшие в Среднюю Азию, рисовали здания средневековой архитектуры, базары с ломящимися от плодов прилавками, арыки, хаузы, яства и пр. Вскоре осевшим здесь и осмотревшимся художникам стало вменяться в обязанность изображать строительство новой социалистической жизни, которое, естественно, сопровождалось борьбой с «феодальными пережитками».

Николаев никак не вписывался в новую концепцию. Видимо, не хотел. Его вдохновляли красивые мальчики и юноши, танцующие, музицирующие, читающие (впрочем, они вдохновляли целый ряд его коллег, оказавшихся в то время в Средней Азии: Алексея Исупова, Кузьму Петрова-Водкина, Даниила Степанова и др.). Вряд ли это был интерес к «свальному греху», как называли танцы бачей русские колонизаторы, пришедшие в Туркестан. На картинах Усто Мумина предстают чистые, одухотворенные юноши — такими их изобразил художник.

Окунувшись с головой в местную культуру, Николаев постигает основы Корана. Именно там он прочитал о юношах, которых прежде видел танцующими. В райском кораническом саду окружать благочестивых будут «прекрасные отроки, навечно молодые», поражающие «чистотой своей и красотой», подобные рассыпанным жемчужинам, облаченные в зеленые шелка и расписную парчу, украшенные браслетами из серебра (см. суры Корана 56, 76).

Картина Усто Мумина «Радение с гранатом» — рассказ о знакомстве двух юношей, очарованных друг другом при случайной встрече. Фрагмент за фрагментом (клеймо за клеймом) этой работы повествуют об их отношениях: знакомство, прогулка в саду, клетки с перепелками; клетки открыты — перепелки на свободе; играется свадьба, мулла читает молитву. Финал печальный: последнее клеймо в иконоподобной картине изображает два надгробия на одной могиле, увенчанной тугом — шестом с навершием из конских волос, который устанавливали на могиле праведников, суфиев. Ни тени порока, вожделения, сексуального сладострастия в картине нет: непорочные юноши, возвышенные чувства. Однако контекст полотна вполне может быть прочитан как гомоэротический сюжет. Именно его увидел и прокомментировал искусствовед Борис Чухович, подробно проанализировавший сюжет картины, реальный и метафорический, и его метатекст — во фрагменте рукописи, названном «„Дружба, любовь, вечность“ Усто Мумина»[21].

Усто Мумин. Радение с гранатом. 1923. Фрагмент

Государственный музей Востока, Москва

Впрочем, любовный сюжет этой работы был прочитан еще современниками художника. Так, в 1948 году, на юбилейном вечере в честь Усто Мумина, высказался его коллега Владимир Леонидович Рождественский, назвав «Радение с гранатом» «иконкой»:

«Здесь затронуты какие-то стороны жизни отдельных людей, типов, в них кроется какой-то эротизм, особый эротизм, какая-то гнилая эстетическая красота, и очень хорошо, что А. В. от них отказался. Но он не до конца остался принципиально честным и очень часто довольно их показывает. Я видел их два года назад в Университете, вижу и здесь. Поскольку А. В. их показывает, значит, у него что-то есть, у него нет резкого отхода от этих вещей, которые его оковали и создали какой-то провал…»[22]

Разговор о гомоэротической интенции работы Усто Мумина превращался в дискуссию и при жизни художника: с Рождественским вступает в спор Василий Куракин{2}:

«Мне непонятно выступление Рождественского, повторенное Мальтом{3}, что в этих работах передан какой-то эротизм, по-моему, здесь есть чувство какого-то благородства, высшего благородства, и вдруг там находят какой-то эротизм. Эротика — это особое половое смакование, а я этого не нахожу в этих работах, где такое благородство, и как можно найти здесь эротизм? Мне это непонятно. Работы А. В. потому так остры, что и в линии проглядывает любовь к жизни, и пусть он был бы не в Узбекистане, а в другой стране, он и там бы обязательно нашел жизненную выразительность»[23].

Если официальная пропаганда 1920-х с категоричным напором создавала новую «религию», кумирами которой провозглашались партийные деятели, а «религиозные» обряды совершались теперь в красных уголках — с новыми «иконами» основоположников, то Николаев, создавая своего рода икону «Радение с гранатом», был поглощен совсем другими проявлениями жизни. Новая для него оптика была совсем не новой в художественном пространстве:

«В некотором роде гомосексуальность есть норма чувственного максимализма, который впитывает и поглощает умственные и эмоциональные способности личности… Гомосексуальная идея жизни в конечном счете, вероятно, более многогранна, чем гетеросексуальная. Идея эта, рассуждая теоретически, дает идеальный повод для писания стихов…»[24]

И — как можно продолжить высказывание Иосифа Бродского о поэте Кавафисе — картин.

Почему в 1920-х годах Николаев мог себе позволить гомоэротические сюжеты, а уже в 1930-х — нет? Ответом на этот вопрос может служить наблюдение Владимира Паперного:

«Во введении уголовной ответственности за гомосексуализм[25] <1934> можно увидеть лишь средство укрепления армии накануне войны, но можно увидеть и страх культуры перед ненормальностью, который в конечном счете можно связать с пафосом плодовитости и биологического здоровья»[26].

Можно представить, с одной стороны, удивление окружающих, с другой — недоумение, которое сопровождало почти каждую картину Николаева в первое десятилетие его пребывания в Самарканде и Ташкенте (а это 1920-е). Раздражение со стороны надзирающих органов нарастало, что не могло не вылиться в публичные проработки, а затем и в преследование. Повод не столь важен. Важно лишь то, что художник не желает участвовать в общем деле строительства социализма, а потому он — контрреволюционер и террорист, участник антигосударственного заговора (как и будет задокументировано при аресте).

Ныне картины Усто Мумина выставлены в Музее им. И. В. Савицкого в Нукусе, Музее искусств в Ташкенте, в Музее Востока в Москве. При этом немалая часть его работ не экспонировалась никогда: одни находятся в запасниках Нукусского музея, другие — в частных коллекциях.

Стремясь получить информацию о Николаеве от людей, знавших его, я встретилась в 2011 году с ташкентским искусствоведом Риммой Варшамовной Еремян, которую называют истинным знатоком жизни и творчества Усто Мумина, хранителем тайн его биографии (она дочь художника Варшама Никитовича Еремяна{4}, друга Усто Мумина). К сожалению, ни на один вопрос, связанный с «прочерками» в биографии Усто Мумина, Римма Варшамовна не ответила. Она ревностно оберегает все связанное с любимым персонажем ее изысканий, до тех пор пока, по ее словам, ей не удастся издать уже готовую рукопись воспоминаний о художнике. «Не найду издателей — всё брошу в печку», — горько было слышать полные отчаяния слова исследователя.

Встретившись в том же году со старейшим искусствоведом Ташкента Ларисой Вячеславовной Шостко (1927–2014), я спросила, что она помнит из тех далеких времен об Усто Мумине. Лариса Вячеславовна с Николаевым не встречалась, но была хорошо знакома с его зятем Уфимцевым{5}, мужем сестры Николаева Галины. По словам Шостко, Виктор Иванович избегал говорить о своем родственнике, хотя, как видно из дальнейших событий, после смерти Усто Мумина Уфимцев очень трепетно вспоминал о нем. Видимо, времена настали другие. Однако Лариса Вячеславовна, в 1945–1950 годах студентка искусствоведческого отделения исторического факультета САГУ (ныне Национальный университет Узбекистана), хорошо запомнила, что имя Усто Мумина звучало в аудиториях из уст преподавателей как ругательство, но в неофициальной обстановке все отзывались о нем душевно, с любовью.

Художник как бы был и его как бы не было. Если кто и восхищался им, то шепотом.

В конце 1950-х Игорь Савицкий{6} начинает собирать русское искусство 1920–1930-х годов, критиковавшееся в свое время за формализм. Многие работы Николаева оказались у него. Вот как описана та пора в книге воспоминаний Галины Успенской{7}. Она, будучи студенткой, оказалась в Нукусе на практике, и судьба свела ее с Савицким. Он пригласил студентов к себе домой и показал им редкие работы, которые еще ни разу не экспонировались.

«После того как он нам это показал, — вспоминает Успенская, — мы попали в комнату, где он жил. Мы были поражены его худобой, и мы принесли Савицкому еду — плов. Он съел две ложки этого плова, потерял к нему всякий интерес, снова обнял свою кружку с чаем и пошел нам показывать дальше. Когда он показывал кувшины, чай он понемногу прихлебывал, а тут оставил кружку у порога, тщательно вымыл руки, вытер и после этого раскрыл крафт-бумагу и вытащил оттуда два холста. Я не запомнила фамилии художника, на обоих холстах были мальчики-усто[27].Почему он их так ценил, не знаю, но, показывая их, Савицкий подпрыгивал, светился и умолял нас никому об этом не говорить. Когда выяснилось, что один из нас что-то слышал об этом художнике, Савицкий был так счастлив, просто в восторге: „Вот, вы тоже знаете, знаете!“»[28].

Савицкий, по воспоминаниям людей, знавших его лично, был безразличен к быту, еде, комфорту. Единственной его страстью было коллекционирование (не для себя, для Нукусского музея) вещей и авторских работ либо никому не нужных или полузапретных шедевров.

События, описанные Галиной Успенской, происходили в 1964 году. Имя художника, о котором желательно было «никому не говорить», — Усто Мумин.

Полузапрет на имя, спрятанные в запасники картины, атмосфера таинственности, окружавшая художника, с одной стороны, оборачивались мифологизацией его биографии, с другой — способствовали тому, что многое из жизни Николаева было предано забвению.

В этой книге будут соседствовать слухи, устные рассказы очевидцев и документальные свидетельства. Молва и слухи — это устная культура повседневности (другими словами, мифология и фольклор), которая нас интересует не меньше фактов. Фольклор отражает темы, которые важны людям определенных эпох, коллективов, групп (даже самых немногочисленных). Фольклор — «…„это вся та чепуха“… которая никем не воспринимается всерьез, кроме самих фольклористов»[29], — шутливо и тем не менее точно обозначил фольклорное пространство социальный антрополог Эллиот Оринг.

В хранилище Нукусского музея находится коллекция не выставлявшихся прежде графических работ Усто Мумина (около ста), собранная еще Савицким: рисунки и наброски, часть из них впервые публикуются в этой книге (вкупе с работами, хранящимися в ЦГА РУз; в том числе и акварельные листы). Не все из них шедевры, однако они в той или иной степени отражают развитие стиля художника, эволюцию графического мышления, поиск тем и даже попытку встроиться в официальное искусство.

ХХ век утаил немало информации: после 1917 года ряд фактов дореволюционной истории перестал вписываться в картину мира и потому просто канул в Лету, а факты истории советской пропускались через сито. Какие-то гипертрофировались, утрачивая правдивость, а какие-то безжалостно вычеркивались.

Начиная с перестроечного времени появляются мемуары, всплывают поразительные сведения, но лишь фрагментарно. Сегодня спросить о лакунах прошлого просто не у кого.

В поисках информации о Николаеве открываем немногочисленные альбомы и книги, где упоминается его имя, в надежде по каким-то крупицам, всплывающим в отдельных изданиях, узнать что-то новое, чтобы заполнить пробелы в биографии художника и людей из его окружения.

Вот, открыв альбом-каталог выставки «Туркестанский авангард» (2009)[30], читаю о том или другом художнике из окружения Николаева: даты жизни неизвестны, факты биографии утеряны. При сравнении информации о тех же художниках с другим каталогом[31] обнаруживаются разночтения. И так со многими источниками. Порой даты жизни разнятся на десять лет и больше. Утеряна информация по одной простой причине: потому что художник своим общественным поведением, творчеством или не был в услужении у власти, или просто не ходил предписанным строем.

Отрадно для потомков, если человек, оставивший след в истории, искусстве, имел попутно тягу к слову и успел зафиксировать свое время в воспоминаниях, записных книжках. Рано или поздно письменные свидетельства становятся фактом публичности.

Сложнее, когда яркий, творческий человек не оставляет никаких письменных свидетельств (или оставляет крайне мало). В таком случае отдельные факты биографии тиражируются современниками, а позже и потомками, превращаясь в миф, порой далекий от собственно личности, как случилось с Усто Мумином.

Александр Васильевич Николаев оставил совсем немного текстов: надписи на фотографиях и рисунках, анкетные данные в «Личных листках по учету кадров» и «Анкете для членов Союза советских художников СССР», автобиография для отдела кадров. Тем не менее случилось почти чудо: после первой публикации моей книги (2014) были найдены уникальные тексты — легенда «Оби-Рахмат»[32], написанная Усто Мумином[33], фрагмент его биографии, изложенный им самим, «Как Усто Мумина заподозрили в басмачестве»[34], детские стихи будущего художника, сохраненные его сестрой Зоей[35].

Усто Мумин. Радение с гранатом. 1923. Фрагмент

Государственный музей Востока, Москва

Усто Мумин. Радение с гранатом. 1923. Фрагмент

Государственный музей Востока, Москва

Нельзя сказать, что творчество Усто Мумина забыто, напротив, начиная с 1990-х годов оно востребовано[36]. И не только в России и Узбекистане (с которым художник связал свою творческую жизнь), но и в других странах.

В советское время была опубликована небольшая книга Софьи Круковской о жизни и творчестве Усто Мумина[37] (1973) с характерной для тогдашней стилистики назидательностью: провинившийся то здесь, то там художник «не понял», «не осознал», «увлекся».

Альбом с репродукциями картин Усто Мумина, составленный Риммой Варшамовной Еремян в 1982 году, не столь прямолинейно, но тоже обозначает ту черту, которую художнику вменялось перешагнуть: «Для нас важна не только роль Николаева как одного из первых художников в Узбекистане в борьбе изобразительного искусства за новый быт, за новые формы взаимоотношений людей, но и принципиальная особенность его плакатов и газетно-журнальной графики»[38] (курсив мой. — Э. Ш.).

Усто Мумин «был виноват» в чрезмерном увлечении старым бытом, реалиями уходящей эпохи Туркестана, но в XXI веке именно эти картины художника вызывают интерес и восхищение.

Случилась нередкая для одаренного творческого человека драма: то, что волновало художника, звало к воплощению, — вызывало неодобрение тех, от кого так или иначе зависела его судьба, а то, что от него требовалось, — было ему чуждо. Николаев попытался сломать себя, перестроиться, да и жить как-то надо было — зарабатывать на существование. Плакаты с социалистическими императивами, заидеологизированные донельзя детские книжки — попытка Николаева найти свою нишу. В итоге — разочарование, усиленное арестом: власть не могла простить ему чрезмерного увлечения некоторыми странными институтами старины, один из которых в УК УзССР за 1926 год назван бесакалбазством[39] (так в местных традициях обозначалось «половое сношение мужчины с мужчиной»)[40], именно с бесакалбазством связывала новая власть бытование бачей и их искусство.

Зная, что ходили слухи о гомосексуальности Усто Мумина и что существовала соответствующая «сталинская» уголовная статья, я стала искать следственное дело художника.

Нет, в деле отсутствует упоминание о гомосексуальности. Официально Николаева объявили «контрреволюционером», причастным к антигосударственной деятельности. Это распространенная форма обвинения, которую можно было предъявить любому, чье поведение не вписывалось в четкую и понятную формулу строителя социализма.

Начавшаяся в 1933 году в СССР кампания по внесению в Уголовный кодекс статьи о мужеложстве ставила знак равенства между «подозреваемыми» в гомосексуальности и «шпионами», «контрреволюционерами», отныне с них один спрос: сначала арестовывают за гомосексуальность, через несколько лет — за контрреволюционную деятельность. Чаще всего арест заканчивался расстрелом.

Попал ли Николаев в эту мясорубку по причине своей «нетрадиционной ориентации», была ли она таковой — неизвестно, однако интереса к красивым юношам, ставшим героями его работ, было, вероятно, достаточно, чтобы началось преследование, чтобы пошли слухи, в итоге приведшие к рождению мифа.

Усто Мумин. Радение с гранатом. 1923. Фрагмент

Государственный музей Востока, Москва

Миф существует, как считают исследователи, пока в него верят. Нет веры — нет мифа. Поживем — увидим. Пока очевидно одно: чем кровожаднее власть, тем менее гуманны законы и циркуляры. Парадигма преследования других на протяжении истории неизменна, будь то XIX век, ХХ или нынешний. Владимир Набоков{8}, участвовавший в подготовке проекта Уголовного уложения 1903 года, о «нетрадиционной ориентации» высказывался толерантно, путем сопоставлений приводя к выводу, что запреты и наказания ситуации не изменят. В частности, он привел такой пример:

«Блуд, скотоложство были запрещены уложением о наказаниях, из проекта они исчезли: можно ли отсюда вывести, что отныне эти деяния „официально санкционированы“? Конечно, нет! И наоборот, из того, что ростовщичество было запрещено законом 1893 г., не следует думать, что до этого времени ростовщичество пользовалось официальной санкцией»[41].

В итоге Владимир Набоков пишет: «Обоснование наказуемости добровольной содомии — чрезвычайно сомнительно»[42].

Чем глубже погружаешься в факты биографии Усто Мумина, в молву, сопровождающую его имя, тем больше вопросов остается без ответа. Современника Усто Мумина Константина Сомова в XXI веке именуют «художник-гомосексуал»[43], но вряд ли кто-то напишет так об Усто Мумине.

За арестом и заключением, относительно скорым (спустя четыре года) освобождением последовали душевный надлом, творческий кризис, нервная болезнь, приведшая в конце концов (по прошествии полутора десятилетий) к смерти в 1957-м.

В биографии Усто Мумина по-прежнему много белых пятен и умолчаний, а также превратно толкуемых фактов жизни, пристрастий, нашедших воплощение в картинах.

Эта книга — попытка реконструкции биографии художника. Не столько всей его жизни, сколько самого яркого ее отрезка — 1920-х годов, которые были и счастливыми, и творчески насыщенными. Именно тогда созданы работы, которые, собственно, и стали для художника программными.

Помню, в детстве, когда распускалась сирень, мы отыскивали среди множества четырехлепестковых цветочков редкие — пятилепестковые. Счастьем было, если такой попадался. Усто Мумин видится этим редким цветком.

2. До Самарканда

Что предшествовало этому периоду? Детство, юность. К сожалению, никаких документов или воспоминаний о них не осталось. Однако сохранились стихи Николаева-подростка, записанные по памяти его сестрой через годы после смерти брата[44]. Этот факт нигде никогда не упоминался. В 2000-e Екатерина Ермакова{9} побывала в македонском Скопье у дочери Николаева Марины Козаровской и получила от нее подписанную школьную тетрадку: «Сашечкины некоторые стихи». Тетрадка открывается записью:

«На память дорогой сестре, Галине Васильевне Уфимцевой, от ее сестры Зои — стихи нашего дорогого старшего брата Александра Васильевича НИКОЛАЕВА (Усто Мумина), сохранившиеся в моей памяти, может быть, не всегда полно и точно, еще с детства, когда я много раз перечитывала объемистую общую тетрадь Сашечки с его поэтическими набросками и поэмой „Виолета“»[45].

Зоя и Галина — сестры Александра Николаева, сохранившие память о брате.

Есть еще одна отсылка к стихотворным опытам Николаева: в 1948 году художник вспоминает свою юность в Воронеже:

…Я пробовал в те годы себя в сочинении стихов, казавшихся мне современными и убедительными. Правда, это мнение разделяли и мои товарищи, и даже редакции газет и журналов, в которых печатались мои потуги. Вот, например, одно мое стихотворение о весне.

Вернулся из дальних угодий

В земле молодой Сварог.

Синим вином половодий

Напилась вдоволь Земля.

Смеется пастуший рог

Голым веселым полям.

Облаков белогрудых творог

На кубовой скатерти неба,

И ответное небо

В тарелках луж на дорогах.

* * *

И в нашем городе сером

После долгого сна

Гуляет по мокрым скверам

Радостная весна.

Тает холодный туман душ

В свете апрельского солнца.

Кто-то белые ландыши

Бросил в мое оконце.

И меня на улицу грязную

Увлек весенний поток

Догонять, молодость празднуя,

Мелькнувший красный платок[46].

Впоследствии, сообщает Николаев, его поэтическая тетрадка потерялась во время фронтовых спектаклей 1919 года, однако сам автор не очень печалился, самокритично говоря, что его поэзия так и не вышла «из младенческого состояния»[47].

По сложившемуся канону биографий выдающихся личностей в их детстве обязательно отыскивается среда, формировавшая их. По шаблону — это «поля», «леса», «полноводные реки» и другой ландшафт, глядя на который, будущий гений должен был напитываться творческими соками. Собственно, такие детство и юность Николаева уже есть — в монографии Софьи Круковской:

«Часами с высокого берега, на котором стоит Воронеж, он следил за плавным течением полноводной реки, любовался широкими заречными просторами лугов, наблюдал за громоздящимися на огромном куполе неба облаками»[48].

Отринув лиризм и риторику авторского повествования, которые приписаны и герою — Николаеву, оставлю лишь анкетные данные художника.

Александр Васильевич Николаев родился 18 августа 1897 года (по старому стилю) в городе Воронеже в семье военного инженера (тогда — поручика) Василия Никифоровича Николаева. Уроженец Акмолинской области, 1873 года рождения, В. Н. Николаев получил образование в Сибирском кадетском корпусе, затем в элитном военном учебном заведении — 2-м Константиновском училище[49] в Санкт-Петербурге. Выпускник 1893 года, подпоручик Василий Николаев был сначала прикомандирован к Кронскому резервному батальону (под Орлом), затем направлен в 11-й саперный батальон, дислоцировавшийся в Одессе. По долгу службы он был вынужден часто переезжать. В 1899 году служит в Осовецкой крепости[50] (ныне территория Польши) уже с семьей: женой и двумя детьми — первенцем Александром (это будущий Усто Мумин) и новорожденной дочерью Аделаидой. Далее в разных книгах мелькают (в неизвестной нам последовательности) города Иркутск, Владивосток, Хабаровск[51], Брест-Литовск (1902–1909)[52]. В 1909 году переведен в 16-й Восточно-Сибирский батальон[53]. Согласно спискам 1913 года, Николаев-старший дослужился до чина подполковника[54]. На 1910 год в послужном списке Василия Николаева значатся награды за «беспорочную службу»: «Имеет орден Св. Станислава 3 степени и Серебряную медаль в память царствования Императора Александра III, орден Св. Анны 3 степени»[55]; его специальностью была область связи, если судить по занимаемой им должности: офицер Николаев неоднократно назначался начальником военного телеграфа (в Осовецкой крепости, в Брест-Литовске). В 1914 году Николаевы окончательно переезжают в Воронеж, отец мобилизован на Первую мировую войну.

Сообщение о направлении А. В. Николаева в распоряжение Политуправления РВСР для работы среди гражданского населения и Красной армии Туркестана. 11 января 1920 г.

Российский государственный военный архив

Во всех «листках по учету кадров»[56], которые Александр Николаев заполнял собственноручно, была графа о занятиях родителей гражданина до Октябрьской революции и после. В одном «листке» рукой Николаева написано, что после революции его отец служил «Нач. инжен. Южн. фронта в Красной армии до 1920 г.»[57], однако в другом, более позднем «листке» его же рукой в графе «Отец» написано: «Умер в 1918 г.»[58]. С одной стороны, возможна небрежность творческого человека, с другой — очевидно бессознательное желание освободиться от клейма «бывшего», дворянина, желание все забыть, начать с чистого листа[59]. И это не вина Николаева, таким сформировано было не одно поколение советских граждан, «забывших» о своих предках настолько, что сегодня никто не знает, никто не скажет и не вспомнит, как звали мать художника Николаева. Все «метрические книги по г. Воронежу Воронежского уезда Воронежской губернии не сохранились по условиям военного времени», — сообщено Воронежским государственным архивом.

О своей матери в «листках» Николаев ничего не сообщил. Все, казалось, кануло в Лету. И вдруг всплывает любопытная информация от Мариники Бабаназаровой, получившей доступ к архивным свидетельским показаниям художника Василия Лысенко, творчество которого она исследует. Из материалов допроса явствует, что Усто Мумин, будучи в Ленинграде (1929–1930), временно жил у своей тетки по матери Керенки (как ее называли), общался с ней. Керенкой могла быть Елена Федоровна Керенская, сестра Александра Федоровича Керенского, председателя Временного правительства в 1917 году. Она в ту пору проживала именно в Ленинграде, ее судьба трагична: расстреляна в 1938-м. Каким родством условная «тетка» была связана с безымянной до поры матерью Николаева — неведомо. Сразу оговорюсь: это лишь догадка, не лишенная привкуса сенсационности и не подтвержденная пока никакими документами. (Возможно, со временем будет найдена информация о Керенке.)

Почему «безымянной до поры»? Потому что наконец случилась находка: в Российском государственном военно-историческом архиве в «послужном списке» Василия Никифоровича Николаева в графе «бытность вне службы» («холост или женат») отмечен рукой писаря следующий факт, ценный для поклонников Усто Мумина и исследователей его жизни и творчества: «Женат на дочери священника Ковенской[60] губернии Лидии Александровне Бирюкович; и имеет сына Александра, род. 18 августа 1897 года, и дочерей: Ариадна, род. 20 января 1899 года, Гали, род. 20 января 1901 года, Зоя, род. 1905 года 12 января[61]. Жена и дети вероисповедания православного»[62]. (Галина Лонгиновна Козловская обмолвилась в своих воспоминаниях, что Усто Мумин был русско-польского происхождения[63]. Возможно, его мать была польских кровей.) Обратите внимание на имя сестры Усто Мумина. Гали — именно так иногда называет в записях и рисунках свою жену Виктор Уфимцев. Копия фотографии с карандашной надписью на обороте («Лидия и Зоя»), хранящаяся в собрании Фонда Марджани и прежде не атрибутированная, теперь заговорила: на ней мать Усто Мумина и его сестра.

Лидия Александровна Бирюкович (Николаева) с дочерью Зоей. Год неизвестен

Фонд Марджани, Москва

Усто Мумин. Надежда Николаевна Косминская, жена акад. Е. А. Косминского. 1943

Частное собрание, Москва

Если в послужном списке от 1899 года в графе «недвижимое имущество» за Николаевым-старшим значатся «деревянный дом в г. Ковне, в 3-й части 7-го квартала. Земля в размере 17 десятин и 800 сажен в Виленской губернии Дисненского уезда фольварк Августовка»[64], то уже в послужном списке от 1910 года в той же графе стоит слово «нет».

Самым туманным остается период жизни в Воронеже, где и происходит осознание Александром Николаевым себя как художника.

Как открылось одно чудесное упоминание о Николаеве воронежского периода и в каком неожиданном месте — достойно отдельного сюжета. Вкратце он таков.

Наталья Громова, известный современный писатель, исследователь литературной повседневности сталинской эпохи, открыла читателю дневники[65] Ольги Бессарабовой{10}, которые хранятся с недавних пор (середина 1990-х) в Доме-музее Марины Цветаевой в Москве. На выставке, приуроченной к выходу дневников и переписки брата Бессарабовой Бориса{11} с Цветаевой, были выставлены работы художника Усто Мумина: портрет Надежды Николаевны — жены историка Евгения Алексеевича Косминского, портрет историка Степана Борисовича Веселовского, а также портрет дочери Веселовского и Ольги Бессарабовой Анны Степановны Веселовской; на обороте рисунка надпись, сделанная рукой художника: «Аничка (Степановна)». Все работы подписаны автором: «Усто Мумин. 1943». Все они хранятся в доме Анны Степановны Веселовской.

Усто Мумин. Анна Степановна Веселовская. 1943

Частное собрание, Москва

И Веселовские, и Косминские были эвакуированы в Ташкент (именно в это время выполнены рисунки Усто Мумина). Что могло соединять этих людей? Николаев и Ольга Бессарабова оба родом из Воронежа, они были давними знакомцами, встретившимися в Ташкенте. Надо полагать, и у Евгения Косминского было немало тем для общения с Усто Мумином. Историк, помимо прочего, прекрасно рисовал (сделал иллюстрации к «Острову пингвинов» Анатоля Франса), был неплохим карикатуристом[66].

Благодаря опубликованным Натальей Громовой дневникам и письмам Ольги Бессарабовой мы не просто смогли познакомиться с вновь открывшимися работами Усто Мумина — была проложена тропа к новым источникам, которые могли бы пролить свет на какие-то неизвестные факты из жизни художника.

Ольга Бессарабова всю сознательную жизнь вела подневные записи, включая в них не только собственные наблюдения и умозаключения, но и записи своего брата Бориса, письма родных и друзей, случайные записки, оставленные кем-то из близкого круга. По прочтении складывается картина повседневности и нравов первой четверти XX века. (Среди персонажей дневника — Марина Цветаева, Леонид Андреев, Даниил Андреев, Павел Флоренский и многие другие известные деятели русской истории и культуры.)

Дневники заканчиваются 1925 годом. Конечно, это далеко не всё. Ольга Бессарабова (впоследствии Веселовская) дожила до 1967-го, однако наследники пока не хотят делать общедоступным продолжение ее дневников последующих лет, в которых (можно предположить со стопроцентной уверенностью) есть упоминание об Усто Мумине 1940-х годов, ведь он бывал в гостях в доме Веселовских в Ташкенте, рисовал домочадцев.

Итак, Ольга Бессарабова и Александр Николаев были знакомы по Воронежу. Это было не просто землячество. Они ходили по одним улицам в одно и то же время. Ольга Бессарабова активно участвовала в жизни брата: они делились, судя по переписке, всеми подробностями как личных, так и общественных событий.

Борис Бессарабов и Александр Николаев — одногодки (1897 г. рождения), оба принадлежали к воронежской художественной среде, учились у одного учителя — Александра Алексеевича Бучкури{12}, Ольга Бессарабова посещала воронежский Свободный театр, где начинал свою деятельность в качестве художника Николаев. Поэтому записи воссоздают атмосферу города 1917–1919 годов, а заодно и жизни Александра Николаева, вопреки «однообразной жизни Воронежа»[67], описанной в книге Софьи Круковской. Так выглядит Воронеж времен детства и юности Николаева:

«Двор был покатый, занимал весь скат окраинного холма. Через темя этого холма — когда-то „Терновой поляны“, заросшей терном, было прорыто полотно железной дороги, а за холмом, к Троицкой Слободе, в низине была сделана очень высокая насыпь, лежавшая между высокой нашей горой, „это еще город Воронеж“ — и слободской низиной.

На другой стороне откоса — „на том берегу“ — видна была Терновая улица с Терновою церковью в конце. Домик наш стоял на краю откоса, а дальше, над нашей горой, была уже Троицкая слобода. Из окон детской была видна вся слобода, а за ней — горизонты с деревнями и церквами, поездами туда и сюда, лугами, лесами и извилистой рекой Воронеж.

Весною Воронеж разливался, затопляя луга и деревни — до самой Архиерейской рощи, — почти до железнодорожной насыпи. <…> За домом трава была вытоптана широкой дорожкой от яблони до дуба. Позднее братья сделали там стол и скамейки. За этим столом учили уроки, читали, писали письма, играли. С этого места видна была линия, слобода, река и три четверти купола неба пяти-шести-планного горизонта.

Как-то вечером, когда уже стемнело, мы были еще за домом. Всева[68] принес горсть елочных огарков, мы расставили свечечки в круг на столе и зажгли. Все обрадовались этой огненной короне. За дубом и яблоней стало еще темнее. И вдруг Боря сказал: „А вдруг здесь у нас в Воронеже будет война, будут стрелять, убивать и окопы рыть?“ Почему-то эта фантастическая мысль была подхвачена, и все мы дополняли картину боя „на той стороне“ (откоса) „и за рекой и вообще кругом“. Были: братья — Боря, Володя, Всева, я, Лёля Полянская и, кажется, Миша Азарович. <…> Потом как-то, когда я приехала домой из Москвы на зимние каникулы, я и Боря из окон девичьей комнаты, улыбаясь, вспоминали эти детские бредни.

А потом, в 1919 и 1920-м году, когда „на той стороне“ и за рекой и вообще кругом были бои, была война, и стреляли, и убивали, и окопы рыли, и под самыми окнами у семафоры был броневик, и стрелял за реку в белых, и медленно ползал то к мосту, то от моста, чтобы мешать прицелу противника, и когда от первого снаряда в белых все стекла нашего дома вылетели наружу (поздней осенью, да так и остались окна без стекол на всю зиму) — мы должны были согласиться, что в детских бреднях не хватило пороху на броневиках под окнами, и на снаряды „от нас“ и „к ним“»[69].

В одном из детских стихотворений Николаева есть перекличка с дневниковой записью Ольги Бессарабовой. Оба упоминают Слободу, знаковое место Воронежа:

Вольно мне дышится

Здесь в Слободе!

Лучше не сыщется

Места нигде…

Парни помажены

Стройно идут,

Девки наряжены

Громко поют.

Автору, по свидетельству его сестры, девять лет.

В воронежском доме Николаевых стоял рояль (на нем музицировала мать), была библиотека отца (с альбомами живописцев). В автобиографии Николаев пишет: «Отец мой прекрасно рисовал и разбирался в вопросах искусства»[70]. Словом, семейная атмосфера в той или иной мере располагала к развитию духовного мира будущего художника.

Забегая вперед, процитирую слова Николаева о его родителях, прозвучавшие на официальном мероприятии по случаю 50-летия художника:

«Первыми, кто пробудил и направил меня к искусству, были мои родители: отец — страстный поклонник искусства Греции и Ренессанса и мать — тонкий ценитель и исполнитель произведений Шопена, Бетховена, Чайковского»[71].

Отец Николаева, возвращаясь домой,

«…обнаруживал множество рисунков и акварели сына. Саша с упоением рисовал все подряд. Он не мог упустить момента пробуждения природы. Ласковые лучи иногда проглядывавшего солнца и летние проливные дожди тоже приносили ему радость. Каждое время года вызывало в душе мальчика восхищение. <…> С одной стороны, отца радовало увлечение отпрыска, но, с другой, он, как и многие отцы в традиционных семьях, хотел видеть в наследнике продолжателя своего дела — военного инженера. В 1908 году, когда Саше исполнилось одиннадцать лет, Василий Николаев отдал сына в Сумской кадетский корпус»[72].

Так написано в книге, созданной выпускниками Сумского кадетского корпуса. Николаев проходит обучение в Сумском кадетском корпусе (1908–1916; г. Сумы Харьковской губернии), где учителем рисования был художник Николай Константинович Евлампиев (1866–1937). В автобиографии Николаев напишет:

«В развитии моем как художника благотворно сыграло то обстоятельство, что первым моим учителем рисования был Н. К. Евлампиев, окончивший Казанское художественное училище в мастерской Фешина{13}. Евлампиев дал мне основу реалистического рисунка»[73].

По прошествии многих лет на одном из творческих вечеров Николаев так вспоминал Сумской период жизни:

«Репин, Серов, Левитан и казанский Фешин — вот имена, произведения которых особенно ценил Евлампиев, стараясь и в нас, молодых рисовальщиках, развить любовь к великим русским мастерам.

С большой любовью копировал я „Дочь Иаира“ Репина, за которую получил первую премию — монографию о Серове. В Сумах была прекрасная картинная галерея, в которой были произведения (подлинники) Сальватора Розы, Ваувермана, Давида, Поленова и даже одна картина Рембрандта. В течение нескольких лет я был редактором печатного литературного журнала, где печатались стихи и рассказы начинающих талантов. А на частных концертах приходилось мне выступать с новыми своими стихотворениями. Но я сам превыше всех искусств почитал музыку…»[74]

После кадетского корпуса Николаев, будучи юнкером, оканчивает Тверское кавалерийское училище (1916–1917) и уже в чине корнета служит в царской армии (или «старой армии», как указывалось в анкетах). Возвращается в Воронеж, где его ждет насыщенная жизнь: с одной стороны, служба в Госбанке (в должности завотделом ликвидации государственных процентных бумаг), правда, всего три месяца, потом помощником декоратора в Свободном театре (1918–1919), с другой — Воронежская школа рисования, мастерская художника Бучкури, в прошлом способного ученика Репина: «…известный воронежский художник академик Бучкури развил и укрепил во мне основы, преподанные Евлампиевым»[75].

Бучкури был авторитетным преподавателем, если судить по дневниковой записи Бориса Бессарабова. Вот воспоминания Бориса о той поре, когда знакомство с Бучкури было его мечтой:

«7 июня 1916 г. Меня начинают интриговать биографии и вообще художники ближе, хочу знакомиться <нрзб> с Врубелем, Серовым и Левитаном. И знакомиться лично с художником Бучкури. <…>

10 июня. <…> После игры пошли в фруктовый сад и говорили о рисовании, о гражданском институте, об академии. Тема разговора, вероятно, была такая потому, что, возвращаясь с крокета, Александр Александрович (так. — Э. Ш.) Бучкури и его жена сидели и рисовали, я спросил, могу ли стоять около него, но отказ его отлично понял и счел его вполне справедливым. Вот с этого и начал я говорить, что отлично понимаю этот отказ и действительно понимал его[76].

Войдя в покаянное кольцо „дач“ и чувствуя себя <нрзб>, я увидел Бучкури и его жену рисующими. Ах! Как электричество пробежало по моему телу. И я вспомнил пророчество А. В. о том, что я буду хорошим и что у меня есть жилка художника»[77].

Уже в послереволюционные годы, когда Борис вместе с другими большевиками почувствовал себя хозяином жизни, о Бучкури последовало такое упоминание:

«Только что кончился педагогический совет Художественной Школы, организованной им (Борисом. — Э. Ш.). Он вел собрание. Все, что надо было, „прошло“ (проведен как-то там?), он так рад, — пишет Ольга Бессарабова. — Он опять верит в молодежь, в себя, в Россию: „Художница Гаева на нашей стороне. Жданов — художник остался на лето. И Бучкури остался. <…> Но теперь художники на нашей стороне. У нас жизнь, а там рутина“»[78].

У наставников Николаева были неоспоримые заслуги перед отечественным искусством: Бучкури — лауреат премии Архипа Куинджи[79]; Евлампиев написал книгу «Рисование карандашом с натуры» (1915), сделав вклад в теорию искусства, сотрудничал с художником Фешиным, академиком живописи. Вот под влиянием каких людей формировался Николаев как художник.

Прошение уполномоченного Турккомиссии о направлении А. В. Николаева в Туркестан. 16 января 1920 г.

Российский государственный военный архив

Удостоверение, выданное А. В. Николаеву Политическим управлением Реввоенсовета РСФСР. 17 октября 1919 г.

Российский государственный военный архив

В 1918 году в Воронеже открывается филиал московского Свободного театра, возглавляемый Давидом Гутманом[80]. Читаю в дневниковой записи Володи Бессарабова, второго брата Ольги Бессарабовой:

«18 марта 1919 г. Воронеж. Вчерашняя лекция в Свободном театре — реабилитация актера — укрепила мое настроение. Я давно уже стараюсь находить у себя внутреннюю силу против суеты сует…»[81]

Первое представление Свободного театра — синтетический спектакль «Русь» с балетными вкраплениями, «бабьими плясками»[82].

Николаева увлек этот экспериментальный театр[83]. Вот как вспоминали о Свободном театре люди из воронежского окружения Николаева:

«3 апреля 1919 г. Вечер. Днем увидала на афише, что в Свободном театре идет „Iоланта“. Обрадовалась очень. <…> „Iоланты“ не было — были отрывки „Мазепы“, из „Демона“, был балет»[84].

Продолжает Ольга Бессарабова:

«С Зиной и братом Володей из Библиотеки Чеховского кружка пошли в Свободный театр на Iоланту, а попали на сборный спектакль — отрывок из „Демона“ и другие сценки. Красный Мизгирь мотался по сцене как пламенный язык костра, — голос, музыка, его пение — как пожар — с набатом. В антрактах с Зиной читали стихи Городецкого „Ярь“ и не могли оторваться[85];

7 апреля 1919 г. На диспуте „Искусство и профессионализм“ в Свободном театре. В Воронеж революция выплеснула из Москвы и Петербурга много людей, которых город и не видел, и не слышал бы в „мирном течении“ своей жизни. Интересно[86];

8 апреля 1919 г. <…> Слушаю лекции в Университете — по искусству. К нам в Воронеж переведен Юрьевский Университет — и устроен он в бывшем Кадетском нашем корпусе»[87].

Так или иначе, все названные Бессарабовыми воронежские «точки притяжения» присутствуют в биографии Николаева. Совпадает не только место, но и время.

Составители Воронежской историко-культурной энциклопедии, по словам бывшего директора Воронежского областного художественного музея им. И. Н. Крамского Владимира Дмитриевича Добромирова, в статье об Александре Васильевиче Николаеве собрали максимум информации о его художественной деятельности воронежского периода (увы, очень мало — архивы уничтожены в войну). Один из фактов биографии Николаева не упоминался прежде нигде:

«В 1918–19 гг. работал художником в воронежском Свободном театре, оформил сатирический спектакль „Самсониха, или Укрощение строптивого“ по пьесе Н. Л. Персияниновой»[88].

Книжка с текстом пьесы нашлась в РГБ — рукописная, выполненная каллиграфическим почерком, датированная 1909 годом. Жанр пьесы — «Шутка в 1 действии». Действующие лица:

Макар Григорьевич Голованов — богатый лабазник, тучный мужчина за 50 лет;

Аграфена Егоровна Голованова — его третья жена, красивая молодая баба лет 25–30;

Серафима Дмитриевна Коняшина, золовка Головановой по ее первому мужу — купчиха лет 40;

Лукерья — кухарка, старуха.

Действие происходит в глухом уездном городке. Как видим, никакой «Самсонихи» в перечне действующих лиц нет. Оказалось, что именно в таком метафорическом поименовании главной героини пьесы, вынесенном в заглавие, вся соль сюжета. Ее муж, «Cиняя Борода», пытается подчинить жену своему крутому нраву, она же, на свой страх и риск, запирает его в чулане и требует от него клятвы: он не будет запрещать ей ходить в церковь на всенощную в день смерти ее первого мужа и никогда не поднимет на нее руку. И ей удалось усмирить мужа. Потому — подвиг под стать библейскому Самсону, но в женском обличье — Самсониха.

Пьеса, поставленная в годы революционные и пафосные, не могла пользоваться успехом, востребованы были другие сюжеты и другие смыслы. Но Николаев, как в юности, так и в зрелости, никогда не совпадал с «линией партии». И сам факт оформления «Самсонихи» весьма ценен для понимания биографии Николаева — расширяется ее культурный и исторический контекст.

Ольга Бессарабова занесла в свой дневник письмо брата Бориса, адресованное другу Мите Белорусцу. Публикуемый фрагмент письма дает представление о непростой ситуации вокруг организации культурных подразделений в первые годы советской власти в Воронеже:

«Москва, 7 мая 1919 г. <…> Говорят ужасные вещи о Союзе Орешков и Гутман, Завьялов фактически сейчас диктатор, судя по рассказам. Ведь денег Орешкову не выдали по Завьяловским проискам. Вдруг Завьялов спрашивает, мерзавец, у Орешкова: „Кто вас сюда позвал“ и т. п., а не так чтобы Орешков, ведь это колоссальная величина среди администраторов даже г. Москвы, спросил бы у Завьялова как администратора театра. Почему у него не в порядке театр, почему он об этом не заботится, когда через неделю приедут люди, репетировать актеры и т. п… <…> Союз, конечно, в лице Завьялова и Алози-Вольской, которым только выгодно, чтобы провалился летний сезон. <…> Если тебя берут на фронт и я не смогу тебя отстоять, то дело наше гибнет. <…> Ты станешь во главе театрального подотдела, я во главе изобразит. искусства, и хотя здесь, в этих областях наладим работу, но непременно работа наша должна расчлениться. <…> Ведь мне в конце концов надоело трепать нервы с Завьяловым, и какое отношение имеют изобразительные искусства в совместном заседании союза актеров, ведь это абсурд. <…> Вообще я тебе должен похвалиться, что я здесь, в коллегии, пользуюсь авторитетом. Меня притянули к работе, и я сейчас разрабатываю положение о Всеросс. Центральном Выставочном Бюро и почти закончил эту работу. Ведь мой план Воронежской выставки принят в основу организации выставок в провинции. <…> Во мне, как в организаторе, что-то есть такое, чего нет даже у местных деятелей, и что ведение дела мне может быть поручено. Ведь мне уже предлагали здесь работать в отделе, но я отказался исключительно оттого, что безумно люблю Воронеж, тебя, Василия, и наш фронт (вероятно, культурный. — Э. Ш.) считаю недопустимым нарушать. Потом просто — у меня там отец, мама и проч.

Выставку привезу в 20-х числах мая. <…> Теперь слава Богу налаживаю дело, которое принесет в области изобраз. искусств много хороших результатов. Я считаю, что вся жизнь в этой области будет исходить от выставки. Ведь она ослепит всю нашу Воронежскую и Губернскую Совдепию и после этого они будут щедры и к моему подотделу, т. ч. тебе понятны, конечно, причины и основания моей неустанной здесь работы во имя будущих благ»[89].

Как видно, интеллектуальная и художественная жизнь Воронежа била ключом:

«18 мая 1919 г. <…> Заходил молодой художник Гога Крутиков{14}. Много рассказывал о делах художеств Подотдела, о Борисе (Бессарабове. — Э. Ш.), о новых направлениях в искусстве»[90].

Именно Гогу (Георгия Крутикова) упоминает Усто Мумин в 1948 году, когда отчитывается перед коллегами о своей эпопее художника, ее начале: как они вместе с Гогой выехали из Воронежа в Москву, чтобы учиться в мастерской Павла Кузнецова, но по дороге раздумали и решили поступать к Казимиру Малевичу[91].

И наконец, здесь же, в дневнике Ольги Бессарабовой, упоминается Александр Николаев (а он не мог не быть упомянут: он ходил теми же тропами в то же самое время, что и Бессарабовы; у Бориса был одноклассник Вася Николаев[92]; в личном деле НКВД на А. В. Николаева есть запись об одном из братьев А. В. Николаева — Василии Николаеве; однако упомянутый Бессарабовой Вася Николаев, возможно, родственник нашего героя, но не близкий, так как далее, в одной из поденных записей Бессарабовой, есть упоминание о гибели Васи Николаева). Но вернусь к упоминанию об Александре:

«2 июня. 1919 г. <…> Александр Николаев: „Я разлюбил женственно красивых мужчин. Мне нравятся сильные и загорелые“. Готовится к выставке. Не сойдет ли он с ума, бедняга?»[93]

Усто Мумин. Степан Борисович Веселовский. 1943

Частное собрание, Москва

Эти слова о художественных вкусах-приоритетах, сказанные самим Николаевым, проливают свет на последующие его пристрастия к выбранной натуре: красивым мальчикам, танцорам-бачам, «сильным и загорелым». Фраза «Не сойдет ли он с ума, бедняга?», скорее всего, говорит о Николаеве как о непохожем на окружающих, возбужденных ломкой жизни, каким, например, предстает на страницах дневника Борис Бессарабов.

Уже в 1919 году Николаев имел достаточно художественных работ, чтобы выставляться, однако, по словам Добромирова, ничего с той поры не сохранилось — уничтожено войной.

Николаев знакомится с художником-декоратором театра Вячеславом Ивановым{15}, поступает на службу помощником декоратора — и так входит в современное искусство.

«В 1919 г. я встретил в г. Воронеже художника Московского свободного театра Вячеслава Иванова, который увлек меня театрально-декоративным искусством. С его помощью я был направлен в Москву во 2-е Государственные художественные мастерские к Малевичу…»[94]

Из воспоминаний Николаева 1948 года:

«В тот год (1918–19) приехавший художник Московского художественного театра Вячеслав Иванов покорил наши сердца блистательными своими постановками. Я принес ему объемную папку своих рисунков с натуры и робких композиций. Вячеслав Васильевич очень весело их забраковал, но предложил мне поработать у него в качестве пом. декоратора. Я с восторгом стал помогать Иванову, и надо сказать правду — производственная работа в театре у хорошего художника, прекрасного человека и интересного педагога пригодилась мне на всю дальнейшую мою жизнь.

Рассказы о Москве, о левом искусстве, чтение хором Маяковского, Василия Каменского возбуждали у нас, молодых художников, страстное желание уехать в центр. „В Москву, в Москву“, — только и бредили мы, как чеховские три сестры»[95].

В 1919 году Николаев едет на учебу в Москву, в СВОМАС[96] (или, как везде указывает сам Николаев, «2-е государственные свободные художественные мастерские»), где одним из преподавателей был Казимир Малевич. Здесь Николаев вступил сочувствующим в ячейку РКП(б), вскоре был мобилизован в Красную армию: в должности ротного политрука короткое время служил в 6-й Рязанской стрелковой дивизии, дислоцированной в Скопине, в 1920 году был демобилизован (в боях не участвовал).

Спустя почти 30 лет Николаев так вспоминает об этом событии своей жизни:

«С благословения Вячеслава Иванова я выехал в Москву с Георгием Крутиковым для поступления в мастерскую П. Кузнецова, но уже в дороге мы решили с ним поступать только к К. Малевичу, казавшемуся нам самым передовым, самым революционным художником.

Москва поглотила наивных провинциалов, оглушила нас шумом и лязгом, кричащими плакатами, динамикой жизни. Наша мечта сбылась — мы попали к Малевичу. И с этого момента началась быстрая деформация всех наших представлений и убеждений. Малевич разработал сложную теорию о разложении живописи. Его аналитический метод живописи, начиная с последних импрессионистов, начиная с Сезанна, через 8 моментов кубизма, через футуризм к супрематизму — к беспредметной живописи, к черному квадрату, символическому образу смерти живописи. Мы внимательно слушали мудрствования нашего учителя. Мы слушали его, развесив уши, не видя и не понимая, к чему он нас ведет. Где вся эта плеяда беспредметников? Где Сенькин, Кудряшов, Завьялов, Суетин, Шапиро, Мейерзон и другие?

Ни один из них не оставил после себя хотя бы крупицу той славы, той временной славы, какая была у их учителя. Но далеко не одними „измами“ интересно было то время[97].

Почти с первых же дней своего приезда я вступил в ячейку сочувствующих и попал таким образом в самое ядро революционно настроенной художественной молодежи в гос. худ. мастерских. Большая дружба моя с Аркадием Мордвиновым{16} (ныне председатель Всесоюзного Комитета по делам архитектуры) открыла мне глаза на многое, чего я раньше и не предполагал. На год старше меня, он по своему политическому и общекультурному развитию стоял на много голов выше своих сверстников. Превосходно разбираясь в вопросах искусства и особенно архитектуры, глубоко знающий наших русских классиков литературы, философию древних, творения Энгельса и Маркса, он умел в простых ясных словах, при самой требовательной и при самой примитивной аудиториях, донести до слушателя всю мудрость великих учителей прошлого и ясным, доходчивым языком раскрыть и объяснить происходящие вокруг нас события.

Мы добровольцами ушли в Красную армию, не расставаясь друг с другом ни на час. Личное обаяние Мордвинова не ограничивалось мною, он пользовался всеобщим обожанием, — умный, сердечный и глубоко принципиальный большевик.

Служба в воинских частях сблизила нас с народом, одетым в солдатские шинели. „Двенадцатая ночь“ Шекспира, поставленная нами в г. Скопине, почти на передовых позициях, по своему решению в какой-то мере предвосхитила постановку Фаворского во II МXАТ[98].

Этот спектакль мог убедить многих в том, насколько простой народ прекрасно понимает подлинное искусство»[99].

Дальше наступает новый этап жизни — туркестанский, судьбоносный. Вспоминает Николаев в устном докладе:

«И вот в начале 1920 года меня и Мордвинова отзывают из Армии в Москву и посылают в Туркестан с увесистым мандатом от комиссии ЦИКа и Совнаркома по делам Туркреспублики»[100].

В Российском государственном военном архиве (РГВА) сохранился ряд документов, связанных с этим коротким периодом в жизни Николаева, перед отъездом в Туркестан. В частности, удостоверения, телеграммы, из которых следует, что художники Николаев и его друг Мордвинов были чрезвычайно востребованы в Туркестане, где они должны вести организационную культурно-просветительскую работу. Так, в удостоверении (№ 7357), выданном на двоих, сказано:

«Дано настоящее Политическим управлением Революционного Военного Совета Республики тов. Николаеву и Мордвинову в том, что они командируются в распоряжение Туркестанской Комиссии ВЦИК и СНК. Все Советские учреждения и организации просим оказывать тов. (прочерк. — Э. Ш.) всемерное содействие. (Подписи: Начальник Политического Отдела и др.) Дата и место: 2 февраля 1920 г. Москва, Сретенский бульвар, 6 (номера телефонов. — Э. Ш.)»[101].

На документе, аналогичном личному листку по учету кадров, но названному «Основная карта коммуниста» (А. В. Николаева), который, собственно, и стал основанием для запроса ТуркВЦИКом, вверху наискосок начальственный росчерк: «Моб., может быть использован в школе по маскировке»[102]. Каковы исходные данные для подобного вердикта? Приведем ряд анкетных вопросов из «Основной карты коммуниста» и ответы на них Александра Николаева:

Вопрос № 8. Организовывал ли Советы, партийные и другие комиссии, кассы, комиссариаты, кооперативы, боевые части и другие учреждения (гражданские или военные)?

Ответ: В августе (1919. — Э. Ш.) организовал Трудовую Коммуну при 2 Г. С. X. М.

Вопрос № 9. Приходилось ли выступать и председательствовать на больших или малых собраниях в городах (среди рабочих) или в селах (среди крестьян и солдат) и много ли раз?

Ответ: Выступал на студенческих собраниях во 2 Худ. Мастерских по вопросам искусства и общественной жизни.

<…>

Вопрос № 14. Какие главнейшие должности занимал, где и в каких учреждениях?

а) до 1905 г.

Ответ: Учился.

б) с 1905 г. по март 1917 г.

Ответ: Учился.

в) с марта по октябрь 1917 г.

г) с октября 1917 г. по настоящий момент?

Ответ: Служил в Воронеже в Свободном Театре в качестве художника-декоратора, с 7 июля (1919. — Э. Ш.) командирован во 2-ые Гос. Св. Худож. Мастерские в Москву для продолжения художественного (нрзб.).

<…>

Вопрос № 21. Какую должность занимает в настоящее время (точное название)?

Ответ: Подмастерье 2 Государств. Свободн. Художественных Мастерских.

Вопрос № 22. Считает ли настоящую должность подходящей для себя?

Ответ: Считаю.

Вопрос № 23. К какой работе чувствует склонность?

Ответ: Искусство и организация культурно-просветительской жизни.

Адрес проживания в Москве: Мясницкая ул., д. 21, кв. 89.

Анкета составлена 3 октября 1919 года[103].

Такими виделись молодому художнику перспективы. Однако был еще вопрос-ответ, который может ввести в замешательство современных биографов Усто Мумина: на вопрос № 12 «Какое получил образование и где?» он ответил: «В городе Воронеже окончил гимназию в 1911 году»[104]. Одним росчерком пера Николаев перечеркивает свою учебу в кадетском корпусе в Сумах и кавалерийском училище в Твери, как бы начиная жизнь с чистого листа. На это его, как и других современников, провоцирует подробная календарная, практически допросная анкета: с 1905 по март 1917 г., с марта по октябрь 1917 г., с октября 1917 г. по настоящий момент — что делал? с кем был? ты с советской властью или против нее? Николаев запросто вычищает свою биографию — год был 1919-й, репрессии впереди. Но уже с 1938 года художник понимает, что такие шутки опасны, скрывать свое прошлое бесполезно (хотя, как увидим дальше, скрытным (в той или иной степени) Николаев останется навсегда).

Удостоверение, выданное А. В. Николаеву и А. Г. Мордвинову, о том, что они командируются в распоряжение Туркестанской комиссии ВЦИК и СНК. 2 февраля 1920 г.

Российский государственный военный архив

Телеграмма 6-й Рязанской стрелковой дивизии в Политуправление РВСР об откомандировании А. В. Николаева и А. Г. Мордвинова. 31 января 1920 г.

Российский государственный военный архив

Такова экспозиция, предшествовавшая главному этапу в жизни Александра Васильевича Николаева, этапу, который начался в 1920-х годах.

3. Самарканд

Александр Васильевич Николаев вместе с другими выпускниками СВОМАСа по путевке-мандату направляется в Туркестан с миссией восстановления памятников архитектуры.

Вернуться домой, в Воронеж, он уже не мог — там были война и разруха. Ситуация в Воронеже отчасти объясняет, почему к Александру Николаеву в Самарканд в начале 1920-х выехали его сестра Галина и маленький Леван (так называли в семье младшего брата Леонида.)

«Три брата и я развеиваемся во все стороны света, — пишет 6 августа 1919 года о ситуации в Воронеже Ольга Бессарабова. — „Эвакуация“, „Мобилизация“, „Ликвидация“, „Реквизиция“»[105]. И продолжает 11 сентября того же года:

«Вчера фронт — белый — пришел в Воронеж, беспрерывная пальба, стрельба, буханье — всех видов оружия. В доме чисто и красиво от цветов маминых. Запасла много книг. Из дома выходить нельзя. Печей топить нельзя. Никаких продуктов в доме нет. Редкие выстрелы орудий похожи на колокол. Палочные и ременные звуки ружей и суетливое тарахтенье пулеметов. Рамы окон звенят и охают. Солдаты, пригибаясь, бегают с места на место, иногда прыгая в ямки. Я не могу понять, кто от кого защищается, кто нападает — они все одинаковые. Как они узнают, в кого стрелять и кого защищать?»[106]

Однако по дороге в Туркестан Николаев сделал остановку в Оренбурге. Этот город вызывал тогда большой интерес у художников новой волны: здесь открылись Оренбургские государственные свободные художественные мастерские (ГСXМ)[107].

Искусствовед Игорь Смекалов пишет:

«Оренбург заинтересовал авангардистов не случайно. В начале XX века это был крупный город, столица огромной губернии. В 1921 году он на несколько лет был провозглашен еще и столицей Казахстана»[108].

Оренбургский период самим Николаевым не упоминается ни в одном «кадровом» листке. Тем не менее документ под названием «Протоколированная беседа» (1937) донес до нас такую информацию:

«Комиссия Туркцика при СНК РСФСР направила меня в г. Ташкент. По дороге я задержался около года в г. Оренбурге, где преподавал в художественном училище»[109].

Кроме того, сохранились показания, данные правоохранительным органам при задержании в Самарканде: «<об Оренбурге> …где я работал в худож. техникуме в качестве руководителя театр. — декор. мастерской»[110]. Судя по всему, тот неполный год, который Николаев провел в Оренбурге, стер из его памяти официальное название организации, в которой он пребывал. В Оренбурге той поры не было художественного техникума или училища, но только что открылись именно художественные мастерские — ГСXМ. В сохранившихся списках преподавателей и инструкторов мастерских фамилии Николаева нет, зато она есть в списке подмастерьев — таким образом Николаев решил продолжить свое образование.

«Всем подмастерьям, особенно поначалу, предоставлялись возможности выбора своего мастера и даже право работы без руководителя. Принцип избрания преподавателей и формирования мастерских в зависимости от этого выбора мог корректироваться Наркомпросом, добивавшимся равного представительства различных течений. Помимо занятий станковыми формами искусства, искались возможности выхода к практическим потребностям общества (агитационно-пропагандистская работа, театр, оформление празднеств, массовые театрализованные зрелища)»[111].

Среди преподавателей Оренбургских ГСXМ — Беатриса Юрьевна Сандомирская, Сергей Александрович Богданов, Александра Платоновна Петрова. Эти «молодые, но уже достаточно известные московские мастера стали инструкторами оренбургских ГСXМ. Все они ранее учились во 2-х Московских ГСXМ»[112].

Много лет спустя Николаев вспоминал:

«В Оренбурге нераздельно царствовала скульптор Сандомирская, формалистка-кубистка. Вбивавшая в головы студентов доморощенные теории о левом искусстве. Наш приезд всколыхнул студентов училища, в результате чего уважаемой Беатрисе Юрьевне пришлось „смотаться“ обратно в Москву»[113].

Вместе с ним был его друг Аркадий Мордвинов, однополчанин по Рязанской дивизии. В списке под № 28 написано: «Николаев Александр. Начало учебы в ГСXМ — 1920. Биографические данные: Бывший секретарь ком. ячейки Рязанской дивизии, член ком. ячейки»[114]. То же о его друге: «Мордвинов А. 1920. Бывший председатель ком. ячейки Рязанской дивизии. Член ком. ячейки»[115]. Именно эти биографические данные — членство в коммунистической ячейке РСДРП были наипервейшими и наиважнейшими.

Как видим, у Николаева были причины задержаться в Оренбурге. Помимо прочего, здесь открылся филиал движения УНОВИС (Утвердители нового искусства) и со дня на день ожидался приезд Казимира Малевича. 25 июля в городе пышно праздновалось открытие II конгресса III Коммунистического интернационала (Коминтерна).

«Именно в этот праздничный день Малевич читает в Оренбурге в театре „Люкс“ свою лекцию. Ее текст не сохранился, но даже из названия („Государство, Общество, Критика и Новый художник (Новатор)“) видно, что лектор посвятил свое выступление проблеме взаимосвязи творца и общества. 25 июля 1920 следует считать датой официального провозглашения Оренбургского филиала УНОВИСа»[116].

30 мая 1920 года в ГСXМ состоялась выставка, продлившаяся до 5 июня. Работы показывали подмастерья и инструкторы, выставка широко освещалась в местной печати — отзывами и заметками, назывались имена художников. Ни в одной публикации имя Александра Николаева не упоминается. Об оренбургском эпизоде Николаева пишет Римма Еремян, хранительница многих секретов его жизни:

«В биографии А. Николаева есть примечательный факт: остановка в Оренбурге, вызванная необходимостью сойти с поезда из-за начавшегося у него тифа. В Оренбурге с ним были Ф. Лихолетов, С. Солдатов, Е. Барановский. Они шли тем же маршрутом, который был намечен у А. Николаева. Остановка затянулась. От спутников Николаева известно о его новой встрече с учителем: К. С. Малевич приезжает в Оренбург с лекцией. Их видели втроем — Малевич, Сандомирская, Николаев. Малевич и Николаев. Сандомирская и Николаев. Без аудитории Малевич также громко выкликал свой белый стих. Один из сюжетов. Вечер. Николаев и Малевич гуляют вдвоем, горячо разговаривают. Безупречно строгий, „инженерно сработанный“ Малевич поднимает ввысь руки, очерчивая дуги и восклицая: „Дайте мне свободу! И я распишу небо!..“ Еще сюжет. Река, и также лозунговые стихи. Они бросаются в поток, и река, брызги, вечернее небо отвечают пафосу восклицаний Малевича, настроению упоения свободой.

Ф. Лихолетов фотографировал. У него сохранялась негативная пленка, к сожалению, сильно попорченная. В 1970-е гг. он говорил, что пленку восстановить нельзя, но он попробует исправить один желтый фотоснимок того времени, и показывал его: А. Николаев, Б. Сандомирская и дерево. Две фигуры в белых одеждах — друзья и крепкое дерево с прямым стволом и широкой кроной, такое, из каких Беатриса Сандомирская вырубала свои скульптуры»[117].

Можно с уверенностью сказать, что для становления Николаева-художника был необходим Туркестан, куда он и отправился осенью 1921 года. Однако за короткое время, проведенное в Оренбурге, Николаев успел не только поучиться, но и жениться[118]. Брак вскоре распался, что ускорило его отъезд: сперва в Ташкент, где он прожил полгода, потом в Самарканд, куда он сначала приезжал на разведку, а уж после, как ему представлялось, надолго, чтобы зажить жизнью людей, которые его так впечатлили.

Николаев вспоминает об этом первом явлении Самарканда в его жизни:

«Больше полугода я не смог прожить в Ташкенте и съездил на несколько дней в Самарканд. Там я встретил Варшама[119], который показал мне этот город несколько необычным образом: взяв меня за руку и другой рукой закрыв мне глаза, он поочередно показывал мне ансамбль Регистана, руины Биби-Ханым, лестницу Шах-и-Зинда. Оттуда смотрел я восхищенными глазами на развернувшуюся передо мной панораму старого города, утонувшего в золотистом весеннем закате. Варшам взял в руки горсть серебристо-розовой глины и сказал мне: „Вот она — земля отцов. Кто хоть раз на нее ступит, всю жизнь будет стремиться в родной Самарканд“.

Самарканд пленил меня не одной архитектурой. Сам воздух этого города, его расположение, его размеренная жизнь, красивые люди (особенно дети и старики) — весь жизненный комплекс города настолько очаровал меня, что я решил зажить так, как жили окружавшие меня соседи по махаллям.

Куда же девались все мои юношеские увлечения Малевичем, Щукиным, музеями, Камерным театром? Они растаяли как дым под розовым солнцем Самарканда.

Не сразу стал я работать, не решаясь, как подойти к совершенно новому для меня миру. Целый год ушел у меня на поиски этих путей. Жадно вбирал я в себя впечатления от окружавшей меня жизни. В те годы только намечались сдвиги, которые позднее привели к углубленной классовой борьбе. Самарканд 21–22–23–24 гг. сохранил все черты старого восточного города, в котором сохранился еще быт XV–XVI столетия. Элементы античности, остатки древних культур в какой-то мере сохранились и в отношениях людей, и в образцах материальной культуры»[120].

Усто Мумин. Самарканд. 1920-е

Фонд Марджани, Москва

Это было далеко не первое пришествие русских в Туркестан. В последней трети XIX века начинается освоение туркестанских земель, присоединенных к Российской империи. После 1865 года Туркестан воспринимается современниками как часть России. Поэтому «культурный поезд» (сначала в Ташкент, потом в Самарканд), в котором ехал и Александр Николаев, прибыл не на чужбину. Местное население не всегда встречало русских с распростертыми объятиями:

«Для жителей края, привыкших к отстраненности царской администрации, многие действия большевиков, от социальных изменений до попыток переделать традиционный быт, стали настоящим потрясением»[121].

Но если прежние экспедиции, прибывавшие из России, лишь фиксировали, собирали, описывали культурные находки, а за те традиции, что не вписывались в картину мира христианской европейской культуры, только журили на правах старшего брата, то членам советских экспедиций вменялось восстанавливать памятники, а отсталые традиции быта и досуга искоренялись, властно и агрессивно, другими органами — не художественными.

«Время было поистине парадоксальное. Средняя Азия, совсем недавно жившая по законам Cредневековья, оказалась втянутой в самый безрассудный социально-политический эксперимент. Переворачиваются все устои традиционного общества, искореняются „пережитки“. Женщину-мусульманку призывают снять паранджу, а заодно освобождают ее для общественно полезного труда на хлопковых полях. Рождается новая система образования: создаются школы ликбеза (ликвидации безграмотности) для местного населения, грамоте обучают в красных уголках и красных юртах. В 1929 году осуществляется переход с арабской графики на латиницу, таким образом подрывается основа традиционной письменной культуры.

В 1918 году прекращается „контрреволюционная“ деятельность главных медресе Самарканда, а в 1919–1920 годах создаются комиссии по охране памятников. Востоковеды, археологи, этнографы изучают историю и культуру края, а в 1924 году происходит национально-административное размежевание. В результате на политической карте Средней Азии возникают искусственно созданные образования, что закладывает основы трудноразрешимых межэтнических проблем»[122].

К Туркестану в рамках проекта культурного освоения и цивилизаторства шли поезда со всех сторон. Из Сибири в 1923 году прибыл в Ташкент художник Виктор Уфимцев, будущий родственник Николаева. Город встретил сибиряков, вспоминает Уфимцев, зелеными улицами, по которым шли обыкновенные русские люди, вдоль улиц стояли ничем не примечательные дома с железными решетками на окнах. Гости поначалу были разочарованы — они ведь ехали в экзотический край. Но когда они попали в кривые узенькие улочки старого города, в лабиринты базаров, людных и шумных, то получили то, чего ожидали: караваны верблюдов, арбы с огромными колесами, лошади в ожерельях из раковин, в ярких лентах, дыни, чайханы, загорелые всадники на ишаках, пестрые халаты, женщины в черных волосяных накидках-чачванах — все напоминало маскарад, театральную постановку восточной сказки. Попав в художественную студию, молодые сибирские художники застали местных коллег собирающимися на следующий день отбыть на этюды в Самарканд. Тут же произошло знакомство с живописцем Александром Николаевичем Волковым, тогдашней легендой богемного Ташкента. Это был смуглый плотный человек лет тридцати пяти, в коротких штанах, майке, с браслетами на руках и ногах. Вспоминает Виктор Уфимцев:

«Волков повел меня по залам своей большой выставки. Я, уже знакомый с произведениями современных художников, в работах Волкова видел много самобытного, не похожего ни на кого другого. Он на ходу рассказывал о своей жизни, о своей работе, о широкой долине Зеравшана, о чинаровых рощах Ургута, о караванах в песках знойной Бухары. <…> Я слушал его волнующие рассказы. Смотрел то на бесчисленные его „Караваны“, то на его берет, из-под которого торчала челка черных волос, то на крутые взлеты подведенных бровей. <…> — А когда будете в Самарканде, непременно познакомьтесь с Николаевым, — добавил он при прощании»[123].

Прибыв в Самарканд (где скоро состоится его встреча с Николаевым), Уфимцев со товарищи были потрясены: «Так вот она, жемчужина Востока! Вот он, город-музей. Среднеазиатский Рим!»[124] Расположившись в Доме дехканина на просторной балахане[125], сибиряки Виктор Уфимцев и Николай Мамонтов{17}, в одинаковых клетчатых штанах, эпатируя местную публику, видевшую в них иностранцев, пошли осматривать бывшую Тамерланову столицу. Подобным приезжим-зевакам оказывал услуги местный цыган — люли (как их называют в тех краях) Абду-Сатар. Обремененные знанием истории живописи, гости вдруг почувствовали на себе взгляд персонажа, сошедшего с верещагинских картин: красивое лицо, обрамленное черной бородой и огромной чалмой, несколько надетых один на другой халатов делали Абду-Сатара солидным. «Вот с этого места меня писал Верещагин», — начал люли свое повествование, указывая на плиты Шир-Дора. Компания была потрясена — знания оказались бессильны, сказка Самарканда помутила разум (Абду-Сатар, пиши с него Верещагин, был бы уже не молодым красавцем, а почтенным аксакалом).

Усто Мумин. Портрет Виктора Уфимцева. 1949

Фонд Марджани, Москва

О таком же хитреце пишет и Михаил Массон, известный археолог, специалист по Средней Азии:

«Попадались… туристы, часто отличавшиеся большим доверием к базарным гидам. Среди последних перед самой революцией пользовался наибольшей популярностью Хаджи Хаджимурадов, вызывавший к себе сразу же уважение у туристов тем, что заявлял о своем личном знакомстве с художником В. В. Верещагиным, которому он якобы позировал для его картины „Дверь во дворце Тамерлана в Самарканде“, „если господа-тюри знают эту картину“. „Тюри“ спешили заявить, что они ее помнят и действительно узнают в одном из двух воинов его, Хаджимурадова. Почтение завоевывалось, и никому, кажется, из туристов в голову не приходило, что, когда в 1868 г. Верещагин рисовал это свое произведение, Хаджи Хаджимурадова не могло быть еще на свете. Во всяком случае, такого рода представлением при первом знакомстве он много способствовал успеху в подсовывании туристам всяких подделок, пользуясь удачной обстановкой рассеянного внимания во время осмотра ими местных достопримечательностей»[126].

Что представлял собой Самарканд времен вхождения в Российскую империю ближе ко времени, когда туда попали русские художники, прибывшие восстанавливать его памятники?

Усто Мумин. Жених. 1920-е

Государственный музей Востока, Москва

Уникальные средневековые постройки сакрального назначения разрушались на глазах, растаскивались по кирпичику, по камушку — буквально. Только любители старины пытались как-то запечатлеть, каталогизировать свои находки и наблюдения. В конце XIX века был создан Туркестанский кружок любителей археологии (ТКЛА), на заседаниях которого докладывалось о плачевном состоянии старинных памятников. Так, на четвертом году кружковой деятельности (1898–1899) были прочитаны письмо военного чиновника Фёдорова{18}, писавшего о необходимости спасать древние самаркандские мечети от разрушения, и записка профессора Веселовского{19} о том же. Присутствовавшие на заседании кружка авторитетные ученые и инженеры (среди прочих Гейнцельман{20}, Пославский{21}) высказались о необходимости предварительного исследования самаркандских памятников[127].

Уже к концу XIX — началу XX века в Самарканде сложились из бесчисленных артефактов, обнаруженных на уникальных археологических объектах, частные коллекции. Их собиратели — разные по профессии и образованию люди, до приезда в Самарканд не имевшие к археологии никакого отношения[128]. Но атмосфера и обилие самаркандских древностей превращали их в коллекционеров-антикваров и археологов-любителей.

Этому самаркандскому ренессансу предшествовали печальные времена. Еще в 70-х и 80-х годах XIX века, рассказывал Михаил Массон, заброшенные старинные мраморные намогильные плиты порой шли на выстилку ступеней, изготовление барьерчиков и мостиков в европейской части города. Прекрасные жженые кирпичи, вытащенные из руин старинных зданий, употреблялись на новое строительство. Растаскивались элементы изразцового декора для подарков (их преподносили на память высоким гостям города, иностранцам). Один из них, англичанин Генрих Ленсдель, не постеснялся даже в печати (1884) выразить благодарность за возможность увезти с собой самаркандские изразцы. В конце XIX века в европейской части Самарканда был небольшой домик, хозяин которого употребил для украшения входной двери изразцы одного из древних памятников.

Российская краевая газета «Туркестанские ведомости» выражала тревогу и озабоченность состоянием исторических ценностей:

«Муллы… за деньги готовы пожертвовать всем. За деньги они продали местную святыню — Коран из мечети Хаджи Ахрара, за ничтожную подачку они выламывают для туриста изразцы из облицовки мечетей. За деньги они святотатственной рукой ковыряют нефритовые надгробия Тамерлана, не щадя даже подписей»[129].

Зато старые туркестанцы из числа русской интеллигенции ценили эти памятники и любили их посещать по воскресным дням, особенно группу мавзолеев в ансамбле у чтимой могилы Шах-и-Зинда с прекрасным сквером около них. Приезжали компаниями на извозчиках, как на пикник, и оставались надолго, на несколько часов, — вспоминал Михаил Массон, один из самаркандских старожилов[130].

Патриотами Самарканда можно было считать людей творческих профессий — архитекторов, художников, а также коллекционеров. Официальные российские власти, с интересом посещая экскурсии по развалинам, особой любви к ним не выказывали. Однажды в Самарканд приехал генерал-губернатор Самсонов{22}. Город лихорадило: его украшали, готовили дары в надежде получить благорасположение туркестанского начальника. Генерал-губернаторский эскорт (после осмотра усыпальницы Тимура, руин величественной мечети Биби-Ханым и мавзолеев группы Шах-и-Зинда) остановился под конец экскурсии у площади Регистан. Глазам гостей предстали освещенные солнцем неряшливые полуразрушенные парапеты на порталах огромных старинных зданий. Отклонившись, готовые упасть, высились минареты пятисотлетнего медресе Улугбека. Старые стены смотрелись жалко от выпавших и выковырянных изразцов. Все еще величественные, они словно взывали о помощи. Все говорило об отсутствии ухода за прекрасными памятниками[131]. Вел экскурсию Василий Лаврентьевич Вяткин{23}, чиновник Самаркандского областного правления, археолог-любитель. Он решил использовать единственный шанс: неторопливо начал говорить, что деньги, еще в 1880-х годах поступавшие от бухарского эмира на ремонт мечетей и медресе, давно иссякли, хорошо бы получить помощь из казны на охрану и реставрацию самаркандских памятников.

«Я думаю, Василий Лаврентьевич, что это ни к чему, — неожиданно прозвучал в ответ резкий голос генерал-губернатора. — Чем скорее разрушится все это, — указал он широким жестом на Регистан, — тем лучше для русской государственности»[132].

А ведь Самарканд, по воспоминаниям путешественников и представителей дипмиссий, до XIX века уподоблялся раю.

«Этот избранный город, который по славе своих прелестных равнин, превосходных деревьев, красивых зданий, приятных каналов — драгоценность каждой страны и предмет соревнования других городов и весей…»[133]

Василий Вяткин, описывая архитектуру Самарканда, цитирует испанского путешественника, кастильского посла Клавихо, находившегося при дворе Тимура в Самарканде в 1403–1406 годах[134]:

«Город Самарканд лежит на равнине и окружен земляным валом и глубокими рвами, он немного больше города Севильи… а вне города построено много домов, присоединяющихся к нему… Весь город окружен садами и виноградниками… <…> Столько этих садов и виноградников, что когда подъезжаешь к городу, то видишь точно лес из высоких деревьев и посреди его самый город. По городу и садам идет много водопроводов. Промежду этими садами разведено много дынь и хлопка. <…> Эта земля богата всем: и хлебом, и вином, и плодами, и птицами и разным мясом; бараны там очень большие и с большими хвостами. <…> Так изобилен и богат этот город и земля, окружающая его, что нельзя не удивляться; имя его Симескинт, что значит богатое селенье; и отсюда взялось имя Самарканд. <…> Царь так хотел возвеличить этот город, и какие страны он ни завоевывал и покорял, отовсюду привозил людей, чтобы они населяли город и окрестную землю; особенно он старался собрать мастеров по разным ремеслам»[135].

Усто Мумин. Древний город. 1920-е

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

К рубежу XIX–XX веков вся та красота, которую лицезрел Клавихо в начале XV века, а также та, которую создали позже, в XVII, пришла почти к гибели. В таком Самарканде, некогда величественном, но разрушающемся, разграбленном, поселился в одной из худжр (келий) медресе Шир-Дор Александр Николаев. Это духовное учебное заведение находится на площади Регистан — в центральной исторической части Самарканда. Худжра выглядела так: каменные полы, отопления нет, керосиновая лампа, никаких удобств, вода — из хауза, из мебели — старый расшатанный стол, табуретка, железная солдатская кровать, покрытая ветхим байковым одеялом, небольшая подушка, тонкий ватный тюфяк, на полу соломенная циновка[136]. Так описала худжру Шир-Дора Вера Жосан, жена художника Варшама Еремяна, который несколько позже, в 1926-м, жил там же, где и Николаев. Крайне неустроенный быт, как видно из дальнейших событий, никак не повлиял на решение Николаева остаться в Самарканде.

Как выглядел Шир-Дор в те времена, когда там оказался Николаев, а также каким он задумывался, одним из первых в новейшей истории рассказывает коллега Николаева Василий Вяткин:

«Мадраса[137] Шир-Дор… построена на том месте, на котором несколько ранее возвышалось против мадрасы Мирза-Улуг-бека величественное сооружение ханаки[138], сооруженное Мирза-Улуг-беком, имевшей, по словам очевидца Мирза-Бабура, такой огромный купол, какого, как утверждали, нигде в мире не было. <…> Строительный материал с развалившейся ханаки впоследствии пошел отчасти на постройку Шир-Дор. <…> Название Шир-Дор — персидское и в переводе значит — имеющая львов[139] (в углах над аркою). Такое название дано этой мадрасе вследствие имеющегося на фронтоне ее изображения двух мозаичных львов. За спиной львов изображено по восходящему солнцу в лучах, а перед львом в северном углу помещена убегающая серна. Лев и солнце, как известно, персидская государственная эмблема. Странным кажется допущение на мадрасе изображений животных.

Мусульмане издавна понимали один стих Корана в том смысле, что богом запрещено изображать какие-либо божества, а также человека и вообще существа животного царства. Этим объясняется почти полное отсутствие у мусульман живописи и скульптуры в смысле изображения живых существ. Поэтому потребность в передаче художественной фантазии у них не шла дальше разработки орнамента. Зато в этой последней области мусульманские художники достигли удивительного разнообразия, сложности и причудливости рисунка, отличающихся в лучших образцах изяществом, тонкостью исполнения и согласованностью в частях и целом. <…> К нам в суннитскую Среднюю Азию живопись проникала, вероятно, из Персии. <…> Постройка мадрасы Шир-Дор начата была в 1028 г. хиджры самаркандским наместником бухарского эмира Имам-кули-хана, узбеком из рода алчин Яланг-туш-Бохадуром, получившим впоследствии высшее звание аталыка[140]. <…> Значительное количество военной добычи, захваченной во время удачных походов Яланг-туша, главным образом в афганские и персидские земли, дали ему возможность развить строительную деятельность в такой мере совершенства, какого архитектура Средней Азии ни после, ни до него на целое столетие не достигла. <…> Исторические сведения об этой мадрасе имеются на самом здании. Над средними (фальшивыми) воротами со стороны двора находится на четырехугольной изразцовой плите стихотворная персидская надпись белыми буквами на синем фоне следующего содержания: „Военачальник, полководец, справедливый Яланг-туш! <…> Он соорудил такую мадрасу, что земля доведена была им до зенита неба — это знамя взаимного их украшения. Годами не достигнет высокой вершины его портала горный орел ума, мощью и усердием искусных крыльев. Веками не достигнет верха запретных его минаретов искуснейший акробат мысли по канату фантазии“. <…> Историческая надпись имелась также в нише главного портала на щипцовой стене, но утратилась в большей части, а из уцелевшей можно понять, что здание закончено постройкой Яланг-тушем в 1045 г. хиджры, причем последняя цифра сохранилась лишь отчасти и читается по догадке»[141].

Виктор Уфимцев. Проводы Ферди. 1925

Фонд Марджани, Москва

В 1918 году по распоряжению революционной власти была прекращена деятельность всех трех регистанских медресе. При областном комиссариате народного образования организуется Комиссия по охране памятников старины, председательствовал в ней художник Оганес Татевосян{24}. По распоряжению комиссии сносятся торговые лавки, которые вплотную примыкали к старинным памятникам, нанося физический вред регистанскому ансамблю и портя общую эстетическую картину. Но средств у комиссии недоставало, и просуществовала она недолго.

В мае 1920 года Самарканд посетила делегация ответственных работников Главархива РСФСР и Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР под руководством Валериана Куйбышева и Михаила Фрунзе. Итогом этого посещения стало создание Самаркандской комиссии по охране памятников старины и искусства — Самкомстарис, состоящей из трех секций: техническо-строительной, художественной и археологической.

Председателем Самкомстариса был назначен Василий Лаврентьевич Вяткин, главой строительной секции — инженер-археолог, коллекционер Борис Николаевич Кастальский. (Архитектор Михаил Мауэр{25} в составе этой секции работал над специальным заданием по выпрямлению минарета — в течение нескольких лет работа всех трех секций была увязана с этим проектом.) Руководителем археологической секции стал самый юный сотрудник Самкомстариса Михаил Массон, художественную возглавил художник-медальер Даниил Клавдиевич Степанов{26}.

Последняя секция была самой многочисленной и шумной, по воспоминаниям Массона. Именно в эту секцию вошел Александр Васильевич Николаев.

В художественной секции Самкомстариса, ставшей средой обитания Николаева, работали также Алексей Исупов, Виктор Уфимцев, Кузьма Петров-Водкин{27}, Александр Самохвалов{28}, реставратор Михаил Столяров. Фактически руководил секцией прибывший из Ташкента художник Иван Семенович Казаков{29} — Степанов решал в основном хозяйственные проблемы.

В комиссии, судя по отдельным воспоминаниям, господствовал дух альтруизма, все горели воодушевлением. Надо полагать, что такой настрой исходил прежде всего от председателя Василия Лаврентьевича Вяткина.

Археолог-любитель, бывший учитель русско-туземных школ, он, по воспоминаниям Михаила Массона, имел сократовскую внешность: невысокого роста, но могучий и кряжистый, манера держаться с особенным простым достоинством, глубокий бас-профундо и знание того, о чем прочесть было негде. Массон, называвший Вяткина своим крестным отцом в археологии, рассказывал, что того знали все самаркандские маргиналы — кукнари[142], нищие, бездомные, потому что у Вяткина всегда можно было подработать, помогая ему на раскопках. Когда он проходил через старый город, его приветствовали местные жители, «складывая у живота руки и слегка наклоняясь вперед»[143] — в знак почтения, в книжных лавках продавцы быстро и с уважением скидывали цену. Обитал Вяткин в помещении-хранилище среди своих археологических объектов.

Авторитет Вяткина был столь велик, что к нему ехали ученые отовсюду. Из Парижа французский лингвист Готьё, беседовавший и консультировавшийся с Вяткиным на персидском языке (Готьё занимался составлением первой согдийской грамматики). «Русский француза учит», — гордо делился с одноклассниками Массон. Из Петербурга приезжал востоковед академик Санкт-Петербургской академии наук Василий Владимирович Бартольд.

Вспоминает Мика-бай, как прозвали в Самарканде Михаила Массона, серьезного юношу, упорно работавшего над изучением прошлого и потому допускавшегося в святая святых:

«Василий Владимирович Бартольд, его супруга, сестра профессора В. А. Жуковского, и Василий Лаврентьевич как-то сидели вечером во дворе у Вяткина за чаем под развесистыми карагачами. Оба, ориенталист и археолог, непрерывно говорили между собой, перескакивая с одной темы на другую. Вопросов, видимо, у обоих накопилось много. Я, расположившись на конце стола, молча и внимательно слушал. И вдруг замечаю, что Василий Владимирович явно смутился. Еще немного, и он стал выспрашивать у Вяткина разные подробности о жизни какого-то шейха. Под конец он признался, что ничего из услышанного раньше не знал, допустил в своей работе неумышленную ошибку, признает правоту Василия Лаврентьевича и оговорит все это при подходящем случае в следующих своих публикациях»[144].

Таков Вяткин, заразивший своей любовью к самаркандской старине вверенную ему комиссию — Самкомстарис. Большой знаток края, когда он смотрел в землю, казалось, видел все на несколько метров в глубину, будучи, по словам Виктора Уфимцева, глазами комиссии[145].

Все художники были распределены по памятникам. Надо было точно копировать мозаичный узор, кирпичную кладку какого-нибудь фрагмента. Работа была кропотливая. Николаев оказался на объекте Гур-Эмир. «Благодаря своему характеру и ювелирному мастерству он делал удивительно тонкие вещи», — писал Уфимцев[146]. А сам Николаев вспоминал: «Работая одновременно с народными мастерами, я изучал на практике богатый орнамент народного искусства»[147].

Иван Семенович Казаков, направлявший работу художников, задумал создание невиданного альбома по каждому изучавшемуся памятнику, в котором таблицы отражали бы архитектурные декорации в натуральную величину. Поэтому художники усиленно занимались калькированием, а также восстановлением мозаичных панно. В результате прекрасным мозаикам были возвращены их первоначальные яркость, сочность и глубина, а полноразмерные художественные копии, выполненные Алексеем Исуповым, почти не отличались от оригиналов.

Многие не верили в возможность изготовления грандиозного альбома, поэтому затею с ним, по воспоминаниям Михаила Массона[148], иронически называли казаковской гигантоманией. Николаев делал гур-эмирские обмеры и зарисовки. (Публикуем одну из зарисовок-акварелей узора двери, сделанную Николаевым. По счастью, она попала в коллекцию Игоря Витальевича Савицкого.) Что представлял собой Гур-Эмир той поры? Он выглядел почти так, как его изобразил на картине «Мавзолей Гур-Эмир» Василий Верещагин, а описал рожденный в год создания этой картины (1869) Вяткин — величественным и полуразрушенным:

«Здание, в котором впоследствии похоронен Тамерлан… основано было им лично… но закончено несколько позже, скорее всего, Мирза Улуг-Беком. <…> Внутренняя сплошная роспись стен по алебастровой штукатурке представляет скудные остатки былого великолепия, и только внимательное изучение ее может вызвать мнение о хорошем вкусе мастера. <…> За мраморной сквозной решеткой чудесной работы с разнообразными орнаментальными сюжетами по раме ее и колонкам, восхищающими гибкостью резца и широтою фантазии, находятся намогильные камни и возвышения самого Тимура, его двух сыновей, двух внуков и духовника учителя. И вот здесь, у черного траурного нефритового, гладко отполированного надгробия с отчетливой надписью родословия Тимура, вспоминается все то страшное и трагическое, что принес в мир лежащий под ним человек. <…> Как правило, каждый отдельный орнаментальный сюжет заключен в раму, чем резко подчеркивается его содержание. В арке этого портала, свод которого не сохранился, остались еще и напуском свешиваются изразцовые сталактитовые украшения, превосходно выполненные. Над входной аркой в медальоне по глубокому синему фону белыми буквами вписано, что это „работа слабого раба архитектора Мухаммада сына Мехмуда из Исфагани“»[149].

С Александром Николаевым, работающим в таком необычном для россиянина месте, случается некое «обращение» (иначе не скажешь), или метаморфоза: он облачается в местное одеяние — чапан (просторный, просто скроенный, на манер рубахи, халат, без воротника, стеганый; если зимний — то на вате), на голове — тюбетейка, местные рабочие называют его Усто — мастер, а впоследствии — Усто Мумин[150]. В историю живописи Александр Васильевич Николаев отныне входит с новым именем — Усто Мумин. Это и псевдоним, и подпись на картинах, и в скором времени уже главное имя. (По устным воспоминаниям дочери Усто Мумина, которыми она делилась с Екатериной Ермаковой, первоначально, правда недолго, псевдоним был другой — Мумин-бек.)

Усто Мумин. Жених. 1923. Государственный музей искусств

Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Из кельи Шир-Дора Усто Мумин перебирается в дом к Степанову. Не один, а с целой компанией художников. Вскоре в ней появится Виктор Иванович Уфимцев, который только прибыл в Самарканд и помнит, как в Ташкенте получил наказ от Волкова обязательно познакомиться c Николаевым. Но эту судьбоносную для обоих художников встречу предваряло вхождение Уфимцева в Самарканд, о котором он рассказывает в воспоминаниях.

Ехал Уфимцев из Ташкента в компании друзей на поезде, точнее на крыше поезда. Вагоны, называвшиеся в народе «максимами»[151], были переполнены: ехали демобилизованные солдаты, старики, беспризорные дети, с ними узлы, мешки с сухарями, жестяные чайники (в 20-х годах XX века из России в туркестанские земли стихийно хлынула огромная людская масса, обездоленная и изголодавшаяся, о чем живописно рассказано в повести Александра Неверова «Ташкент — город хлебный»).

В 1920–1940-х годах в Самарканде оказалось много русских художников. Причины разные. Если прежде за светом, солнцем, вдохновением художники ехали в Италию, то теперь такой возможности практически не было, везло редким счастливцам, уезжавшим и в большинстве своем не возвращавшимся назад.

Самарканд стал «советской Италией». Художник Амшей Нюренберг писал о Ташкенте:

«То глиняный забор, тянущийся к наклоненному дереву, с великолепно пригнанным к ним арыком, то тополя у дороги, бегущей вдоль глинобитных стен, имеющей форму и цвет лучших итальянских образцов. Вообще здесь много Италии! Хорошей, не слащавой Италии. Разумеется, режиссером всего этого является могучее солнце. Оно делает здесь из любого уголка живописное явление»[152].

Такую «итальянскую» колонию[153] Самарканда описывает и Борис Чухович: «…В глубинах Азии собралось общество, грезившее Италией»[154].

«Положение этого кружка было в двойственном смысле театральным. Приехав в бывшую столицу Тамерлана, среди средневековых памятников и многоцветья среднеазиатской жизни они не могли не ощущать себя театральными зрителями, для которых сценой и действием был сам город, а персонажами — его жители. Но одновременно в их жизни, говоря словами Пастернака, „шла другая драма“, авторами которой были они сами, тогда как Самарканд и его обитатели служили для нее почти фантастическими декорациями»[155].

Поток художников в Самарканд не прекращался долго: помимо уже названных живописцев, прибывших во втором десятилетии XX века, в 1930-х годах здесь появляются Роберт Фальк, Елена Коровай, Климент Редько, Порфирий Фальбов. В 1940-х и 1950-х (время эвакуации и послевоенное) — Макс Бирштейн, снова Роберт Фальк, Владимир Фаворский, Григорий Улько… Ряд далеко не полный. Немалая часть этого туркестанского десанта была впоследствии надолго забыта, официальная власть выдавливала этих живописцев из художественной жизни, клеймила ярлыком «формалисты» (см. имена художников, ставших персонажами книги-альбома Ольги Ройтенберг, получившей прозрачное название «Неужели кто-то вспомнил, что мы были…»[156]).

Вернемся к компании Уфимцева, практически единственного, кто оставил подробнейшие воспоминания об атмосфере города времен Усто Мумина.

В Самарканде изумленные обилием местных яств молодые художники обошли все базарные лавки, даже вкусили невиданных треугольных пирожков, оказавшихся кустарным мылом! Навстречу им, вспоминал Уфимцев, ехали верхом на ослах загорелые люди, покрикивавшие «Пошта! Пошта!»[157], но это было не извещением, что едет почта, как им поначалу показалось, а предостережением: посторонись, дай дорогу. От всей этой экзотики кружилась голова, кроме того, надо было искать ночлег. Художники с мандатом Западно-Сибирского краевого музея пошли в самаркандский музей, спросили директора. Перед ними и был директор Михаил Евгеньевич Массон, удививший гостей отчаянно юным видом. «Когда нам исполнилось по шестьдесят, я узнал, что мы одногодки»[158], — вспомнит позже Уфимцев. Массон направил Уфимцева с компанией в дом Степанова, где уже жил Николаев. Степанов зачислил вновь прибывших на работу в комиссию по охране и реставрации памятников старины и искусства.

А вот каким запомнился тот вояж в Самарканд на крыше поезда Карлуше (которого упоминает Уфимцев в своих мемуарах) — Георгию Карлову{30} («одноглазому» — он был искалечен в детстве):

«В том же году (1923. — Э. Ш.) наш Аллахвердянц организовал поездку всей студии на этюды в Самарканд. Сборы были шумные, хлопотливые — ну, что и как собирали — любому художнику понятно. Последний день сборов, завтра — отъезд. Пришел нас проводить А. Н. Волков (с нами он не поехал). В этот же день пришли два бравых молодых человека в клетчатых штанах и кепках, в белых рубахах, с рюкзаками за плечами, с папками и сумками через плечо (карандаши, краски и т. д.). Одеты они были одинаково — оба молодые, красивые. Звали их: одного — Вика, другого — Ника[159], они были художники, которые собрались в Самарканд на этюды, да и вообще посмотреть, что это за город. Так мы их и звали — Вика и Ника. Вика был Виктор Иванович Уфимцев, Ника[160] — не знаю, вернее, знал, но забыл. И поехали мы в Самарканд — кто поехал в товарных вагонах, кто на подножке, а я, Вика и Ника залезли на крышу товарного вагона — так и ехали. Ехать приходилось осторожно, чтобы не потревожило и не испортило нашу поездку всякое большое и малое (особенно малое) железнодорожное начальство — снимут с поезда — и все тут (мы же ехали „зайцами“). Качка и прочая болтанка на крыше нас не смущали. Прекрасная была дорога и прекрасная была ночь!

Самарканд. Площадь Регистан. Отсюда началось наше удивление, преклонение перед чудесами рук человеческих, отсюда мы начали учиться понимать до сих пор еще непревзойденную, удивительно мудрую красоту. Конечно, мы запечатлели все мечети: и Тилля-Коры (так в первоисточнике. — Э. Ш.), Регистан, Биби-Ханым, гробницу Дарьяна, Шах-и-Зинда, гробницу Тамерлана и много-много других. Работали мы, что называется, до сладкого изнеможения, вечером лежали на коврах с удивительным чувством — устал! Устали глаза, руки, ноги, а рисовать еще хочется, еще рисуешь „в уме“ по великой творческой инерции — это я ощущал впервые. Вика и Ника приходили мокрые и усталые и говорить-то почти не могли — все больше перекликались междометиями и объясняли жестами. Из слов только и было: „Эх! Здорово! Еще бы надо, да нельзя! Эх! Уже мы завтра разрядимся на бумагу. Эх! Эх!.. Ох!“ А других слов и не надо было. Все было и так понятно»[161].

Несмотря на смену политических формаций, названий государств, смену властей, Самарканд, как видно из описаний города 1920-х годов, по-прежнему, как в Средние века, остается райским садом. Кузьма Петров-Водкин, четыре месяца проведший в Самарканде, оставляет путевые заметки о городе, взволновавшем его:

«Утро начиналось купаньем из кауза, или, пересекая узенькие проулочки, спускался я к Серебряному роднику — лечебному роднику сартов[162], свежесть которого на добрую половину дня делала меня бодрым. Раннее утро после такого купанья. В пекарне о гончарное брюхо печки шлепались узорные хлеба — „лапошки“. Чайхана дымила самоваром. У стен Регистана чернело и зеленело виноградом, жужжали люди.

Площадь Регистана меня мало тронула, очень знакомыми показались мне Улугбек и Ширдор. Особенно покачнувшиеся минареты на привязях, имитируя неустойчивость Пизанской башни, внушали мне скорее сожаление, чем удовольствие. Но когда эта официальная архитектура в один из праздников наполнилась тысячами правоверных — цветные ткани и ритмические волны молящихся сделали площадь неузнаваемой: заговорила геометрическая майолика отвесов стен, углубились ниши и своды — на массовые действа рассчитанная площадь себя оправдала.

В большей мере с площадью Регистана связаны для меня впечатления фруктовые. На протяжении лета меняются натюрморты. Урюк и абрикосы, нежные персики, перебиваемые вишнями. Понемногу тут и там вспыхнут первые гроздья винограда. Впоследствии виноград засиляет все; самых разных нюансов и форм, он царит долго и настойчиво, пока не ворвутся в него кругляши дыней и арбузов и, наконец, заключительный аккорд золотых винных ягод заполнит лотки и корзины. В лавочках кишмишовый изюм разыграется янтарем к этому времени. Среди всего этого пшеничный цвет узорных, хрустящих по наколам, лепешек»[163].

Итак, первый десант русских художников объединился вокруг Даниила Степанова, на тот момент руководившего одной из секций Самкомстариса. Художники поселились в саду его дома. Об этом саде подробно вспоминает Виктор Уфимцев:

«Сад, который арендовал Степанов, был огромен. Границ его мы не знали. Деревья ломились от фруктов. Виноградные лозы гнулись до земли под тяжестью своих даров. И всем этим мы могли пользоваться в неограниченном количестве! <…> Каждый вечер сходились у хауза. Там, под шапками карагачей, за большим столом располагалось все многочисленное семейство Степанова. Там были и Усто Мумин с сестрой Галочкой и Леваном, и два друга дома — Аббас и Обид, и Егорка, неизвестно как попавший в этот край парнишка, и мы. Всего пятнадцать душ. Пили чай с виноградом и печеньем, которое мастерски выпекала жена Степанова Ромеа. Долгое время не могли определить язык, на котором между собой объяснялось семейство Степанова.

— Итальянский, — сказал Усто Мумин. — Все они итальянцы.

После чая говорили о живописи, о Сибири, об Италии. Джорджоне, Боттичелли, кватроченто, Маяковский, „Бубновый валет“, Пикассо — носилось и переплеталось в тихом вечернем воздухе самаркандского загородного сада»[164].

«…За стеной у Степанова играют на рояле Чайковского…»[165], «Вечерами устраивали „камлание“. Орем, кричим, галдим, пляшем и поем»[166] — в этих воспоминаниях Виктора Уфимцева предстает не только место обитания художников, но и атмосфера, интеллектуальная и творческая. Николаю Мамонтову, приехавшему с ним из Сибири в «погоне за впечатлениями»[167], повезло реализовать мечты об Италии: он женился на дочери Степанова, полуитальянке, и отбыл с семьей Даниила Клавдиевича в Италию, где «получил наконец систематическое образование»[168].

Усто Мумин. В медресе. 1949

Фонд Марджани, Москва

Николаев смолоду был «болен Италией». В 1948 году профессор и теоретик искусства В. М. Зуммер высказался по этому поводу на вечере в честь юбиляра. Говоря о художественном методе Усто Мумина, о его предпочтении темперы маслу, он сказал, что «ему (Усто Мумину. — Э. Ш.) захотелось передать это так, как если бы это был художник-итальянец, который попал в Самарканд…»[169].

Рассказывая о своих работах самаркандского периода, о темпере и неожиданных откровениях, связанных с ней, сам Усто Мумин отмечал:

«В небольшой группе этих работ преобладает техника старой итальянской живописи кватроченто (XIV–XV вв.), по технологии своей очень близкой к яичной темпере узбекских наккошей[170]. Яичная эмульсионная темпера, конечно, не моего изобретения, о ней говорится в трактате Ченнино Ченнини. „Голова с цветком“, „Ученик медресе“ и „Мальчик в шапке“, „Старая Бухара“, „Весна“ — вот что сохранилось у меня от того периода[171].

<…>

В самаркандский период мое увлечение темперой объяснялось не просто прихотью или случайностью. Знакомство с наккошами и совместная с ними работа убедили меня в тождественности технологии старых мастеров Италии раннего Возрождения и технологии узбекских и таджикских наккошей[172].

<…>

У меня имеются какие-то атавистические настроения, и, может быть, моя любовь к итальянскому Ренессансу, к эпохе Возрождения странна на сегодняшний день…»[173]

Усто Мумин. Дорога жизни. 1924

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

В «степановском кружке» процветал особый стиль — не ориентализм[174] (им было «заражено» большинство художников, впервые попавших в Среднюю Азию), а особый синтез классических европейских и классических ориентальных традиций. По словам Бориса Чуховича, результатом «стал метиссаж итальянского и персидского искусства, осуществленный небольшой группой русских художников, оказавшихся в Самарканде начала 1920-х»[175]. Навыки авангардистов были отринуты. Александр Николаев, ставший после Оренбурга убежденным супрематистом, отказывается от принципов этого направления: «…Уже в первых работах, созданных художником в Самарканде <…> отчетливо ощутим дух классического искусства и, особенно, старой итальянской живописи»[176]. Николаев, став Усто Мумином, «не только не был единственным живописцем Самарканда, вдохновлявшимся искусством раннего итальянского Возрождения и Византии, но даже не являлся первооткрывателем того стиля, который сегодня ассоциируется в первую очередь с его именем»[177].

Что же произошло? Каковы причины рождения совершенно нового искусства? Возможно, в истоках: сам Самарканд, его особая атмосфера, genius loci. Здесь время движется иначе, и человек ходит особо: шаг превращается в «паломническую поступь»[178].

«Здесь, среди этой природы, людей, завернутых в пестро орнаментированную ткань халатов, рядом с синим куполом древней Биби-ханым… невозможно осуществить реализм, по крайней мере того реалистического коэффициента, который так свойствен нашей художественной традиции. Пейзажи, солнце, быт, странно сочетающий элементы старины и новизны, — все это толкает в фантазию»[179].

Так воспринял Самарканд в 1933 году Сигизмунд Кржижановский{31}.

Согласно мифологии мифологии той давней повседневности, донесенной до нас художественной и мемуарной литературой, в окрестностях самаркандского Регистана еще в Средние века был Сад поэтов, являя вместе со своим окоемом сакральное место для художников и поэтов. Именно вблизи этого сада и была расположена дача Степанова. В романе современного прозаика Андрея Волоса «Возвращение в Панджруд», посвященном Джафару Рудаки, поэту рубежа IX–X веков, это место описано так:

«Длинная восточная стена Регистана[180] была сплошь завешена сухими капустными листьями (на них поэты писали свои стихи и вывешивали на Стену. — Э. Ш.). <…> Когда Джафар остановился поодаль, чтобы приглядеться, у Стены прохаживался десяток-другой молодых людей. Похоже, все они знали друг друга: весело переговаривались, смеялись. То и дело кто-нибудь выкрикивал стихотворные строки. <…> Эта публика имела достаточно досуга, чтобы в довольно ранний утренний час обсуждать новинки поэзии, появившиеся за ночь»[181].

Вокруг «капустных листьев» проходили стихийные семинары, вполне профессиональные. Налетавший ветер разносил эти листья по округе, они застревали в щелях развалин. Наутро появлялись новые…

Петров-Водкин, пробывший в Самарканде всего четыре месяца 1921 года, напишет в «Самаркандии» об ирреальной природе города:

«Дальше пустынный лабиринт, замкнутый молчаливыми стенами до дерева Шах-и-Зинды, распластавшегося над сводами гробницы, прорывшего корнями и стену, и грунт. Рассказывают: спасаясь бегством после окончательного поражения, Кусам-ибн-Аббас жестом отчаяния втыкает рукоятку нагайки в землю — рукоятка пустила корни и разрослась в дерево над могилою своего владельца… Всеведущий самаркандиолог Вяткин сам удивлен породою этого дерева, не встречаемого в Самаркандии»[182].

Усто Мумин. Портрет молодого узбека. Суфи. 1924

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

В таком полумистическом Самарканде — «городе пышном, городе бедном», в саду дома Степанова проводит какое-то время Усто Мумин. И если Самарканд — это среднеазиатский Рим, то в Риме должны быть итальянцы, хотя бы один. Такая роль выпала Степанову. За ним в Самарканде, пишет Массон, шла слава знатока якобы каких-то особенных секретов приготовления глазурей Ватикана (секреты эти он вроде бы вывез из Италии). Так или нет — неизвестно. Что точно вывез из Рима Степанов, так это жену-итальянку и четверых детей. В окружении Даниила Клавдиевича его детей звали путти, то есть ангелочки, или ичкимеры, «то есть козососы (так на местном наречии называли крупных ящериц-варанов, будто бы высасывающих молоко у коз и овец)»[183]. Заботы о большом семействе спроецировали и род деятельности (хозяйственной — при Самкомстарисе), и ту память, которую оставил по себе в истории культуры Степанов: славу ему принесло не медальерное творчество, а гостеприимство, которым он окружил подопечных художников. Во дворе снятого им дома, в его пристройках, поселились несколько человек, а вечерние посиделки собирали до двадцати. По воспоминаниям Уфимцева, Даниил Клавдиевич Степанов был необыкновенно любезный, деликатный и тонкий человек, принявший его на работу и предложивший для проживания отдельный дворик с айваном[184] в своем загородном саду. В одном из двориков этого огромного дома жил Усто Мумин. «Эти дворики и сады со множеством лабиринтов напоминают сады Шахерезады»[185], — писал друзьям Уфимцев. «Самарканд, куда я приехал из Ташкента, произвел на меня совершенно чарующее впечатление»[186], — напишет Усто Мумин. Первое впечатление Уфимцева от встречи с Усто Мумином:

«…Николаев, тот самый, о котором говорил Волков. Русский, с бесцветными, готовыми выскочить глазами, всегда спешащий Николаев был больше известен под именем Усто Мумин. Он поверх европейского костюма носил легкий халат и парчовую тюбетейку. Усто Мумин оказался действительно интересным человеком, и многосложная его натура раскрылась мне не сразу[187].

<…>

Я сидел у арыка и стирал свою единственную рубаху. Мимо на извозчике ехал Усто Мумин. Рядом — женская фигура, а напротив — мальчонка лет семи. Усто Мумин помахал мне рукой.

— Что это за бродяга? — спросила женщина.

— А это один художник, сибиряк, — ответил Усто Мумин.

— Ты знаешь, когда я уезжала сюда из Кубани, одна ворожея предсказала мне, будто бы первый мужчина, который обратит на себя мое внимание, станет моим мужем. Уж не этот ли бородатый бродяга в клетчатых штанах мой будущий супруг? Ха-ха-ха!

И все трое — она, Усто Мумин и мальчонка рассмеялись над предсказаниями кубанской колдуньи. Вечером Усто Мумин сказал:

— Познакомьтесь, моя сестренка Галочка.

Галочка, держа за руку желтого худого мальчонку, застенчиво поклонилась. Усто Мумин, Галочка и братишка Леван стали жить вместе. Теперь над двориком Усто Мумина мы видели синеватый дымок очага. Вкусные запахи поджаренного в масле лука и мяса действовали на воображение и аппетит.

— Что значит хозяйка в доме, — каким-то понурым голосом сказал Ник[188].

<…>

По утрам уходили за город. Оби-Рахмат — Благословенные воды! Мы писали этюды. Ели фрукты. Ночами нас ели москиты, а фрукты беспокоили желудки. Жили дружно и даже весело. Правда, бывало, лежа под виноградными лозами, глядя на тяжелые кисти хусани или чераса[189], тоскливо говорили: „Эх, почему это не котлеты!“»[190]

Времена стояли голодные, кроме фруктов, есть было иногда нечего, зарплату художники получали порой кишмишом вместо денег.

Степанов, взвалив на себя решение бюджетно-хозяйственных проблем, попал в нелегкую ситуацию: стоимость бумажных денег все время падала, валюта была неустойчива, такие рядовые расходы, как покупка карандаша, выражались астрономическими цифрами. Массон вспоминал:

«Чтобы на более длительный срок задержать возможно большую покупательную способность денежных переводов, получавшихся на содержание Самкомстариса, Степанов тратил немало времени на всякие выдумки. Одной из наиболее удачных была закупка кишмиша. Мешками складывался он в одном из помещений медресе Улугбека всякий раз после очередного, обычно сильно запаздывавшего почтового перевода и реализовывался по мере надобности в день производства того или иного расхода. Кишмишом выдавалась два раза в месяц и зарплата сотрудникам. Некоторое осложнение вносила в расчеты также разница в курсе одновременно обращавшихся центральных денежных знаков и туркбон, ценившихся в десять раз дешевле первых. Успешно занимаясь всем этим, Степанов тем самым представлял возможность остальным членам комиссии целиком отдавать свое время продуктивной производственной работе»[191].

Художникам приходилось как-то самим выкручиваться, искать способы выживания, например, выполнять всякого рода халтуру. Вспоминает Виктор Уфимцев:

«Путь от нашего жилья до Шах-и-Зинда был километров пять. Лавочники, чайханщики, парикмахеры уже знали нас. В те годы нэпа частники процветали. В книжном магазине „Знание“ сидела пышная дама. Мы ее называли „Мадам знание“. Солидная вывеска „Сохер и Розенберг“ предлагала сухофрукты. Мелкие торговцы спешно заказывали хоть какие-нибудь подобия рекламы над своими „предприятиями“.

— Эй, вивиска! — слышали мы вслед, и какой-нибудь торговец картошкой или портной совал нам в руки кусок фанеры или старую жестянку.

Случайный прохожий-грамотей писал по-арабски название „предприятия“ и фамилию хозяина. Нагруженные фанерками и жестянками, с карманами, набитыми „арабскими записочками“, возвращались мы домой. Там на солнцепеке быстро высыхал черный фон, по которому белилами весело накручивали мы арабскую вязь. Мы писали подряд. Мы не понимали, чей это был обломок фанеры. Мы не знали и того, что мы пишем. Наутро заказчики узнавали свои жестянки, говорили: „Моя!“ и водворяли над пролетом своей лавки»[192].

Художники, и Усто Мумин в том числе, чтобы подработать, расписывали чайханы в Самарканде, детские люльки-бешики, даже торговали на перекрестках дорог виноградом, собранным в саду у Степанова[193].

Отношения между Усто Мумином и Степановым, по воспоминаниям Виктора Уфимцева, складывались добрые, трепетные:

«…они понимали друг друга. Они священнодействовали над левкасами, эмульсиями. У них был общий язык. Иногда я видел, как Степанов, приподняв угол тонко шитого сузани[194], показывал Усто Мумину свое новое достижение. Они шепотом советовались, беспокоились. Стоя в отдалении, я равнодушно смотрел на элегантную и холодную живопись Степанова»[195].

Где теперь эти «холодные» полотна? Какова была дальнейшая судьба Степанова? Информация утрачена, так как Степанов, не вернувшись из Италии, стал «врагом» советской власти. К счастью, стараниями искусствоведа Бориса Чуховича имя, биография и работы Даниила Степанова вернулись из забвения, свидетельством чему — выставка «„Мы храним наши белые сны“. Другой Восток и сверхчувственное познание в русском искусстве. 1905–1969», прошедшая в Музее современного искусства «Гараж» в 2020 году.

«Четыре работы, написанные им в Самарканде, проникнуты характерным стилем этого необычного кружка и обладают (во всяком случае некоторые из них) высокими художественными качествами. Свидетельством этому может служить золотая медаль, полученная художником именно за эти работы[196] на XV Венецианском биеннале в 1926 г.»[197].

Впрочем, по более поздним изысканиям Бориса Чуховича, «золотая медаль» оказалась семейной байкой Степановых. Четыре работы Даниила Степанова действительно выставлялись в Венеции (сверено с каталогом), но медали не было[198].

Из отдельных намеков и деталей становилось ясно, что в самаркандском доме Степановых готовится отъезд, говорили только об Италии. Было понятно, что идут сборы. Вначале таинственно исчезает дочь Степанова вместе с другом Уфимцева Ником, а потом и все семейство. Из дневниковой записи Уфимцева (от 13 июня 1924 года): «Николай женился на Нат. Степановой»[199]. «Больше с Ником мы никогда не встречались. Говорят, что видели его в Москве. Он шел опустившийся, растерянный. Видимо, жизнь в Италии не была удачливой»[200]. Уфимцев ошибался: в Италии Мамонтов преуспевал. Ирина Девятьярова выяснила:

«…в Италии Мамонтову сопутствовал успех. Он учился в Риме у Зигмунда Липиньского, участвовал в выставках, организовал персональную выставку, оформлял павильоны для Всемирной выставки декоративного искусства в Милане — словом, жил полнокровной жизнью художника»[201].

Но задолго до развала коммуны были творческие вечера и выставки. Вспоминает Виктор Уфимцев:

«Решили организовать „вечер футуристов“. Договорились. Помещение нам дали большое, в центре города. Мы сами писали ярчайшие, необыкновенные афиши. Егорка, тот парнишка, что жил у Степановых, расклеил их на самых людных улицах и перекрестках. <…> Сцену оформили конструктивно. За кассой сидел Костя Ко. Егорка важно стоял при входе в зал и проверял билеты. Он стоял в моем новом пальто. Пальто ему было явно не по росту. Оно было до полу. Мы заканчивали последние приготовления на сцене. Тренировались на покатом полу, на лестницах… Выпили для храбрости розового муската и… обмякли: ни язык, ни ноги. Нет! Розовый мускат в таких случаях не помогает. Ошибку исправила бутылка рислинга. На сцену! Занавес пошел в сторону. Из зала пахнуло теплым воздухом.

— Едва видимо на карте Средней Азии… — начал я под цитру[202], чуть нараспев наши аральские стихи.

— Едва видимо на карте… — продолжал Ник обычным разговорным тоном.

— Берег твой целует лишь верблюд… — вел я свою музыкальною партию.

Следом за мной, чуть отставая, как бы в подтверждение повторял Ник те же слова.

В этих стихах было о солончаках и барханах, о нашей ночной шхуне и о морских бескрайностях и наших восторгах. Мы не ожидали! Зал шумел, аплодировал и кричал „Бис!“. Мы исполнили свое и о Средней Азии, возможно, этим взяли?! Потом мы читали Маяковского: „Облако“, „Левый марш“, его „Приказы“, Каменского „Сарынь на кичку“, Асеева… Репертуар был неисчерпаем.

Мы вошли в двухчасовой раж! Мы были в форме! Из зала кто-то кричал: „Молодцы, браво, Вик, Ник!“. Какой-то артист-мейерхольдовец забрался на сцену и тряс нам руки. Цветник девушек долго не пускал нас из-за кулис. В конце, приятно утомленные, разыскиваем нашего кассира. Но Костя Ко исчез вместе с кассой»[203].

Была одна из первых выставок, совместная: Усто Мумина и Уфимцева (1924).

«Большой зал занял я, зал поменьше — Усто Мумин. Галя[204] села за кассу. Ждем зрителя. Ждали несколько дней. Решили перебросить выставку в другое помещение. Перебросили. Галя опять села за кассу. Посоветовались. Решили закрыть выставку. Все же на скудные доходы от нашего искусства мы имели такие обеды, о которых мечтали лежа под виноградными лозами»[205].

Не всегда в Самарканде светило солнце и ветки гнулись под тяжестью плодов, бывали и суровые зимы, когда художники и археологи на обмерах древних памятников мерзли, приходилось по нескольку раз за день бежать в чайхану греть закоченевшие руки. Но работа продолжалась, порой в небезопасных для жизни условиях. Так, в один морозный декабрьский день на Регистане было почти безлюдно.

«Мы с Брукманом[206], — вспоминает Массон, — торопились закончить обмер одного из крупных раскопов и находились как раз на дне колодца до 11 метров глубины, вдруг услышали, точнее, ощутили, что-то неладное на краю шурфа. Подняв головы, увидели, как сверху на нас летит глыба из спаянных алебастровым раствором нескольких жженых кирпичей. Мы прижались друг против друга к стенке узкого колодца и подняли вверх руки, прикрывая голову. На некоторой высоте глыба ударилась о стенку колодца и слегка отклонилась от линии своего падения. Осыпав меня мелкими комьями земли и кусками кирпичей и сорвав до костей с кисти левой руки клок кожи с мясом, глыба всей тяжестью рухнула на носок грубого австрийского ботинка Брукмана, раздробив пару фаланг двух пальцев на его правой ноге. Рванувшись тотчас к лестнице, мы оказались через минуту на поверхности земли и успели разглядеть спину убегавшего неизвестного молодого чалмоносца в синеватом халате, скрывшегося за углом медресе. Через некоторое время выяснилось, что глыба кирпичей упала не случайно, ее сбросил в шурф молодой мулла, учащийся медресе, по наущению враждебно к нам настроенных духовных лиц, мстил за закрытие революционной властью его аlma mater. По Самкомстарису, во избежание подобных неприятностей, было сделано распоряжение: на время обмера шурфов наверху должен неотлучно присутствовать рабочий»[207].

Усиление охраны (теперь уже советских объектов) от вылазок местных жителей сыграло с Усто Мумином злую шутку. Его, примостившегося на крыше одного из медресе на площади Регистан для зарисовки нужных объектов, одетого по-узбекски, заподозрили в причастности к банде басмачей и арестовали. Благо, все вскоре разрешилось, однако могло бы закончиться плачевно, если бы не встреча с бывшим однополчанином, вступившимся за Усто Мумина[208].

Научно-исследовательская деятельность трех секций Самкомстариса в начале 1920-х была делом нелегким, однако интересным и сплотившим многих художников на долгие годы.

Все это время, с 1920 по 1925 год, находясь в Самарканде, Усто Мумин вбирал в себя новый для него быт, новые краски. Впечатления воплотились в полотна. Пишет Софья Круковская:

«Как это ни парадоксально, но Николаева совершенно не коснулось тяготение к изображению архитектурных памятников, которому отдали дань почти все живописцы Узбекистана того времени. На него больше воздействовала живая жизнь, быт и обычаи народа»[209].

Однако это не совсем так. Архитектурные мотивы есть в некоторых работах художника.

Николаев, живя в Самарканде, выполнял работы и для Ташкента, в частности театральные декорации (об этом говорят неожиданно открывшиеся свидетельства). В собрании Фонда Марджани хранится портрет оперного артиста Александра Петровича Селиванова с дарственной надписью: «Моему другу Александру Николаеву. Спасибо за незабываемый творческий вечер 28 апреля 1924 г. Ташкент. Селиванов. P. S. Нет предела и восхищения декорацией, сделанной Вами». Из театральных афиш той поры известно, что 28 апреля в ташкентском театре «Колизей» давался бенефис артиста Государственной оперы А. П. Селиванова, в программе вечера — опера Россини «Севильский цирюльник», партию Фигаро исполнял Селиванов.

Здесь, в Ташкенте, Николаев посещал кинотеатр, о чем свидетельствует и выписанный на его имя абонемент со словами: «Контрамарка в кинотеатр „Солей“. Выдать на все серии по 6-ю Николаеву А. В., художнику, за оформление афиш. Директор Д. Шамсутдинов. 19 июня 1924 г. Г. Ташкент». Фильм, на который была выдана контрамарка, — «Последние похождения Тарзана» (скорее всего, это было еще немое кино).

Афиша кинопоказа «Последнее похождение Тарзана» и программа спектакля «Севильский цирюльник» из архива А. В. Николаева. Фонд Марджани, Москва

Одним из среднеазиатских откровений было знакомство с бытом бухарских евреев. На графической работе Усто Мумина «Бухарские еврейки с рыбой» (1927) изображены две женские фигуры на аскетичном фоне: то ли стена, то ли пустое пространство, обозначенное лишь натянутой веревкой, на которой сушится белье (весьма вероятно, стилизованное под кириллические буквы, из которых складывается слово даг («рыба» на иврите).

В центре композиции — чаша с рыбами. Первая женщина сидит на земле, склонившись к чаше: в одной руке держит рыбу, другой рукой собирается достать еще одну. Вторая — стоит с кувшином, вероятно, намеревается добавить воды в чашу. Удивляет выражение лиц обеих женщин: несуетное, смиренное и смирившееся. За элегическим настроением этих женщин прочитывается нелегкая судьба. Несмотря на платья-балахоны, их фигуры выглядят грациозными, вытянутыми и стройными, под стать рыбам, плещущимся в тазу. Свидетельство современника Усто Мумина о бухарских еврейках: «Вот посредине улицы в столбах золотой пыли стоит высокая женщина, как Агарь в пустыне. Ее глаза узки и длинны. Ее волосы черны, как нефрит. У нее хищный горбатый нос, с крыльями ноздрей»[210]. К слову, натуру художник выбрал не случайно: рыба — традиционное блюдо бухарских евреев[211], без которого не обходился ни один субботний стол (по словам самаркандского старожила, рыбу в Средней Азии подавали к столу только у бухарских евреев).

При каких обстоятельствах обратил внимание на бухарских евреек Усто Мумин? Возможное объяснение — рисованное свидетельство Виктора Уфимцева, который, женившись на сестре Усто Мумина, отправился вместе с ней на арбе, запряженной ишаком, на новую квартиру в еврейском квартале Бухары. Видимо, именно оттуда впечатления самого Усто Мумина — его бухарские еврейки.

Усто Мумин. Бухарские еврейки с рыбой. 1927

Собрание Г. Л. Козловской-Герус, Ташкент

Разыскивая людей, лично видевших Усто Мумина, я встретилась с дочерью художницы Елены Людвиговны Коровай{32} Ириной Коровай{33} и спросила, была ли ее мама знакома с Усто Мумином. «Конечно», — ответила Ирина Георгиевна, но не вспомнила каких-то отдельных сюжетов встреч или бесед. В ее памяти сохранилось лишь одно воспоминание:

«В Самарканде оказались две польки (после войны из лагерей многие ехали в Самарканд). Одна была Кристина, другая — Марина, красивая, по фамилии, как-то, Радзивилла (?), художница. Помню, у нее было распятие, что по тем временам было редкостью. Найти пристанище можно было только по рекомендации. Так вот, Усто Мумин рекомендовал этим девушкам (возможно, рекомендация шла уже из Ташкента. — Э. Ш.) обратиться к Корабаю. Так, по фамилии моей матери — Коровай называли моего отца, Георгия Никитина{34}».

Коровай — Корабай — так слышало узбекское ухо. Вроде бы незначительный штрих к портрету Усто Мумина, однако из обмолвок и незначительных воспоминаний, и складывается «лица необщее выраженье».

* * *

«Туркменка», «Танец мальчика», «Танец», «Мальчики с перепелками», «Всадник», «Сон пастуха», «Учитель», «Юноша в купальне под сводами», «Бача-дутарист», «Радение с гранатом», серия миниатюр «Юноша, гранатовые уста», «Мальчик-водоноша», «Весна», «Портрет юноши в белой чалме», «Жених», «Мальчик в меховой шапке», «Дорога жизни», «Весна», «Мальчик с перепелкой» — вот неполный перечень работ Усто Мумина самаркандского периода. Объединяет их изображение среднеазиатских типажей, в большинстве работ — юноши, красивые, артистичные, они танцуют, мечтают, отдыхают. Многие из них — бачи.

Провозвестником самобытного направления в изобразительном искусстве Центральной Азии считает Усто Мумина галерист Ильдар Галеев:

«В 1920-х годах заявил о себе Усто Мумин, на которого… оказало большое влияние искусство Византии, древнерусской иконы и раннего европейского Ренессанса. <…> Взгляд Усто Мумина на мир Востока был взглядом русского колониста, плененного поэтикой и очарованием неведомого, но постепенно обретаемого им мира…»[212]

Запись из дневника Виктора Уфимцева:

«23 апреля 1924 г. Завтра Великий Четверг, через 4 дня Пасха, но здесь мы ничего не чувствуем страстного, дни как самые обычные, вечерами, правда, невиданные нами гуляния по улицам стар<ого> города, „Ураза“, пляски бачей, музыка и пение евреев в чайханах продолжаются до 2 часов ночи, потом бьют барабаны, возвещающие, чтоб кончали еду»[213].

Именно эти юноши и станут главными героями — как в творчестве Усто Мумина, так и в мифе о нем. Их, как объект изображения, ставили Николаеву на вид власти от культуры, газетные проработчики, а также летописцы истории советского искусства, называя этот вектор его художественного интереса проявлением «мелкобуржуазного романтического ориентализма»[214]. Владимир Чепелев{35} уверен:

«А. Николаев принял Восток как эстет, тонкий, даже надорванный, принял утонченно-стилизующей линией графика, помнящего об Обри Бёрдслее. А. Николаев стремился проникнуть в „дух“ Востока и найти там „строй“ умиротворяющих представлений и образов. Такие работы его, как „Дружба, любовь, вечность“, „Жених“ и др. (до 1929 г.), являются мертвенными образами Востока, образами нереальными, в них очень мало даже экзотики…»[215]

Трактующий советское искусство в строго новой, рожденной официозом парадигме Владимир Чепелев расставляет акценты: что плохо и что хорошо. Все работы, которые он отметил выше, по исповедуемой им советской идеологии и мнению исследователя актуального искусства (1920–1930-х), «вредны»[216].

Время, как мы видим, схлопывает все эти требования, упреки, критику, остаются «любовь, дружба, вечность»… — и эти работы Усто Мумина, которые более всех подвергались порицанию. Именно они стали знаковыми, «устомуминовскими» в истории искусства.

4. Бачи

— Это было до нас, и это будет всегда.

— Это будет всегда, если кто-то не положит этому конец…

М. Вайль, Д. Тихомиров. Пьеса «Радение с гранатом»

В данной главе пойдет речь о событиях, предшествовавших появлению Николаева в Средней Азии, но тем не менее важных для понимания биографии художника.

Туркестанский край в пору освоения его русскими колонизаторами удивил пришельцев своеобразным зрелищно-развлекательным действом — выступлениями бачей (так называли мальчиков-подростков, выступавших в чайхане, своеобразном туземном клубе для мужских компаний).

Василий Верещагин написал целый цикл картин по туркестанским впечатлениям, на них были изображены, помимо других экзотических персонажей, и мальчики-бачи («Портрет бачи», 1868; «Продажа ребенка-невольника в рабство», 1972). Одна из них — «Бача и его поклонники». Работа не дошла до нашего времени — лишь ее черно-белая фотография. (Верещагин полотно уничтожил, так как, представленное туркестанскому генерал-губернатору Константину Петровичу фон Кауфману, оно вызвало неодобрительную реакцию: было названо неприличным.)

У бачей был учитель (бачабоз) — часто хозяин чайханы. Юноши попадали в его распоряжение по-разному, порой их отдавали за плату бедные семьи. В бачи выбирали красивых и гибких. Обученные, они исполняли на сцене роль травести: под тюбетейку, повязанную косынку им прикрепляли длинные косички, тем самым юноши приобретали вид гурий. Новый, необычный ритм жизни, выпав на подростковый, психологически переломный этап, формировал неадекватное сознание: юный танцор, ежедневно купаясь в восхищении зрителей, искренне верил в свою неотразимость и, соответственно, вел себя будто принц, принимая как должное многочисленные подарки и знаки внимания.

Институт бачей объясним отсутствием открытой жизни женщин в мусульманском быту: женских лиц в повседневности просто не существовало, они были скрыты чачваном. Феномен бачи — своего рода сублимированное возмещение межгендерных отношений. Этот род культуры — красивые танцы красивых юношей, их экстатические движения обескуражили пришедших в Туркестан русских: одних возмутили, других испугали, третьих заворожили. Самая распространенная реакция человека европейской ориентации — свальный грех. Среди русских возникают толки: бачи и бачабозы обвиняются в разврате, в итоге танцоры оказываются выброшенными из привычного социума, маргиналами. Бачей обвиняют в гомосексуализме.

Свою лепту в ниспровержение института бачей внес русский художник Василий Верещагин, человек сторонней культуры:

«В буквальном переводе „батча“[217] — значит мальчик; но так как эти мальчики исполняют еще какую-то странную и, как я уже сказал, не совсем нормальную роль, то и слово „батча“ имеет еще один смысл, неудобный для объяснения»[218].

Верещагин подробно описал толки вокруг бачей и свои впечатления от однажды увиденного. Публичные представления с выступлениями бачей называются тамаша, они даются почти каждый день в том или другом доме города (а иногда и во многих одновременно) перед постом главного праздника Ураза-байрам, когда бывает много свадеб. Во всех концах города слышны стуки бубна и барабана, крики, удары в ладоши в такт пению и пляске бачей.

Верещагин был приглашен на «тамашу»[219]. У ворот и перед домом собралось много народа, посередине двора оставался большой круг, составленный сидящими на земле. С одной стороны круга, на возвышении, рядом с музыкантами усадили почетных гостей, Верещагина в том числе. Потом знакомый сарт позвал его посмотреть, как готовят бачу к выступлению. В одной из комнат несколько избранных почтительно окружили бачу, красивого мальчика. Его преображали в девочку: подвязывали длинные волосы в несколько мелкозаплетенных кос, голову покрыли светлым шелковым платком, а выше лба перевязали еще одним, ярко-красным. Перед мальчиком держали зеркало, в которое он все время кокетливо смотрелся. Все благоговейно, едва дыша, наблюдали за процедурой преображения и почитали за честь помочь что-то подправить, подержать. В заключение туалета мальчику подчернили брови и ресницы, налепили на лицо несколько «смушек»[220], и он действительно предстал вылитой девочкой, затем вышел к зрителям, которые приветствовали его громкими криками, дружными и одобрительными.

Бача начал плавно ходить по кругу, грациозно изгибаясь телом под ритм бубна и удары в ладоши. Его красивые черные глаза и улыбка, по словам Верещагина, имели вызывающее, порой нескромное выражение. Те из зрителей, к кому обращался мальчик взглядом, таяли от удовольствия и в ответ на лестное внимание посылали улыбки. «Радость моя, сердце мое, — раздавалось со всех сторон, — возьми жизнь мою! — кричали ему. — Она ничто перед одною твоею улыбкою». Следуя учащенной музыке, босой бача стал выделывать быстрые движения: руки змеями завертелись вокруг заходившего туловища. С учащением танцевального ритма музыканты тоже приходили в восторженное состояние, даже вскакивали и яростно надрывали свои инструменты. По окончании пляски звучали монотонные песни. В них слышались тоска и грусть, редко темой этих песен бывала счастливая любовь. Туземцы, слушая, пригорюнятся, а то и всплакнут.

После выступления начиналось угощение танцора. Он восседал важно и гордо у стены, вздернув свой носик и прищуря глаза, смотрел кругом надменно, с сознанием своего достоинства, а вокруг него сидели на коленях сарты. Молодые и старые, маленькие и высокие, тонкие и толстые — все умильно смотрели на бачу. Они ловили его взгляды, прислушивались к каждому его слову. Кому выпадала честь подать что-либо баче, чашку чая или что-то другое, тот делал это не иначе как ползком или на коленях. Мальчик принимал все как должное. На подарки ему, по свидетельству Верещагина[221], порой тратились последние деньги. Описанный художником вечер, вероятно, и стал толчком к созданию картины «Бача и его поклонники».

Схожее (вплоть до деталей) выступление бачей описано в очерке «Лагерь на Амударье» (1874) еще одним русским очевидцем — художником и литератором Николаем Николаевичем Каразиным{36}:

«На полном возвышении разостланы большие пестрые и полосатые ковры. Вокруг тесно уселось многочисленное общество: те, кому не удалось попасть в первый ряд, сидят сзади, глядя через плечи передних; остальные стоят позади, не спуская глаз с центра круга. Там стоит ребенок… Но ребенок ли? Большие черные глаза смотрят слишком выразительно: в них видно что-то далеко не детское — нахальство и заискивание, чуть не царская гордость и собачье унижение скользят и сменяются в этом пристальном взгляде. Это глаза тигренка, но в то же время и публичной женщины. Как чудно правильно это овальное лицо! Красиво очерченный рот улыбается, показывая яркие белые зубы. На этом ребенке одна только доходящая до земли красная рубашка, ноги и руки до локтей обнажены. Он стоит совершенно неподвижно, опустив руки вдоль корпуса; из-под вышитой золотом шапочки спускаются почти до колен длинные черные косы, украшенные золотыми погремушками и граненым стеклом. Заходящее солнце облило его красным светом, и вся фигура кажется огненною. Этот ребенок — батча. Имя ему Суффи. Это имя известно на несколько сот верст в окружности. <…> Сначала танец заключался в плавных движениях рук и головы; босые стройные ноги едва ступали по мягким коврам; потом движения стали все быстрее и быстрее, круг уменьшался, и наконец Суффи снова очутился в центре. Музыка затихла. Суффи, не сдвигая с места ног, сделал оборот всем корпусом. Все тело изогнулось дугою; черные косы раскинулись по коврам; все изгибы груди, живота и бедер резко обозначались сквозь тонкую ткань рубашки…

Вся толпа дико заревела; музыканты грянули оглушительную ерунду. Суффи медленно приподнялся и, слегка покачиваясь, отирая рукавом пот, вышел из круга. Когда он проходил сквозь толпу, на него со всех сторон сыпались самые цветистые комплименты; десятки рук хватались за него, его руки ловили на ходу и целовали их. Целовали даже полу его рубашки.

В стороне лежал небольшой коврик, на который и сел отдыхать торжествующий батча, едва переводя дух и сняв свои накладные косы»[222].

Подобное действо, органичное и понятное местным жителям, шокирует европейца, который оперирует категориями своей культуры. Исламовед Михаил Пиотровский пишет:

«Чувственные и натуралистические описания Джанны (рая. — Э. Ш.) в Коране, видимо, порождены экстатическими образами, характерными для жителей пустыни. Богословы часто толкуют их как символы духовных и интеллектуальных наслаждений»[223].

Словом, любая культура органична народу, который ее породил, а потому она не может быть ни дикой, ни порочной.

С институтом бачей на рубеже XIX–XX веков произошла трагедия, выведенная в пьесе Марка Вайля и Дмитрия Тихомирова (псевдоним Валерия Печейкина — Э. Ш.) «Радение с гранатом» (2006): это был именно тот случай, о котором Салтыков-Щедрин в начале 1870-х с иронией и сарказмом писал, что придет «ташкентец»[224] и цивилизует страну неверных. В спектакле эротично играют-танцуют с гранатом мальчики-бачи. Подобные экстатические танцы прежде приносили радость[225], но с приходом в Туркестан «ташкентцев» символический гранат и гранатовый сок и метафорически, и буквально превращаются в кровь. Потому как чуждая культура становится объектом исправления.

Эта трагическая нота в истории бачей стала основой пьесы Вайля и Тихомирова, судьба бачей в ней тесно переплетена с судьбой художника Нежданова (прототипом которого стал Александр Васильевич Николаев).

Текст пьесы многослоен. Здесь и история рубежа XIX–XX веков, связанная с приходом русских в Ташкент, и интригующие стыковки-нестыковки разных ментальностей, и скрытые стороны суфийского общежития, и просто страсти с непременным раем (там ведь цветут исключительно гранатовые деревья) и адом (гонениями и убийствами бачей, спровоцированными русской имперской администрацией).

Усто Мумин. Узбек с дутаром. 1923

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

В частности, одним из активных гонителей был Нил Лыкошин{37}, русский «цивилизатор», озаглавивший свой призыв прямо, без обиняков: «Долой бачей».

«В Ташкенте нередко случаются убийства из-за бачей, немало таких убийств случилось за время русского в крае владычества, и кровь убитых на нашей совести. Придя в край, мы застали содомию, но не только не приняли никаких мер против гнусного порока, а даже сделали ему послабление, допустив для туземцев исключение из общего закона: за мужеложство в черте туземных поселений судил все время народный суд и ограничивался сравнительно с нашим уголовным кодексом весьма легкими наказаниями. Порок рос; бугроманы[226] прочно устроились в туземных учебных заведениях, бачи заняли свои места в городских чайханах, привлекая туда своих поклонников. Из-за бачей лилась нередко кровь, из-за них разорялись молодые и старые богачи; приезд в город какого-нибудь знаменитого бачи вроде Макайлика из Коканда составлял целое выдающееся событие в жизни праздной, жадной до зрелищ части туземного общества.

Администрация обратила внимание на нежелательность такой свободы противоестественного порока. В 1890 г. начальник города Ташкента запросил казиев[227] о том, что они думают о „бачабазстве“, и, получив от них ривоят[228] против бачей, отдал по городу приказ о запрещении иметь в чайхане бачей. Запрещение это вошло в силу и было встречено народом с признательностью, но в 1896 г. танцы бачей были введены в программу благотворительных гуляний, и бачи развелись снова на законном основании.

Позже полицмейстер туземной части города Ташкента, вместо того чтобы потребовать исполнения старого приказа по данному уже казиями ривояту, стал снова искушать по тому же вопросу представителей шариатной мудрости, но это мало помогло делу.

Как бы там ни было, следует непременно совсем извести бачей, добиться того, чтобы они не появлялись, чтобы родители не торговали красивыми мальчиками и не обрекали детей сначала на позорную роль проститута, а потом на амплуа вора и тунеядца.

Для этого мало казийского ривоята. Необходимо изъять дела о мужеложстве из компетенции народных судей и установить одинаковую для всех наказуемость по русским уголовным законам независимо от того, совершил ли туземец мужеложство в туземной или русской части города. Надо вывести из употребления красивых мальчиков и не повторять в защиту их банальных фраз о том, что бачи — это только объекты эстетики, что и у европейцев есть балерины и т. п. Все это надо бросить и по-прежнему считать порок Содома и Гоморры гнусным пороком»[229].

По наблюдениям Лыкошина, некоторые бачи иногда успевают за время своих выступлений сколотить определенный капитал на ту пору, когда танцы придется оставить. Но чаще всего этого не случается — привыкшие к праздности, роскоши, бачи становятся маргиналами. Хотя некоторые из них осваивают новую профессию — берутся за ремесло машиначи, то есть портного: шьют национальные халаты, чапаны. Работа несложная, чапаны просты в крое и шитье — научиться нетрудно.

Несмотря на гонения со стороны русской администрации Туркестанского края, бачи продолжали выступать во время народных гуляний на специальных сценах для дорогих гостей. В частности, есть запись, опубликованная в «Кауфманском сборнике» в 1910 году, по следам событий предшествующего 1909-го, где автором, русским репортером, увиденное фиксируется, с одной стороны, как туземная традиция, с другой — дается оценка зрелищу как половому извращению, хотя нигде и ни разу не приводятся собственно факты, а лишь транслируется смысл, сформулированный пришлыми русскими и ставший клишированным.

В 1910 году корреспондент «Кауфманского сборника» пишет (и опять опираясь только на слухи):

«Посетители Туркестанской сельскохозяйственной промышленной и научной выставки 1909 г., устроенной в ознаменование 25-летия Туркестанского общества сельского хозяйства, вероятно, наблюдали мимоходом и танцы под музыку, и пение мальчиков-туземцев на открытой площадке, где устраивались всевозможные увеселения. Пение мальчиков, вызывавшее не смолкавший смех туземцев, заинтересовало меня своим содержанием, и я условился с Бахти-Гани-Мухаммед-Алиевичем Илькиным записать их и потом перевести на русский язык. В течение нескольких дней, 12–15 октября 1909 г., Б. М. Илькин записал наиболее интересные песни. Под звуки бубна их пели мальчики-бачи… <…> В былые времена (курсив мой. — Э. Ш.) туземцы не ограничивались одним только созерцанием бойких и не всегда пристойных танцев бачей, не довольствовались только пением их, а домогались удовлетворения своего извращенного полового чувства»[230].

Встречаются и относительно беспристрастные и безоценочные упоминания этого действа, как, например, в очерковом тексте Василия Яна:

«Вернувшись после осмотра Хивы, мы увидели, что в красивом домике, где остановились, приготовлено обильное восточное угощение. Приближенный хана с радостной улыбкой сообщил, что по приказанию его светлости хана устраивается праздничный вечер, придут музыканты и бачи (танцоры), чтобы „увеселять мою душу“. <…>Шах-Назар сказал мне, что, согласно обычаю, каждому баче и музыканту придется положить в рот „золотой“…»[231]

Попробуем предположить, почему же все-таки местная власть, в отличие от русской (дореволюционной), не преследовала танцы бачей. Согласно хадисам, пророк Мухаммад относился к развлечениям, песням и пляскам, избирательно. Айша[232] рассказывала, что в дни праздника девушки веселились, пели и били в бубен. Пророк находился подле, закрывшись с головой покрывалом от шума. Его сподвижник и тесть Абу Бакр стал бранить девушек. Мухаммад же сказал: «Оставь их, Абу Бакр, ведь сегодня праздник»[233]. Таким образом, не множа примеры, резюмируем, что танцы-песни и веселье не подлежат в исламе категории харам[234]. Запретны не виды веселья, а намерения, которые возникают у наблюдателя или участника.

Исламовед трактует дозволенное и запретное в жизни мусульман так:

«Каждый человек должен быть сам себе судьей. Если определенный вид или же манера пения возбуждает страсти и ведет к совершению греха, когда животный инстинкт возобладает над духовным, человек должен перекрыть путь тому, что вносит сумятицу в его сердце, религию и мораль»[235].

Можно быть правоверным мусульманином и наблюдать представление бачей, не имея на уме ничего порочного.

Поэтому к 1920-м, когда Николаев оказался в Средней Азии, танцы бачей продолжали входить в репертуар народных гуляний, представлений в чайхане (их видел художник). Но советская власть со временем взялась за искоренение такой народной культуры, которая никак не была связана с новой идеологией. Могут быть, по разумению власти, только те праздники, которые пропагандируют социалистические ценности. Танцы бачей сюда не входили, они шли по разряду пережитков феодализма. Религиозные авторитеты для советской власти, понятно, ничего не значили, сами институты религии получили статус как бы полуразрешенных в атеистическом государстве. Борясь с бачами, советская власть боролась и с Усто Мумином. В Уголовном кодексе Узбекской ССР за 1926 год содержится ряд статей, приравнивающих институт бачей к мужеложству и, соответственно, криминализирующих выступления танцоров (в 1934 году подобная статья — о мужеложстве появится в УК РСФСР).

В Уголовном кодексе УзССР 1926 года указывалось, в частности, что «бачебазство, т. е. содержание лиц мужского пола (бачей) для мужеложства, а также подготовка и обучение их этому влечет за собой лишение свободы со строгой изоляцией на срок не ниже одного года с конфискацией всего или части имущества»[236].

Устроители увеселений с участием бачей приговаривались к сроку лишения свободы не менее шести месяцев, равно как и родители юношей, заключившие соответствующие соглашения с содержателями бачей (тех, в свою очередь, ждало «лишение свободы со строгой изоляцией на срок не ниже двух лет с конфискацией части имущества»)[237].

Возможно, угроза уголовного наказания повлияла на Усто Мумина: постепенно, не сразу, к рубежу 1920–1930-х красивые юноши уходят из его работ. Нет больше сюжетов, рождающих «запретные» мысли. Художник больше не рисует их.

Обратимся, однако, к свидетельствам, появившимся задолго до принятия Уголовного кодекса УзССР 1926 года. Востоковед царской России генерал Нил Лыкошин составил, опираясь на свой многолетний туркестанский опыт, своеобразную ценностную картину мусульманского мира и, исходя из нее, сформулировал предписания для русских, приезжающих в Туркестанский край. В одном из таких советов-предписаний «Приличия, соблюдаемые при посещении дома, в приветствиях, рукопожатии и целовании» Лыкошин с упорством продолжает сражаться с искусством бачей как с пороком:

«Неверным, жестоким, развращенным, бессовестным, а также красивым женщинам рукопожатия при встрече делать не следует; также не следует пристально останавливать свой взор на лицах безбородых, женоподобных юношей — это грешно; давать же рукопожатие таким юношам еще более непозволительно, ибо это похоже на рукопожатие с женщиной.

Запрещение долго смотреть на безбородых юношей вызвано, очевидно, желанием предостеречь мусульман от ухаживания за красивыми мальчиками, которых на Востоке называют „бача“ или „джуан“. <…> Есть, особенно между сартами и таджиками, много любителей этой фальсифицированной любви, а так как спрос вызывает и предложение, то среди оседлого туземного населения довольно часто можно наблюдать хорошеньких мальчиков 10–15-летнего возраста, в полном смысле проституирующих своей красотой и женственностью.

Родители хорошенького мальчика подвергаются большому соблазну. Каждый из них отлично знает, как гнусна роль мальчика в руках адептов этого культа, известного под именем содомии, знают также, что красота непрочна и недолговременна и что вследствие этого только несколько лет мальчик их может нравиться мужчинам; после периода поклонения устаревшему баче, приученному поклонниками к роскоши и безделью, грозят нужда и позор на всю жизнь, и это знают родители, тем не менее очень трудно устоять перед искушением получить за хорошенького сына довольно крупную сумму как цену его невинности. Вот и организуется погоня за красивыми мальчиками, и они становятся жертвами людской чувственности, как на Западе погибают девушки[238].

<…>

Считается неприличным пристально глядеть на красивого юношу… Рукопожатие есть, однако, не самая высшая степень приветственного жеста у мусульман: допускаются еще при приветствии объятия и поцелуи. Встречая знакомого, возвратившегося из путешествия, полагается обнять его, а у пользующегося особым уважением человека — поцеловать руку. Позволительно поцеловать в лицо возвратившегося из путешествия маленького мальчика, но красивым мальчикам ни объятий, ни поцелуев не полагается; это — грех»[239].

Так считали наделенные властными полномочиями русские генералы. (Кстати, до сих пор среди местного мужского населения Средней Азии существует традиция объятий и поцелуев при встрече.)

Но есть и другая составляющая этого порочного, на взгляд пришлого человека, явления. Запреты на бачей стали вводиться с апелляцией к местным авторитетам именно русскими колонизаторами (нетрудно реконструировать то давление, которое оказывала фактическая власть на местных казиев).

Эстетическая сторона института бачей напрямую связана с суфизмом, популярным в Средней Азии (и не только). Почти вся средневековая поэзия Востока пронизана суфийской философией. В основе суфийских практик был прежде всего танец, экстатичный, сакральный. Не этот ли танец стал главным в репертуаре бачей?

Как танцоры-бачи, так и дервиши, выразители суфизма, — персонажи одного культурно-типологического ряда социальных маргиналов. И те и другие танцуют.

«Танец указывает на обращение духа вокруг цикла реально существующих вещей с целью достичь эффекта постижения тайны и откровения. <…> Вращение передает отношение между духом и Аллахом в его внутренней природе… и бытии… смену кружения его видений и мыслей, а также его познание категорий реально существующих предметов. <…> Прыжки свидетельствуют о том, что он влеком от стоянки человеческой к стоянке, объединяющей с Богом»[240].

Такова характеристика танцев дервишей, предложенная английским востоковедом Джоном Тримингэмом. Она вполне может быть приложима и к полным загадочности танцам бачей.

«Танец невозможно изменить или подделать, так как движения танцующих должны соответствовать состоянию духа, подобно тому, что происходит с объятым ужасом или невольной дрожью. …Их дух исполняется мистическим предчувствием… невидимых состояний, и сердца их размягчаются лучами божественной сущности и утверждаются в чистоте и духовном свете… <…> Следует показать, чем отличалась такая практика суфиев от принятой формы более поздних собраний для отправлений зикра[241]. В это время она уже претерпевает изменения в связи с ростом популярности зикра… Все шло должным образом, пока простой народ не начал подражать им, и тогда доброе перемешалось с гнилостным, и нарушилась вся система»[242].

Возможно, сакральный танец суфиев, претерпев обмирщение, вошел в репертуар бачей. Под «гнилостным», вероятнее всего, и имеются в виду танцы юношей, развлекающих публику в чайханах. Гомоэротизм таких танцев очевиден: мужчины танцуют для мужчин. Собственно педерастия, которая непременно увязывается с подобным действом, — это домысел, механизм которого работает на мифологию повседневности. Не всякий гомоэротизм — педерастия. Свидетельство тому — поэзия средневековых суфиев. Суфизм включает любовь как таковую ко всему и ко всем, в том числе и гомогенную. Пример из жизни великих — поэт XIII века Джалаладдин Руми.

Комментатор суфийских притч Джалаладдина Руми Дмитрий Щедровицкий пишет:

«Величайшее озарение светом истины произошло в жизни Руми при появлении странствующего шейха Шамса. Сам Руми считал дату их знакомства днем своего нового — духовного рождения. С этого дня Руми и Шамс были неразлучны в любви и познании, как бы составляя единого человека. Их земное общение было недолгим. Фанатичные ортодоксы, завистники, враги суфизма составили заговор против Шамса, чтобы ранить душу Руми и погубить его, разлучив с возлюбленным наставником и другом. Шамс был убит „сынами тьмы“, для которых свет Богопознания и любви к ближнему непереносим в любую эпоху»[243].

Одна из притч Руми может служить неким «адвокатским словом» в защиту гомоэротизма (в ответ на обвинение Лыкошина «Долой бачей»), а также своеобразным антимифом, трагически искорежившим судьбу Усто Мумина:

В радостный час — наедине мы были вдвоем,

Там воедино слились мы вполне — хоть были вдвоем.

Там, среди трепета трав, среди пения птиц,

Мы причастились бессмертной весне — мы были вдвоем!

Там, озаренные взорами блещущих звезд,

Мы уподобились полной Луне — мы были вдвоем!

Ибо меня, отделенного, не было там,

Ибо твое было отдано мне — мы были вдвоем!

Плакали кровью и пели любовь соловьи,

Души тонули в небесном вине — мы были вдвоем!..

…Я в Хорасане далеком в тот час пребывал,

Ты ж находился в Евфратской стране, — но мы были вдвоем!..[244]

Любовь в суфийской философии — это наивысшее состояние человека, приводящее «к единению между любящим и возлюбленным»[245], и совсем не важна здесь ни гетерогенность, ни гомогенность возлюбленных. Сюжетов, связанных с несовпадением идеологических, ценностных, культурных и прочих матриц, в мировой истории множество, среди них и всевозможные наветы на секты и радения. Искусство бачи — из этого ряда.

В жизни молодых танцоров-бачей российского Туркестанского края роль «сынов тьмы» сыграли пришедшие сюда «ташкентцы». Однако борьбу с дервишами и суфиями вели не только русские. В недрах исламской культуры существовало неоднозначное отношение к ним со стороны власть имущих идеологов. А уже в конце XIX века начался необратимый процесс на уничтожение суфиев, дервишей, бачей. Чуждая и чужая культура стала объектом исправления.

Дмитрий Логофет{38}, не без участия которого сформировались многие «русские» стереотипы о Средней Азии, писал:

«Вот еще одно из зол Средней Азии, — указывает на них (на дервишей. — Э. Ш.) Б. — Никто за этими дервишами не следит, никто не знает, что проповедуется и распевается ими на базарах, а между тем они имеют огромное значение в жизни населения. И если вспомнить, что всякому восстанию среди мусульманских народов предшествовало всегда появление большого числа дервишей, то следовало бы не особенно доверять внешнему спокойствию и дружелюбному настроению жителей Бухары по отношению ко всем урусам»[246].

Так молва и толки практически уничтожили это действо.

Вениамин Якобсон. Обнаженный мужчина. 1938

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Усто Мумин. Натурщик. Год неизвестен Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Записанные песни, сопровождавшие танцы бачей, а затем перевод, опубликованный в 1910 году, — не перевод собственно текстов, а перевод одной культурной матрицы в другую, своего рода навет. Все песни (21) сопровождены припевом, который переведен (в начале XX века) на русский:

И нежность иная,

И поза другая[247].

Оригинальный текст припева[248], предложенный для перевода нынешним, не ангажированным (то есть объективным) переводчикам, трансформировался в такой:

У меня каприз своеобразный,

И выгляжу по-другому!

Или:

Кокетство иное,

Возвышенное и особое!

Не вписанная в привычную матрицу культура со временем обрастает домыслами, доходящими до порочных интенций. Обыденное сознание с его арифметикой (и даже алгеброй) не способно поверить, постичь суфийскую гармонию.

Исследователи сравнивают типологически схожие образы Усто Мумина с образами картин его коллег. Например, Алексей Исупов, по словам Риммы Еремян, рисует ювелиров, продавцов фарфора, городских начальников, «его типажи выглядят более реально, чем у Николаева. У Николаева образы другого, замкнутого мира. Перед нами вереницей проходят юные студенты медресе, любители перепелок, юноши с подведенными сурьмой томными глазами, с розами[249] под тюбетейкой»[250]. Все эти «странные» юноши и детали, их сопровождающие, требуют подробной декодировки[251].

Остановимся на перепелке. Упомянутая перепелка у Усто Мумина повторяется из картины в картину, а потому интригует зрителя: то она в клетке, то выпущена, то юноша кормит ее с губ. Почему персонажи на картинах Усто Мумина так часто изображаются с перепелкой? Очевидно, что эта птица наделена каким-то особым смыслом в культуре.

О люди! Нас научили понимать

язык пернатых

И даровали (долю) всех вещей, —

В этом, поистине, (Господня)

благосклонность (к нам)[252].

(Сура 27:16).

Постигая перепелиные смыслы на картинах Усто Мумина и желая понять, что привлекло художника в этой птице, мы сделали выборку из произведений, где упомянута перепелка — в виде детали, образа, символа. Это Библия, Коран, древние мифы, пьеса Марка Вайля и Дмитрия Тихомирова «Радение с гранатом», лирика Александра Файнберга, проза Сухбата Афлатуни и фольклорные сказки.

Ареал проживания перепелки почти везде. И везде за ней закреплен сакральный смысл. В Ветхом Завете, в Исходе, повествуется о перепелах, которые стали пищей, наряду с манной, ниспосланной израильтянам по выходе из земли Египетской:

«И сказал Господь Моисею, говоря: Я услышал ропот сынов Израилевых; скажи им: Вечером будете есть мясо, а поутру насытитесь хлебом и узнаете, что Я — Господь, Бог ваш. Вечером налетели перепелы и покрыли стан…» (Исх. 16: 12–13).

О том же в Коране:

Затем мы облаком вас осенили

И низвели вам манну и перепелов…[253]

(Сура 2: 57)

Диапазон художественных функций образа перепелки разнообразен: в китайской и римской символике — птица военной доблести, в греческой — любовный символ[254].

Британский поэт и критик Роберт Грейвс, много лет изучавший древнегреческие и иудейские мифы, писал:

«Любвеобильный Зевс соблазнил множество нимф… и смертных женщин…Лето родила ему Аполлона и Артемиду. Причем во время их любовной связи Зевс превратился в перепела, а Лето — в перепелку… <…> Лето оказалась… в Ортигии, близ Делоса, где произвела на свет Артемиду…»[255]

Остров перепелок Ортигия считался священным островом Артемиды[256], а «Артемида, первоначально бывшая оргиастической богиней, имела в качестве священной птицы похотливую перепелку…»[257]. Так все начиналось в символической судьбе перепелки.

Эхо этой древности неведомыми дорогами географии и истории докатится до среднеазиатского Востока.

Здесь перепелку называют бедана́, по месту ее обитания в клеверном поле (узб. беда — «клевер»). Клетка с перепелкой — непременный атрибут визуального ряда узбекской чайханы. Такие клетки можно разглядеть на картине Александра Волкова «Гранатовая чайхана» и представить по прочтении поэмы «Струна рубайата»[258] Александра Файнберга.

Сюжет поэмы — посещение чайханы вместе с гостем-европейцем и весь многоступенчатый раблезианский процесс приготовлений-угощений, вкушений-развлечений, предлагаемых в чайхане.

Глаза слепые протерев от сна,

послушай, как звучит моя струна,

и знай, что речь идет о перепелке,

когда ты встретишь слово «бедана»[259].

Бедана — не только часть интерьера чайханы:

Кричит над чайханою бедана,

над клеткой стынет белая луна,

за речкой меркнет золото заката,

свой юбилей справляет чайхана[260].

Бедана — участник коллективного действа, индикатор состязания острословов:

Натянута струною тишина.

Остроту ждут. И выползла она.

И взмылся смех с таким истошным визгом,

Что в обморок упала бедана[261].

Бедана играет роль статиста, сигнализирующего о завершении спектакля-действа:

Но шутки прочь. Уже горит луна.

И не осталось в чайнике вина.

И под луной от обморока в клетке

Очухалась бедняга бедана.

Она кричит в неведомую высь,

Что кончен той[262], что гости разошлись[263].

Три персонажа на картине «Гранатовая чайхана» Александра Волкова производят впечатление отрешенных от обыденности дервишей, погруженных в свои мысли, за скудной трапезой. Перед ними только чай, напиток как обыденный, так и обрядово-сакральный.

Чайхана в поэме Файнберга и чайхана на полотне Волкова — совершенно разные собрания: в первом случае это компания чревоугодников, сибаритов, во втором — аскетов. Но общее в этих картинах — бедана, перепелка.

В повести-притче Сухбата Афлатуни «Глиняные буквы, плывущие яблоки»[264] нарисована жизнь узбекского села, находящегося на рубеже времен, идеологий, природных катаклизмов. Разруха господствует во всем: в головах, в хозяйстве, в природе. «…Москва нашей столицей быть расхотела»[265], сохнут без воды деревья, не рожают женщины, пустуют почтовые ящики, молчит радио, состарился Старый Учитель. На дереве висят клетка с беданой и «радио, похожее на клетку с беданой. Когда-то радио умело петь и передавать полезные новости. Теперь оно только шуршит…»[266], а перепелка по-прежнему та же: поет. Правда, невесело. Но когда наступило всеобщее благоденствие, рассказчик вновь обращает внимание читателя на бедану. Она все такая же, как и в прошлом, в отличие от изменившихся людей и природы. Перепелка — спасительница, как в упомянутом библейско-кораническом тексте, и хранительница вековечных традиций.

В Средней Азии считается престижным украшать клеткой с перепелками жилище, двор. Хозяева птиц, как правило, завзятые перепелиные фанаты. Существуют бойцовые перепелки. (Перепелиные бои были распространены до революции и сегодня опять входят в моду у поклонников этой птицы.) О желании иметь перепелку в виде домашней забавы повествуют узбекские сказки «Волк-обжора», «Хитрая перепелка»[267]. В обеих сделано наблюдение за своеобразной траекторией движения птицы: поначалу она бежит, как бы не умея взлететь, затем, раззадоривая преследователя, все же улетает. (Эта же повадка, к слову, отражена в рассказе Тургенева «Перепелка».)

Пристрастие к перепелке, характерное для местного быта, отмечают и первые русские колонизаторы Туркестана, попавшие в эти края на рубеже XIX–XX веков. Художник Верещагин вспоминает:

«Здесь их очень много и… ловят их и выкармливают для драк, причем, разумеется, держатся заклады. Немало гордится владетель перепела, когда говорят, что питомец его победил столько-то соперников. Туземцы страстно любят эту забаву и в состоянии целые дни проводить за нею. Хорошо выдрессированная птица стоит очень дорого»[268].

Лыкошин называет это пристрастие азиатов перепелиным спортом:

«…главный же интерес „бедана“ представляет как боевая птица. <…> В Ходженте по пятницам рано утром в одном из садов собираются в большой четырехугольной яме любители, воспитывающие своих перепелов со спортивными целями, и здесь разыгрываются значительные ставки. Любитель-перепелятник вечно занят своими птицами, которые всегда при нем; держа в руках пару птичек, он дразнит их и заставляет драться, чтобы развить в них боевые наклонности. <…> На лицe перепелятника сильная страсть оставляет особую печать: бледность и утомление от бессонных ночей, проводимых в чайхане за любимым занятием, азарт и волнение… В среде туземцев поклонники перепелиного спорта, так же как игроки в кости или карты, не пользуются доверием, и действительно трудно положиться на такого „мученика охоты“, который готов заложить душу свою за хорошего боевого перепела»[269].

Отсюда узбекская пословица: Перепелятник свиреп, да сил у него только на перепелку. Или другая: Просо склевал воробей, а виновата перепелка. Прыти воробья противопоставлена как бы неумелая перепелочья манера летать.

Весь этот перепелиный экскурс затеян с одной целью — понять смыслы, которые, возможно, позаимствовал из новой для него повседневности Усто Мумин, населив свои картины перепелками. Что могут значить эти птицы в руках юношей на его полотнах?

Один из символических смыслов перепелки — признание в любви. Знал ли художник об идущей из античности любовной символике перепелки? Возможно. Судя по интеллектуально-творческой атмосфере самаркандского сада-коммуны, «степановского кружка», в котором он жил в 1920-х годах вместе с культуртрегерами из России, Италии — художниками, архитекторами, инженерами, разговоры там велись о живописи и прочих искусствах, о культуре. В том райском саду, можно предположить, висела клетка с беданой (возможно, потому она так часто появляется в работах Усто Мумина).

В отличие от традиционного изображения перепелки как атрибута чайханы или украшения дома и двора, перепелка у Николаева играет роль эвфемистического образа. Выразительнее всего эта деталь в клеймах картины-иконы «Радение с гранатом». В первых клеймах изображены этапы знакомства двух юношей, в шестом — их свидание в саду. У обоих — клетка с перепелкой. Один из них вынул птицу и поднес к губам, второй — в смятении. Если судить по следующему клейму, где юноши соединены в объятиях, предыдущее клеймо — признание в любви (именно посредством перепелки). Таким образом, эта деталь — перепелка читается как призыв к освобождению от стереотипов и предписаний повседневности. Не случайно в этом клейме клетки пусты: птицы улетели.

Был увлечен Усто Мумин суфизмом или нет — неизвестно. Хотя вполне вероятно, что он знал об увлечении суфизмом в среде столичных поэтов. Так, поэзия суфия Гафиза (Хафиза){39} привлекала внимание Николая Гумилёва, Михаила Кузмина, Вячеслава Иванова и др. Недолгое время (1906–1907) был даже кружок гафизитов, или «Друзья Гафиза». Традиция перевода Хафиза на русский язык существовала с начала XIX века (см. переводы Дмитрия Ознобишина{40}). Нарративный уровень, предложенный Ознобишиным в «Оде Гафица»[270], вполне коррелирует с нарративностью устомуминовской работы «Радение с гранатом».

Попробуем очертить суфийскую парадигму.

Путь суфия предполагает четыре ступени: соблюдение законов, воздержание, познание, достижение истины[271]. Он направлен к достижению гармонии разума и духа. На картине «Радение с гранатом» как будто представлены все четыре ступени — четыре ряда горизонтально расположенных клейм (третья ступень как раз связана с перепелками). Птицы — проводники сакрального знания, символизирующие любовь к абсолютной красоте, к Богу. («В различных мифопоэтических традициях птицы выступают как непременный элемент религиозно-мифологической системы и ритуала…»[272], они наделены демиургическими, космогоническими, тотемическими и прочими функциями.)

Третья ступень — познание — могла сопровождаться экстатическим состоянием хал, родом гармонии духа и тела. Автор биографии Машраба Нил Лыкошин писал:

«Мусульмане верят, что духовная природа человека состоит из двух частей: рухи мустакым, постоянно пребывающего в человеке… <духа, с которым> разлучает человека смерть, и рухи раван, блуждающего духа, который отлетает от человека, как только он заснет, и возвращается в момент пробуждения от сна. Во время сна рухи раван, блуждая, посещает разные места, видит различных людей и наблюдает различные явления; человек же переживает все, что видит его блуждающий дух, в виде сновидений»[273] (курсив мой. — Э. Ш.).

На восприятие такого мгновения наталкивает зрителя центральная фигура картины Усто Мумина — юноша, надрезавший гранат. Он, возможно, грезит или находится в состоянии хал.

Подобным любовному признанию в «Радении с гранатом» видится сюжет в картине «Мальчики с перепелками». На работе Усто Мумина «Бай» — две фигуры: смущенный, отрешенный юноша и бай, от которого, вероятно, юноша зависим. На этот раз перепелка в руках бая, и читается она скорее как знак власти над юношей.

Борис Чухович, поэпизодно комментирующий клейма картины Усто Мумина, заключает: «В картинах неоднократно встречается метафорическое изображение затворничества (мотив птицы в клетке)…»[274] Можно согласиться с такой дешифровкой относительно картины «Бай», где мальчик — как птица в клетке: зажат и рукой, и коленом мужчины. Не упорхнуть. Но относительно картины «Мальчики с перепелками» и клейм с перепелкой в «Радении с гранатом» такая дешифровка метафоры недостаточна. Здесь перепелка — эвфемизм любовного признания, символизм которого сложился еще в античной словесности.

Перепелка на полотнах Усто Мумина выполняет также роль медиатора между двумя мирами — земным и божественным. По утверждению теоретиков суфизма, познание Бога должно прийти через любовь, сердце. Об этом пишут почти все средневековые поэты — апологеты суфизма.

Такая же символика перепелки содержится в пьесе Марка Вайля и Дмитрия Тихомирова «Радение с гранатом». Конечно, подобное прочтение носит вторичный характер: авторы пьесы идут за Усто Мумином, считывая смыслы и его картин, и его судьбы.

Нынче все позабыли,

Про что наши старые песни,

Образ в них перепелок и птиц

Был тайной людских откровений.

Кто сегодня способен зардеться,

Увидев, как юноша поит

Из губ своих птицу,

Обнажив робко клетку,

Покрытую тканью цветною?

Ну а взять ее в руки,

Дать птице друга коснуться,

Подарить чувство близости —

Не вершина ли это радения?

Все слова погрубели,

Люди птичий язык позабыли…

Этот монолог речитативом произносит вайлевский чайханщик (он же — владелец мальчиков-бачей, устроитель танцевальных представлений). На нападки и упреки в безнравственности таких танцев чайханщик отвечает: «Это танец, это искусство. Это было до нас, и это будет всегда». «Это будет всегда, если кто-то не положит этому конец», — отвечает офицер, представитель новой, русской власти в Туркестане.

Перепелка скользнула из рук чайханщика под рукав халата. «Эй, ты зачем туда скользнула, там ведь еще меньше воли? Вот, нашел… Сердце… Сердце бьется сильно…» Это последние слова чайханщика — его убили. Перепелка и сердце в один миг стали едины: когда прибежал танцор-бача и раскрыл халат учителя, оттуда вылетела птица.

Так присутствие перепелки в быту и культуре породило символы и мемы — сложились мифы о перепелке. Благодаря бытовым наблюдениям, повседневным чаяниям, связанным с птицей, перепелка становится символом любви, метафорой любви, эвфемизмом любовного признания, что в полной мере отражено в картинах Усто Мумина. Не менее впечатлила перепелка и сентиментальный контекст вокруг нее художника Александра Волкова: помимо атрибута чайханы на картинах, перепелка-бедана стала частотным образом в его стихах с той же любовной семантикой:

Потоки солнца так близки,

Платком охвачены виски.

Силку в неволю отдана,

Под сердцем бьется бедана[275].

Танец бачи, чайхана, перепелка, любовь — весь этот институциональный и символический ряд среднеазиатского бытия отражен в стихотворении Александра Волкова «Танец»:

Тыни мини тын тын,

тыни мини тын…

Под удар дутара тюбетейки клин

Взвился, точно кречет, к серой бедане,

Перья крыл трепещут в пыльной синеве.

Ах, моя услада,

сладость спелых дынь.

Золотятся ноги — тыни

мини тынь…

Дост!

Лапа лапа лап лап, лапа

лапа лап…

Барабанов трепет в яром скрипе арб.

Хруст циновок нежен, взор ее — цветок.

В исступленье диком кружится сто ног.

Барабанов вопль — тяпы дапы

ляп.

Бубен бьет под пляску —

Лапа лапа лап —

Дост!

Тыка тыка тын тын, тыкы тыки тын…

Пиала Аллаха и кальяна дым.

Так пылают щеки — точно два граната,

Падают в истоме руки от халата.

Ах, моя услада, спелых много дынь

На больших подносах — тыка тыка

тын.

Дост![276]

Ритм бубна, ритм танца, ритм влюбленного сердца — и ритм песни беданы, перепелки.

Попав в новый край, Николаев не только постигал его дух, но и узнавал особенности местной культуры, сложившиеся в давние времена. Так, эвфемистически, Софья Круковская намекает на очарованность художника «культом прекрасного юноши»[277]. Власти предержащие от искусства ставили художнику на вид «странные» объекты его картин, называя их элементами ушедшей жизни. Новое государство строило новый мир, и борьба со старым была главным направлением в жизни страны. Художникам тоже вменялось участвовать в ней. Не только бороться, но и возвеличивать кумиров нового времени, например рисовать передовиков производства и пóля, лидеров партии, с чем успешно справлялись многие коллеги Николаева.

Мало кто из русских востоковедов, путешественников, мемуаристов конца XIX — начала XX века не упомянул институт бачей, эту яркую этнографическую деталь чужой культуры, обличая бачей в пороке. Однако не все разделяли такую оценку. Это противоречие подвигло Николая Каразина к написанию повести «Атлар»[278], замысел которой стоит в оппозиции к лыкошинскому «Долой бачей».

В основе сюжета «Атлара» — судьба бачи. С раннего детства до глубокой старости. Захваченный из Персии ребенком, Мат-Нияз стал пастушком в окрестностях Хивы. Красивый мальчик приглянулся бродячим мошенникам, колдунам-гастролерам. Его выкрали и продали хозяину школы бачей. Обученный петь и танцевать, декламировать и представлять, играть на музыкальных инструментах, Мат-Нияз стал местной звездой. Приглашенный на одно из выступлений хивинский бек был потрясен юным талантом. Он выкупил мальчика у хозяина, привез в Хиву и поселил во дворце, где подросток жил на равных с сыном бека, став его ближайшим другом. Бывший бача превратился в мудрого советника при дворе и дожил там до старости, правда, бесконечно страдая от наветов завистников. В финале повести Мат-Нияз спасает от гибели своих сородичей.

Биография юного танцора, дослужившегося благодаря таланту до должности наставника, а потом и советника во дворце Хивы, напоминает судьбу праведника. Во всяком случае именно святой Атлар был его учителем на жизненном пути, полном перипетий (Мат-Нияза можно назвать «очарованным странником по-среднеазиатски»). Таким образом, сюжет «Атлара» — это каразинское слово в защиту бачей, его оппонирование той сопряженной с пороком мифологии, которая в давние времена сложилась в повседневности и живет по сей день.

5. Ташкент

В 1924 году Александр Васильевич Николаев женится на Аде Евгеньевне Корчиц{41} (это был его второй брак, первый — скоротечный, в Оренбурге[279]). Отец Ады — доктор медицины, хирург Евгений Витольдович Корчиц (1880–1950).

О Евгении Витольдовиче Корчице стоит сказать отдельно, так как он сыграл определенную роль в жизни Николаева. Евгений Витольдович был учеником знаменитого Петра Фокича Боровского{42}, в годы Великой Отечественной войны заведовал кафедрой хирургии в Ташкентском медицинском институте и состоял консультантом эвакогоспиталей. Слава о профессиональных качествах Корчица была громкая: он лечил и оперировал в Узбекистане до революции, во время Гражданской войны, Великой Отечественной. Обосновавшись в Минске, приезжал отдыхать в Фергану (отдых не случался: его просили оперировать в местной больнице).

Близким к Корчицу и его семье человеком была Эсфирь Моисеевна Цинман, впоследствии ленинградская писательница, известная как Энна Аленник (1909–1988). Эсфирь попала в железнодорожную катастрофу по пути из Ленинграда в Белоруссию — так она стала пациенткой Корчица, который выхаживал ее сначала в клинике, а затем у себя дома, потому что у девушки не было в Минске ни родственников, ни средств. У нее сложились близкие отношения со всей семьей до конца жизни. Став литератором, Энна Аленник запечатлела историю семьи Корчиц в документальной повести «Напоминание» (1979). Нашлось тут место и для нашего героя — Усто Мумина. Имена в «Напоминании» изменены (вероятно, писательница, задумавшая повесть еще при живых родственниках своих героев, не хотела их ранить оценками, подчас субъективными). Так, сам Корчиц в повести — это Алексей Платонович Коржин, его дочь Ада — Аня, Усто Мумин — Усто Модан, дети Ады и Николаева названы в повести Алешей (Алькой), Валерой и Мариной[280]. Жена Коржина — Варвара Васильевна (в жизни, судя по надписи на могильном кресте, — Анастасия Васильевна). О своей книге Аленник говорит:

«Ее нельзя назвать документальной. Вероятно, герой в ней оживет и таким, и не совсем таким, как был, потому что будет оттенен разной памятью разных людей»[281].

Для реконструкции биографии Николаева книга Энны Аленник — ценнейший источник[282], потому что другой информации у нас очень мало.

Александр Николаев (Усто Мумин) с сыном.

Ташкент, 1926. Галеев-Галерея, Москва

Итак, женитьба Николаева. Как появился на пороге дома Корчица будущий жених? Вспоминает герой повести Энны Аленник:

«Году, кажись, в двадцать третьем, в одной из своих поездок познакомился он (Коржин (Корчиц). — Э. Ш.) с художником молодым. Прибыл тот из Академии художеств в Самарканд на практику, побродил, покочевал вокруг и в такое восхищение пришел от этого края, от лиц, от одежды, от уклада восточной жизни, что повязал этот художник на свою белобрысую голову чалму, надел узбекский халат, взял псевдоним Модан, да и остался тут насовсем. Узбекам тоже он понравился — и тем, что свою западную одежку на ихнюю сменял, и тем, что здорово их на портретах изображал. „Понимает правильно“, — говорили узбеки и очень скоро стали звать его Усто Модан, что означает „мастер Модан“. С Коржиным этот художник встретился, когда его уже так величали. Видел я эту фигуру в чалме и халате, с облупленным от солнца курносым лицом, с выпученными от интереса к жизни бело-голубыми глазами. Видел, как входит и направляется к двери Коржиных. Зачастил он к ним, картины свои носил показывать и дарить. Кончилось дело тем, что женился он на их дочке Ане. Хоть считалась она рубенсовской красавицей, особой приятности в ней не было, один сонный каприз. Впрочем, кто этого художника разберет, может, при его нервах встрепанных как раз такая пышнотелость сонная и была ему нужна. Свадьбы и всякие такие ритуальные сборища Варвара Васильевна и Алексей Платонович ни во что не ставили, считали напрасной тратой времени и сил. Но к тому времени, то есть к осени двадцать пятого, получил уже Алексей Платонович приглашение в Минск лекции читать и стать во главе хирургической клиники, уезжал он туда с Варварой Васильевной и Саней (братом Ани — по сюжету. — Э. Ш.) на постоянное жительство, вот почему была тут и свадьба дочери, и расставание с нею, с друзьями, Самаркандом. Вот почему собрался у Коржиных весь больничный штат, за исключением двух дежурных, да и те менялись, чтобы все могли в тот вечер у них посидеть»[283].

Писательница Энна Аленник.

Прибл. 1960-е

Познакомились будущие супруги Николаевы, как явствует из других источников, в Самарканде. В дневниках Виктора Уфимцева, опубликованных впервые в 2009 году, открывается неожиданный любовный треугольник: упоминается роман Уфимцева и Ады Корчиц, случившийся до ее замужества. Молодой художник Уфимцев подрабатывал в Самарканде, давая частные уроки рисования, одной из его учениц была Ада.

Знакомство Ады Корчиц и Уфимцева состоялось 9 сентября 1923 года, судя по дневниковой записи[284]: «К Аде хожу ежедневно, и, кажется, опять будет драма, а то ведь было совсем спокойно»[285] (от 27 ноября). Отношения развивались (запись от 17 декабря того же года):

«Вчера ночью в Иван<овском> парке было все, что может быть. Она предлагает жениться. Я не ответил ни да ни нет, но все же пробовал убедить ее, что это невозможно. Она, конечно, не согласна и продолжает настаивать. Я в нерешительности, боюсь страшно омещаниться, осесть и проч<ие>, проч<ие> прелести тихого семейства»[286].

«Вчера ходили долго по темному городу. Мы после маленькой неопределенности опять вместе»[287];

«С Ад<ой> недавно встретился в библиотеке, но… видимо, finita»[288].

Из рукописных дневников Уфимцева за 1924 год:

«Приехал на свадьбу Николаева. Женился на бывшей моей ученице, на которой не женился я»[289].

Об Аде, дочери Корчица, жене Николаева, информации сохранилось немного[290]. В повести Энны Аленник все ее судят: и отец, и брат, и невестка, и повествователь. Лишь мать несет свой крест: «Об этом можно говорить не примерно, это известно точно… Неудачная дочь…»[291]. Аня (Ада) часто вызывала из Минска мать, чтобы та нянчила ее детей. Однажды дочь «вызвала Варвару Васильевну телеграммой выхаживать заболевшего младшего внука Валерика, и она покатила в Ташкент»[292]. Но вскоре Варвара Васильевна телеграфирует мужу о возвращении, так как ребенок поправился. Коржин комментирует быстрое возвращение жены так: «Из-за сущего пустяка вызвали. Отсутствие совести — вот неизлечимая болезнь»[293].

Усто Мумин. Портрет дочери Марины. Начало 1940-х

Фонд Марджани, Москва

«О дочери не буду говорить… — пишет повествователь. — Ну почему, откуда у таких родителей такая дочь? Ее муж Усто куда человечнее. Увидит, какие битком набитые сумки тащит Варвара Васильевна, подбежит и выхватит. Но это бывает редко, он с утра уходит на этюды за город. Пока мы там жили, она тяжестей не носила, а теперь, конечно, опять носит.

А здоровенная Аня только и делает, что кормит свою малышку Маринку. Стоит ей пискнуть — сразу кормить, не обращая внимания на слова мамы, что так нельзя, что это вредно. Я поняла: она так часто кормит, потому что ее телу это приятно и потому что она кормит тем, что дано природой, оно в ней, заботиться об этом не надо.

Вот когда грудное кормление прекращается, кормит куда хуже. Это видно по мальчикам. Младший Валерик — лицом копия Ани, — тот еще покрепче. Старший Алька — слабенький, белесенький, некрасивый, мне больше нравится: облюбует птицу или цветок и так долго, поглощенно разглядывает добрыми глазами. Алексею Платоновичу тоже больше по душе Алька — это видно. По Варваре Васильевне ничего не видно. Тому, кто из них хуже, она никогда этого не покажет, будет винить во всем только себя. У нее такое чувство справедливости, что это уже несправедливо. Но все же Альку решено взять в Минск, если дадут сухую квартиру. Аня его совсем не замечает, он тихий, заброшенный и, наверное, часто некормленный. Вот такой дочери и старается мама радоваться. Днем она похожа на загнанную. Саня говорит, что за это лето она очень исхудала. Но всю тяжелую работу она делает до прихода Алексея Платоновича из больницы и при нем лучше выглядит.

По вечерам, когда дети уложены спать и Аня ужинает (она почему-то всегда ужинает отдельно и долго), мы собираемся на террасе или в саду и о чем-нибудь интересном говорим…»[294]

Жена художника, судя по повести Аленник, была транжирой, капризной, перекладывающей свои трудности на мать. Летом Николаевы часто выезжали всем семейством в Минск на снятую дачу:

«…приезжала на отдых дочь — сперва с одним сыночком и мужем, потом с двумя сыночками и мужем. Варвара Васильевна лелеяла, обслуживала и, конечно же, усердно кормила свою пышно тяжелеющую дочь и ее семью»[295].

Семья Николаева жила в ташкентском доме, построенном на средства Корчица. Переехав с семьей в 1925 году в Ташкент, где, по воспоминаниям современников, жизнь кипела и бурлила, да и вообще была куда стремительнее, чем в Самарканде, Николаев получил возможность заработка в многочисленных изданиях узбекской столицы. За период с 1927 по 1929 год — это издательства, газеты и журналы: УзГИЗ, «Правда Востока», «Қизил Ўзбекистон», «Муштум», «Ер Юзи», «Янги Йул». Параллельно Николаев преподает в педтехникуме, оформляет спектакли в Театре оперы и балета им. Я. М. Свердлова (декорации к опере Бизе «Кармен»), делает графическую серию «Афганские зарисовки» (1927–1929) для журнала «Семь дней».

Ташкент с середины 1920-х годов становится для Николаева родным, местом прописки до конца его дней. В Ташкент Николаев наезжал и раньше, из Самарканда.

Вспоминает скульптор Ольга Максимовна Мануилова{43}:

«К пятидесятилетию Парижской коммуны (1921 г. — Э. Ш.) нам поручили сделать ряд плакатов на эту тему. Отвели для работы помещение бывшего магазина Яушева на Кауфманской улице (ныне К. Маркса). Сильные электролампы заливали светом временную мастерскую, а у окон, не отходя, толпились любопытные — такого здесь еще не видали. Я нарисовала женщину, расстрелянную версальцами, и рядом с нею — плачущего ребенка. Красный кармин подчеркивал героику Коммуны. Усто Мумин в это время призывал дехкан к коллективному труду, рисовал плакат о том, что допотопный омач (соху. — Э. Ф.) пора сдать в музей. Такая работа совершалась, повторяю, по ночам, ибо днем ждало другое дело»[296].

На эту работу, как следует из воспоминаний Мануиловой, Усто Мумин был привлечен своим давним другом Аркадием Мордвиновым, вместе с которым был мобилизован в Красную армию, где они оба служили политруками в Стрелковом полку 6-й Рязанской дивизии[297] (а также учились недолгое время в Оренбургских ГСXМ), далее вместе с Мордвиновым по мандату Комиссии Туркцика направились в Ташкент для укрепления и развития культуры и искусства в Средней Азии.

Усто Мумин. Рисунок из газеты «Семь дней». 1929

Далее Мануилова пишет:

«Нарком по делам искусств — молодой архитектор А. Г. Мордвинов — сразу определил нас к делу. Все художники были мобилизованы на идеологическую борьбу с басмачами и интервентами. Нашим оружием стали кисти и краски. По собственным рисункам, утвержденным ЦК республики, мы размножали нашу продукцию, а утром ее развозили по кишлакам и дальним заставам. Часто спешная работа длилась до самого утра»[298].

Ташкент обладал каким-то загадочным притяжением, многие из побывавших здесь писали об этом. Так, Корней Чуковский, оказавшийся в городе в начале войны, в 1941 году, писал:

«У парикмахера — веер. Попрыскает одеколоном — и веет. У чистильщика сапог — колокольчик. Почистил сапог — и зазвенит, чтобы ты подставил ему другой. Тополя — необыкновенной высоты, придают городу особую поэтичность, музыкальность. Я брожу по улицам, словно слушаю музыку — так хороши эти аллеи тополей. Арыки и тысячи разнообразных мостиков через арыки, и перспективы одноэтажных домов, которые кажутся еще ниже оттого, что так высоки тополя, и южная жизнь на улице, и милые учтивые узбеки, и базары, где изюм и орехи, и благодатное солнце. Отчего я не был здесь прежде, отчего я не попал сюда до войны? <…> Но все же я рад, что я хоть на старости увидел Ташкент»[299].

Виктор Уфимцев. Художники Узбекистана. 1920-е

Фонд Марджани, Москва

Новый город, новый круг Усто Мумина — это новые знакомства, новые художники. Среди них — Михаил Курзин[300], Александр Волков, Лев Бурэ{44}, Елена Коровай и другие.

Попробую воссоздать (по свидетельствам очевидцев) тогдашнюю атмосферу. Вот воспоминания о конце 1920-х годов Виктора Уфимцева:

«В Бухаре как-то увидел я плакат ташкентского издания с подписью „Курзин“. Значит он в Ташкенте! И мне захотелось повидать этого интересного, всегда нового художника. И вот с Усто Мумином мы едем в Ташкент. В редакции газеты „Правда Востока“ сказали:

— Курзин?.. Где-то на Урде[301].

По заросшим обрывам и жиденьким мостикам, мимо хлюпающих колесами мельниц, по пыльным закоулкам ищу земляка. Безрезультатно. Понуро плетусь обратно… Передо мной клетчатая фигура Елены Коровай! Еще несколько минут — и коричневый от загара Михаил Курзин приветливо пропускал меня в свою низкую темную кибитку. Посредине кибитки стояли нелепые столбы, с потолка свешивались спортивные кольца. Курзин наскоро надел на себя серую самодельную кофту. Курзин казался мне недосягаемым. Мне казалось, что он идет где-то далеко впереди, но то, что он показал тогда, меня несколько разочаровало. Мне вспомнились его барнаульские смачные натюрморты: буйная синяя капуста, груды овощей, кипящий самовар… Все это было очень здорово! Я ожидал увидеть Курзина таким же. Он заметил это и сказал:

— Я ведь баканщик[302], а живопись — это мой каприз.

И собрал разбросанные на полу работы. Он заметил, конечно, что новые его искания, новые его решения не доходят до меня. Я чувствовал это по всему. Но я ничего не мог сказать. Только через несколько лет мне стало понятно, чего добивался в этих работах Курзин.

На следующий вечер у Курзина и Коровай собрались Усто Мумин, Волков и я. Ночь провели на поэтическом берегу Боз-Су. Говорили об искусстве. Говорили о разном. Курзин увлекательно рассказывал о Рублеве, о старых русских иконописцах. Волков, перекинув через плечо черный плащ, читал певучие стихи про „Пыль и шелка Бухары“:

Скрипы арбы на извилистых улицах,

Стадо баранов под арбами крутится.

Пыль и шелка Бухары!

<…>

Звоны пиал в чай-ханэ разливаются,

В пыль дым чилима спирально врывается.

Пыль и шелка Бухары!

Девушки с визгом кричат за дувалами,

В щели впиваются лица их алые.

Пыль и шелка Бухары![303]

Многочисленными журчащими звуками аккомпанировала Боз-Су. Эти четыре художника, что сидели со мной тогда на берегу арыка, были, конечно, самыми своеобразными, самыми пытливыми, самыми спорными и самыми талантливыми в то время. Все это было очень давно. И мельницы на Боз-Су уже развалились, и печальный шум колес их умолкнул»[304].

Кто эти художники круга Усто Мумина?

О Михаиле Ивановиче Курзине (1888–1957) уже поведал Уфимцев. Родившийся в Барнауле Курзин обучался на художника сначала в Казанском училище, потом в Московском училище живописи, ваяния и зодчества в классе Константина Коровина. После участия в войне Курзин путешествует по Китаю, затем преподает во ВXУТЕМАСе, работает с Маяковским в «Окнах РОСТА». С 1926 года — в Ташкенте. В 1936 году — арест и ссылка. По воспоминаниям Карлова:

«Курзин… прекрасный, остроумный, вдумчивый человек. Ему удавались особенно портреты с натуры. Жил он в бывшем старом городе, на Урде. Одна большая комната, пол земляной — типичная старых времен постройка. В комнате стоял низкий белый стол-кровать, два стула — вся обстановка. В углу лежали краски в банках (главным образом гуашь), холсты, бумага и папки с готовыми работами, папки с эскизами, альбомы для рисования и т. д. Угощал он нас всякими скромными яствами — на полу. Стол не позволял трогать, при этом напоминал: „На столе я работаю — место святое — и его трогать нельзя!“»[305]

Георгий Карлов. А. Н. Волков. 1941

Фонд Марджани, Москва

Работая, Курзин вывешивал над входом в дом флаг — это был сигнал: не входить.

По свидетельству Владимира Кайдалова{45}, Курзин, будучи нетрезвым, в присутствии нескольких художников, среди которых был Вадим Гуляев[306], обратился к ним с призывом: «Братцы, бросайте кисти, оставьте краски! Бросайте бомбы в Кремль! Убьем Сталина!» Этот призыв стал причиной доноса, а потом и ареста Курзина[307]. Случилось это в 1936 году.

Об Александре Николаевиче Волкове его современники пишут как о дервише, пешком исходившем все тропы Средней Азии, своим внешним видом он эпатировал «нормальную» советскую публику.

Георгий Карлов вспоминает, как впервые увидел маститого художника: это был человек крепкого сложения, с красивым лицом, с подведенными черными бровями (все, кто описывал Волкова, не забывают упомянуть эти особенные брови). Карлову посчастливилось ходить на этюды с учителем и работать с ним. Как-то у Волкова был ответственный заказ — оформление Дома Красной армии. Он позвал ученика помочь ему. Общими усилиями материалы были подготовлены к сдаче, а мастеру надо было подготовить себя самого к выходу. Так, по словам Карлова, родился знаменитый волковский наряд.

«Стали мы помогать ему: я ботинки вычистил, шнурки подналадил. <…> Александр Николаевич приготовил штаны, рубашку и прочее. Не любил он нагружать жену своими просьбами. Многое делал сам. Когда он оделся, все выглядело сносно, кроме штанов — идти в них было нельзя. Что же делать? Художник оглядел свою мастерскую. Стоял у него для работы натюрморт — на фоне большой черной простыни (он очень любил черный цвет!). Тогда Александр Николаевич хлопнул себя по лбу, снял эту простыню, один конец заложил за пояс, обтянул вокруг себя и свободный конец перекинул через плечо. Одел черный берет жены и встал перед нами как „черный рыцарь“ — поэт, художник прошлых времен — красивый, загорелый, с подковой на левой руке (он носил ее как браслет, как символ любви и верности своей жене). Мы единогласно одобрили его костюм. Александр Николаевич сказал: „Ну, если мои эскизы одобрят, так и останусь в этом костюме навсегда!“ Эскизы были приняты. Приняты хорошо, с восторгом, и Волков, всегда верный своим словам, остался в этом костюме. Вот так и появился знаменитый волковский костюм, в котором все его знали. <…> Летом в жару Волков не носил свой „знаменитый“ костюм. Летом он ходил в коротких трусах, легкой рубашке-безрукавке с поясом — вечная подкова на левой руке — неизменный берет и ботинки. Мускулистые, крепкие, загорелые руки и ноги не нуждались, чтобы их нужно было скрывать — они были красивы»[308].

Однажды Волков и Карлов пошли на этюды в горы Чимган. Шли туда два дня. Волков, забравшись на вершину одной из гор, запел.

«У Волкова был красивый голос и прекрасный музыкальный слух. Кто присмотрится к его вещам всем сердцем, с добрым вниманием, тот заметит, что все они музыкальны — все они „звучат“. Правильная о нем шла молва, что это был единственный художник, который мог нарисовать „скрип арбы“ и „запах дыни“ — это действительно было так»[309].

Волков читал лекции по композиции в художественной студии Клуба им. Кафанова, не без влияния которых все студийцы были убежденными художниками нового, левого искусства. Художников тогда делили на две группы: правые — реалисты и левые. После рассказов Волкова о его встречах с Маяковским поэт для студийцев стал образцом борьбы за все новое. Его цитировали, завидовали его желтой кофте, пишет Карлов. За эти левые вкусы и настроения молодых художников не просто прорабатывали, а иногда и били. Они гордились своими синяками как медалью за доблесть.

Одна из первых выставок Волкова проходила в здании университета в центре города, рядом со Сквером революции. Два этажа были заполнены работами мастера. В один из выставочных дней во дворе университета было назначено обсуждение экспозиции, которое продлилось до глубокой ночи и закончилось потасовкой. Все кричали, хуля или хваля художника. Недоброжелатели пришли с оттопыренными карманами и палками, по команде своего лидера, художника Горского[310], пустили в ход принесенные фрукты, овощи, яйца и камни. Схлестнулись горсковцы и волковцы — состоялась битва во имя нового искусства.

В Ташкенте 1920-х художники собирались на квартире у Ивана Семеновича Казакова на ул. Пушкинской, 26, — приходили к нему Усто Мумин, Волков, Бурцев[311], Гринцевич{46}, Карахан{47}, Гуляев[312], Бурэ, заезжал из Самарканда Беньков{48}.

Карлов вспоминает:

Собирались раз в неделю по субботам. Бурцев приносил четверть водки (этакая большая бутыль на 2,5 литра — их теперь нет), спорили об искусстве, рисовали натуру или друг друга. Собирались мы часам к восьми вечера и к полуночи расходились по домам. Александр Николаевич Волков был раза два-три, потом перестал ходить. Я его как-то спросил: «Александр Николаевич, почему же Вы не бываете у Казакова?» Он улыбнулся и сказал: «Они собираются в восемь „с четвертью“, а расходятся в двенадцать „без четверти“, а это не мой план»[313].

Виктор Уфимцев, Владимир Рождественский, Лия Уфимцева, Усто Мумин. Ташкент, 1930-е

Галеев-Галерея, Москва

Одной из ярких фигур тогдашнего художественного Ташкента был Сергей Петрович Юдин, художник старшего (по сравнению с Николаевым и его соратниками) поколения. Свой туркестанский путь он начал с Нового Маргелана (Ферганы), где не только рисовал местные пейзажи, но и увлекся театральной деятельностью. Юдин стал пионером в изображении горного пейзажа Средней Азии. В 1901 году он переехал в Ташкент.

Художественная среда, в которую попал Усто Мумин, начала формироваться с 1910 года. У ее истоков стоял Юдин, он организовал вместе с Иваном Казаковым и Вячеславом Развадовским{49} в 1915 году первую Туркестанскую художественную выставку, а в 1918-м преподавал в первой Туркестанской высшей художественной школе. Мастерская Юдина была ведущей, его считал своим учителем Карахан, в ранних полотнах которого чувствуется влияние наставника[314].

В 1920-х годах в Ташкенте поэтапно возникают официально регистрируемые организации художников: АXР[315], «Мастера нового Востока»[316], АРИЗО[317].

В 1927 и 1929 годах проходят первая и вторая выставки ташкентского филиала АXР. Вторая примечательна тем, что на ней была выставлена знаменитая «Гранатовая чайхана» Александра Волкова.

Продолжает вспоминать Карлов:

У него картины как-то даже светились. Когда люди стояли около его картин, то большинство из них ругались, но не отходили, и все смотрели на свои рубашки, кофты, на подошедших соседей и искали на них отсветы от картин Волкова. Некоторые заглядывали за картины, искали — не подмонтированы ли сзади картины цветные лампочки. Я был дежурным по этой выставке: помню, ходила женщина с маленькой девочкой по залам, девочке было лет шесть. Долго они ходили, а потом девочка потянула маму за руку в зал Волкова и говорит: «Пойдем посмотрим туда, там такие „громкие“ картины». Через сорок лет в Москве была выставка А. Н. Волкова. Я выступал с воспоминаниями о нем и рассказал об этом случае. Выходит после меня на трибуну художница (забыл ее фамилию) и начала свое очень интересное выступление словами: «…Я та самая девочка, которая звала маму смотреть „громкие“ картины». Это мгновенье для меня было самым счастливым[318].

Карнавальная эстетика конца XIX века, а потом и начала XX изобилует эпатажными акциями, городскими сумасшедшими. Таковые были и в Ташкенте, и в Самарканде. Дина Рубина, описывая в романе «На солнечной стороне улицы» (2006) Ташкент первой половины XX века, воссоздает по воспоминаниям старожилов целую вереницу таких фигур: это городские сумасшедшие, трансвестит Маруся, юродивый Роберто Фрунсо, стиляга Хасик Коган, дирижер, баскетболистка-великанша. В унисон с романными персонажами и акциями, дающими представление об атмосфере города, звучат описания из мемуарной прозы художников. Георгий Карлов вспоминает об одном праздновании 1 Мая какого-то из 1920-х годов: компания, состоявшая более чем из десяти человек — все художники, решила дать пощечину общественному вкусу. Изготовили из мешковины костюмы, состоящие из квадратов, треугольников, клякс, пятен, свежих листьев — зеленые, желтые, полосатые, пятнистые. Вышли на общегородское гулянье в парк по-клоунски загримированные: черная бровь колесом, другая — зеленая — углом, один глаз синий, другой красный. Все нормальные люди тут же стали показывать на них пальцем, хохотать, а потом устроили гон: «А ну лови эту саранчу! Бей ее!» Костюмы были изрядно потрепаны почитателями-гонителями, но самим художникам такая акция доставила удовольствие.

Легендарной фигурой, с которой сталкивались художники той поры, был Владимир Гольдшмидт. Фамилия этого эпатажного человека, футуриста жизни, встречается в разных написаниях: Гольцшмит, Гольдшмит, Хольцшмидт и др. Он прославился в Москве 1920-х годов: заказал скульптору Василию Ватагину статую, изображающую его самого в полный рост. Статуя из гипса была готова, привезена, укутанная белым покрывалом, на телеге к Большому театру. Друзья на открытие приглашены, помимо них, собралась и толпа зевак.

«„Снять шапки! — громогласно объявил Гольдшмидт. — Я футурист жизни, открываю памятник себе“. И сдернул покрывало. Перед изумленной толпой предстала совершенно обнаженная, в лучших классических традициях вылепленная фигура. Шапки сняли. Потом пошел некоторый ропот, и один из близко стоящих закричал: „Это безобразие, представить себя голым, да еще как памятник!“ На что Гольдшмидт спокойно ответил: „Вот если бы изображены были вы, было бы действительно безобразие (общий хохот), а я футурист жизни, проповедую красоту духа и тела!“ После этого со своей компанией Гольдшмидт направился в артистическое кафе напротив и весело отметил этот замечательный факт. Правда, скульптура простояла несколько часов, а потом снова приехала телега, но уже с милиционерами. И памятник был увезен в неизвестном направлении»[319].

И еще одно впечатление о Гольдшмидте, почти по следам его московского выступления:

«Красный сводчатый кабачок, вымазанный пестрыми зигзагами футуристов. Кабачок, где полуобнаженные женщины и девушки с лицами, размалеванными, как вывески гостиниц, мешались с буржуазными любопытствующими дамами, пьяными солдатами и напудренными dandy. Гольдшмидт, ломающий о свою голову доску, одетый в красный муар, а иногда совсем обнаженный, выкрашенный в коричневую краску „под негра“, проповедует здесь „Радости тела“»[320].

О Гольдшмидте вспоминает и Уфимцев:

«Я встречал его много раз в жизни. Впервые в Омске. Еще в дореволюционное время. Он шел по мосту большой, полуобнаженный, великолепный, как гладиатор на картинке. Мы, парнишки, издали дивились этакой красоте. Шептали: „Это футурист духа — Владимир Гольдшмидт“. Гольдшмидт ломал о свою голову доски и проповедовал свободную любовь. <…> Я познакомился с ним в Самарканде в 1924 году. Передо мной стоял солидный дядя в дорогом костюме и с чемоданчиком в руке. <…> Он развязно, как равный о равных, говорил о Маяковском, Каменском, называя их запросто: Володя, Вася. Меня он сразу же стал называть Витя, а я его дядя Володя. <…> У него были автографы, стихи, записки, рукописи многих известных людей. Я повел его на Регистан. Поднялись на один из минаретов Шир-Дора. Точно с ковра-самолета глядим на древний Самарканд. Мне хотелось рассказать о своем любимом городе.

— А где здесь базар? — перебил дядя Володя.

Позже встречал я его снова в Омске, затем в Алма-Ате, потом в Ташкенте. Он выступал с сеансами гипноза. <…> „Больше, больше развлечений. Это пища для души“ — одна из немудрых заповедей дяди Володи. Он был то невероятным богачом, то вдруг впадал в крайнюю нужду. Но всегда мог служить рекламой бодрости. Умер он в 1954 году, в старости, в болезнях и в нищете»[321].

Сын Александра Волкова Валерий вспоминает (по рассказам отца) о Гольдшмидте как о гипнотизере и проповеднике красоты. Гольдшмидт приехал в Ташкент со своими сеансами. Он обладал такой магнетической силой, что мог подчинить ей взвод красноармейцев. Здесь же Гольдшмидт решил жениться. Свадьбу отпраздновали в доме Волкова, где художник танцевал свой коронный собачий танец, называвшийся «лишманиозом»[322], или по-современному рок-н-роллом. К утру, когда свадьба достигла своего финала, невеста пропала. Ее выкрали собственные родители, сделав умозаключение, что за такого жениха можно пойти, только находясь под гипнозом. Волков и Гольдшмидт пошли отбивать невесту. Дверь выставили вместе с косяком, невесту не нашли. Приехала милиция, и оба дебошира были арестованы. Мальчишки кричали: «Футуристов ведут!» Попутешествовав с приключениями по Каиру, Индии, Японии, Сибири, Средней Азии, Гольдшмидт осел в Ташкенте, недалеко от Александра Волкова.

«…Гольдшмит, по словам отца, стал меньше ростом и потерял не только гипнотическую силу, но и дар распознавать людей. <…> Умерли они в один год — 1957-й[323]. Гольдшмит раньше. Но я не сказал об этом отцу — он был тяжело болен. Опять началась травля со стороны художников-врагов, а прошлые друзья действительно его предали… Но Владимир Гольдшмит остается легендой и теперь, так же как и Александр Волков. Это были два поэта-бродяги. Они были поэты жизни. Слышал, что Гольдшмит тоже писал стихи… Не знаю. Знаю только, что весь его архив, а он многие годы занимался теорией индийской йоги, писал воспоминания, попал в руки каких-то мошенников и бесследно исчез»[324].

Такова была атмосфера Ташкента второй половины 1920-х годов, когда там жил и работал Николаев — Усто Мумин.

Созданный в 1927 году ташкентский филиал Ассоциации художников революционной России (АXРР) ставил «задачи отражения в искусстве революционных преобразований жизни»[325]. Николаев какое-то время входил в эту организацию. Усто Мумин пишет в автобиографии:

«Участвуя на собраниях филиала АXРРа, я недолго в нем состоял, т. к. Ташкентский филиал только по названию был революционной организацией, а фактически объединял скорее пассивную часть художников — учителей рисования, дилетантов и т. д.»[326].

Заметка о выставке Ассоциации художников революционной России. Газета «Правда Востока». 1928

Судя по тому, как он быстро покидал сообщества коллег, можно предположить, что его не устраивал сам процесс хождения строем, не говоря о подчинении директивам, спущенным с идеологического верха.

На вторую половину 1920-х годов выпадает работа в театре, которая впоследствии займет в творческой деятельности Усто Мумина одно из важных мест. Сам художник считал, что склонность к работе театрального художника была зачата еще в Воронеже Вячеславом Ивановым.

«В эти годы, 1926–28, я попробовал себя на театре, проработав в театре им. Свердлова художественным постановщиком в течение сезона 1927–28 гг. 10 новых постановок были выполнены мною: „Кармен“, „Трильби“, „Паяцы“, „Галька“ и другие. К сожалению, могу на сегодняшней выставке показать очень небольшое количество эскизов, случайно уцелевших, так как в те годы я не придавал большого значения своей театральной деятельности. Вспоминая этот этап работы, я должен признать, что оценка моя была неправильной, что напряженные поиски на театре принесли мне определенную пользу в моей дальнейшей работе»[327].

В 1929 году художники объединились в сообщество «Мастера нового Востока», куда среди прочих вошли Александр Волков, Михаил Курзин, Семён Мальт, Владимир Рождественский{50}, Александр Николаев и др.

Николаев продолжает сотрудничать в качестве художника с редакциями газет и журналов: «Правда Востока», «Қизил Ўзбекистон», «Ер Юзи», «Семь дней», «Муштум».

В 1920-х Усто Мумин выставлялся несколько раз. На вопрос анкеты в Личной карточке члена Союза советских художников «На каких выставках участвовал своими произведениями?» он ответил так:

«1925 — персональная с художником Уфимцевым выставка „Старый Самарканд“ в городе Самарканде;

1926 — персональная выставка в Музее искусств (ныне Дворец пионеров);

1928 — выставка филиала АXРРа»[328].

В рисунках Николаева, как отмечает Софья Круковская, на смену идеализации феодального прошлого пришло:

«…вдумчивое отношение к действительности, впервые раскрылись присущие художнику черты мягкого юмора. В этом отношении характерна серия „Афганских зарисовок“, опубликованных в журнале „Семь дней“, который издавался в Ташкенте в 1927–1929 годах и широко предоставлял свои страницы графическим работам местных художников. Не теряя изящества своего графического почерка, Усто Мумин уже иронизирует в этих рисунках над старым бытом — над муллой, обучающим в старометодной школе ребятишек, над гадальщиком, обманывающим народ. В этих незатейливых по своей форме, но глубоко схватывающих национальный колорит и отличающихся повествовательностью набросках уже ярко проявляется критическое отношение художника к пережиткам старого»[329].

Исследовательница, понятно, следует курсу проработок, которые применялись к художникам вообще и к Николаеву в частности. Под идеализацией феодального прошлого, безусловно, имеются в виду юноши-бачи, которые стали излюбленными героями картин Усто Мумина.

Смею предположить, что в итоге, не вписавшись в крепчавшую советскую идеологию, не желая творить подконтрольно, Николаев решает уехать из Средней Азии. Конец 1920-х — время его отъезда в Ленинград. (Я намеренно избегаю указания конкретной даты отъезда, так как в источниках есть расхождения: Софья Круковская называет годом отъезда 1930-й, в подневных записях Михаила Кузмина годом приезда Александра Николаева в Ленинград назван 1929-й, а в анкетных данных рукой Николаева указаны годы пребывания и работы в Ленинграде — 1928–1930-е[330]. Более того, даже варьируется время пребывания Николаева в Ленинграде. Так, С. В. Шумихин называет 1935 год, якобы до этого времени он «работал в Лендетгизе, оформляя детские книги»[331].)

6. Ленинград — Ташкент — Москва

Летом 1925 года Николаев приезжал в Ленинград на разведку, о чем есть свидетельство в дневниковой записи поэта Михаила Кузмина от 12 июня 1925 года: «…приходил ко мне Николаев из Самарканда, трогательный и талантливый, кажется, художник, ищущий подкрепление идеологии»[332].

В 1929-м он с семьей переезжает в Ленинград жить и работать. В дневнике Кузмина от 16 июня 1929 года записано:

«Возвращался не слишком поздно. Звонил Геркену, Ходасевич и Серёже Радлову. Сговорился. А без меня был Николаев из Ташкента. Это приятно. Приехал совсем. Приводил какого-то молодого человека»[333].

На следующий день, 17 июня:

«Потом миленький мальчик предупредил <по телефону> о приходе Николаева, но последний его не привел, а только рассказывал»[334].

18 июня:

«После чая пришла О. Н.[335] и совсем опоздал Николаев. Притащил он своего сына показывать. И вышли вместе»[336].

Если Кузмин иронично называл четырехлетнего мальчика «молодым человеком», то это был Алеша.

Когда случилось знакомство Николаева с Михаилом Кузминым, сказать сложно, но есть предположение, что их познакомил Лев Пуцилло, художник, скульптор, живший в Ташкенте в 1926–1930 годах. Так или иначе, но Николаев идет за помощью к Кузмину. Туда же захаживали обэриуты[337], в частности Константин Вагинов{51}(он был любимым учеником Кузмина). Можно предположить, что Николаев пересекался с кругом Даниила Хармса{52}, Николая Олейникова{53}, Евгения Шварца{54} (в соавторстве со Шварцем у него вышла детская книжка).

В анкетных данных, приводимых Николаевым, его ленинградская трудовая деятельность выглядит так: художник-иллюстратор в издательствах «Красная газета»[338], «Вокруг света», отдел детский книги Ленгиза, Детгиз.

Вероятно, словом «Детгиз» Николаев назвал (по прошествии времени) детский отдел Госиздата в Ленинграде, так как собственно издательство «Детгиз» было создано в 1933 году. Именно этот детский отдел Госиздата с 1924 по 1933 год возглавляли два редактора — Маршак и Лебедев, именно этот отдел стал базой будущего Детгиза. Здесь Николаев получил работу, его приняли по рекомендации Владимира Лебедева{55}. Работавших в издательстве под руководством Самуила Яковлевича Маршака называли «маршакидами»[339], они создавали новую детскую литературу: веселую, озорную, без всяких сантиментов и в то же время познавательную.

Творческую атмосферу издательства, в которую окунулся Николаев, можно восстановить, обратившись к воспоминаниям ее участников.

Запись в дневнике от 10 августа 1922 года, сделанная Корнеем Чуковским:

«Были мы вчера утром у Лебедева Владимира Васильевича. Чудесный художник, изумительный. Сидит в комнатенке и делает „этюды предметной конструкции“. Мы привезли к нему его же рисунки — персидские миниатюры — отличная, прочувствованная стилизация. Клячко{57} захотел купить их (они случайно были у меня). Клячко спросил:

— Сколько вы желаете за эти шесть рисунков?

— Ничего не желаю. Эти рисунки такая дрянь, что я не могу видеть их напечатанными.

— Но ведь все знатоки восхищаются ими. Ал. Бенуа говорил, что это работа отличного мастера. Добужинский не находил слов для похвал…

— Это дела не меняет. Мне это очень не нравится. Я не желаю видеть под ними свое имя.

— Тогда позвольте нам напечатать их без вашего имени.

— Не могу. И без того печатается много дряни. Я не могу способствовать увеличению этого количества дряни.

И как бы оправдываясь, сказал мне:

— Вы сами знаете, К. И., я человек земляной. Даже не земной, а земляной. Деньги я очень люблю. Вот продаю книги — деньги нужны. (Действительно, на табурете груда книг по искусству — для продажи.) Но взять за это деньги не могу»[340].

По воспоминаниям Евгения Шварца, молодые художники, работавшие под началом Лебедева, обязаны были сами делать рисунки на литографских камнях, следить за печатанием своих книг. Лебедев считался лучшим советским графиком. Про него говорили: «Лебедев настолько опередил остальных, оторвался, что трудно сказать, кто же следующий». Время лебедевского Детиздата было золотым веком книжки-картинки. Фамилия художника не скрывалась среди выходных данных наряду с фамилией технического редактора, а красовалась на обложке — рядом с писательской. Расцвет лебедевской группы сопровождался резким отрицанием предыдущей школы: литературность была самым серьезным обвинением для художника. Он обязан был высказываться средствами своего искусства. Лебедев был особенно строг к нарушителям этого закона, считая, что если художника тянет в соседнюю область, значит, он недостаточно одарен в своей. Например, иллюстрируя известные строки Маршака

Там, где жили рыбы,

человек взрывает глыбы,

Лебедев уклонился от сюжетной стороны этих строк, изобразил не взрыв, а двух-трех спокойно и безотносительно к тексту плавающих рыб. Вторым строгим требованием, которое предъявлял Лебедев к ученикам, было знание материала. Точно было известно, кто знает и может рисовать лошадей, кто — море, кто — детей. А «Тома Сойера», например, выпустили со старыми американскими иллюстрациями. Лебедев сказал, что они плоховаты, но в них есть настоящее знание материала, среды, времени. Третьим требованием было понимание технической стороны дела. Художник должен был решать сам, какое клише будут делать с его рисунка — тоновое или штриховое, сколько красок будет в картинке — во всем, как вспоминал Шварц, «должна присутствовать авторская рука»[341].

В создании книжек-картинок, упомянутых Шварцем, участвовал Усто Мумин. Много ли у художника их было? Все ли они сохранились? Доступны нам оказались только пять. Выглядят они, как упоминает Шварц, так: фамилия художника стоит крупно на обложке, а писателя — на обороте.

Книжка-картинка «2 Первомая», ее авторы — Усто Мумин и Евгений Шварц. На обложке — пионер-горнист, созывающий детвору на демонстрацию. Вверху крупным шрифтом, на фоне неба — «Усто Мумин».

Усто Мумин. Обложка и иллюстрация к детской книге «2 Первомая»

Издательство «Госиздат», 1930

Вся книжка — рисованный рассказ, иллюстрирующий небольшой текст Шварца о том, как свободно и жизнеутверждающе проходит празднование Первомая в СССР и как— на «загнивающем Западе»: музыка, радостные лица советских пионеров в одном случае и преследование детей и рабочих со стороны полицейских — в другом[342].

Воспитательная направленность (с антитетичной композицией) этой агитки, предназначенной детям, очевидна. Рассказ, напечатанный на одном развороте, вписывается в общий идеологический проект тогдашнего времени.

Лобовая идеологическая составляющая этой книжки-картинки, изданной тиражом в 50 тысяч экземпляров, налицо — вряд ли художник и автор теста получали удовольствие от такой работы.

Вторая сохранившаяся с тех ленинградских времен книжка Усто Мумина — «Балаляр». Балаляр — это русская огласовка узбекского слова болалар, что значит дети. На рисованной обложке изображены дети школьного возраста на отдыхе. Они собрались у маленького чайного столика: кто лежит, кто сидит, один читает, второй играет на бубне, остальные слушают. Вверху, где обычно указывается автор, написано крупно: Усто-Мумин.

Имя автора текста — на обороте титульного листа: О. Тризна. Ольга Борисовна Тризна, судя по ее книжкам, активно проводила в жизнь проект Маршака по внедрению научных знаний в детскую аудиторию: «Как жил и работал Некрасов» (1927), «Рассказы о деревьях» (1929), «Шелк» (1930), «Вода и человек. Борьба с засухой и наводнениями» (1931), «Война за хлеб: агротехника в прошлом и в СССР теперь» (1932) и др.

Рассказ Тризны Усто Мумин проиллюстрировал так: каждая картинка снабжена подписью: «Греются у сандала», «Срезают виноград», «Строят дом», «Работают в поле», «Пасут овец», «Собирают хлопок», запускают воздушного змея (картинка без надписи), «Идут пионеры»: идут дружным строем, поют, передние аккомпанируют на дудочках, справа мулла и женщина в парандже — явно отсталые элементы, остающиеся на обочине дороги[343].

Что несла эта книжка-картинка детям? Возможно, рассказывала и показывала, как заполнен день бытовыми заботами у пионеров, живущих в иных, чем русские дети, природных и хозяйственных условиях. Везде поспевают, всё успевают, а приходит время — идут в школу. Сильные, умелые — словом, правильные пионеры. А может быть, книжка рассказывала о том, как непросто строить новую жизнь «на далеких окраинах». Таких рассказов (о трудной жизни детей на советских окраинах) тогда было много. Например, «письмо» мальчика из Узбекистана в виде рассказа «Ложка и трусики», опубликованное в № 4 журнала «Ёж» за 1928 год.

Третья книжка Усто Мумина, сохранившаяся с тех времен, — «Шелк».

«Кто делает шелк? Люди. Из чего? Из ниток. А кто шелковые нитки делает? Гусеницы-шелкопряды. Гусеницы выводятся из яичек бабочки-шелкопряда. Яички маленькие, как маковки. Выводятся шелкопряды только весной, когда на шелковичном дереве распускаются листья. Только эти листья гусеницы и едят.

У нас в Узбекистане разводят гусениц-шелкопрядов»[344].

Усто Мумин. Обложка детской книги «Шелк»

Издательство «Молодая гвардия», 1931

Автор текста к этой рисованной книжке — также О. Б. Тризна.

Подача прежняя — антитетичная, таковы и картинки: на развороте слева — примитивное изготовление шелка, все его этапы; справа — новые технологии, пришедшие в Среднюю Азию с советской властью.

Лишь на обложке детской книжки «Наша красная неделя» стоит имя автора текста — А. Лебеденко, а имя художника, оформителя обложки, — на обороте: это снова Усто Мумин. Многословный текст книжки — откровенно политизированный, призывающий развивать пионерское движение не только в стране Советов, но и за ее пределами — всеми возможными средствами вести борьбу с мировой буржуазией. Антитетичность — опять главный прием в конструировании этого пропагандистского текста, аттестованного в подзаголовке «О мировом пионерском движении»: Советской стране противостоят Германия, Чехословакия, Польша, США, Китай; только Советский Союз «ломает старую жизнь и строит новую»[345]. В буржуазных странах «Пионеров арестовывают», «Пионеров расстреливают», «Пионерам не дают учиться», «Пионеров загоняют в подполье» (так названы главки этой книжки). Только в Советской стране власть заботится о пионерах, финансирует пионерскую организацию, в то время как в Германии «пионеры сами собрали деньги, сами арендовали клочок земли и сами построили лагерь. Это было в 1928 году. Теперь лагерь Ворошилова — это республика 300 пионеров, съехавшихся со всей Германии»[346]. Книжка предупреждает юных пионеров Страны Советов, что не все так радужно и на родине: «В Советском Союзе есть еще много старого: есть враги, с которыми нельзя прекращать борьбы ни на минуту»[347]. И весь этот ангажированный текст сфокусирован в символической обложке: на первой и последней страницах. На первой — звезда, по которой бежит советский пионер: «Из светлого и темного меха, из цветов и трав выложены красноармейские звезды, серпы и молоты, значки МОПРа[348]»[349], на последней — свастика, внутри которой угадывается изображение животного (то ли дракона — предощущение опасности, то ли осла — в череде иных символических значений, в контексте этой книжки — символ глупости). Примечательно, что книжка написана в 1929 году, издана в 1930-м и, несмотря на неполиткорректное (по сегодняшним меркам) поношение любого — чужого мироустройства задолго до того, как мир познал и вкусил плоды фашизма, выглядит пророчески.

У текста яркой рисованной книжки «Дети Китая» автора нет. В выходных данных значится только художник — А. Николаев (возможно, в ряду детских книжек Усто Мумина эта была первой, здесь художник подписался своим паспортным именем, далее последовали устомуминовские издания).

Усто Мумин. Обложка и иллюстрация к детской книге «Дети Китая»

Издательство «Госиздат», 1930

Содержание нарративных рисунков и подписей под ними: «В китайской школе», «Маленькие живописцы», «Сбор чая», «Рыболовы», «Дети работают на мельнице», «Девочка за ткацким станком», «Портные», «Под жарким солнцем на рисовом поле», «Вечерний отдых в деревне»[350] — воспринимается как единое (вместе с книжкой «Балаляр») послание. Но если работающие узбекские дети имеют отдушину — они стали пионерами, их жизнь, по замыслу авторов, обрела смысл, — то дети Китая такой осмысленности лишены — они не пионеры. Даже отдыхая (см.: «Вечерний отдых в деревне»), они продолжают работать: кормят, выгуливают домашних животных. Собственно, все эти детские книжки могут быть восприняты как единый текст: они или дополняют друг друга, или находятся в противопоставлении.

Очевидно, что такие книжки были идеологическим заказом сверху. Как показывают последующие события, художнику претила такая деятельность, и он вновь снимается с места, возвращается в Ташкент. Да и знаменитая творческая атмосфера Детиздата, скорее всего, сходила на нет.

Вспоминает Николай Чуковский:

«В начале тридцатых годов Шварц расстался с Детским отделом. Не он один. Вместе с ним ушли из Детского отдела и Олейников, и Андроников, и Груня Левитина{58}. Ушли и почти все авторы, которые издавались там с самого начала, в том числе и я»[351].

Наиболее развернутое описание Детиздата конца 1920-х — начала 1930-х годов, когда там работал Усто Мумин, оставила Лидия Корнеевна Чуковская в документальной повести «Прочерк». По ее воспоминаниям, Маршак и Лебедев подняли издание детских книг на высоту искусства, правда, в рамках «выполнения плана» и режима цензуры, то есть господствующей идеологии. Тем не менее в этих тисках Маршак, Лебедев и все сотрудники умудрились работать с полной отдачей. Штампы, стереотипы, трафареты чиновничьей речи преследовались беспощадно — именно на этом участке шли ожесточенные споры между редакцией и вышестоящими организациями (ЦК комсомола, Государственным ученым советом) за чистоту языка, против его бюрократизации. Начальники понимали под чистотой освобождение языка от жизни, безликость, скудость, пресность, стерильность. Маршаковцы боролись за выразительность, разнообразие, естественность. Ленинградскому Детиздату приходилось все же выполнять указания сверху: выпускать книги «идеологически выдержанные». В благотворность централизованного планового хозяйства, срочной индустриализации, механизации верили и сами сотрудники, пишет Лидия Чуковская. Маршак решил развивать научно-художественную книгу для подростков. Он полагал, что создавать такие книги должны ученые, только тогда наука разбудит в читателе самостоятельность мышления и критическую способность.

Маршак был на редкость витальным человеком. Уставать рядом с ним считалось неприличным. Пустяков для него не существовало, в книге все важно: каждое слово, каждый печатный знак, ширина пробела между строчками. Маршак учил, что черной работы в книжном издании не существует. Название ли, подпись ли под фотографией, разбивки ли на главы, любой подзаголовок — все требует напряженного внимания, изобретательности, слуха, вкуса, меткости. К тому же в редакции было весело. Сам Маршак сочинял эпиграммы, одну виртуознее и смешнее другой. Ежедневно из редакций журналов «Чиж» и «Ёж» заявлялись Ираклий Андроников, Олейников, Хармс, Шварц, Заболоцкий, Мирон Левин со своими эпиграммами, шуточными стихами, пародиями — свидетельствует Лидия Корнеевна[352].

Творческая атмосфера в ленинградском Детгизе не стала, вероятно, своей для Усто Мумина (можно предположить, что он не вписался в нее). Его путь в искусстве был путем одиночки. Ни на кого не похожий ни судьбой, ни картинами, Николаев напоминает дервиша, ищущего в одиночку, вопреки общепринятым устоям жизни, свою формулу — счастья, любви, творчества.

По мнению Софьи Круковской:

«Николаев тяготился Ленинградом, его серым небом, дождями и туманами. Как прекрасный сон представлялся ему далекий Узбекистан, край вечно синего неба и яркой декоративности народной жизни, край, где он нашел свою тематику и эстетические идеалы»[353].

Не погоды тяготили художника, думается, а диктат, вторгавшийся в его творческие пристрастия. От этого диктата бежит Усто Мумин в Ленинград, а из Ленинграда — опять в Ташкент, но попадает в замкнутый круг.

Невероятно важный текст найден мною уже во время верстки книги, где застенографирована устная речь Усто Мумина, ниже — фрагмент, итожащий его ленинградский период:

«Здесь (в Ленинграде. — Э. Ш.) я довольно быстро нашел свое место, в этом чудесном городе мыслителей и художников. Знакомство мое с Лебедевым В. В., одним из интереснейших художников СССР, на почве издания детской художественной литературы, при очень строгом отборе художников дало мне возможность в течение полугода выпустить 3 детские книги, а работа в издательстве „Красной газеты“ и журнале „Вокруг света“ дать большое количество своих зарисовок по Узбекистану и занять в этом журнале прочное положение художника по Средней Азии.

Частые посещения Эрмитажа и Русского музея, встречи с Лебедевым, Пахомовым, Филоновым и другими художниками, посещение театров и одновременно углубленная работа над рисунком для детской книги сильно двинули меня как профессионала. Я прожил в Ленинграде около года и зарядился им на добрый десяток лет вперед.

Наступившая весна 1930 года тянула меня обратно в Среднюю Азию, ставшую второй моей родиной. Как ни чудесна Северная наша Пальмира, но в ней явно не хватает тепла и солнечного света»[354].

Вернувшись в Ташкент, Николаев все же пытается найти компромисс. Сотрудничает в качестве художника с издательством «Қизил Ўзбекистон» (1930), журналами «Машъала» и «Атака», работает ответственным секретарем журнала «Узбекистон курулишда» (1933), выезжает в военный лагерь. В итоге написаны картины «Первый узбекский кавалерийский полк в учебном походе», «Красноармейцы на отдыхе» и другие. В 1935–1936 годах Николаев занимает пост главного художника в журнале «Муштум» и издательстве «Қизил Ўзбекистон», иллюстрирует сборник «Афанди латифалари» («Анекдоты Афанди»), выступает в оргкомитете ССXУз[355] на совещании, посвященном народным мастерам Узбекистана, с докладом о возрождении народного искусства, ездит по Средней Азии, собирает материал для цикла «Субтропики Средней Азии», заказанного Научно-исследовательским институтом субтропиков СССР, преподает в Ташкентском изотехникуме (по 1938-й), избирается ответственным секретарем оргкомитета ССXУз[356], свидетельствует Римма Еремян.

В 1935 году выходит русский перевод повести «Абид-Кетмень» Абдуллы Кадыри{59} с иллюстрациями Усто Мумина[357]. Писатель и художник, возможно, познакомились еще в 1925 году в пору работы в журнале «Муштум». Сведений об их взаимоотношениях не сохранилось, так как Кадыри по доносу коллег-писателей (на волне борьбы с джадидами[358]) был арестован и расстрелян в 1938 году.

Усто Мумин. Иллюстрация к повести Абдуллы Кадыри «Абид-Кетмень»

Государственное издательство УзССР, 1935

Абдуллу Кадыри клеймили как националиста. Всех причастных к изданию его книг коснулись репрессии (возможно, что и скорый арест Усто Мумина был также спровоцирован контактами с Кадыри). Вот фрагмент обвинений переводчика романа Кадыри Лидии Соцердотовой[359]:

«Очень долгое время <…> популяризировала националистические творения злейшего врага народа Абдуллы Кадыри подхалимка Соцердатова (так! — Э. Ш.). Она перевела контрреволюционный роман „Абид-кетмень“ и другие. <…>

Соцердатова:

— Как может переводчик популяризировать автора? Он просто проявляет инициативу. (У) Абдуллы Кадыри я перевела два произведения. Я переводила отдельными главами. Меня торопили и уговаривали переводить „Абид-кетмень“ Абдуллы Кадыри. Но я не популяризировала его. Я стремилась к точности перевода. Замаскированием я не занимаюсь и никогда не навязывала авторам политических тенденций.

Вопросы. Ковальчук:

— Вам известно политическое лицо Абдуллы Кадыри?

Соцердатова:

— Да, я знаю его, он на свободе.

Ковальчук:

— Вы принимали активное участие в судьбе Кадыри?

Соцердатова:

— Да. До некоторой степени… Я убеждена в том, что Абдулла Кадыри не враг народа.

Ковальчук:

— Вы писали письмо товарищу Сталину?

Соцердатова:

— Да, я помогла Кадыри! Я писала, но каким-то образом черновик письма оказался здесь, в Союзе писателей. Письмо, адресованное товарищу Мехлису („Правда“) и ССП СССР…»[360]

Однако не только совместная работа над книгой, но и ряд воплощенных тем — у одного в литературе, у другого в живописи — говорят о типологически-творческом родстве Усто Мумина и Абдуллы Кадыри (тема бачей, тема их неприятия), у Кадыри — в романах «Минувшие дни», «Скорпион из алтаря», в повести «Из записной книжки Калвак Махзума» и др.[361]

В 1930-х годах в искусстве выстроилась некая иерархия, первенство в ней было за литературой. Владимир Паперный пишет:

«Это значило, что ни в одном из искусств… не должно было быть никакого иного содержания, кроме того, которое можно было пересказать словами. Не потому ли так расцвело в эти годы искусство иллюстрированной книги?»[362]

Сюжет последней повести Кадыри «Абид-Кетмень» строится по канонам соцреализма: поначалу отдельные жители узбекского кишлака нехотя вступают в колхоз, но день ото дня желающих становится все больше, в итоге коллективным хозяйством охвачен весь кишлак, который начинает строить счастливую, наполненную одухотворенным трудом жизнь. Главный герой повести — середняк Абид, богатырь и трудяга, прозванный односельчанами Кетмень, так как он изготовил кетмень[363] под стать своему исполинскому росту и теперь добивается усердным трудом небывалого достатка. Именно Абид-Кетмень становится председателем колхоза. На иллюстрациях Усто Мумина он представлен в движении: с поднятым кетменем, который вот-вот врежется в сухую землю, или в схватке с цепным псом Арсланом. И везде выходит победителем. На иллюстрациях показаны его оппоненты, бывшие «столпы» кишлака и враги колхоза, жадные муллы, угощающиеся плодами его труда. Разумеется, этим косным «столпам» противостоят простые труженики, их Усто Мумин изобразил в буднях и праздниках: они обрабатывают землю, участвуют в соцсоревновании, ловят брошенные с вертолета первомайские листовки, сидят в клубе на концерте. На форзаце книги, на цветной иллюстрации, изображена идиллическая картина колхозной жизни.

Усто Мумин. Кишлак Анзоб. 1935

Галеев-Галерея, Москва

Следующей работой Усто Мумина по оформлению книги был роман иранского писателя Мирзы Каземи{60} «Страшный Тегеран». В этом социально-историческом романе слышны отзвуки реальных событий: Первой мировой войны и последующих двух десятилетий XX века в Иране, в частности внедрение на территорию Ирана большевистской революции и последствия этой провальной операции[364], заклейменные автором предисловия к русскому переводу книги Л. Пинхасиком так: «Автор романа вовсе не против эксплуататорского строя, он только за то, чтобы его немножечко улучшить…»[365] Социальная картина романа выстроена по канонам «критического реализма»: богатые — негодяи и эксплуататоры, прожигатели жизни, бедные — с обостренным чувством справедливости и высокой нравственной планкой. На фоне этого противостояния разворачивается мелодраматический любовный сюжет, в центре которого — интеллигентный юноша Ферох, небогатый, а потому порядочный.

Усто Мумин. Иллюстрация к роману Мортеза Мошфега Каземи «Страшный Тегеран»

Государственное издательство УзССР, 1935

Усто Мумину этот роман был интересен, вероятно, потому, что картины тегеранского быта, поведение персонажей соответствовали тому, что он видел в полюбившейся ему Средней Азии. Иллюстрации Усто Мумина сконцентрированы на узловых местах сюжета. Вот фрагмент из романа Каземи, описывающий времяпрепровождение тегеранской знати: кофейня, кавехане, на заднем плане справа — мужчины играют в карты:

«Так как была зима и было холодно, стекла „ороси“ были спущены донизу. Сквозь стекла видны были две отдельные группы людей, сидящих кружком. Иногда то из той, то из другой доносились возгласы:

— Еще пять кран, только пять кран! <…>

…Игра, начавшаяся с час тому назад, шла оживленно. Кучки ассигнаций из карманов играющих перешли уже на стол и лежали перед ними в шапках и чалмах»[366].

В центре рисунка — танцующий мальчик-бача, на него смотрят заинтригованные зрители, один из них при этом покуривает из кальяна терьяк (род опиума).

«Он направился в угол комнаты, где стоял терьячный мангал и где упомянутый выше Ахмед и какой-то рыжебородый занимались один приготовлением, а другой курением терьяка, причем рыжебородый глядел на Ахмеда „особенными“ глазами, а Ахмед распалял его, кривляясь и жеманничая, подобно ханумам из Нового квартала»[367].

В романе Каземи многократно упоминаются институт бачей и связанная с ним тема бачабазства[368], интересовавшая Усто Мумина и в той или иной степени нашедшая отражение в его упомянутых выше работах.

Каземи, изображая иранских ашрафов, утопающих в неге, удовольствиях и разврате, неоднократно упоминает «бачэ-бази», характеризуя этот институт как самую низкую ступень нравственного падения:

«Она знала, что если муж ее окажется истинным персом… что ей придется мириться с тем, что он будет курить терьяк или пить и заниматься развратом или бачэ-бази…[369]

<…>

Его окружали такие же, как он сам, молодые люди, разговоры которых вертелись вокруг какой-нибудь женщины или бачэ[370].

<…>

…Больше всех выделялась афиша, гласившая: „Новое открытие, или Как дядя Реджэб стал баччэ“. Один из прохожих говорил шедшему с ним приятелю:

— Будешь завтра на спектакле? <…>

— Да ты что, милый, в своем уме? <…> Как будто не надоело смотреть, как мужчины кривляются в женском платье?[371]

<…>

Каково же было удивление девушки… когда она увидела, какие гости к нему (к квартиранту. — Э. Ш.) стали ходить. Все они были, как один, безусые юноши, не свыше семнадцати лет, с вьющимися кудрями, торчавшими из-под шапочки»[372].

Приведенные примеры из романа, привлекшего внимание Усто Мумина, не обязывают к выводам о социальной или сексуальной характеристике художника. Тем не менее очевиден факт: эта табуированная сторона жизни, отраженная в искусстве уже в древности (вспомним хотя бы древнегреческую вазопись или фрески Помпеи), вызывала у Усто Мумина исследовательско-художнический интерес.

В ряде иллюстраций Усто Мумин делает акцент на бесправном положении женщины в иранском обществе: отец бьет дочь (Мэин), не желающую подчиниться, выйти замуж за незнакомого подонка (Сиавуша); жених (Али-Эшреф-хан) ради карьеры отдает право первой ночи своему начальнику, а тот, поднимая накидку с лица невесты (Эфет), бесцеремонно рассматривает ее; укрытые паранджой от посторонних глаз женщины противопоставлены вольным взглядам мужчин.

Ряд иллюстраций к роману рассказывает о повседневной жизни иранской женщины: молодая (Джелалэт) подрабатывает вязанием, пожилая, ее мать, курит кальян. Усто Мумин останавливается на ключевых фрагментах сюжета: Ферох в результате заговора богатых врагов вынужден скрываться, жить нелегкой крестьянской жизнью, однако вскоре он вернется в Тегеран и выдворит из своего дома наглого пройдоху.

Дальше идут рисунки, иллюстрирующие мелодраматическую составляющую романного сюжета.

Отдельно стоит отметить буквицы в начале каждой главы, в которых обозначена квинтэссенция последующего текста, а также рисунки-концовки к каждой главе. Если бы эта книга была издана не в аскетичных 1930-х, а сегодня, при современных полиграфических возможностях, то она, несомненно, стала бы шедевром книжной графики. И независимо от качества печати она убедительно доказывает: Усто Мумин не просто иллюстратор, но еще и скрупулезный читатель.

В 1935 году, вслед за публикацией первой книги романа Каземи «Страшный Тегеран», выходит тоненькая книжка «Девушка из богатого дома» — глава из романа в виде самостоятельного рассказа. Художник, оформивший обложку, не указан. Софья Круковская отмечает:

«…УзГИЗ игнорировал это элементарное издательское правило. И тем не менее можно совершенно смело утверждать, что перед нами произведение Усто Мумина. Это прежде всего подсказывает логика событий: было бы странным после огромного издательского успеха „Страшного Тегерана“ с графическим сопровождением Усто Мумина поручить работу над обложкой этой маленькой книжечки какому-нибудь другому художнику. Но дело не только в этом — в художественном ее оформлении явно ощущается стиль Усто Мумина»[373].

Усто Мумин. Обложка к рассказу Мортеза Мошфега Каземи «Девушка из богатого дома»

Государственное издательство УзГиз, 1935

Отчитываясь о 25-летней работе в Узбекистане, Усто Мумин сказал: «Лучшей моей работой того периода был „Страшный Тегеран“ — двухтомник с большим количеством рисунков»[374]. А Михаил Рейх{61} признался: «У меня есть две украденные работы А. В. — листы из „Страшного Тегерана“ (сознаюсь ему в этом преступлении), и вот там прекрасная линия»[375].

В сентябре 1936 года в Ташкенте прошла Первая Среднеазиатская спартакиада под девизом: «За массовую сдачу норм ГТО и хлопковую независимость!» Усто Мумин участвовал в ее оформлении.

Вокруг начинаются проработки художников за увлечение «формализмом». Многие публично каются: кто искренне, кто — спасая свою жизнь. Так, Георгий Карлов вспоминает своего учителя (А. П. Гринцевича), который якобы повел его по ложному пути. В этой атмосфере делает попытку начать новую жизнь вернувшийся из Ленинграда Усто Мумин. Очередной виток его жизни внешне производит впечатление — довольно благостное — поступательного врастания художника в новую идеологию государства (такое впечатление складывается благодаря хронике[376] жизни, выстроенной Риммой Еремян в альбоме художника[377]).

В 1930-х годах руководство государства делает упор на агитационно-массовые виды искусства, в том числе на плакат. Работает плакатистом и Усто Мумин. Одна из его работ (1933) выполнена не без влияния Александра Родченко, в частности его плаката «Ленгиз: книги по всем отраслям знания» (1925), на котором женщина, приложив ко рту руку, кричит: «Книги…» На плакате Усто Мумина тоже крупным планом женщина-узбечка. В одной руке она держит хлопковое волокно, другую приставила ко рту (так делают, когда хотят докричаться). Слева от нее — на светло-зеленом фоне поле с людьми, собирающими хлопок, вдали арба с приемщиком; справа от зовущей-призывающей женщины — на черном фоне контуры мужчин, отдыхающих в чайхане (традиционное времяпрепровождение мужчин в Средней Азии, что, кстати, в той или иной мере запечатлевал Усто Мумин, хотя требовалось совсем другое): один сидит с пиалой в руке, попивает чай, второй что-то с ним обсуждает, третий лежит спиной к зрителю, рядом с ним — чайник. Контраст очевиден — как в цветовом решении, так и в позах изображенных фигур: одни работают, строя светлое будущее, другие тунеядствуют (неслучаен черный цвет). Надпись на плакате латиницей на узбекском: Hamma erkaklar paxta terisga, то есть «Все мужчины на сбор хлопка!».

Усто Мумин. Все мужчины на сбор хлопка! Эскиз плаката. 1920-е

Галеев-Галерея, Москва

Второй плакат (1933) также на тему хлопковой страды. В центре — арба, груженная мешками с хлопком. Подошедший мужчина подставляет хирманщику (приемщику) принесенный на спине мешок. Рядом женщина, поднимающая оброненные комочки, — ее подвязанный через плечо фартук для сбора хлопка полон. На телеге укреплен большой красный транспарант с надписью латиницей: Bir gram hәm paxta nabud bolmasъn! Bir minyt hәm prostoi bolmasъn! Bytyn paxta davlatga! («Ни грамма потерь! Ни минуты простоя! Весь хлопок государству!»). На заднем плане — арбы с красными флагами и транспарантами, на которых те же лозунги уже по-русски. Работа кипит: грузят, подвозят, взвешивают. Подпись на плакате в правом нижнем углу: Usta Momin.

Усто Мумин выполняет заказы. В 1930 году пишет работу «Без паранджи». На переднем плане — идущая женщина с короткой стрижкой, по-европейски одетая: белая блуза с короткими рукавами, узкая прямая юбка, туфли на каблуках; в руках стопка книг; справа в глубине — две женские фигуры в длинных национальных халатах и парандже, застывшие при виде шагающей дамы с открытым лицом. В том же году написана картина «Девушка с хлопком», отражающая пафос созидательного труда.

1 августа 1934 года в Москве на Кузнецком Мосту открывается выставка изобразительного искусства Узбекистана. Центральная и региональная газетная и искусствоведческая пресса дают высокую оценку произведениям художников из Узбекистана, Усто Мумин — в ряду хвалимых.

Заметка об Усто Мумине в газете «Правда Востока».

№ 145, 26 июня 1935 г.

Художник и искусствовед Рафаил Такташ писал:

«Критикой был замечен „графически живописный язык“ Усто Мумина… Картина Усто-Мумина „Белое золото“ показывала уже не патриархальный мир мусульманских священнослужителей, а тружеников колхозных полей — хлопкоробов, не мрачный мир байства, а освобожденный труд подлинных хозяев узбекской земли и ее природных богатств»[378].

Свою работу «Белое золото» сам Усто Мумин (и это мнение разделяли его коллеги) называл первой из тех, где раскрывается хлопковая тема в живописи[379].

Характеризуя работу Усто Мумина в 1930-х годах, надо отметить, что он участвовал во всех республиканских выставках «вплоть до 1938 года»[380] (как написал сам художник в кадровой анкете), а также в двух московских (1934–1935 и 1937).

С той же плакатной тематикой, что и картина «Белое золото», в 1934 году Усто Мумином написаны по заказу Наркомпроса еще две картины — «Старометодная школа» и «Новая школа».

«Старометодная школа в Средней Азии»: под сводами изображен класс, учитель наказывает ученика, в этом ему помогают другие дети — они привязали ноги лежащего мальчика к палке, учитель занес над ним руку с плеткой; одни дети смеются, угождая учителю, другие с испугом отшатнулись. В пандан к этой — картина «Новая школа (в музее)»: на стене музея висит устомуминовская картина «Старометодная школа», к ней подошли пионеры, они в ужасе смотрят, как мучают мальчика.

Почти для всех заказных работ Усто Мумина — ленинградских книжек, ташкентских плакатов и картин характерна единая концепция: антитеза старого и нового, хула старого мира и хвала новому. Можно вообразить, как не по душе была эта концепция художнику, который принял для себя судьбоносное решение — остаться в Туркестанском крае. Он уже полюбил тамошнюю жизнь, людей, их нравы, а главное — те институты и детали быта, которые с любовью воплощал в своих картинах 1920-х годов: узбекских юношей, беданабозов, водоношей, их быт, бачей, перепелок. Он наделял все эти образы каким-то новым, интригующим смыслом, а официоз призывал с ними бороться.

Обозреватель «Правды Востока» в 1928 году писал:

«Преобладающие темы большинства 10-ти выставивших свои работы художников — мечеть, мазар, хауз, изредка базар и чайхана, и снова полуразрушенные памятники прошлого — лазурь керамических облицовок, мертвенная пустота мавзолея.

Это — выставка АXРРа — ассоциации, ставящей своей основной задачей отражение в искусстве „правдошной“ жизни, движения, реального быта.

Общий уклон выставки — боязнь человека, стремление уйти от динамики к покою статического момента. Изредка проскальзывающие на полотнах фигуры сами мертвы, как монументы. <…> Вместо фиксации живой современности большинство художников устремлены к отчасти экзотическому, отчасти археологическому поиску. Ориентировки на местное народное искусство, хотя бы в его стилистических формах, нет. За крайне малыми исключениями, все выставленные работы — лишь внешнее, весьма поверхностное восприятие натуры Ср. Азии, без глубокого внедрения художника в ее жизнь, дух и колорит»[381].

Его коллега (под псевдонимом) продолжает уже в 1935-м:

«Другая тема — „Зикр“ — радение дервишей. Задача этой картины — показать одну из мрачных картин прошлого, все изуверства, дикость и уродливость быта времен ханства»[382].

Организованный в начале 1930-х Союз советских художников Узбекской ССР, по мнению авторов ряда публикаций, вещавших в унисон с официозом, помог преодолению разобщенности художников разных устремлений и содействовал утверждению принципов социалистического реализма в советском изобразительном искусстве[383]. По факту же — усиливалось идеологическое давление. Все чаще художники посыпают голову пеплом. Вот, например, кается Надежда Кашина{62}, коллега Николаева:

«Общественный просмотр пролетарским зрителем моих работ в 1932 году (Самарканд), откровенная критика их открыли глаза на мою глубокую ограниченность и беспомощность. Имея ряд неплохих цветовых и композиционных решений, я ничего не могла сказать зрителю, требующему великой жизненной правды. Мне стало понятно, что формализм обрекает художника на одиночество…»[384]

Покаяние было публичным, напечатанным в центральной газете Узбекистана «Правда Востока» (1936). Кашина не только критикует свои недостатки, но и довольно резко высказывается о промахах коллег, влияние которых тем не менее ощутимо в ее творчестве. Так, в 1939 году в проекте по подготовке празднования 500-летнего юбилея Алишера Навои Кашина создает полотно, где в центре изображен странник с посохом, в обрамлении клейм с сюжетами из поэм Навои. Композиция в духе русской иконы удивительно напоминает композицию картины Усто Мумина «Радение с гранатом» (1923).

Благодаря публичному покаянию Кашина вышла сухой из воды, а после того как она «усердно писала этюды с натуры, солнечные натюрморты…»[385], в ней признали «зрелого и талантливого мастера живописи».

Усто Мумин в Ташкенте был близок с художником молодого поколения Чингизом Ахмаровым. Пишет Борис Чухович:

«Судьбы этих двух художников были в чем-то схожи. <…> В 1930-е гг. Ахмаров лично познакомился с Мумином, и, скорее всего, идея использовать графические возможности миниатюры в современной живописи стала следствием этого знакомства. Ахмаров перенял некоторые формальные черты ранних работ Мумина: приоритет линии, условность цветовых планов, идеализацию юных персонажей»[386].

Запрет на некоторые образы и темы ужесточался: появлялась анонимная хула в газетах, следовали партийные проработки и — арест, высылка или заключение. Так, в частности, случилось в начале 1930-х с художниками Еремеем Григорьевичем Бурцевым и Иваном Семеновичем Казаковым. Фельетонист «Правды Востока» публикует страстный очерк «мАXРовая реакция под красной этикеткой»[387], в котором обвиняет художников, что на занятиях студийцы рисуют головы Христа и апостола Павла:

«Старого потребителя художественной продукции в Советском Союзе нет. Он кончился в октябре 1917 г. <…> Живопись и скульптура должны… быть средством организации (выделено в тексте. — Э. Ш.) революционного сознания, воспитанием нового человека, коллективиста и борца, который не рабски благоговеет перед природой („природа — наш вечный учитель“), а переделывает ее»[388].

На третий день в той же газете новая публикация — «Ископаемые», продолжающая предыдущую, но в более агрессивных тонах:

«Нужно крепко ударить по рукам зарвавшихся „художников революции“ — бывшего хозяйчика малярной мастерской Бурцева и „руководителя“ студии Казакова. Нужно дать им почувствовать, что их методы воспитания и руководства устарели… ровно на тринадцать лет. Мы полагаем, что кое-кто должен срочно заинтересоваться ташкентским филиалом АXР. <…> Ташкентский филиал АXР, основной лозунг которого „Искусство в массы“, с производством, с рабочей массой, с рабочими клубами связан не больше, чем папа римский с ташкентским Дворцом Труда. Смешно сказать, но из студии АXР не было ни одной экскурсии на производство. А ведь даже „натюр-морт“ (мертвую натуру) можно сделать хотя бы, например, из набора рабочих инструментов. Не случайно „художники революции“ отдают предпочтение черепу с дохлой вороной. Студия АXР — вернее сказать, студень АXР — яркое выражение того безобразия, к которому привело пренебрежение наших партийных и рабочих организаций вопросами искусства. Надо срочно заняться студией АXР и передать ее в ведение главпрофобра. Надо выбросить оттуда христов, а заодно выяснить, чем занимаются христосики из самого АXР. Пора сдать в архив старенького учителя рисования. Пора поработать над выдвижением художников рабочего класса»[389].

ОГПУ в день этих публикаций немедленно возбудило дело № 3950 по обвинению Еремея Бурцева и Ивана Казакова по статьям 10–66 и статье 142 УК УзССР. 66-я статья — это аналог 58-й статьи в УК РСФСР, пункт 10 — антисоветская агитация. 11 февраля 1930 года решением особого совещания коллегии ОГПУ художники были высланы в Сталинабад[390] сроком на три года[391].

Тучи сгущались и над Усто Мумином. Вероятно, он это чувствовал. Пытался найти свою нишу. Одной из таких попыток стал коллективный выезд художников в 1935 году на пленэр в Ура-Тюбе, таджикистанское предгорье (по маршруту Ташкент — Ура-Тюбе — Сталинабад), или в «горный поход», как написал он сам в анкете.

Пишет Софья Круковская:

«Путь художников лежал через Туркестанский, Зеравшанский и Гиссарский хребты, долинами рек Зеравшана, Ягноба и Варзоба до столицы Таджикистана Душанбе»[392].

За полтора десятилетия жизни в Средней Азии Усто Мумин поднаторел в местных наречиях, и его языковые способности пригодились ему в новом качестве — переводчика. Познакомившись с народными мастерами, Усто Мумин пишет портрет мастера стенной росписи Насретдина Шохайдара («Портрет Усто Шохайдарова»): мастер сидит у стены лицом к зрителю, в левой руке чашка с краской, правая замерла с кистью, рисующей гранат — излюбленный плод Усто Мумина. А также портрет «Мастер резьбы по дереву Мир Саид из Ура-Тюбе». Художник, вероятно, мог расположить к себе простых тружеников и личным обаянием, и знанием местных обычаев и наречий, и уважительным отношением к людям труда. Почтение к старшим в мусульманском обиходе ценится высоко. А Усто Мумин успел за годы жизни в Средней Азии усвоить местные традиции. Его таджикская коллекция изобилует образами простых людей, согласившихся позировать художнику.

Усто Мумин. Портрет неизвестного художника. 1930-е

Центральный государственный архив Республики Узбекистан

Из устного отчета Усто Мумина в 1948 году о «горном походе»:

«Большим и радостным творческим событием для меня и группы художников (Рождественский, Кайдаловы, Кедрин, Лия Уфимцева) был поход по трассе Ташкент — Сталинабад — древний маршрут, так называемая дорога царей, в 1935 году. Творческий поход, проведенный в течение одного месяца с короткими остановками в интересных местах, обогатил нас массой впечатлений, которые отразились в большом количестве работ всех участников. Лично у меня было сделано за это время до 60 работ, очень небольшая часть которых уцелела и показана сейчас на выставке»[393].

Из горного похода Николаев привез большую папку: наброски тушью, акварели. Среди набросков много мужских фигур и лиц жителей Шахристана, композиционных работ, изображающих людей в процессе труда (мальчика-пастушка, колхозника Амангельды из Кзыл-Атрека с мотыгой) и животных — собак, ослов. Горный «урожай» по возвращении представили ташкентским зрителям, а позже, в 1937 году, в Москве — на выставке по случаю первой Декады узбекской литературы и искусства. «Портрет Усто Шохайдарова» был приобретен Государственным музеем восточных культур (ныне Государственный музей искусства народов Востока)[394]. Кстати, эта работа изначально была названа самим художником иначе — «Наккош Ша-Хайдар»[395].

Усто Мумин. Эскизы иллюстраций к книге «Необычайные приключения Насретдина Афанди».

Гослитиздат УзССР, 1959. Галеев-Галерея, Москва

И все равно «проработки» продолжаются — на Первом съезде Союза художников Узбекистана: «Художник Усто Мумин механически переносил формы персидской миниатюры в свое искусство. Эклектичность и несостоятельность этих путей совершенно очевидны»[396].

Строчки из письма Ады, жены Николаева, брату, «восстановленные» Энной Аленник:

«Муж недавно вернулся из Москвы. Он возил туда свою картину для украшения выставки хозяйства в Узбекский павильон. Выставка будет очень шикарная. Картину там приняли на ура. Поэтому денег заплатили столько, что Усто привез мне целый чемодан изумительных шоколадных конфет. Ты знаешь, Санечка, что я никогда досыта конфетами не наедалась. Я сразу столько съела, что немножко заболела. А какой громадный роскошный бухарский ковер мы на эти деньги купили! Вообще, что хотели — покупали, кутили вовсю. И почему-то вдруг получилось так, что деньги истратились все, до копейки. Нам нечем жить. Себе лепешку и молока детям купить не на что. Вот какой был ужас! Но ничего, дорогая мамочка быстро прислала телеграфом. Я ее обожаю! Я бы хотела никогда с ней не расставаться и всегда ее беречь»[397].

Усто Мумин безостановочно ездил по Средней Азии, в набросках увозил зеленые побеги на пустынной земле, куда протягивались, благодаря работе дехкан, живительные каналы орошения; наблюдал сбор урожая, рисовал сады с плодами, к которым тянулись руки сборщиков. Его картины, по воспоминаниям Энны Аленник, выставлялись в Ташкенте, посылались в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. А еще он перерабатывал народные орнаменты и впечатления от местного ландшафта в виньетки (заставки и концовки) для журнала «Литературный Узбекистан» — в 1935 году с группой художников (В. Н. Гуляев, Вл. Кайдалов, В. Рождественский, П. Щёголев и др.), в 1936-м — единолично.

Усто Мумин. Мужской портрет. 1938

Фонд Марджани, Москва

Усто Мумин продемонстрировал знание узбекского быта, культуры, с одной стороны, с другой — выполнил требуемую функцию популяризатора национальных достижений. Власть оценила труд художника: он был командирован в Москву для оформления интерьера павильона «Узбекская ССР» на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке 1937 года[398] под руководством Стефана Николаевича Полупанова.

Усто Мумин. Абысбай Минкулов и мальчик с мешком хлопка. Набросок. 1930-е

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Тем не менее излюбленными образами Николаева остаются юноши. В повести Энны Аленник описан эпизод, произошедший в конце 1930-х:

«Мы пили чай на террасе и пришел Усто. Он осторожно держал за край подрамника свою свежую работу и повернул ее в нашу сторону. Когда ему нравилось то, что он сделал, он показывал. На этот раз был не этюд, была законченная картина: на песчаном холме стоял на редкость нежный, стройный — не мальчик, но и не взрослый узбек, в халате с лиловыми и голубыми полосами, и так красиво смуглой рукой протягивал нам розу. Ну полное впечатление, что нам. Он был босой. Ноги — тоже нежные, как у мадонны.

Алексей Платонович посмотрел и сказал: „Неотразимой красоты юноша. Но… бездельник. Он будет на иждивении обожающих его“.

Усто не обиделся, сказал, что это его не интересовало. Его интересовала только гармония облика. „А как вам?“— спросил он у Варвары Васильевны.

Она нехотя ответила: „На мой вкус, он слишком томный… не мужественный“.

Я вглядывалась в эту фигуру. Правда, все в ней струилось, в каждой линии была гармония. Но что-то было в ней мне неприятно. Даже неловко было, сама не знаю отчего.

„Нина мне что-нибудь скажет?“ — спросил Усто.

Я очень глупо выпалила: „Не понимаю я его!..“

А Саня сказал: „Поздравляю, Усто. Из всего, что у вас видел, это самая тонкая живопись. Как вы назовете?“

„Я уже назвал: `Венец творения`. Подразумевается, что гармоничный человек — венец творения“.

„Не чересчур пышно? — спросил Саня. — И, по-моему, не совсем верно. А почему не цветок, не олень, не бабочка? Что, в них меньше гармонии?“

Теперь Усто обиделся: „Ну, знаете! Не случайно бог создал по своему образу и подобию не бабочку, не оленя, а человека“»[399].

Какие верные характеристики этому юноше с картины Усто Мумина дает автор! Они своего рода обобщение, так выглядят все юноши на картинах художника: томный, не мужественный, в каждой линии — гармония.

Накануне отъезда Николаева в Москву в 1937 году в газете «Правда Востока» появилась информация:

«Художник Усто Мумин заканчивает работу над картиной „Гранатовый сад“, которая будет выставлена в павильоне субтропиков на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. Материалом для картиныхудожнику послужили колхозные гранатовые сады Намангана и Андижана»[400].

Вспоминает Ольга Мануилова:

«В 1937 году меня пригласили принять участие в оформлении Узбекского павильона на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве. В конце года я поехала в Ташкент, чтобы на месте собрать материал и сделать эскизы. Художник О. К. Татевосян любезно предложил работать в его мастерской. На ташкентском базаре нашла я первые типажи.

Старый друг-художник А. В. Николаев (Усто Мумин), с которым мы работали в Ташкенте вместе еще в двадцатые годы, предложил познакомиться с танцором Алиевым, когда-то ставившим танцы при дворе бухарского эмира. Вечером в комнате, убранной коврами, нас уже ждал чай на низком круглом столике. Пришли и друзья хозяев дома. После чаепития Алиев стал танцевать под звуки дутара, и не верилось, что ему — за семьдесят. В порыве танца Алиев неожиданно извлек свою искусственную челюсть. Прищелкивая пальцами, как кастаньетами, он запел: „Я был стар, но советская власть дала мне новые зубы, и я помолодел!“ Под наше прихлопыванье он танцевал задорно, легко и весело, а я, забыв о зарисовках, впитывала его движения, наблюдала за позой и выражением лица дутариста»[401].

Усто Мумин. Сбор хлопка. 1935–1938 (?)

Фонд Марджани, Москва

Усто Мумин в этом фрагменте воспоминаний предстает эстетом, ценителем танцевального искусства. Ольга Мануилова продолжает:

«Все эскизы для образов дутариста, бубниста, сборщицы хлопка и поливальщика были приняты главным архитектором павильона Полупановым и главным художником Николаевым. Для лепки бубниста в натуральную величину я нашла красивого юношу Пазилжана Халматова. Правление колхоза согласилось отпускать его в Ташкент для позирования. Для дутариста позировал известный музыкант Шарахим Шаумаров. Показалось мне подходящим и лицо одного старика, подметальщика улиц. В перерывах мы пили чай с булками и конфетами, объяснялись, как могли, и в конце концов старик заявил, что эта работа ему нравится. Он готов ехать со мной в Москву, если нужно, и там будет с удовольствием подметать улицу у моего дома!

Первые экземпляры эскизов я оставила Ташкентскому музею и, упаковав все ящики с заготовками, поехала в Москву. Работа на выставке была очень срочной. Делать каркас мне помогал форматор Перфильев, а накладывать глину — скульптор Алтухов. Мы даже на ночь не уходили домой, а устраивались в большом сарае, подложив под голову мешки из-под гипса, цемент до крови разъедал руки.

Как-то подошла к моей работе группа рабочих-узбеков. И вдруг один из них взмахнул руками, прищелкнул пальцами и пустился в пляс. А товарищи ему подпевали. Это очень подбодрило меня, убедило, что работа получается правдивой.

Со всей страны для оформления Узбекского павильона пригласили лучших мастеров. Рядом трудились резчики по дереву и ганчу, приехавшие из Самарканда, Хивы, Бухары и Ташкента. Работа кипела по всей громадной территории. А. В. Николаев выполнял по ганчу огромный барельеф площадью более ста квадратных метров. Для ускорения дела барельефы вырезались сразу на гипсовых плитах, отлитых на гладком стекле. Такой способ применялся древними египтянами. Вместе с нами резали гипс мастера Якунин и Литвинов. Николаев выполнял самые ответственные фрагменты. У него был большой альбом узбекских орнаментов, которые он собирал многие годы, множество фотографий узбекской архитектуры. Все очарование Узбекистана, его солнце, его краски связались у меня с этим прекрасным художником. После его внезапного отъезда всю работу по окончательному оформлению многометрового барельефа поручили мне»[402] (курсив мой. — Э. Ш.).

В исследовании Владимира Паперного содержатся детали, в какой-то степени проливающие свет на последовавший в скором времени арест Усто Мумина:

«Решение о выставке принял 2-й Всесоюзный съезд колхозников-ударников. Выставку решено было открыть 1 августа 1937 г. к 20-летию советской власти, на 100 дней. Работы начались со второй половины 1935 г. <…> Поскольку к сроку построить выставку не удалось, был назначен новый срок — 1 августа 1938 г. Заодно решили увеличить срок службы павильонов до 5 лет.

Тем временем был расстрелян нарком земледелия Чернов (процесс Бухарина, март 1938 г.) и арестованы главный архитектор ВСXВ В. Олтаржевский, начальник стройуправления И. Коросташевский и др. Наркомом земледелия и одновременно председателем Главвыставкома был назначен Р. Эйхе, но в мае был арестован и он.

Временные деревянные павильоны, рассчитанные на 100 дней, переделывались так, чтобы они смогли простоять 5 лет. Вот тут-то и обнаружилось, что шейки колонн беседки, стоящей перед павильоном Узбекистана… были слишком тонки, а сами колонны вредительски заглублены вместо 180 сантиметров на 50 сантиметров. <…> Между тем стало ясно, что срок 1 августа 1938 г. тоже нереален, и открытие было перенесено на 1 августа 1939 г. Попутно было обнаружено вредительство в художественном решении выставки[403].

<…>

Недостаточная заглубленность колонны — свидетельство ориентации не на вечность, а на временность, кроме того, недостаточно заглубленная колонна не вырастает из земли и может „убежать“. А слишком узкая шейка в основании колонны, во-первых, нарушает ступенчатую вертикальную иерархию, во-вторых, колонна может просто обломиться, тогда одной вертикалью станет меньше»[404].

Усто Мумин. Мужской портрет. 1938

Фонд Марджани, Москва

Были причины тревожиться, особенно на волне последовавших арестов. Вот одно из свидетельств той поры — о художнике Роберте Генине{63}, работавшем на ВСXВ: он получил заказ сделать фреску для фасада павильона «Сбор урожая в СССР», когда фреска была готова, организаторы выставки были объявлены «врагами народа». Кого-то сняли, кого-то расстреляли, фреску Генина залили известковым раствором[405].

Обнаружено одно воспоминание Ольги Мануиловой:

«В 1938 г. Александр Васильевич Николаев (Усто Мумин) был главным художником Узбекского п<авильо>на на ВСXВ (ВДНX). Я работала скульптором, выполнив большие работы: дутариста, бубниста в цементе и сборщицу хлопка и поливальщика в гипсе. Над большим барельефом более 100 кв. м мы работали вместе, по эскизам Николаева, рисовали с натуры. Альбом у меня сохранился после ареста Николаева (арест и заключение в тюрьму были без суда — во времена культа Сталина). В большом масштабе барельеф заканчивала я со студентами Суриковского ин-та. Николаев успел сделать только рисунки. По этим рисункам мы снимали кальки и резали по ганчевым плитам.

В 1947 г. павильон перестраивался — и громадные барельефы на тему животноводства и хлопководства, и все мои скульптуры были уничтожены по проекту главного управления выставки. Впоследствии Узбекский павильон был переделан в павильон культуры. В Центральном архиве МВД сохранились фотографии и кинопленки с этого п-на. При желании вы можете для музея попросить вам прислать эти снимки.

О. Мануилова

15 июля 1967 г.

Фрунзе, 40.

Краснооктябрьская, 108»[406].

Этот листок из блокнота, скорее всего, был адресован Игорю Савицкому.

«Внезапный отъезд» Усто Мумина — это тот самый прочерк в биографии художника, который все, писавшие о нем, деликатно обходили — не дозволялось. Прочерк — значит, нигде.

Усто Мумин был арестован в 1938 году в Москве.

7. Нигде

Ноябрь 1938[407]

АНКЕТА АРЕСТОВАННОГО[408]

1. Фамилия Николаев

2. Имя и отчество Александр Васильевич

3. Год рождения 1897

4. Место рождения гор. Воронеж

5. Местожительство (адрес) гор. Ташкент, Завкомовская ул., дом 14

6. Специальность Художник

7. Место последней работы, занимаемая должность, звание Главный художник узбекского павильона сельхоз. выставки

8. К какой общественной группе принадлежит к моменту ареста (к группе рабочих, служащих, колхозников, кустарей, людей свободных профессий, служителей культа) Служащий

9. Паспорт Получен в 1935 г., Ташкент

10. Партийность (в прошлом и настоящем) указать стаж, когда исключен Беспартийный

11. Национальность Русский

12. Гражданство (подданство) СССР

13. Каким репрессиям подвергался при Соввласти: судимость, арест и другие (когда, каким органом и за что) ______________________________

14. Состав семьи (близкие родственники, их имена, фамилии, адреса и род занятий) Жена — Корчиц Ада Евгеньевна, проживает в г. Ташкенте, домохозяйка; сын, 12 лет, и сын, 7 лет, и дочь полтора года;

Брат Николаев Леонид Васильевич, проживает в Гомельской области (местечко Брагин), работает — техник <нрзб>

Брат Николаев Василий Васильевич, проживает в гор. Ташкенте, работает — техник-проектировщик

Сестра Уфимцева Галина Васильевна, проживает в гор. Ташкенте, дом. хоз.

Сестра Николаева Зоя Васильевна, проживает в гор. Гомель, в Красно<нрзб>, дом 6, учительница

Подпись сотрудника, заполнившего анкету

Подпись арестованного Николаев

Кем и когда арестован 09.11.1938, Москва, НКВД

СССР

Народный Комиссариат Внутренних Дел

ОРДЕР № 2172

10 ноября 1938 г.

<Сотруднику> Государственной Безопасности Козлову на производство ареста и обыска Николаева Александра Васильевича

Завкомовская ул., д. 14

Народный Комиссар Внутренних Дел СССР

<Подпись нрзб.>

Начальник Второго Отдела <нрзб.> управления НКВД СССР

<Подпись нрзб.>

Декабрь 1938

УТВЕРЖДАЮ

<нрзб> ВНУТДЕЛ УзССР

САДЖАЯ

31 декабря 1938 года

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(об избрании меры пресечения)

Гор. Ташкент, 1938 года, декабря 31 дня

Я, Пом. Нач. Отд-ния 3 Отдела УГБ НКВД УзССР, Мл. лейтенант Госбезопасности ГЕЙФМАН, рассмотрев сего числа след. дело № 23 808 по обвинению НИКОЛАЕВА Александра Васильевича, 1897 г. рождения, уроженца гор. Воронежа, русского, из дворян, бывшего офицера царской армии, ранее работавшего в Союзе Советских художников УзССР, временно проживавшего в Москве — по ст. ст. 63, 64 и 67 УК УзССР, —

НАШЕЛ:

Следствием по делу ликвидированной, антисоветской, вредительской, террористической организации, существовавшей в Союзе Советских художников УзССР, установлено, что активным участником этой организации является НИКОЛАЕВ Александр Васильевич, в которую он был завербован руководителем этой организации КОНОБЕЕВЫМ Евгением Александровичем (арестован)[409].

Указанная организация по прямым заданиям врага народа Ф. XОДЖАЕВА{64} проводила активную антисоветскую вредительскую работу в Союзе Советских художников. По показаниям арестованного КОНОБЕЕВА, им в 1936 году НИКОЛАЕВ был привлечен в террористическую группу, ставившую перед собой задачу совершения террористических актов над руководителями ВКП(б) и Советского правительства.

Причастность НИКОЛАЕВА Александра Васильевича к указанной антисоветско-вредительской, террористической организации также подтверждается показаниями арестованного участника этой организации ГУЛЯЕВА Вадима Николаевича, который показал, что в декабре 1937 года на квартире КОНОБЕЕВА, где также присутствовал НИКОЛАЕВ, обсуждался вопрос о совершении тер. актов над руководителем ВКП(б).

После ареста КОНОБЕЕВА, ГУЛЯЕВА и др., НИКОЛАЕВ из Ташкента скрылся, выехал в Москву, где был арестован НКВД СССР и этапирован в распоряжение НКВД УзССР, куда он прибыл 31 декабря 1938 г.

Усматривая в действиях НИКОЛАЕВА Александра Васильевича признаки преступления, предусмотренные ст. ст. 63, 64 и 67 УК УзССР, и руководствуясь ст. 49 УПК УзССР,

ПОСТАНОВИЛ:

Меру пресечения способов уклонения от следствия и суда в отношении НИКОЛАЕВА Александра Васильевича избрать содержание под стражей во внутренней тюрьме УГБ НКВД УзССР.

Копию настоящего постановления представить военному прокурору САВО.

Пом. Нач. Отд-ия 3 Отд. УГБ Мл. Лейтенант Госбезопасности ГЕЙФМАН

СОГЛАСЕН

Нач. 3 Отдела УГБ НКВД УзССР Ст. Лейтенант Госбезопасности ЛИСИЦЫН

Январь 1939

УТВЕРЖДАЮ

Нач. 3 Отдела УГБ НКВД Уз

Ст. лейтенант Госбезопасности

ЛИСИЦЫН

14 января 1939 года

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(о предъявлении обвинения)

1939 года, января 14 дня, гор. Ташкент

Я, Вр. Нач. Отд-ния 3 Отдела УГБ НКВД УзСССР — Мл. Лейтенант Госбезопасности ГЕЙФМАН, рассмотрев сего числа дело № 23 808 по обвинению гр. НИКОЛАЕВА Александра Васильевича, 1897 г. рождения, уроженца гор. Воронежа, русского, из дворян, б. офицера царской армии, по профессии художника, до ареста работавшего в г. Москве по оформлению павильона Сельхозвыставки Узбекской ССР, —

НАШЕЛ:

Материалами предварительного следствия установлено, что НИКОЛАЕВ А. В. являлся участником антисоветской, террористической, вредительской организации, в которую был завербован руководителем этой организации КОНОБЕЕВЫМ. Принимал активное участие в антисоветской, вредительской работе, проводившейся этой организацией в Союзе Советских художников Узбекистана, обсуждении и подготовке террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского Правительства.

На основании изложенного и руководствуясь ст. 40 УПК УзССР, —

ПОСТАНОВИЛ:

НИКОЛАЕВА Александра Васильевича привлечь по настоящему делу в качестве обвиняемого, предъявив ему обвинение по ст. ст. 63, 64 и 67 УК УзССР. Меру пресечения способов уклонения от следствия и суда оставить прежнюю, т. е. содержание под стражей.

Вр. Нач. Отд-ния 3 Отдела УГБ Мл. Лейтенант Госбезопасности ГЕЙФМАН

Постановление мне объявлено 14 января 1939 г. Подпись НИКОЛАЕВ

Апрель 1939

УТВЕРЖДАЮ

ПОМ. НАЧ. СЛЕД. ЧАСТИ НКВД УзССР

МЛ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

ГНИЛОЩЕКОВ

26 апреля 1939 года

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(О принятии следдела к производству)

гор. Ташкент, 1939 года, апреля 26 дня

Я, Следователь Следственной Части НКВД УзССР ЗАВЕРТКИН, рассмотрев поступившее из 1-го Спецотдела НКВД УзССР следственное дело № 23 808 по обвинению КОНОБЕЕВА[410], НИКОЛАЕВА, ГУЛЯЕВА и КАЙДАЛОВА —

НАШЕЛ:

1. КОНОБЕЕВ Евгений Александрович, 1891 года рождения, уроженец города Астрахань, русский, из мещан, гр-н СССР, в 1937 году исключен из ВКП(б) за связь с врагами народа — Ф. Ходжаевым, Икрамовым{65} и др., имеет высшее образование, в прошлом юнкер (учился в кадетском корпусе), арестован 02.08.1938 года, допрошен 13.08.1938 года, сознался, обвинение не предъявлено.

2. НИКОЛАЕВ Александр Васильевич, 1897 года рождения, уроженец города Воронежа, русский, гр-н СССР, из дворян, беспартийный, в 1919 году состоял в РКП(б), в прошлом офицер царской армии, по профессии художник, арестован 10.09.1938 года в городе Москве, откуда доставлен в НКВД УзССР 31.12.1938 года, допрошен 3 раза, обвинение предъявлено по ст. ст. 63, 64 и 67 УК УзССР, виновным себя признал.

3. ГУЛЯЕВ Вадим Николаевич, 1890 года рождения, уроженец города Барнаула, русский, гр-н СССР, беспартийный, служил в белой армии Колчака, по профессии художник, арестован 22.09.1938 года, в Москве, откуда доставлен в НКВД УзССР 04.12.1938 года, допрошен 4 раза, из них один раз на очной ставке с обвиняемым КАЙДАЛОВЫМ, обвинение предъявлено 28.09.1938 г. по ст. ст. 58–8 УК РСФСР и 04.12.1938 г. по ст. ст. 64 и 67 УК УзССР.

4. КАЙДАЛОВ Владимир Елпидифорович, 1907 года рождения, уроженец города Барнаула, русский, гр-н СССР, беспартийный, до ареста художник Госиздата УзССР, арестован 09.09.1938 года, допрошен 4 раза, из них один раз на очной ставке, обвинение предъявлено 27.10.1938 года по ст. ст. 64, 67 УК УзССР — не признался.

Ходатайство о продлении срока ведения следствия и содержания под стражей обвиняемых возбуждалось 2 раза, срок следствия истек 20.04.1939 года.

Принимая во внимание, что по делу необходимо провести ряд следственных действий — дополнительный допрос обвиняемых, допрос свидетелей и др., а потому, руководствуясь ст. 14 УПК УзССР, —

ПОСТАНОВИЛ:

Следственное дело № 23 808 по обвинению КОНОБЕЕВА Е. А., НИКОЛАЕВА А. В., ГУЛЯЕВА В. Н. и КАЙДАЛОВА В. Е. принять к своему производству.

Меру пресечения, принятую в отношении указанных обвиняемых, оставить прежнюю — содержание под стражей.

Следователь Следственной

Части НКВД УзССР ЗАВЕРТКИН

Июль 1939

УТВЕРЖДАЮ

<нрзб> ВНУТДЕЛ УзССР

ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

БОЙКО

4 июля 1939 года

<От руки>:

Доставить на рассмотрение

Особого Совещания при НКВД СССР

Следователь ОО ГУГБ НКВД[411] Шерстюк

5.01.40 г.

<От руки>:

Согласен

Врио Прокурора по с/д[412] Прокуратуры СССР

Ленский

2.02.40 г.

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

По след. делу № 23 808 по обвинению КОНОБЕЕВА Евгения Александровича, НИКОЛАЕВА Александра Васильевича и ГУЛЯЕВА Вадима Николаевича в пр. пр. ст. ст. 13–64 и 67 УК УзССР.

Настоящее дело возникло на основании имевшихся в 3 Отделе УГБ НКВД УзССР материалов о к-р <контрреволюционной> деятельности КОНОБЕЕВА Евгения Александровича и др. На основании вышеуказанных материалов КОНОБЕЕВ Евгений Александрович, НИКОЛАЕВ Александр Васильевич и ГУЛЯЕВ Вадим Николаевич были арестованы и привлечены к уголовной ответственности.

Произведенным по настоящему делу следствием установлено, что КОНОБЕЕВ Евгений Александрович, находясь с 1924 года на руководящей партийной работе в Узбекистане, находился в близкой связи с ныне осужденными врагами народа: ЗЕЛЕНСКИМ{66}, ИКРАМОВЫМ, XОДЖАЕВЫМ, что подтверждается личным признанием КОНОБЕЕВА (л. д. 24, 76–79), показаниями ГУЛЯЕВА (л. д. 205, 206).

Будучи зам. председателя КК РКИ по указанию ЗЕЛЕНСКОГО и ИКРАМОВА прекращал дела и восстанавливал в партию исключенных троцкистов, националистов, байско-националистический элемент.

Впоследствии примкнул к антисоветской организации (показания КОНОБЕЕВА, л. д. 26, 27, 29, 30).

В 1931 году, будучи назначенным на работу в СНК УзССР, установил антисоветскую связь с руководителем к-р <контрреволюционной> организации, ныне расстрелянным врагом народа XОДЖАЕВЫМ (показания КОНОБЕЕВА, л. д. 28).

Будучи прикрепленным к Союзу Cоветских художников Узбекистана по заданию XОДЖАЕВА Ф. создал в союзе советских художников к-р <контрреволюционную> организацию. Вел вербовочную работу, завербовал в к-р <контрреволюционную> организацию НИКОЛАЕВА и др. (л. д. 32–40).

Находясь в 1930 году в г. Москве, был завербован в террористическую организацию МАКСИМОВЫМ К. И., по заданию которого в г. Ташкенте создал террористическую группу и в состав которой входили завербованные им: КУРЗИН, КАЙДАЛОВ В. Е., ГУЛЯЕВ В. Н. и БОРИСОВ, что устанавливается личным признанием КОНОБЕЕВА (л. д. 41–49, 88, 89, 99), показаниями МАКСИМОВА…

(Здесь обрыв: лист из дела под № 242 продолжен листом № 245, соображения сокрытости неизвестны. — Э. Ш.)

…Террористическую организацию: ПЕНСОНА{67}, ТАТЕВОСЯНА и др., что устанавливается личным признанием ГУЛЯЕВА (л. д. 185 об. 186).

В 1938 году по заданию КОНОБЕЕВА должен был установить связь в Москве с участником террористической организации МАКСИМОВЫМ, который был связан с зарубежным руководящим центром белогвардейских организаций, что устанавливается личным признанием ГУЛЯЕВА (л. д. 186 об., 187, 188).

ГУЛЯЕВ виновным себя в участии к-р <контрреволюционной> террористической организации признал, но впоследствии от своих показаний отказался.

На основании вышеизложенного обвиняются:

1) КОНОБЕЕВ Евгений Александрович, 1891 г. рождения, уроженец г. Астрахани, из мещан, бывший юнкер, русский, гр-н СССР, исключен из ВКП(б) в 1937 г. за связь с врагами народа, до ареста работал экономистом в Горплане Ташкентского Совета — в том, что находился в тесной связи с врагами народа Ф. XОДЖАЕВЫМ, ЗЕЛЕНСКИМ, ИКРАМОВЫМ. Создал в Союзе Советских Художников террористическую группу и готовил теракты против руководителей ВКП(б), т. е. в совершении пр. пр. ст. 13–64 и 67 УК УзССР.

2) НИКОЛАЕВ Александр Васильевич, рождения 1897 года, уроженец гор. Воронеж, русский, из дворян, быв. офицер царской армии, быв. член компартии, гр-н СССР, грамотный, до ареста работал в Москве по оформлению Павильона сельскохозяйственной выставки Узбекской ССР — в том, что являлся участником к-р <контрреволюционной> террористической организации, в которую был завербован КОНОБЕЕВЫМ в 1936 г. и принимал участие в подготовке террористических актов над руководителями ЦК ВКП(б) — т. е. в совершении пр. пр. ст. 13–64 и 67 УК УзССР.

3) ГУЛЯЕВ Вадим Николаевич, рождения 1890, уроженец г. Барнаула, сын чиновника, быв. колчаковец, беспартийный, гр-н СССР, грамотный, по профессии художник — в том, что являлся участником к-р <контрреволюционной> террористической организации в 1936 г. и принимал участие в подготовке террористических актов над руководителями ЦК ВКП(б) — т. е. в совершении пр. пр. ст. 13–64 и 67 УК УзССР.

Настоящее дело подлежит направлению на рассмотрение особого совещания при НКВД СССР.

Обвинительное заключение составлено «4» июля 1939 года.

г. Ташкент.

Следователь Следственной части НКВД Уз ЗАВЕРТКИН

Пом. Нач. Следственной части НКВД Уз Мл. Лейтенант Госбезопасности ГНИЛОЩЕКОВ

«СОГЛАСЕН»

Зам. Нач. Следствен. части НКВД Уз ОРЛОВ

Февраль 1940

Выписка из протокола № 10

Особого Совещания при Народном Комиссаре Внутренних Дел СССР от 9 февраля 1940 г.

СЛУШАЛИ:

№ 23 808 / НКВД Узб. ССР по обвинению НИКОЛАЕВА Александра Васильевича, 1897 г. р., ур. Воронежа, русский, гр-н

ПОСТАНОВИЛИ:

НИКОЛАЕВА Александра Васильевича за участие в антисоветской террористической организации заключить в исправительно-трудовой лагерь сроком на ТРИ года, считая срок с 9-го ноября 1938 г.

<Приписка рукой>:

Узбекск. ССР 22.02.40 г. № 9/13–17 517 Сиблаг

Нач. Секретариата Особого Совещания при Народном Комиссаре Внутренних Дел СССР ИВАНОВ

* * *

В наиболее полной из всех изданных в советский период биографии Усто Мумина (автор — Софья Круковская) есть прочерк: глава VI заканчивается упоминанием Всесоюзной сельскохозяйственной выставки 1937 года, куда Усто Мумин был приглашен для оформления Узбекского павильона, а следующая глава — VII начинается словами: «Вернувшись в начале Великой Отечественной войны в Ташкент, Николаев стал работать как театральный декоратор»[413]. Где был Усто Мумин, чем занимался, в книге не сказано, хотя времена (книга издана в 1973 году) были вполне «вегетарианские». Молва, в том числе и электронные ресурсы, намекают на арест.

По обращении в Центральный архив ФСБ РФ[414] удалось выяснить географию пребывания художника в эти выпавшие из его биографии годы — это Сиблаг (город Мариинск Кемеровской области).

Сегодня несложно представить, как по навету ли, по спущенной ли сверху директиве составлялись эти дела. В масштабах тогдашнего физического уничтожения миллионов Николаеву, можно сказать, повезло: он, отсидев срок, был выпущен на свободу.

Теперь вернемся к тексту обвинения Александра Николаева — к признанию им своей вины: как и почему, будучи невиновным, он сознался во вмененных ему преступлениях? Это вопрос риторический. Так была устроена карательная машина. Что пишут близкие тех, кого она перемолола? Вот фрагмент из документальной повести Лидии Чуковской, посвященной ее мужу Матвею Петровичу Бронштейну, безвинно казненному:

«Крутков признался на следствии, будто делал бомбы, хотя никогда и не помышлял о них. Его били до тех пор, пока он не признался. И Митю будут бить? Вот тот, с оструганным затылком, гнилозубый, поднимет на него руку? „Никогда не говори о том, чего не понимаешь, — вспоминались мне слова, сказанные Крутковым сестре. — Не смей говорить о том, чего не понимаешь!“ В ушах у меня стоял Митин крик: „А-а-а! Там бьют! Все гениальное — просто“»[415].

Посмотришь на кипу документов по делу Усто Мумина: а ведь все это не только печаталось на машинке, еще сколько людей работали, оказывая «моральное и физическое воздействие» на подследственных, а потом, уже в 1956–1957 годах, опять работали, отписываясь, что «отсутствует состав преступления». А люди-то были те же самые. И опять фрагмент из «Прочерка»: Чуковская не одну ночь провела у Большого дома, стоя в очередях, чтобы получить хоть какую-то весточку о муже (в то время, когда он уже был расстрелян), и встречала разных пострадавших.

«Вот мы их всё браним, — говорит моя спутница, кивая со вздохом налево (в сторону Большого дома. — Э. Ш.), а ведь и их пожалеть надо: работают всю ночь напролет.

Работают?

Кого они сейчас там истязают? Ее мужа? Моего?

Я не нахожу ни слов, ни дыхания. Ненависть перехватывает горло. Я сдираю с себя принесенный ею платок, два или три раза хлещу ее по плечам, по голове, швыряю платок наземь и пускаюсь бежать, оставив мою благодетельницу ошеломленной»[416].

«Теперь арестанты вернутся, и две России глянут друг другу в глаза: та, что сажала, и та, которую посадили»[417], — с верой в начало новой эпохи говорила Анна Ахматова. Но и Анна Андреевна, так мудро комментировавшая оттепельные процессы, не могла предчувствовать, насколько пророческим было ее видение. Почти через 30 лет после разоблачения культа личности Сталина в энциклопедии «Ташкент» (1984) о расстрелянных Файзулле Ходжаеве и Акмале Икрамове, которые фигурировали в деле Усто Мумина, уже есть информация (уже можно!), но как закончились их жизни, по чьей вине — ни слова. Новая ложь. Нет этой правды в открытом доступе и об Усто Мумине.

В 2001 году в журнале «Нева» публикуются записки о лагерной жизни «Воспоминания „придурка“». Их автор Нина Алексеевна Носкович{68} (Лекаренко) была арестована в 1937-м как член семьи изменника родины (ЧСИР). Будучи книжным графиком, Носкович работала в 1930-х годах в Ленинградском отделении Детиздата под руководством Лебедева, где могла познакомиться с Николаевым.

В лагерные дни отдыха, пишет Нина Носкович, вязали, вышивали, учили наизусть стихи, рисовали. Ее художнические способности были замечены начальством — так она стала «придурком» (особая прослойка заключенных, которые не ходят на общие работы, а выполняют поручения при лагере). Нину Носкович в 1941 году привезли на этап, поместив в Мариинский распределитель. Это был пункт Сиблага, откуда заключенные отправлялись в другие подразделения. Носкович оказалась в художественной мастерской[418]. По прошествии многих лет она вспоминает: «В мастерской работали хороший художник-профессионал Усто Мумин из Алма-Аты и восемнадцатилетний мальчишка, сидевший за подделку чеков в универмаге и билетов в кино»[419]. (Упомянутый город Алма-Ата — скорее всего, аберрация: человеку, не жившему в Средней Азии, такое простительно.) Это, пожалуй, единственное из найденных упоминание об Усто Мумине времен его заключения.

Страница из дела А. В. Николаева. Выписка из протокола о направлении в лагерь сроком на три года, начиная с 9 ноября 1938 г.

Архив СГБ Республики Узбекистан

Три года лагерей, предназначенных НКВД для Николаева, закончились. Он остался жив, но жизнь его была исковеркана. Надломленный, он пытался искать себя, но не случилось. Гибель на войне родных — сына Алеши и брата Василия, и идеологический диктат в искусстве не способствовали вдохновению.

* * *

Кто проходил по одному с Николаевым делу?

Главный, именовавшийся вербовщиком, — Евгений Александрович Конобеев. Образованный человек: окончил историко-филологическое отделение Санкт-Петербургского университета и математический факультет Московского университета, а позже Петроградское Александровское военное училище. Дослужился до высоких чинов по идеологической части — в 1934 году занимал должность председателя Комитета по радиовещанию при СНК УзССР. Вероятно, такой высокий идеологический пост и стал камнем преткновения. Дальнейшая судьба Конобеева неизвестна: сетевые поисковики молчат (есть, впрочем, на сайте Центразия. ру кондуит на Конобеева, составленный, судя по всему, во времена его травли, тому свидетельство — повторяющаяся деталь: пьянство; хулителям важно было заклеймить гонимого человека пороками).

В архивах Нукусского музея в графической коллекции Усто Мумина есть две работы, подписанные художником и адресованные «Жене» (вероятно, Евгению Конобееву). Первая подпись: «Жене на память. Усто Мумин. 27 февраля 1938 г.», на обороте — «Первый варинант рисунка для „Абид-Кетмень“» (1935). Вторая подпись — на лицевой стороне плаката: «В судный день Женьке вымогателю. Усто Мумин. 8 марта 1938».

На плакате, композиционно поделенном на две части, слева за трибуной изображен Сталин, приветствующий колонну советских женщин, изображенную в правой части. Поток женщин почти бесконечен, они несут красные флаги и транспаранты, гигантский поднос с дарами природы. В огромном людском потоке — улыбающиеся лица представительниц разных национальностей (это подчеркнуто их специфическими головными уборами) и профессий: скрипка в руке у одной, книги — у другой, шлем на голове — у третьей. На переднем плане крупно — узбечка с ребенком на руках. В небе над людским потоком парит дирижабль с надписью «СССР» и красной звездой. Типографский текст «Спасибо партии и Сталину за счастливую, радостную жизнь» и подпись художника: Ysта Мyмin.

Усто Мумин. Плакат. 1938

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Плакат был сложен до размера бандероли, на ней адрес получателя (г. Днепропетровск, ул. Красная, 42, кв. 21, Марфе Федоровне Мороз) и отправителя (Ташкент-27, Укчи 99, Л. И. Уфимцевой[420]), наклеенные марки (погашенные), штемпель. То есть плакат дошел до адресата, но неведомыми путями вновь вернулся в Среднюю Азию, оказавшись в коллекции Савицкого. Таким образом, судя по подписям, между Конобеевым и Усто Мумином были весьма дружеские отношения.

Вадим Николаевич Гуляев (1890–1943) — один из инициаторов создания в Ташкенте художественного объединения «Мастера нового Востока», в составе которого были Михаил Курзин, Александр Волков, Александр Николаев, Валентина Маркова{69}, Михаил Гайдукевич{70} и др., обучался в Москве в студии И. И. Машкова. Организовывал в Ташкенте «Горные походы» художников в 1935–1937 годах. Как и Николаева, Гуляева арестовали в Москве во время работы над оформлением павильонов Средней Азии ВСXВ, предъявив политическое обвинение по ложному доносу. Надеясь на скорое освобождение и восстановление справедливости, Гуляев пишет домой: «…Я бы предпочел сейчас лучше писать пропыленный, залитый солнышком кишлачок где-нибудь под Ташкентом». Умер Гуляев в 1943 году в Туринске Свердловской области[421].

Владимир Елпидифорович Кайдалов (1907–1985) — художник-график, плакатист, рисовал для «Окон УзТАГа», иллюстратор книг. О нем оставил воспоминания Георгий Карлов:

«Где-то в 1937–38 годах довелось нам оформлять город (Ташкент. — Э. Ш.) к празднику ноября. <…> Кайдалов выполнил огромный плакат, изображающий крейсер „Аврора“ (черно-белый аншлаг — тогда еще не делали так много черно-белого, делали цветные, и черно-белый — было явлением новым…). <…> По левой стороне — огромные, вырезанные из фанеры карикатуры на белогвардейщину, царей, басмачей, трусов, лодырей, воров, взяточников и на всю прочую гадость. Надо сказать, что выставлены они были на улице К. Маркса в течение одной ночи с 6-го на 7-е ноября. <…> Недели две стояло это оформление. Народу около карикатур было великое множество. Реакции возникали самые разные: бросали окурками в них, плевали, резолюции всякие писали на них. Это были горячие реакции. То, что надо! Карикатуры „поработали“ и „провели“, конечно, огромную воспитательную работу. Но больше эту прекрасную, полезнейшую идею так и не повторили. Кто-то из утверждающих эскизы не сумел понять и оценить подобную силу воздействия. Жаль!»[422]

Георгий Карлов. Михаил Курзин и Владимир Кайдалов. 1946

Фонд Марджани, Москва

Пережив допросы, наветы, пытки, лагерь, Усто Мумин в 1948 году, выступая на вечере в честь своего юбилея и подводя итоги творческой деятельности, скажет:

«Участие в театральной жизни Узбекистана дало мне возможность в 1936 году побывать с декадой узбекского искусства в Москве, где сбылась мечта многих моих лет — несколько раз увидеть И. В. Сталина на спектаклях декады и на приеме в Кремле»[423].

Мечта оставалась «мечтой» в лексиконе советских людей не только до 1953 года, но и много позже. Поистине, в истории XX века это был антропологический феномен — homo soveticus.

8. Возвращение

Вернувшись в мае 1942 года после лагерей в Ташкент, Николаев, если судить по его творческой пассивности, был потерян: о рисовании излюбленных им образов не могло быть и речи, участвовать в заказных идеологических проектах ему не хотелось. Со здоровьем было не все ладно. По словам дочери Николаева Марины, в лагере его укусил энцефалитный клещ — он вернулся абсолютно больным, но боролся за жизнь как мог, ежедневно испытывая жуткие боли.

«Репрессии сталинские сопровождались тем, что забирали не только человека вместе с его личностью, старались сделать так, чтобы не оставалось никакого следа от художника, работы оставались часто только случайно», — говорит в фильме The Desert of Forbidden Art, оглядываясь на те времена, дочь художницы Елены Коровай Ирина Георгиевна Коровай.

С другой стороны, если судить по бодро или же просто бесстрастно составленной хронике[424] жизни Усто Мумина, его карьера шла в гору. Но, как известно, «большое видится на расстоянье» — работы Усто Мумина этого периода представляют лишь биографический интерес, не более. Никакого творческого подъема, вопреки карьерному росту, у художника не было.

«В Правление ССX Узб.

Заявление

художника Николаева А. Н. (Усто Мумина)

Завкомовская ул., д. 14

Ввиду моего возвращения в Ташкент вторично прошу Правление союза о восстановлении моем в числе членов Союза сов. художников Узбекистана.

Работал с 1921 г. в Средней Азии (преимущественно в Самарканде и Ташкенте) как творческий художник и общественник. До 1938 г. состоял в членах правления всех существовавших до с. г. советских художественных организаций Узбекистана. Участник всех республиканских выставок в Ташкенте и Москве. Ряд работ имею в музеях (Ташкент, Самарканд, Музей восточных культур в Москве).

Работая преимущественно по графике, дал ряд литографических плакатов и оформлений книг. Много лет работал в редакциях как художник-зарисовщик и иллюстратор. Сделан ряд детских книжек для Узгиза и Ленгиза (1929–30 г.).

В 1938 г. был Главным художником Узбекистанского павильона на ВСXВ.

В 1937 г. участник Узбекской декады искусства в Москве.

В 1938 г. я был арестован и по решению Особого совещания отбыл 3 года заключения в Мариинских трудовых лагерях. По отбытии наказания освобожден в мае этого года, оформлен паспортом, пропиской, получил военный билет, был недавно призван в ряды РККА, но временно отсрочен ввиду сложной ответств. постановки в Узбекском оперном театре. Осуществляю по своим эскизам и макету юбилейный спектакль — новую оперу „Улугбек“. Работаю над этим спектаклем уже 3 м-ца. За это время мною сдан в Узгиз (и уже отпечатан) литогр. плакат „Узбекистан — шеф Ленинграда“.

Художник Усто Мумин (Николаев)

29 сентября 1942 г.»[425]

В 1942 году Усто Мумин создает эскизы декораций и костюмов к опере Алексея Федоровича Козловского «Улугбек».

Усто Мумин. Эскиз театрального костюма. 1940-е

Фонд Марджани, Москва

Из устного сообщения художника:

«В годы Великой Отечественной войны мне пришлось оформить юбилейный (25 лет Советской власти) спектакль „Улугбек“, являющийся и по настоящий день одной из интересных постановок оперного театра. О том, как создавался этот спектакль, какие творческие муки пережил я, знают очень немногие. Я очень долго искал решения этой задачи, главный режиссер спектакля был недоволен моими эскизами и даже хотел передать эту работу другому художнику. Однажды, возвращаясь ночью после работы над оформлением спектакля, я задумался об образе, об основной ведущей нити. Случайно я взглянул на небо, надо сказать, что погода была отвратительная, грязь, слякоть, пасмурное небо. И вдруг я увидел, как небо начало проясняться, и между тучами мелькнула звезда. Звезда… Свод небесный… Свод… У меня зародилась интересная мысль — дать в спектакле этот свод, свод неба, свод купола, свод портала. Я целую ночь проработал над эскизами и дал новое, интересное решение, которое и было принято постановщиком-режиссером.

Редко когда я испытывал такое чувство удовлетворения, как в день премьеры этого спектакля, получившего одобрение со стороны самых строгих ценителей искусства»[426].

Премьера состоялась 19 ноября в Узбекском Государственном театре оперы и балета[427] в Ташкенте. Сюжет оперы основан на исторических событиях — жизни Улугбека, ученого и государственного деятеля XV века. То, чем занимался астроном Улугбек, вызывало неприятие у некоторых власть имущих и у религиозных деятелей, склонивших на свою сторону сына Улугбека Абдул-Латифа. В третьем акте оперы Улугбек, вернувшись из похода, видит, что Самарканд оказался в руках его противников, он вынужден принять условия сына — отречься от ханства. В одежде странника, дервиша, Улугбек уходит на поклонение к могиле пророка в Мекку. Но его противникам этого мало: они решают убить великого ученого (акт четвертый). Низвергнутый хан Улугбек был убит в 1449 году по приказу сына.

Усто Мумин. Три женских костюма. 1940-е

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Усто Мумин. Эскиз театральных костюмов. 1940-е

Фонд Марджани, Москва

Что привлекло Усто Мумина в этом сюжете? Можно предположить, что в образе гуманиста Улугбека он почувствовал родственное: одинокий, преданный близкими, лишившийся всего, что было ему дорого.

Усто Мумин. Эскиз театральной декорации. 1940-е

Фонд Марджани, Москва

Галина Лонгиновна Козловская, жена композитора Алексея Козловского, была хорошо знакома с Усто Мумином. Под конец жизни она написала воспоминания, в которых есть большой фрагмент о художнике (описываются времена работы над оперой «Улугбек»). Воспоминание ценное — о работе Усто Мумина в театре (однако и оно, написанное с большим временным отрывом от реальных событий, мифологизирует имя художника, например якобы принятие им ислама):

«Прибывший в эвакуацию из Ленинграда блестящий оперный режиссер Эммануил Иосифович Каплан должен был ставить оперу. Прекрасный художник Усто Мумин был приглашен делать декорации. Директором театра стал Соломон Михайлович Михоэлс.

Вероятно, война повлияла на души людей, и в театре не ощущалось обычной атмосферы закулисной жизни с ее конфликтами и дрязгами. Вся труппа работала с необычайным энтузиазмом в полном единодушии. У всех была единая цель, и каждый старался показать себя с лучшей стороны. <…> …Замечательный художник и человек Усто Мумин (Александр Васильевич Николаев), полурусский, полуполяк по происхождению, был в высшей степени наделен особой, чисто славянской впечатлительностью, позволявшей ему чувствовать стихию и культуру чужого народа и погружаться в нее. Пример тому в музыке — М. И. Глинка, открывший испанцам их Испанию… <…> Многие художники, живописцы, каждый по-своему, открывали для себя Восток, но чаще всего в их творчестве преобладал элемент ориентальности и декоративности. Пример Усто Мумина совсем иной. Ученик Малевича и отчасти Филонова, он приехал в Среднюю Азию после какой-то глубокой личной драмы. Здесь ему открылся Узбекистан, и он отдался ему и телом и душой, приняв ислам и взяв новое имя — Усто Мумин. Он и его друзья арендовали в Самарканде дом с садом и земельным участком. Здесь они выращивали овощи, собирали фрукты и все это продавали на базаре, а остальное время отдавали живописи: каждый искал свой Восток. Прозвали они это объединение полушутливо — „Колхоз имени Поля Гогена“. Усто Мумин в совершенстве знал узбекский язык, носил белые одежды дехканина и жил тем, что разрисовывал детские люльки. Он был прост, весел и открыт в общении с людьми из народа — дехканами, ремесленниками, горожанами, и ему отвечали тем же.

Могу смело сказать, что не было тогда русского человека, который бы так знал и постиг все многообразие узбекской жизни — обычаев, преданий, тонкости поведения стариков, мужчин, женщин и детей. Помимо погружения в самые глубины народной жизни, он изучал историю, предметы обихода в прошлом и настоящем. Усто Мумин знал костюмы разных эпох, и его чувство стиля и нравов было уникально и безупречно.

Все эти качества были неоценимы при работе над постановкой оперы „Улугбек“. Его познания и чувство жизни начисто исключали ориентализм, так же как и приземленный этнографизм. Он был большим художником и поэтом. Все, что он делал, носило на себе печать высокой поэтической правды и красоты. Он сам писал свои декорации к опере. Был он необычайно музыкальным. Во время оркестровых репетиций он садился в темном театральном зале и слушал, а после говорил композитору, что, слушая музыку, хочет передать краски и тональности оперы. И надо сказать, что это ему поразительно удавалось. Совершенно незабываемо было его небо в сцене у ворот Самарканда. Оно было грозным, зловеще багровым, словно соучаствовало в трагических событиях. Не было никакого несоответствия между музыкой и декорациями.

В театре Усто Мумина многие полюбили и старались чем могли подкормить этого истощенного человека, только что вышедшего из лагерного заключения. Когда декорации были закончены, он скромно сказал, что знает тайны цвета, но не знает тайн света, тайн театрального освещения. И тут известный художник Александр Тышлер предложил совершенно безвозмездно взять на себя все освещение спектакля. <…> Хочу особо сказать о двух постоянных слушателях оперы. Один из них стал появляться сразу после премьеры в одной и той же ложе, на одном и том же месте с левой стороны. Чем-то похожий на Алексея Толстого, он был одет в черную форму инженера железнодорожного транспорта, по-видимому, высокого ранга. Через три спектакля выяснилось, что наш постоянный слушатель знает музыку оперы наизусть и что фамилия его Костромитин. Каплан нам рассказал, что Костромитин — известный в Ленинграде одержимый музыкой и искусством человек, постоянный партнер Шостаковича: вдвоем они переиграли в четыре руки множество симфоний разных авторов. Страстный поклонник Улановой, Костромитин (после ее переезда в Москву) ездил в столицу каждый раз, когда она танцевала очередной спектакль в Большом театре. Словом, в Ленинграде он был человеком весьма примечательным, в какой-то мере легендарным. В Ташкенте же сложилась такая традиция: когда шел очередной спектакль „Улугбек“, Усто Мумин становился в проходе с левой стороны зала и ждал. Лишь после того как Костромитин садился на свое обычное место, Усто Мумин шел за кулисы и говорил: „Он пришел. Можно начинать“. И спектакль начинался.

Но однажды Костромитин не пришел[428]. Вскоре стало известно, что он заболел сыпным тифом и умер»[429].

Усто Мумин. Эскиз театральной декорации. 1940-е

Фонд Марджани, Москва

В 1940-х годах в эвакуации в Ташкенте жили тесть и теща Николаева. Когда Евгений Корчиц попадает (после изнурительной дороги под бомбежками) в Ташкент, первое, что он видит, — сад в плачевном состоянии. Всем было недосуг: зять на пленэре, дочь занята собой. Этот печальный эпизод воспроизводит Энна Аленник:

«Он остановился у глинобитной стены и отворил калитку. Стена-дувал огораживала построенный на его жалованье дом с мастерской для Усто и фруктовый сад, насаженный по его плану и при его содействии. Он вошел в сад, взывающий о помощи. …Лозы виноградного навеса оттянулись тяжелыми гроздьями так низко, что виноградины уткнулись в стол и почти достигали топчана. В этой зеленой комнате все любили полежать, отдохнуть, но никому до этих лоз не было дела. <…> — Кто-нибудь еще дома? — Усто в мастерской. Начинает новую картину и бросает, ходит и ходит из угла в угол. Потом опять начинает и бросает. Говорю ему: ну что это такое? Начал — надо кончать. Он взял и заперся от меня. Можешь представить, муж от жены запирается! — А дети? — Валерик и Маринка где-то бегают, Алька торчит в этом научном кружке. Одна разрываюсь на всех»[430].

Аня (Ада), по воспоминаниям персонажей повести «Напоминание», была эгоистична: отец говорит о дочери в ситуации, когда трудно с едой в голодном военном Ташкенте: «У моей дочери прекрасный сад. Она могла бы догадаться поделиться с нами, но не догадывается, бедняжка». Мать заступается: «Ну, не совсем так. Помнишь, Аня как-то принесла…»[431]

Теща Николаева, когда добралась до Ташкента, внешне напоминала дервиша — высохшая, черная от солнца, изголодавшаяся, она с трудом приходила в себя. При первом взгляде на нее Николаев понял, что будет писать портрет супруги Корчица вопреки ее желанию. Он делал наброски украдкой, из окна мастерской, глядя на нее то лежащую, то сидящую в саду. Страдания, которые увидел художник на лице своей тещи, стали толчком к новому замыслу. Он встречал поезда, прибывающие в Ташкент, с ранеными, эвакуированными, страдальцами, беспризорниками, заговаривал с ними, выслушивал их рассказы об адском пути, смотрел, как приехавшие с жадностью ели хлеб, ловили первую струйку воды из питьевого фонтанчика. В результате появилась целая серия работ «Человек и война»[432].

В 1943 году погибают под Курском брат Николаева Василий и сын художника Алеша.

Усто Мумин участвует в создании Уйгурского республиканского театра в городе Андижане — оформляет первые спектакли (1943–1944), за что отмечен почетной грамотой ЦИК УзССР (1943). Параллельно работает в Андижанском музыкально-драматическом театре. Создает серию картин и портретов «Уйгурский театр».

Усто Мумин. Шесть мужских костюмов. 1940-е

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Усто Мумин. Шесть женщин и девочка. 1940-е

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Здесь, в Андижане, по воспоминаниям очевидцев, у Усто Мумина был еще один послелагерный творческий подъем. Об этом периоде жизни художника тоже недавно появилась новая информация.

В частной коллекции ташкентского художника Турсунали Кузиева хранятся работы Усто Мумина, связанные с оформлением спектакля «Фархад и Ширин»: на них изображены эскизы костюмов, мизансцен. Кузиев рассказал об андижанском периоде Усто Мумина (со слов своих коллег): андижанцев якобы поражала в Усто Мумине аристократическая манера держаться. Военное время, вокруг пыль и разор, а Усто Мумин всегда в белом чесучовом (или льняном) костюме. Откуда деньги у небогатого художника? Он брал костюмы в долг у продавца, через некоторое время возвращал, якобы заметив брак или пятно, и брал новый. Никогда не ходил в старых костюмах. Был пижоном. Вел занятия в Уйгурском театре, а также выполнял работу художника. Его ученики рассказывали, что он курил сигары. Не то чтобы курил, но закуривал точно: закурит, положит на подоконник, сигара курится, прожигая деревянную поверхность и оставляя пятна, которые спустя время показывали поклонникам художника: здесь был (курил) Усто Мумин. Студенты часто докуривали эти сигары. Так оно было или нет, но молва и слухи и сегодня продолжают рисовать портрет Усто Мумина, придавая ему, как в этом случае, несколько эксцентричные черты.

В Центральном государственном архиве РУз хранятся стенографические отчеты Первого съезда Союза художников Узбекистана, прошедшего в мае 1938 года. В одном из выступлений партийного куратора есть такой критический вектор:

«В наших работах совершенно отсутствует образ т. Сталина, т. Ленина. <…> Вот, например, почему до сего времени ни в одной картине художников Узбекистана не отображен т. Куйбышев, который очень много сделал в наших условиях Узбекистана. Т. Фрунзе, который долгое время держал здесь фронт. Вот эти вопросы еще не подняты, и даже такие организации, как музей искусств, музей революции, эти вопросы не ставили перед художниками и таких заданий не давали. Прав был т. Варшам. Возьмем пример с Грузией, т. Берия… был инициатором в изобразительном искусстве отображения образа т. Сталина. Почему мы не можем этого сделать в Узбекистане?»[433]

Стал ли этот посыл для Усто Мумина решающим или нет, судить трудно, но в 1940-х годах он замышляет серию рисунков о Юлдаше Ахунбабаеве{71}. Из воплощенных известен и опубликован «Ю. Ахунбабаев и М. И. Калинин» (1950).

«Правлению ССX Уз от художника Усто Мумина (Николаева А. В.)[434]

Творческая заявка

К юбилею Узбекской ССР наметил выполнение следующих работ:

1) „Ахунбабаев с детьми“. Темпера, размер 1,20 × 1,00.

2) „Борьба за урожай“ — серия графических композиций на материале колхоза им. т. Кагановича Янгиюльского р-на.

3) „Апанди на базаре“. Темпера, размер 1,30 × 0,85.

Прошу законтрактовать меня на одну из этих тем.

18 марта 1944 г.

Усто Мумин (Николаев)

<…>

Президиуму Правления ССX Уз[435]

К выставке 25-летия Узбекской ССР мною готовятся 2 работы:

1) Цикл рисунков (8 названий) из жизни тов. Ахунбабаева.

2) Картина из жизни Хамзы Хаким-заде. Темпера.

Прошу президиум включить эти темы в план контрактации на 1949 г.

17 декабря 1948 г.

Художник Усто Мумин (Николаев)

<…>

Правлению ССX Уз[436]

Творческая заявка

художника Усто Мумина (Николаева)

1. Жизнь и деятельность тов. Ахунбабаева (сер. графических композиций — 8–10 шт.).

2. К пушкинским дням (3 композиции: Пушкин и няня, Пушкин и царь, Пушкин в Узбекистане).

3. Ша-Машраб[437] (серия рисунков из жизни поэта Ша-Машраба).

4. Месяц в колхозе (серия рисунков и живописных композиций на колхозные темы).

10 ноября 1949 г.

Художник Усто Мумин

<…>

Правлению ССX Уз[438]

Беру на себя обязательство написать картину на тему о хлопке „Межбригадное соревнование“.

В связи с этим прошу считать эту заявку основной работой оставшегося полугодия, а тему „Жизнь тов. Ахунбабаева“ считать встречной работой.

Художник Усто Мумин (Николаев)

<б.д.>».

Из характеристики на Александра Николаева от 26 января 1950 года: «К выставке „25 лет Узбекистана“ тов. Николаев создал ряд графических работ, отражающих жизнь и деятельность товарища Ахунбабаева»[439].

Очевидна эволюция художника и личности — от красивых юношей к партийному деятелю Ахунбабаеву. Художник становится советским, встроенным в государственную нишу.

За художественное оформление юбилейных выставок Узбекистана к 20-летию (1944) и 25-летию (1949) республики награжден грамотами Верховного Совета УзССР.

В 1946 году избирается ответственным секретарем ССXУз, делегатом X Пленума оргкомитета ССX СССР.

В Нукусском музее хранится большая коллекция эскизов и набросков на тему хлопка и хлопкоробов (впервые публикуется в нашей книге). Официальные заявки Усто Мумина 1940-х годов на выполнение этих работ:

«В связи со взятым на себя клятвенным обязательством прошу направить меня в Андижанскую группу колхозов для создания ряда портретов передовиков хлопкоробов[440];

<…>

К юбилею Узбекской ССР наметил выполнение следующих работ: <…> „Борьба за урожай“ — серия графических композиций на материале колхоза им. т. Кагановича Янгиюльского р-на[441];

<…>

К предстоящей 25-летней годовщине Узбекской Советской социалистической Республики я поставил себе творческую задачу на выполнение серии станковой графики на тему „Борьба за урожай“ (от 8 до 12 листов). Эту большую творческую работу я построю на материале быта и труда колхоза им. Кагановича Ташк. обл., о чем имею договоренность с секретарем Ташк. обкома партии тов. Валиевым[442];

<…>

Беру на себя обязательство написать картину на тему о хлопке „Межбригадное соревнование“»[443].

Документы говорят, с одной стороны, о некоем покаянии художника, о желании угодить официозу, с другой — о творческой драме: он не может больше рисовать то, что так впечатляло его прежде, — красивых юношей.

В 1948 году Николаев участвует в этнографических исследованиях Института искусствознания АН УзССР: оформляет альбом Муршиды Абдуловны Бикжановой «Узбекская одежда города Ташкента конца XIX — начала XX века» (34 цветных рисунка и 11 — черной тушью). В 1955 году иллюстрирует книгу «Необычайные приключения Насреддина Афанди», изданную в 1959-м.

Внешне насыщенная событиями жизнь художника тем не менее производит впечатление творчески унылой, не витальной. Усто Мумина одолевают болезни, из-за которых начатые заказы не доводятся до конца. Так, готовя издание книги Машраба, импонировавшего ему своим дервишеским существованием и мировоззрением, художник заболел, иллюстрации не были закончены, книга вышла с иллюстрациями другого художника, где Машраб в ярких роскошных одеждах (вопреки замыслу Усто Мумина) восседал по-царски на таких же, как эта одежда, подушках.

В 1948 году Усто Мумин в качестве художника участвует в постановке балета Минасая Левиева{72} «Сухайль и Мехри» по мотивам поэмы Алишера Навои «Семь планет» в Театре имени Ташсовета (впоследствии это Театр им. Мукими). В этом же театре получает заказ на стенную роспись здания. Усто Мумин создал эскизы, но роспись театра была поручена другим художникам — все это только усугубило и духовное, и физическое состояние Усто Мумина. (Хотя по прошествии ряда лет, в 1984 году, в энциклопедии «Ташкент» в статье «Театр имени Мукими» есть строки, говорящие о том, что труд художника все же был оценен и стал вкладом в создание театра: «Здание построено в 1943 г., арх. Д. Хазанов, С. Тихонов; худ. Уста Мумин…)»[444].

Друзья-художники хлопочут за Усто Мумина:

«XАРАКТЕРИСТИКА[445]

Художник Николаев Александр Васильевич (Усто Мумин) работает в Узбекистане с первых годов Окт. революции, исходя в своих творческих устремлениях от традиций народного искусства Узбекистана. Являясь одним из ведущих художников старшего поколения, Усто Мумин Николаев в течение всего своего пребывания в Узбекистане создал ряд произведений живописи („Белое золото“, „Бай“, „Уйгурский танец“), графики („Страшный Тегеран“, „Апанди“ и др.), театр. — декор. искусства („Улугбек“ в Уз. театре оперы и балета, „Тохир и Зухра“ в Уйгур. театре и др.), которые ставят его в первую шеренгу мастеров искусства Узбекистана.

В связи с исполнившимся 50-летием со дня рождения и 25-летием творческой, педагогической и общественной деятельности в Узбекистане, ССX Уз ходатайствует о присвоении ему звания Заслуженный деятель искусств УзССР.

Председатель ССX Уз

Герой Союза ССР Абдуллаев С.

Народный художник УзССР Тансыкбаев

Народный художник УзССР Уфимцев

Народный художник УзССР Волков

Народный художник УзССР Икрамов».

В 1950 году по случаю 25-летия образования Узбекской ССР художника наградили почетным званием заслуженного деятеля искусств Узбекистана.

«Диплом[446]

Президиум Верховного Совета Узбекской ССР

Тов. Николаев Александр Васильевич!

За Вашу выдающуюся деятельность в области развития советского искусства и в связи с 25-летием образования Узбекской советской социалистической республики Президиум Верховного Совета Узбекской ССР своим указом от 24 февраля 1950 года присвоил Вам почетное звание „Заслуженный деятель искусств Узбекской ССР“

24 марта 1950 г.»

Состояние здоровья Усто Мумина, подорванное лагерем и укусом клеща, неостановимо ухудшается. Вот письменные свидетельства 1950 года:

«[Справка][447]

Тов. Николаев (Усто Мумин) А. В. болен тяжелым органическим заболеванием центральной нервной системы (энцефалит, бытовой склероз?) и по состоянию своего здоровья крайне нуждается в стационарном лечении (правит. стационаре, стационаре для ученых).

31 марта 1950 г. Доктор Федулов (подпись)

<…>

[Справка][448]

Печать

Поликлиника № 7

Куйбышевского райздравотдела

8 апреля 1950 г.

№ 1044

г. Ташкент

Врачебно-контрольная комиссия при 7-ой поликлинике

Гр. Николаев А. В., 53 лет, страдает Паркинсонизмом.

По состоянию здоровья крайне нуждается в лечении в Институте физических методов лечения (стационар).

7 апреля 1950 г. ВКК. Врач (подпись)

Заключение выдано только для Союза художников УзССР. Б-му необходимо проделать лабораторные, рентгеновские обследования.

Зам. гл. врача п-ки 7 (подпись)».

Личная карточка члена Союза Советских Художников.

Дата заполнения: 25 января 1951 г.

Центральный Государственный Архив Республики Узбекистан

Членский билет А. В. Николаева, Художественный фонд СССР

Каракалпакский государственный музей искусств им. И. В. Савицкого, Нукус

И опять воспоминание Виктора Уфимцева — теперь о финале жизни своих коллег:

«Странно, что именно они — Волков, Курзин и Усто Мумин умерли в один и тот же год. Они умерли в 1957 году. Сейчас они живут в своих работах. Они живут в моей памяти. <…> Третьего мая хоронили Михаила Ивановича Курзина. Рак неизлечим. В непомерно просторном гробу, мне показалось, было пусто. Маленькая высохшая голова. Чем-то накрыто его худое тело. Вернее, то, что было когда-то телом.

Весна. Сирень, ирисы, бульдонежи, тюльпаны… много цветов. Ими в конце концов заполняют гроб. На закрытые глаза Михаила положены медяки, рот чуть открыт, седая щетина бороды и усов. Нет! Все это никак не соответствует тому решительному, смелому Михайло Курзину, которого я помню с 1921 года, с которым я встречался много раз в разное время жизни. Приглядывался к нему, как к большому художнику. Восхищался его блестящими живописными решениями, всегда неожиданными и новыми. Его юмором, его забавными затеями. Обычно искусство большого художника тесно связано с его жизнью, с его характером. Неспокойный характер был у Курзина и беспокойная жизнь. И искусство его было неровным. Но об этом будет когда-нибудь написано другими. Был тогда на берегу Боз-Су и Усто Мумин. Его любили все. Его любили не только как художника, любили как отзывчивого, умного, знающего и совершенно по-особому веселого человека. Мы поражались его необыкновенной памяти. Он помнил все: имена, даты, события, легенды… Он был всегда в кипении жизни. Он обегал за день десятки разных мест, встречался со многими, многими людьми. Он забегал к нам, жуя на ходу бублик, рассказывал что-нибудь и исчезал неведомо куда. Когда он работал?! Редакторы, писатели, режиссеры, артисты, художники и композиторы хорошо знали этого многогранного человека. Диапазон его был широк — от тончайших миниатюр до театральных сцен. И во всем — большой вкус, выдумка, знание и умение. Иногда шепнет на ухо: „А ведь рисовать-то я не умею, заставь нарисовать меня коленную чашечку, а какие там в ней косточки — и не знаю“. И тут же рисовал удивительную по движению фигуру в каком-нибудь уйгурском или хорезмском танце. До сих пор встречаю многих людей, которые с особенной теплотой вспоминают этого редкого человека.

Его любил и простой народ. Со всеми у него общий язык. Он свободно говорил в кишлаках. Где он находил темы для разговора и чем покорял собеседников?!

В пять часов 28 июня 1957 года выносят гроб с тем, что осталось от Усто Мумина. Провожающих мало. Какие-то соседки-старухи, художников человек около десяти. Ну и мы с Галей. Очень скромно хоронят заслуженного деятеля искусств УзССР. Объявление в газете появилось только на другой день»[449].

Усто Мумин и Виктор Уфимцев. Ташкент, 1948

Галеев-Галерея, Москва

В газете «Правда Востока» за 29 июня 1957 года в № 153(10 213) на 4-й странице в правом углу внизу мелким шрифтом, без портрета, без упоминания о творчестве художника, сухим канцелярским слогом напечатано следующее:

«Правление Союза художников Узбекистана, партийная и профсоюзная организации Узбекского отделения Художественного фонда СССР с глубоким прискорбием извещают о смерти засл. деятеля искусств УзССР Александра Васильевича Николаева и выражают соболезнование семье покойного».

А рядом — объявления о разводах: была в те времена такая юридическая норма — извещать общественность о разводе.

Через месяц после ухода из жизни Александра Васильевича Николаева появляется следующий документ:

«Cекретно

Член-докладчик т. Атакузиев

ОПРЕДЕЛЕНИЕ № 208-н

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда УзССР в закрытом заседании от 22 июля 1957 года в составе:

Председательствующего т. Кузнецова

Членов коллегии т. т. Жукова и Атакузиева

с участием пом. прокурора УзССР т. Рыжкина

Рассмотрев протест Зам. прокурора УзССР на постановление Особого Совещания при Народном Комиссаре Внутренних дел СССР от 09.02.40 г., на основании которого:

1. КОНОБЕЕВ Евгений Александрович, 1891 года рождения, уроженец гор. Астрахани, русский, исключен из ВКП(б) в 1937 году, семейный, до ареста работал экономистом в Горплане Ташгорсовета, с высшим образованием, — заключен в ИТР сроком на 5 лет;

2. НИКОЛАЕВ Александр Васильевич, 1897 года рождения, уроженец гор. Воронежа, русский, гр., б/п, до ареста работал в гор. Москве по оформлению павильона Узбекской ССР на Сельскохоз. выставке;

3. ГУЛЯЕВ Вадим Николаевич, 1890 года рождения, уроженец гор. Барнаула, русский, гр., б/п, до ареста работал художником в редакции газеты „Кизил Узбекистан“, — заключены в ИТЛ сроком на 3 года каждый.

Заслушав доклад члена коллегии тов. Атакузиева и заключение пом. прокурора УзССР тов. Рыжкина, поддержавшего протест,

УСТАНОВИЛА:

Конобеев обвинен в том, что находился в тесной связи с врагами народа Ф. Ходжаевым, Зеленским, Икрамовым. Создал в Союзе Советских художников Узбекистана террористическую группу и готовил террористические акты против руководителей ЦК ВКП(б).

Николаев и Гуляев обвинены в том, что являлись участниками контрреволюционной террористической организации, в которую были завербованы Конобеевым, и принимали участие в подготовке террористических актов над руководителями ЦК ВКП(б).

Протест принесен на предмет отмены Постановления Особого Совещания при НКВД СССР от 09.02.1940 года и прекращения делопроизводства за отсутствием состава преступления.

Проверив материалы дела, коллегия считает, что протест подлежит удовлетворению по следующим основаниям:

Как усматривается из материалов дела, обвинение всех осужденных основано на сделанных признательных показаниях Конобеева, Николаева и Гуляева о якобы проводимой ими контрреволюционной террористической деятельности.

От своих признательных показаний Конобеев, Николаев и Гуляев затем в процессе следствия полностью отказались.

Конобеев, Николаев и Гуляев показали, что они никакой контрреволюционной деятельностью не занимались, а ложные показания в отношении своей якобы контрреволюционной деятельности они вынуждены были дать и подписали протоколы допросов в результате моральных и физических воздействий[450] на них путем применения незаконных методов следствия (л. д. 74, 123, 176).

Что касается копии протокола допроса обвиняемого по другому делу — Максимова К. И., приобщенной к настоящему делу, то она не может являться доказательством виновности Конобеева, не будучи проверенной в процессе следствия по настоящему делу. Причем показания Максимова неконкретны и не подтверждены чем-либо другим объективным, данным по делу.

Какие-либо другие доказательства, подтверждающие виновность осужденных, в деле отсутствуют.

Обвинение Конобеева в той части, что он находился якобы в „тесной“ связи с врагами народа, также не доказано. В чем заключалась „тесная“ связь Конобеева с ними — из дела не видно, так как Конобеев общался с Ф. Ходжаевым в связи с исполнением своих служебных обязанностей, будучи управляющим делами Совнаркома Узбекской ССР.

Кроме того, дело в отношении Икрамова Акмаля определением Военной Коллегии Верховного суда СССР от 03.06.1957 г. производством прекращено.

Таким образом, Коллегия считает, что Конобеев, Николаев и Гуляев по ст. ст. 13–64 и 67 УК УзССР были осуждены необоснованно.

На основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 163 и 154 УПК УзССР Коллегия —

ОПРЕДЕЛИЛА:

Постановление Особого Совещания при НКВД СССР от 9 февраля 1940 года в отношении Конобеева Евгения Александровича, Николаева Александра Васильевича и Гуляева Вадима Николаевича отменить, а дело по их обвинению производством прекратить на основании пункта „В“ ст. 2 УПК УзССР за отсутствием в их действиях состава преступления. Протест прокурора удовлетворить.

Пред-щий Кузнецов

Члены Жуков и

Атакузиев

Верно: член-докладчик АТАКУЗИЕВ».

Михаил Рейх. Портрет Усто Мумина. 1947

Фонд Марджани, Москва

9. Дервиш

Судя по немногим воспоминаниям об Усто Мумине коллег и друзей — по Самарканду, Ташкенту, Ленинграду, Сиблагу, он всем и всегда был чрезвычайно симпатичен, его любили, им восторгались, он еще при жизни стал легендой: европейский, русский художник, который не только связал свою жизнь со Средней Азией, но сделал это органично. Это не было просто рациональным решением — в таком поведении, образе жизни гармонично соединились и разум, и чувства художника.

Вспоминает Георгий Карлов:

«Я познакомился и узнал воочию художника, о котором ходили легенды. Этот художник, как мне рассказывали о нем, приехал в Среднюю Азию, влюбился в восточную экзотику (а здесь было во что влюбиться!) и решил посвятить себя и все свое творчество Востоку, Средней Азии. Для этого он принял магометанство по всем правилам и формам — и получил имя, которое вошло в искусство как „Усто Мумин“… <…> Прекрасный, тонкий и нежный художник. Его работы были полны удивительного обаяния — и я долгое время находился под его влиянием. Много лет он был моим „художественным удивлением“. Многое я понял, что и как надо смотреть и делать, любуясь его работами»[451].

Путь, избранный Усто Мумином, напоминает путь дервиша по двум причинам: с одной стороны, художник предстает перед потомками, если использовать лесковское определение, «очарованным странником», с другой — история знает немало примеров, когда маска дервиша была продуктивной и спасительной одновременно, о чем и сам Усто Мумин упомянул[452], имея в виду судьбу Арминия Вамбери.

Усто Мумин в тех сферах, которые были ему подвластны, играл некий спектакль, сочиненный им самим, — от переодевания и смены имени до воображаемой социальной роли. Не случайно одной из любимых им фигур был Машраб — поэт и дервиш: видимо, истинный поэт и художник на Востоке не мог не быть дервишем («Благословен час, когда встречаем поэта. Поэт — брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем, как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит наравне с властелинами земли и ему поклоняются»[453]).

Машраб — суфий из Намангана, Дивана-и-Машраб, был, по наблюдениям Нила Лыкошина, известен каждому туркестанскому жителю независимо от общественного положения или уровня грамотности — неграмотные не раз слышали декламацию его стихов, писал в 1915 году по результатам полевых наблюдений Лыкошин. Но отношение к Машрабу и его творчеству, заключил исследователь, у разных слоев населения далеко не однозначное. Если заговорить о Машрабе с простолюдином, он, улыбаясь, продекламирует несколько строк из самой скабрезной, по определению русского востоковеда, остроумной газели Машраба. Если заговорить о Машрабе с ученым туркестанцем — нарвешься на презрительный отзыв о человеке, не заслуживающем никакого внимания. А многие, даже хорошо знакомые с произведениями Машраба лицемерно скрывают это знакомство, как скромные барышни, стесняющиеся сознаться, что читали новеллы Боккаччо. Что уж говорить о нелюбви мулл к Машрабу, ведь он при каждом удобном случае обличал их, издевался над их ханжеством и мнимой непогрешимостью. Но для большинства простого народа личность Машраба представляется своим братом[454].

«Восторженный, опьяненный поклонник Бога», «мысли свои он не облекал в красивую оболочку персидских стихов, а говорил с народом простым, понятным каждому языком», «поклонников этого учителя простоты и искренности можно встретить лишь между обделенными на жизненном пиру дервишами» — такие характеристики Машраба были собраны Нилом Лыкошиным в результате общения с народом. Эти же черты в определенной степени отличали и Усто Мумина (вспомним его горный поход по Таджикистану, где он нашел понимание у простых тружеников, дехкан, ремесленников).

Что касается жизнеописания Машраба, то одним из первых создает его опять же Нил Лыкошин. Так, он извещает русского читателя о месте рождения героя: город Наманган, где недалеко от большого базара находятся остатки дома, в котором родился Машраб. Место рождения дервиша огорожено сводчатой постройкой с куполом. Рядом каляндархана[455] его имени. Машраб не был женат, потомства не оставил. Родился в 1050 году хиджры (1640 от Р. X.), но дату его смерти никто не знает. По окончании первоначального обучения отец отвел его к известному учителю-суфию. По прошествии ряда ученических лет учитель отправляет Машраба завершать образование в Кашгар к почтенному суфию Хазрет Афак-Ходже:

«Много знаний ты прибретешь от святого, постигнешь в совершенстве тайны суфизма, но потом, задумав посетить Балх, ты покинешь своего наставника. Побываешь ты в Бухаре, затем придешь в Балх и здесь от руки Махмуда погибнешь мученической смертью — будешь повешен, как Мансур Халладж, в местности Арпамуш. Испытывая восторженную любовь к Богу, радостный, счастливый, ты удостоишься славы мученика. В таких словах предсказал Дамулла Базар Ахунд своему ученику всю его жизнь, когда отпускал его в Кашгар к Афак-Ходже»[456].

Так и случилось. Машраб принял мученическую смерть в Балхе.

Не всегда, но, как правило, могилы дервишей безлики: никаких украшений, все выглядит аскетично, как и при жизни. А порой могилу и не сыскать. (Так было не только с дервишами, но и с их свойственниками в другой культуре — юродивыми. В рассказе Тургенева «Странная история» один из героев высказывает пожелание быть похороненным на паперти, чтобы его гордыня смирялась и после жизни, растаптываемая прихожанами.)

Известно, что Николаев похоронен в Ташкенте на Боткинском кладбище. Об этом есть запись в официальном документе, журнале регистраций захоронений. Есть также письмо Галины Уфимцевой Игорю Витальевичу Савицкому, где речь идет о надгробном памятнике Усто Мумину:

«Позавчера уехала к себе в Скопле (так! — Э. Ш.) дочь Усто Мумина с мужем. Она приезжала установить памятник Усто Мумину, матери — Аде Евгеньевне и Сергею, сыну Александра Васильевича. Теперь я для племянницы являюсь единственным человеком — родным на нашей узбекской земле»[457].

В интернете есть фотография памятника с надписью: «Заслуженный деятель искусств УзССР Александр Васильевич Николаев». Однако по-прежнему кладбищенские служащие могилу не находят, числя ее в разряде утерянных, якобы некому было за ней ухаживать. Может, могила не находится по каким-то неземным законам, предписывающим дервишу уходить от людских ритуалов и обрядов, связанных с почитанием покойника[458]?

Вернемся к Машрабу. О популярности его фигуры говорит название сатирического журнала — «Машраб», выходившего в Самарканде в 1924–1927 годах в виде приложения к газете «Зеравшан». Одним из основателей журнала был художник Лев Бурэ.

Пишет Софья Круковская:

«Образ Машраба был включен Бурэ в заголовок журнала наряду с названием, выполненным арабским шрифтом, и разнообразной революционной символикой. <…> В первых 32 номерах журнала подзаголовок изображает Машраба в шапочке дервиша и бедном, открытом на груди халате. Он опускает свой посох на головы представителей ликвидированных революцией паразитических классов. Начиная с 33 номера виньетка подзаголовка изменилась. Тот же Машраб протягивает руку освобожденной женщине Востока, а реакционеры в страхе разбегаются»[459].

Погрузившись с головой в биографию Машраба, Усто Мумин начал рисовать своего героя. Но его иллюстрации к книжному изданию Машраба приняты не были — то ли из-за болезни художника, то ли по другим причинам, впрочем, угадываемым. Усто Мумин делал не те акценты: старый быт и ушедшие институты не просто не интересовали власть, она с ними вела ожесточенную борьбу, поэтому лучше было нарисовать Машраба чистым и презентабельным, в золотом чапане, чем дервишем, презирающим мирские блага.

Для раскрытия использованного мною сравнения Усто Мумина с дервишем сделаю историко-культурное отступление от биографии Николаева, в котором попытаюсь воссоздать многостороннюю картину жизни дервиша, его облик, мировоззрение.

Дервиш идет особым путем. Он не ходит строем, он пытается найти идеальную форму существования, наполненную любовью: к Богу ли, к людям ли, миру.

В исследовании Карла Эрнста сообщается, что европейские путешественники (начиная с XVI века) описывали дервишей как нищих, но уже с XVIII века те предстали глазам европейцев в ином свете: это были группы дервишей — танцующих, воюющих, вертящихся. Они выполняли мистические упражнения, входящие в методику суфизма[460], который породил некий экзистенциальный способ жизни — дервишество. Суфии, или дервиши, были поэтическими личностями, «они слагали гимны во славу радостей винопития… они обожали музыку и танец, были любвеобильными…»[461].

Вопреки исламскому запрету употреблять алкоголь суфийская поэзия изобилует картинами райской жизни с непременным винопитием, а в Коране обитатели рая предстают с «полными чашами» или «вином наилучшим, запечатанным: печать на нем мускус»[462].

У простых людей, в отличие от властей, дервиши пользовались уважением — тому подтверждением долгое путешествие иностранца, человека европейски образованного, ученого Арминия Вамбери в обличье дервиша[463]. Только маска дервиша как человека Божьего спасла его от опасностей во время вояжа по городам и пустыням Средней Азии.

Противоречивое отношение к дервишу зафиксировано и в фольклоре. В сказке[464] из цикла «Тути-наме»[465] повествуется о дервише, влюбленном в дочь царя:

«Я влюбился в твою дочь. Дай мне ее в жены. Не смотри на то, что я нищий, а ты царь, потому что по законам любви родство и равенство не являются необходимым условием».

Разгневанный царь решил казнить наглеца, но так как обижать дервиша, по народному поверью, грешно, царь ставит условие вроде «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Дервиш выполнил условие: ему помогает «царь всех царей», возможно, земное воплощение божественной силы помогает готовностью принести в жертву свою голову ради счастья дервиша. Так в сказке представлены нелюбовь к дервишу, презрение со стороны «толстых и богатых» и сакральное отношение со стороны простого люда, создателя фольклорного текста, и земных пророков — «царя царей».

Манера поведения дервиша, его стремление к совершенству — своему и других людей, разработка определенных методик поражали и удивляли. Дервишу были присущи весьма противоречивые черты: тяга к мирским радостям, неординарные формы поведения, бродячий способ существования. Курение кальяна, винопитие, слагание стихов и гимнов во славу земных радостей, любвеобилие — все это совершалось не во время специальных штудий, медитаций, а в повседневной жизни.

Вот как понимал дервишество русский поэт Николай Гумилёв:

Виночерпия взлюбил я не сегодня, не вчера,

Не вчера и не сегодня пьяный с самого утра,

И хожу, и похваляюсь, что узнал я торжество:

Мир лишь луч от лика друга, все иное тень его[466]!

Исторические изыскания корней дервишества, разбросанного по всему Востоку (Среднему, Ближнему, индийскому), привели исследователей (Майкла Бёрка, Карла Эрнста) к заключению о зарождении этого явления в Древней Ариане (Афганистане) и Бухаре, откуда бродячие аскеты и странники разнесли суфийское учение по всему Востоку, вплоть до Индии[467]. Индийские йоги, по мнению Бёрка и Эрнста, — одна из вариаций мусульманских дервишей. Дервиш, принадлежа к религиозному сообществу суфиев, иногда живет в специальном здании — завийе, чаще же ведет образ жизни одинокого странника. Одни исследователи трактуют суфизм как мистическую ветвь ислама, другие полностью противопоставляют суфизм исламу, оперируя многими узловыми моментами этих учений как противоположными. Путь суфиев — это путь очищения. Суфии образовывали некие сообщества — ордены, которые были неоднородны: одни богаты, роскошны, пользовались покровительством властей, другие бедны, аскетичны, отрешены от мира[468]. Те суфии, которые вели жизнь странствующих одиночек, воспринимались окружающими как дервиши.

Внешний облик дервиша говорил об игнорировании им материальных ценностей: хирка, мантия суфиев, напоминала лоскутное одеяло (одеяние, которое учитель вручал ученику при достижении им степени адепта; ср.: одежда юродивого — многошвейная рубаха); для суфиев нищета была признаком отвращения от бренного мира и обращения к божественной реальности. «Нищета есть моя гордость», — согласно преданию, сказал Пророк Мухаммад[469]. В суфийских орденах, в местах встречи неофитов-дервишей, проводились ежевечерне литании, зикры (радения), по часу и всю ночь накануне пятницы. Они состояли из медитаций, концентраций и повторений слов и фраз. Порой звучала музыка — тростниковая флейта и барабан, иногда аккомпанемента не было. Народная молва наделяет суфиев такими способностями, как телепатия, предвидение и чудесное перемещение из одного места в другое.

Бёрк рассказывает о зикре, религиозном упражнении дервишей, очевидцем и участником которого ему довелось быть:

«Зикр… это танец, или, точнее, выполнение серии упражнений в унисон. Цель его — вызвать состояние ритуального экстаза и ускорить контакт ума суфия с мировым умом, частью которого он себя считает. <…> Все дервиши… совершают танец. А танец определяется как телодвижения, связанные с мыслью и звуком или серией звуков. Движения развивают тело, мысль фокусирует ум, а звук сплавляет их и направляет к осознанию божественного контакта, называемого хал, что значит „состояние“ — состояние пребывания в экстазе»[470].

Транс, в который впадали дервиши, был особого рода: многие утверждали, что читают мысли рядом сидящих и способны к трансцендентным переживаниям.

Этот же транс, или радение, зафиксировал в своих очерках Дмитрий Логофет, оказавшийся в числе русских первопроходцев по Средней Азии:

«Если хотите, то здесь можно увидеть „зыкр“, — сказал Б., уже успевший разузнать про все интересное. — Зыкр!? Какое странное слово, что оно значит в переводе? — В сущности, это радение у дервишей, отчасти похожее на радения наших сектантов — хлыстов и скопцов»[471].

О сходстве зикра (радения) суфиев и радения в сектах христовщины и скопчества пишет современный исследователь А. А. Панченко:

«Структура радельного ритуала подразумевала как минимум три основных элемента: исполнение (как правило, многократное) особого песнопения… экстатические „хождения“ или пляски под пение духовных стихов, что собственно и называлось „радением“… и пророчество»[472].

Логофет подробно описывает это сакральное деяние:

«Масса людей сидела около стен, оставляя свободным всю середину мечети, где на циновках виднелись сидевшие кружком, уже виденные нами дервиши. Мирно раскачиваясь из стороны в сторону и внимательно всматриваясь в сидевшего в середине наиба[473], они нестройным хором выкрикивали какие-то фразы. Остроконечные, с меховою оторочкой шапки, халаты из цветных лохмотьев, нечесаные, всклокоченные бороды и космы волос, выбившихся из-под шапок, придавали дервишам особенно дикий и страшный вид.

Долго продолжались эти завывания, утомившие скоро своим однообразием, но вдруг все разом вскочили на ноги и довольно согласно стали выкрикивать какие-то отдельные слова, повторяя их за наибом.

Но стройность этого своеобразного речитатива почти тотчас же нарушилась. Одни, кривляясь и приплясывая, невозможными голосами продолжали свои выкрикивания, дико вращая бессмысленными глазами, в то время как другие, устремив взгляд неподвижно в одну точку и будто превратившись в статуи, безмолвно стояли в созерцании.

— Что, собственно, кричат они?..

— …Они выкрикивают все 99 названий Аллаха, которые написаны в Коране. <…> …Выкрикивания сделались чаще и громче. Теперь уже все, раскачиваясь, кричали без перерыва, и вдруг, как будто подтолкнутые какою-то силою, тесно стоявшие дервиши быстро побежали одни за другими по кругу, все увеличивая скорость движения… Лица у них делались все бессмысленнее и страшнее, а вся картина этого кружения была дико красива, поражая воображение… <…> Вдруг высокий худощавый старик, выделявшийся своей огромной белой бородой, дико вскрикнув, закружился на месте, и разом один за другим стали кружиться остальные. <…> Молодой дервиш с целой копной косматых черных волос на голове, уже давно уронивший свою шапку, разом опрокинулся на спину и забился в конвульсиях. Все лицо его перекосило, и изо рта забила пена. Еще упал дервиш. Еще и еще; остальные продолжали свой бег и кружение.

— Они увидели лицо Аллаха…»[474]

Вспоминает Нил Лыкошин:

«Ежедневно, в уединенном помещении для молитвы, в доме Афак-Ходжи собиралось до 2000 человек, терявших сознание от восторга. Они собирались в круг на радения, как бабочки стремятся к свету. Они падали на то место, где ступил ногой их руководитель, глаза свои прикладывали к ногам наставника, в опьянении проводили они так время. Некоторые, утопая в реке отречения, совершенно чуждались мира и его утех, а сам Афак-Ходжа <учитель> ежедневно довольствовался только тремя глотками пищи и всю жизнь свою соблюдал дневной пост „руза“, предписанный прочим мусульманам только на один месяц в году. <…> Когда радевшие в кругу доходили до состояния восторга, в радении принимали участие звери и птицы, а посещавшие такие собрания прокаженные, слепые, разбитые параличом и разные другие больные исцелялись от дыхания наставника. Каждый день вечером после принятого у суфиев дополнительного намаза „чашт“ (около 9 ч. вечера) все собравшиеся у Афак-Ходжи 2–3 тысячи человек получали пищу в его столовой и хвалили Бога»[475].

Так представлено радение в жизнеописании легендарного мистика и поэта Машраба.

Вот описание феномена суфийской практики, сделанное французским писателем Эриком-Эмманюэлем Шмиттом в повести «Мсье Ибрагим и цветы Корана»:

— Странный танцпол! — сказал я, переступив порог.

— Текке — это не танцпол, а монастырь. Момо, сними ботинки.

И тут впервые в жизни я увидел вращающихся людей. На дервишах были большие светлые балахоны из тяжелой мягкой ткани. Послышалась барабанная дробь. И тогда каждый из монахов превратился в волчок.

— Видишь, Момо! Они вращаются вокруг собственной оси, вокруг своих сердец, в которых пребывает Бог. Это как молитва.

— Вы называете это молитвой?

— Ну да, Момо. Они теряют все земные ориентиры, ту тяжесть, что называется равновесием, и становятся факелами, сгорающими в громадном огне. Попробуй, Момо, попробуй. Следуй за мной.

И мы с мсье Ибрагимом принялись вертеться. <…>

— Ну что, Момо, ты почувствовал что-нибудь прекрасное?

— Ага, это было потрясающе. Из меня уходила ненависть[476].

Практика отшельничества и транса дервишей трактуется теоретиками суфизма как следование примеру Мухаммада, который удалился от общества в пещеру на горе Хира, за пределы Мекки, где и получил божественные Откровения. Последующее вознесение Пророка стало образцом для мистического опыта остальных.

Один из шейхов — учитель суфиев сказал:

«Мы делаем нечто естественное, что является результатом исследований и практик и что ведет к дальнейшему развитию человечества. Мы создаем нового человека. И делаем это не ради наживы»[477].

Дервиши, по мнению суфийских авторитетов, святы, хотя и не осознают своей святости, а большинство людей не в состоянии распознать ее. По словам суфиев, основу их деятельности можно обнаружить во всех людских умах. Суфии лишь систематизируют ее, помогая созданию совершенного человека.

Один из суфийских учителей метафорично объясняет западному человеку суть суфизма: «Суфизм — это молоко, а религия — масло, которое сбито из него. Нельзя узнать вкус молока, пробуя масло. Мы пьем молоко…»[478]

Майкл Бёрк указывал: «Ничто стóящее не отмирает и не может отмереть. Всегда были и всегда будут суфии. Они несут факел»[479].

Танцы и радения дервишей — вот что увидел и полюбил Усто Мумин настолько, что это чувство стало роковым в его судьбе: интересоваться, тем более рисовать, а значит, популяризировать такое воспрещалось. Тем не менее художник создает свое «Радение с гранатом».

Слово радение толкуется, с пометой «устаревшее» (Толковый словарь Дмитрия Ушакова), как «религиозный обряд с песнопениями, беганьем и кружением, носящий патологический характер»[480] — это справка сталинских времен (1935–1940). Подобное толкование, несмотря на, казалось бы, присущую словарному жанру бесстрастность, содержит, конечно, оценку — официальную, идеологическую, а на средства для борьбы с «патологиями» подобного рода власть не скупилась. И не только сталинская — все началось с приходом в Ташкент людей другой культуры, «цивилизующих in partibus <в стране неверных>»[481] дикий народ, который живет по другим правилам.

Почему так часто встречается гранат на картинах Усто Мумина? «Радение с гранатом», «Сон пастуха», «С гранатом», «Юноша, гранатовые уста», «Бай», «Усто Насреддин Шохайдаров», «Гранаты» — вот неполный перечень картин с гранатом, плюс на некоторых полотнах гранат изображен с другими плодами в качестве угощения на столе. Интересовавшийся местным фольклором[482] и особенностями быта узбеков (и других народов, проживавших по соседству) Усто Мумин, впитав увиденное и услышанное, синтезирует это в своей индивидуальной мифологии, которая находит воплощение в его картинах.

Гранат в художественном мире Усто Мумина, врученный мужчиной юноше, — знак любви и восхищения (род библейского яблока). Зернышек в гранате, говорят, 365, то есть врученный плод гарантирует целый год удовольствий. Гранаты цветут в мусульманском раю — это сад, Джанна. В Коране он описан не раз:

Вот образная притча Рая,

Который был обещан правоверным:

В нем — реки из воды, что никогда не испытает порчи,

И реки молока, что не меняет вкус,

И реки из вина в усладу тем, кто пьет,

И реки меда, что очищен.

Для них там всякие плоды,

Прощение грехов от их Владыки[483]

(Сура 47:15)

И кроме этих двух Садов,

Есть еще два другие…

Темно-зеленые (по цвету)…

В них два источника, что льют обильно воду…

И в них плоды, и пальмы, и гранаты…[484]

(Сура 55:62–68)

Вспомним «Гранатовую чайхану» Александра Волкова, в которой тоже присутствует гранат, как в общем цветовом решении картины, так и в деталях: плоды граната, рисунок на чайнике — все вместе позволило исследователям увидеть на картине суфиев, озаренных духовной радостью[485].

В саду с гранатом Усто Мумина непременны красивые юноши, о которых повествуется в Коране (об этом художник не мог не знать) и которые встретились ему на помосте чайхан танцующими загадочные, почти сакральные танцы:

И те, кто благочестием превосходил других,

Будут найболее[486] приближены (к Аллаху).

В Садах услады…

На ложах, золотом и камнями расшитых,

Облокотясь на них и обратясь лицом друг к другу.

Со всех сторон благоприятствовать им будут

Прекрасны отроки, навечно (молодые).

С кувшинами и чашами,

С бокалом чистого вина,

Который (им) ни боли головной, ни (тягот) опьяненья не доставит[487]

(Сура 56:12–19)

(В Саду), на ложах возлегая,

Им не терпеть уж боле никогда

Ни зноя солнца и ни холода луны.

Прикроет их (деревьев) тень;

В смиренье полном перед ними

Склонятся гроздья (райских) фруктов[488]

(Сура 76:13–14)

Такими представлены фрагменты будущей райской жизни праведника: сад, сочные фрукты, гранат непременно, вино, юноши, «жемчужинам подобны».

Из мусульманских хадисов известно, что мужчинам в земной жизни запрещено носить одежду из шелка, золотые украшения.

«Пророк (Мир ему) однажды увидел на руке мужчины кольцо из золота. Он снял его с пальца мужчины и выбросил, говоря: „Разве кто-либо из вас может удержать горячий уголь в руке?“»[489]

В райской же жизни, после выполнения всех предписаний Пророка на земле, им обещано:

А тех, кто верует и доброе творит,

Аллах, поистине, введет в Сады, реками омовенны;

Они наряжены там будут

В запястья золотые, жемчуга,

А их одежды будут сделаны из шелка[490]

(Сура 22:23)

В другой суре эта мысль продолжена: но в добавление к райским одеждам и украшениям праведные получат возможность ублажения их юношами:

Со всех сторон их

Отроки, навечно (молодые), будут ублажать,

Взглянув на коих вы сочтете,

(Что чистотой своей и красотой)

Они рассыпанным жемчужинам подобны.

<…>

Облечены они в зеленые одежды

Из шелка (тонкого) и (расписной) парчи,

Украшены браслетами из серебра,

И им Господь их даст испить

Напиток (райской) чистоты[491]

(Сура 76:19–21)

Кстати, здесь же, в этом райском «наборе», присутствует посуда из серебра:

Им из серебряных сосудов

(Льют питье) в хрустальные бокалы

Из кубов серебра, сверкающих хрустальным блеском…

И им дадут испить из чаш с добавкой имбиря

Напиток, что там бьет фонтаном из ключа,

Который именуют Сальсабиль[492]

(Сура 76:15–18)

Эта посуда, так же как и все перечисленное выше, входила в категорию харам.

«Ислам запрещает пользоваться золотой и серебряной утварью, а также постелями из чистого шелка. Пророк (Мир ему) предостерегал, что любого, кто ослушается этого, ждет наказание. Муслим пересказал слова Умм Саламы о том, что Пророк (Мир ему) говорил: „Тот, кто ест и пьет из золотой или серебряной утвари, наполняет свой желудок огнем из ада“»[493].

Значит, все запрещенное земное при правильном поведении предлагалось как награда в раю. Подобный (возможно, крамольный) вывод мы все же делать не станем. И вот почему. В Коране выражено осуждение гомосексуальных связей:

И вот сказал им брат их Лут:

«Ужель не побоитесь Бога?

Я — к вам посланник верный (от Него).

Побойтесь же Аллаха и повинуйтесь мне!

У вас награды я за это не прошу.

Поистине, моя награда —

Только у Господа миров!

Неужто вы из всех миров (людского рода)

Идете (в вожделении своем) к мужчинам,

Оставив (в одиночестве) всех тех,

Кого Господь в напарницы вам создал?

О да! Вы, истинно, народ преступный»[494]

(Сура 26: 161–165)

Отталкиваясь от этой суры, впрочем, жестко не звучащей, исламские правоведы формулируют запрет. Скорее всего, запрет и наказание за его нарушение лежат в плоскости не религиозной, а общечеловеческой морали.

Коранические картины рая тем не менее содержат черты гомоэротизма. Как увязать подобные противоречия? Думаем, что в райском пространстве нет места физиологичности, плотскому началу — там иная, сложившаяся по неземным параметрам картина мира. Напрашивается аналогия с волшебной сказкой, с ее ирреальным миром, в котором время течет иначе, долго: герою в поисках избранницы надо сносить три пары железных сапог, съесть-сгрызть три железных хлеба, а его возлюбленная по-прежнему молода и красива. В раю нет ни однополой, ни разнополой любви, там просто любовь, там просто красивые юноши. Именно таких юношей рисовал Усто Мумин, такую любовь он передавал в своих картинах.

Возможно, поэтому одной из программных работ Усто Мумина стало «Радение с гранатом», где поэтапно нарисованы отношения двух юношей, но без тени похоти и утех. Эта работа как бы подводит итог всему комплексу картин с той же тематикой, с прекрасными юношами.

Земное воплощение подобной метафизической жизни в разных формах присутствовало в истории и культуре Востока. К ним можно отнести суфийско-дервишеские практики: медитации, танцы и другие формы, способствовавшие, как считалось, достижению контакта с Аллахом.

В XX веке институт дервишества на советских территориях исчез[495] из реальной жизни (или был уничтожен) — этот факт можно констатировать не только по его очевидному отсутствию, но и по записям колонизаторов-первопроходцев, которые немало тому способствовали. Например, Нил Лыкошин, 35 лет прослуживший в Туркестане, пишет о довольно скорых инновациях, случившихся в мусульманском обществе под влиянием русских:

«Народ, прежде с суеверным страхом относившийся к представителям ишанского (ишанами автор называет дервишей. — Э. Ш.) сословия, ныне уже осмеливается судить выдающихся представителей дервишизма, выделяя между ними, как исключение, бессребреников и действительных подвижников; зато стяжатели и притворно благочестивые последователи суфийского учения подвергаются осуждению. Критика явилась там, где до нас ее не было, и это следует приписать общему русскому влиянию, заставившему и ишанов принять участие в обновленной жизни туземцев, рядом с русскими»[496] (курсив мой. — Э. Ш.).

И еще более решительно и недвусмысленно: «…распространение в крае суфизма не может считаться желательным, поэтому необходимо изыскать меры к ослаблению влияния ишанов на темную массу народа»[497].

Но след дервиш все же оставил: суфийский взгляд мы ощущаем на себе, рассматривая картины Усто Мумина. След оказался несмываемым и несдуваемым временем. Дервиш ушел, чтобы возвратиться.

В Средней Азии персидское слово дервиш не в ходу. Используют его местный аналог — девона. Так называют странного, другого, живущего не так, как все. Это может быть бродячий аскет, или возмутитель спокойствия, или нищий, проповедующий другие ценности. (В русской литературе начиная с XIX века встречаем разное, окончательно не закрепленное написание: дивона, дивана и др.)

Именно так обращается поэт к своему собрату в стихотворении Рифата Гумерова: «Салам брат шоир дивана», «Мой брат дивана а ты помнишь?»[498].

Усто Мумин и был этим странным, другим русским, в восприятии среднеазиатов — девона, русский дервиш.

10. Литература

Авангард XX века. Из собрания Гос. музея искусств Республики Каракалпакстан: Альбом-каталог / Под науч. ред. А. Хакимова. Ташкент: ред. ж-ла «Мозийдан Садо», 2003. 156 с.

Алексеев П. В. Д. П. Ознобишин и Хафиз: проблемы перевода суфийской поэтики // Вестник Томск. гос. ун-та. Филология. 2013. № 2. С. 66–75.

Аленник Э. М. Напоминание: Повести. Л.: Сов. писатель. 1985. 528 с.

Апчинская Н. В. Творчество Александра Волкова // Мастер «Гранатовой чайханы»: Живопись. Поэзия. Друзья. М.: Ньюдиамед. 2007. С. 153–175.

Арипов М. Восхождение к истине // Звезда Востока. 1991. № 7. С. 127–137.

Афлатуни С. Глиняные буквы, плывущие яблоки: Повесть-притча // Октябрь. 2006. № 9. С. 3–63.

Ахмедова Н. Хранитель сада // Чингиз Ахмаров: Сводный каталог произведений / Сост. И. Галеев; вступ. ст. И. Галеева; тексты и прим. И. Галеева и Н. Ахмедовой. М.: Галеев-Галерея. 2010. С. 9–44.

Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917 г.: Биобиблиографический словарь. М.: Вост. литер. 2005. 295 с.

Беньков Павел Петрович. 1979–1949: Альбом / Авт. — сост. М. Ю. Лещинская; вступ. статья Т. К. Мкртычева. М.: Гос. музей Востока. 2009. 180 с.

Бёрк О. М. Среди дервишей / Пер. с англ. М.: Сампо. 2002. 192 с.

Богданов К. А. Повседневность и мифология: Исследования по семиотике фольклорной действительности. СПб.: Искусство-СПб. 2001. 438 с.

Брагинский И. С. Исфандияр // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Сов. энциклопедия. 1991. С. 259.

Бродский И. На стороне Кавафиса / Авториз. пер. с англ. Л. Лосева // Эхо. 1978. № 2.

Брюховецкий Р. И. Мауэр М. Ф. // Сайт «Школа военных инженеров в 1701–1960 гг.». — URL: http://viupetra2.3dn.ru/publ/mauehr_m_f/13-1-0-1058

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии / Пер. с нем. З. Д. Голубевой; под ред. В. А. Ромодина; предисл. В. А. Ромодина. М.: Вост. литер. 2003. 320 с.

Венок Савицкому: живопись, рисунок, фотографии, документы / Авт. — сост. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея. Московский клуб коллекционеров изобразительного искусства. 2011. 204 с.

Верещагин В. В. Из путешествия по Средней Азии // В. В. Верещагин. Очерки, наброски, воспоминания. СПб.: Тип. М-ва путей сообщ. 1883. С. 49–85.

Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания / Сост., вступ. ст. и прим. В. А. Кошелева и А. В. Чернова. М.: Сов. Россия. 1990. 352 с.

Виктор Иванович Уфимцев. Архив: дневники, фотографии, рисунки, коллажи, живопись / Авт. — сост. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея. 2009. 256 с.

Виткович В. С. Круги жизни. Повесть в письмах. М.: Мол. гвардия. 1983. 286 с.

Волков А. Н. Дни кочевья. Стихи // Мастер «Гранатовой чайханы». Живопись. Поэзия. Друзья. М.: Ньюдиамед. 2007. С. 30–44.

Волков В. А. Владимир Гольдшмидт // Мастер «Гранатовой чайханы». Живопись. Поэзия. Друзья. М.: Ньюдиамед. 2007. С. 55.

Волос А. Г. Возвращение в Панджруд. Роман. М.: ОГИ. 2013. 640 с.

Вызго Т. С. Алексей Козловский. М.: Музыка. 1966. 152 с.

Вяткин В. Л. Архитектура Древнего Самарканда. М.: Вхутеин. 1929. 35 с.

Вяткин В. Л. Памятники древностей Самарканда / 2-е изд. Самарканд: Узкомстарис. 1929. 31 с.

Галеев И. И. Устоз // Чингиз Ахмаров. Сводный каталог произведений / Сост. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея. 2010. С. 5–8.

Голендер Б. А. Мои господа ташкентцы. История города в биографиях его знаменитых граждан. Ташкент: INFOCOM.UZ. 2007. 264 с.

Гранатовый сад // Правда Востока. 1937. № 158. 12 июня.

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. Екатеринбург: У-Фактория. 2007. 1006 с.

Гумеров Р. Шамшаду Абдуллаеву // ARK. Литературно-художественный альманах. Ташкент: Постоянное пред-во Респ. Татарстан в Узбекистане. 2009. № 4. С. 207–210.

Гумилёв Н. С. Стихи и поэмы. Тбилиси: Мерани. 1988. 495 с.

Гусейнов Г. Ч. Аскалаф // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Сов. энциклопедия. 1991. С. 65.

Далекое-близкое. Нарекли театр «Свободным» // http://communa.ru/kultura/dalyekoe-blizkoe-_narekli_teatr_-svobodnym/

Девятьярова И. Г. Из ватаги омских озорников (О друге юности Мартынова художнике Николае Мамонтове) // Сын Гипербореи. Книга о поэте / Сост. С. Н. Поварцов. Омск: Инкомбанк. 1997. С. 130–147.

Дело художников Казакова — Бурцева. — URL: http://jnike-07.livejournal.com/170776.html?view=837656

Дети Китая / Картинки А. Николаева. М.: Гос. изд-во. 1930. 12 с.

Дневник Б. А. Бессарабова (рукописный). М.: Дом-музей М. И. Цветаевой.

Дневник О. А. Бессарабовой (рукописный). М.: Дом-музей М. И. Цветаевой.

Добромиров В. Д., Лепендин П. А. Усто Мумин // Воронежская историко-культурная энциклопедия. Персоналии / 2-е изд., доп. и испр.; гл. ред. О. Г. Ласунский. Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края. 2009. С. 558.

Донецкий М. Ископаемые // Правда Востока. 20 января 1930 г. № 16.

Еремян Р. В. Рельеф памяти. Гуляев Вадим Николаевич. — URL: http://artru.info/ar/4878/

Еремян Р. В. Усто Мумин в перекличке авангарда // San’at. 2007. Вып. 2.

Еремян Р. В. «Мастера Нового Востока» как часть мирового художественного процесса // МСX. 2008. 20 марта. URL: http://artanum.ru/article/index.php?id=103

Жосан В. Рядом с художниками. Записки Веры Жосан. Ташкент: Sanʼat. 2009. 106 с.

Зернова Р. А. Иная реальность. Новосибирск: Свиньин и сыновья. 2013. 572 с.

Зернова Р. А. Это было при нас. Иерусалим: LEXICON Publishing House. 1988. 245 с.

Зубов А. Б., Вершинин А. А. Застенчивая интервенция: советское вторжение в Иран в 1920 году // Новая газета. 12 декабря 2012 г. — URL: https://www.novayagazeta.ru/articles/2012/12/12/52752-zastenchivaya-interventsiya

Иванов В. В., Топоров В. Н. Птицы // Мифы народов мира. Энциклопедия. В 2 т. / Гл. ред. С. А. Токарев. М.: Сов. энциклопедия. Т. 2. 1992. С. 346–349.

Кадыри А. Абид-Кетмень. Повесть из колхозной жизни / Авториз. пер. Л. Соцердотовой. Ташкент: Гос. изд-во УзССР. 1935. 300 с.

Каземи М. М. Девушка из богатого дома / Пер. с иран. В. Г. Тардова; предисл. Л. Пинхасика. Ташкент: Гос. изд. УзССР. 1935. 30 с.

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 1 / Пер. с перс. В. Г. Тардова. Ташкент: САОГИЗ. 1934. 367 с.

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 2 / Пер. с перс. В. Г. Тардова. Ташкент: Гос. изд-во УзССР. 1936. 296 с.

Караван чудес. Узбекские народные сказки / Пер. с узб.; под общ. ред., вступит. ст. М. Шевердина. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1984. 253 с.

Каразин Н. Н. Атлар // Н. Н. Каразин. Полн. собр. соч. В 20 т. СПб.: Изд-во П. П. Сойкина. Т. 15. 1905. С. 109–143.

Каразин Н. Н. Лагерь на Амударье // Н. Н. Каразин. Погоня за наживой. Роман, повести, рассказы / Сост. А. А. Мачерет. СПб.: Лениздат. 1993. С. 415–424.

Кардави Ю. Дозволенное и запретное в исламе / Пер. М. Саляхетдинова. М.: Андалус. 2004. 336 с.

Карлов Г. Товарищ жизнь. Воспоминания. Ташкент: Ёш гвардия. 1987. 93 с.

Клавихо Руи Гонсалес де. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканде в 1403–1406 гг. / Подлин. текст с пер. и примеч. сост. под ред. И. И. Срезневского. СПб.: Тип. Акад. наук, 1881. 457 с.

Козловская Г. Л. Шахерезада. Тысяча и одно воспоминание. М.: АСТ; Ред. Елены Шубиной. 2016. 555 с.

Комаров П. Песни бачей / Пер. Б.-Г. М.-А. Илькина, А. Б. Диваева // Кауфманский сборник, изданный в память 25 лет, истекших со дня смерти покорителя и устроителя Туркестанского края генерал-адъютанта К. П. фон Кауфмана. М.: Типолитогр. т-ва И. Н. Кушнерёв и К°. 1910. С. 203–218.

Коран / Пер. смыслов и комм. Иман Валерии Пороховой. М.: РИПОЛ классик. 2004. 800 с.

Кржижановский С. Собр. соч. В 5 т. / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: Symposium. 2001–2010.

Круковская С. М. Жил в Ташкенте художник… // Звезда Востока. 1971. № 12. С. 174–178.

Круковская С. М. Леон Бурэ — художник-гражданин // Звезда Востока. 1967. № 10. С. 231–240.

Круковская С. М. Усто Мумин (Александр Васильевич Николаев. 1897–1957. Жизнь и творчество). Ташкент: Изд-во лит-ры и искуства им. Гафура Гуляма. 1973. 101 с.

Ксандр А. мАXРовая реакция под красной этикеткой // Правда Востока. 17 января 1930 г. № 14.

Кузмин М. Жизнь подо льдом. Дневник 1929 года / Публ., предисл. и комм. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 93–94. С. 90–125. № 95. С. 80–125.

Лебеденко А. Г. Наша красная неделя / Обл. Усто Мумин. М.; Л.: Гос. изд-во. 1930. 56 с.

Логофет Д. Н. В горах и на равнинах Бухары (очерки Средней Азии). СПб.: В. Березовский. 1913. 619 с.

Лыкошин Н. С. Дивана-и-Машраб. Жизнеописание популярнейшего представителя мистицизма в Туркестанском крае / Пер. и прим. Н. С. Лыкошина. Самарканд: Изд-во Самарканд. обл. статист. комитета. 1915. 246 с.

Лыкошин Н. С. Полжизни в Туркестане. Очерки быта туземного населения. Петроград: Склад т-ва В. А. Березовский. 1916. 415 с.

Лыкошин Н. С. Хороший тон на Востоке. М.: Астрель; АСТ. 2005. 223 с.

Мануилова О. М. Страницы воспоминаний. Фрунзе: Кыргызстан. 1980. 112 с.

Маргеланские письма // Туркестанские ведомости. 1896. № 88.

Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1919–1925 / Вступ. статья, подгот. текста, сост. Н. А. Громовой; комм. Н. А. Громовой, Г. П. Мельник, В. И. Холкина. М.: Эллис Лак. 2010. 800 с.

Массон М. Е. Из воспоминаний среднеазиатского археолога. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафуура Гуляма. 1976. 176 с.

Массон М. Е. Падающий минарет (северо-восточный минарет Самаркандского медресе Улугбека). Ташкент: Узбекистан. 1968. 42 с.

Массон М. Е. Три эпизода, связанные с самаркандскими памятниками старины. Ташкент: Узбекистан. 1972. 45 с.

Набоков В. Д. Плотские преступления по проекту Уголовного уложения // Вестник права. Журнал Юридического общества при Императорском С.-Петербургском университете. 1902. № 9-10. С. 129–189.

Нахшаби Зийа ад-Дин. Книга попугая (Тути-наме) / Подгот. к изд., предисл. и прим. Д. Е. Бертельса; пер. с перс. Е. Э. Бертельса. М.: Наука. 1979. 356 с.

Нигматуллин С. X. Форма личного листка по учету кадров как отражение социальной политики в СССР в 1930–1950-х гг. (на примере документов московских школ) // Вестник МГОУ. Серия: История и политические науки. 2011. № 4. С. 92–97.

Носкович Н. А. (Лекаренко). Воспоминания «придурка» / Публ. и вступ. ст. Н. Р. Либерман // Нева. 2001. № 4. С. 165–183.

Омские озорники. Графика 1910-х — 1920-х годов из собрания Омского обл. музея изобраз. искусств им. М. А. Врубеля. По матер. выставки к 100-летию со дня рожд. поэта Леонида Мартынова (май, 2005) / Авт. — сост.: И. Г. Девятьярова, Т. В. Еременко; науч. ред. Ф. М. Буреева. Омск: Омскбланкиздат. 2010. 114 с.

Панченко А. А. Христовщина и скопчество. Фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ. 2004. 544 с.

Паперный В. З. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение. 2011. 408 с.

Персиянинова Н. Л. Самсониха, или Укрощение строптивого. Шутка. В 1 д. М.: Лит. моск. театр. б-ки С. Ф. Рассохина (написано от руки). 1909. 25 с.

Петров-Водкин К. С. Самаркандия. Из путевых набросков 1921 года. Петроград: Аквилон. 1923. 50 с.

Пименова Э. К. Жизнь и приключения Арминия Вамбери. Л.: Изд. Брокгауза-Ефрона, 1928. 154 с.

Пиотровский М. Б. Джанна // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Сов. энциклопедия. 1991. С. 184, 185.

Писатели Ленинграда. Биобиблиографический справочник. 1934–1981 / Авт. — сост. В. Бахтин и А. Лурье. Л.: Лениздат. 1982. 376 с.

Протоколы заседаний и сообщения членов Туркестанского кружка любителей археологии. Год 4-й (11 декабря 1898 г. — 11 декабря 1899 г.). Ташкент: б/и. 1899. 91 с.

Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 17 т. М.: Наука. Т. 8. 1948. С. 441–490.

Родионов А. Н. Роберт Генин (1884–1941). Последние годы жизни художника по материалам московских архивов // Вестник истории, литературы, искусства. 2016. Т. 11. С. 434–454.

Ройтенберг О. О. Неужели кто-то вспомнил, что мы были… Из истории художественной жизни. 1925–1935. М.: Галарт. 2008. 560 с.

Рубакин Н. А. Приключения знаменитых путешественников. Среди опасностей: Вамбери. СПб.: Просвещение, 1913. 231 с.

Руми Д. Дорога превращений. Суфийские притчи / Сост., пер. с фарси, комм. Д. Щедровицкого, М. Хаткевича. М.: Оклик. 2009. 380 с.

Саид Э. Ориентализм / Науч. ред. А. Р. Ихсанов. М.: Музей современного искусства «Гараж». 2021. 560 с.

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. В 20 т. М.: Худож. литер. Т. 10. 1970. 839 с.

Сванидзе А. Вторая муза историка. М.: Наука, 2003. С. 33–35.

Смекалов И. В. Государственные свободные художественные мастерские (ГСXВ) в Оренбурге. 1919–1922. М.: М. Ф. Коннов. 2013. 252 с.

Смекалов И. В. УНОВИС в Оренбурге. К истории художественной жизни российской провинции. 1919–1921. Оренбург: Оренбург. книж. изд-во. 2011. 208 с.

Такташ Р. X. Михаил Курзин. Жизнь и творчество // Венок Савицкому. Живопись, рисунок, фотографии, документы / Авт. — сост. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея. Московский клуб коллекционеров изобразительного искусства. 2011. С. 114–118.

Такташ Р. X. Изобразительное искусство Узбекистана (вторая половина XIX в. — 60-е годы XX в.). Ташкент: Фан. 1972. 280 с.

Такташ Р. X. Н. В. Кашина (1896–1977): Жизнь и творчество. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1982. 134 с.

Ташкент. Энциклопедия / Гл. ред. С. К. Зиядуллаев. Ташкент: Глав. ред. УзСЭ. 1984. 416 с.

Терлецкий Н. С. Некоторые древние атрибуты мусульманских мест паломничества и поклонения (к вопросу о функциях и символизме туга) // Центральная Азия в условиях перемен. Вып. 2 / Отв. ред. Р. Р. Рахимов, М. Е. Резван. СПб.: МАЭ РАН. 2009. С. 112–149.

Тихонов Н. С. Вамбери: Повесть для юношества. Л.: Гос. изд-во, 1926. 58 с.

Толстая Е. Деготь или мед: Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917–1923). М.: РГГУ. 2006. 685 с.

Тресиддер Д. Словарь символов / Пер. с англ. С. Палько. М.: Фаир-пресс. 1999. 448 с.

Тризна О. Б. Шелк. Рис. Усто Мумин. М.: ОГИЗ; Молодая гвардия. 1931. 12 с.

Тримингэм Дж. С. Суфийские ордены в исламе / Пер. с англ. А. А. Ставиской, под ред. и с предисл. О. Ф. Акимушкина. М.: София; Гелиос. 2002. 480 с.

Трифонова-Тангян О. Как художники пережили войну. Из архива Амшея Нюренберга // Чайка: американский журнал. URL: https://mytashkent.uz/2019/02/07/kak-hudozhniki-perezhili-vojnu-iz-arhiva-amsheya-nyurenberga-chast-5/

Тур. Гетто Бухары. Очерк с иллюстрациями // 30 дней. Иллюстрированный ежемесячник. М., 1929. № 10. С. 72–74.

Турдыев Ш. «Своего романа Джунаид-хан Иранскому консулу я не продавал…» Трагическая судьба Бориса Чепрунова // Звезда Востока. 2008. № 3. С. 109–110.

Туркестанский авангард. Каталог выставки / Авт. вступ. ст. Е. С. Ермакова, Т. К. Мкртычев, М. Л. Хомутова. М.: Гос. музей Востока; Фонд Марджани. 2009. 223 с.

Уголовный кодекс Узбекской ССР. Ташкент: Юридич. изд-во НКЮ УзССР. 1926. 46 с.

Успенская Г. Н. Ташкент — прекрасная эпоха. СПб.: Новый мир искусства. 2008. 280 с.

Усто Мумин (А. Николаев). Альбом / Авт. текста и сост. Р. В. Еремян. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1982. 136 с.

Усто Мумин. 2 Первомая. Картинки с текстом / Текст Е. Шварца. Л.: Гос. изд-во. 1930. 12 с.

Усто Мумин. Балаляр. Книжка-картинка / Текст О. Тризны. Л.: Гос. изд-во. 1930. 10 с.

Уфимцев В. И. Говоря о себе. Воспоминания. М.: Сов. художник. 1973. 172 с.

Файнберг А. Собр. соч. В 2 т. Ташкент: Изд. — полиграф. творч. дом им. Гафура Гуляма. Т. 2. 2009. 476 с.

Харитоненки-сумцы. Сумский кадетский корпус (1900–1919) / Под ред. Н. Курилова. Сумы, 2014. 232 с.

Хили Д. Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование социально-гендерного диссидентства. М.: Ладомир. 2008. 620 с.

Чепелев В. Н. Искусство Советского Узбекистана. Л.: Изд-во Ленингр. обл. союза сов. худ. 1935. 127 с.

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. В 3 т. М.: Время. Т. 2. 2007. 912 с.

Чуковская Л. К. Прочерк. Повесть. М.: Время. 2009. 560 с.

Чуковский К. И. Дневник. В 3 т. / Сост., подгот. текста, комм. Е. Чуковской. 1922–1935. М.: ПРОЗАиК. Т. 2. 2011. 656 с.

Чуковский К. И. Дневник. В 3 т. / Сост., подгот. текста, комм. Е. Чуковской. 1936–1969. М.: ПРОЗАиК. Т. 3. 2011. 640 с.

Чуковский Н. К. Высокое слово — писатель // Житие сказочника. Евгений Шварц. Из автобиографической прозы. Письма. О Евгении Шварце / Сост. Л. В. Поликовская, Е. М. Биневич. М.: Книжная палата. 1991. С. 254–266.

Чухович Б. Искусство в Узбекистане. Очерки внутреннего изгнания. Ч. 2. Когда я увидел Самарканд // Фергана: Информационное агентство. 30 октября 2016 г. — URL: https://www.fergananews.com/articles/9143?fbclid=IwAR1cEUtMXTt-5Gn0ufHqCC2RSHYNK_FWwHMao1gT5W2iXsvcfdG_yV7jmHc

Чухович Б. Прерафаэлиты Самарканда («Итальянский» кружок Даниила Степанова) // Культурные ценности. Международный ежегодник 2002–2003. СПб.: Европейский дом. 2004. С. 130–146.

Чухович Б. Sub rosa: от микроистории к «национальному искусству» Узбекистана // Ab Imperio. 2016. № 4. С. 117–154.

Шварц Е. Л. Печатный двор // Житие сказочника. Евгений Шварц. Из автобиографической прозы. Письма. О Евгении Шварце / Сост. Л. В. Поликовская, Е. М. Биневич. М.: Книжная палата. 1991. С. 74–82.

Шехри А. Предисловие // М. М. Каземи. Страшный Тегеран. Кн. 1 / Пер. с перс. В. Г. Тардова. Ташкент: САОГИЗ. 1934. С. V–XVI.

Шир Б. Выставка АXРР // Правда Востока. 5 января 1928 г. № 4.

Шмитт Э.-Э. Мсье Ибрагим и цветы Корана / Пер. с фр. Д. Мудролюбовой // Э.-Э. Шмитт. Секта эгоистов. Роман, пьеса, повести. СПб.: Азбука-классика. 2005. С. 257–300.

Шпенглер В., Шклярская Я. По адресам воздушных замков // Николай Мамонтов. Сны пилигрима. М.: Пинакотека. 2008. С. 22–27.

Эрнст К. Суфизм / Пер. с англ. А. Гарькавого. М.: Фаир-пресс. 2002. 320 с.

Эткинд М. Г. «Союз молодежи» и его сценографические эксперименты // Семь искусств. 2017. № 3(84).

Ю. А. Над чем работают наши художники // Правда Востока. 21 июня 1935 г. № 141.

Ян В. Г. Голубые дали Азии. Записки всадника // В. Г. Ян. Собр. соч. В 4 т. М.: Правда. Т. 4. 1989. С. 481–557.

Архивные материалы

Архив Дома-музея М. И. Цветаевой в Москве.

Архив Каракалпакского государственного музея искусств им. И. В. Савицкого.

Государственный архив Российской Федерации.

Российский государственный архив литературы и искусства.

Российский государственный военно-исторический архив.

Российский государственный военный архив.

Центральный государственный архив Республики Узбекистан.

Приложения

Приложение 1. Сашечкины некоторые стихи[499]

На память дорогой сестре Галине Васильевне Уфимцевой от ее сестры Зои — стихи нашего дорогого старшего брата Александра Васильевича НИКОЛАЕВА (Усто Мумина), сохранившиеся в моей памяти, может быть, не всегда полно и точно, еще с детства, когда я много раз перечитывала объемистую общую тетрадь Сашечки с его поэтическими набросками и поэмой «Виолета».

Жалко, что в памяти осталось слишком мало…

Вот первое его 3-стишье, сочиненное, как рассказывала мамочка, в 3-летнем возрасте, когда бабушка прогнала его прочь, чтобы не мешал лепить пельмени:

Боженька, накажи бабушку!

Она не дает мне

Ни теста, ни места.

А это, со слов тети Нины, когда Саше было около 9 лет:

ПРАЗДНИК В ДЕРЕВНЕ

Вольно мне дышится

Здесь в Слободе!

Лучше не сыщется

Места нигде…

Парни помажены

Стройно идут,

Девки наряжены

Громко поют.

ЖЕНЕЧКЕ Р.

(Сашечке примерно 15 лет)

Из пышной гвоздики махровой прекрасной

И нежных анютиных глазок игривых

На грудь прикололи с улыбкой бесстрастной

Вы свежий букетик мне нежно красивый.

И с этой минуты в душе моей словно

Цветы расцвели красотой бесконечной,

Но только цветы эти вечно и ровно

Все будут цвести в моем сердце беспечном.

НЕЗНАКОМКЕ

(Сашечке примерно 16 лет)

Девушка, подававшая мне омлет,

Девушка нежная в розовой блузке!

Где вы учились и сколько вам лет?

И почему у вас носик

Миниатюрный и узкий?

Ах, вы смутились, вы густо краснеете…

Ну, право же, вы хорошенькая.

ВЕСЕННИЙ ЗВОН

(примерно 14 лет)

Как дуновенья нежные

Весенних ветерков,

Как ризы белоснежные

Далеких облаков,

Несутся звуки ровные

Колоколов церквей,

Далекие безбрежные

И все сильней, сильней,

И любо слушать мне порой

Их веселящий звон,

Когда весеннею порой

Весь воздух напоен.

Как бы весна-красавица

Под звон колоколов

Сама поет и, светлая,

Как на крыльях летит.

ОГНИ ЗАКАТА

(Сашечке от 14 до 16 лет)

Догорала заря полосою пурпурной,

Жаркий день угасал,

И покрылися нежною дымкой лазурной

Все ущелия скал.

День прощался с любимой им страстно землею,

И заката огни

Колыхались, мерцали порою,

Умирали они.

Так и в жизни моей луч надежды отрадной

Засверкает порой,

И в душе отразится волною прощальной

Этот луч золотой.

РАНЕНЫЙ ПЛЕННЫЙ

Сыро, темно,

Сквозь раскрытые двери

Ветер свободно врывается.

В грязной соломе

На жесткой постели

Кто-то лежит и метается.

Силится кто-то подняться с постели,

Шепчет губами сухими,

Что это, где я,

Средь поля иль дома?

Где бишь вся память и сила?

Сыро, темно,

Ух как стужей пахнуло.

Что там мотается?

Вдруг мысль ужасная

Сердце кольнула,

Память быстрей разрастается:

Плен, пораженье, злодейка-граната,

Ранен один среди поля,

Грязная вражья сырая палата,

Голод, мученья, неволя…

………………………………………

Тихо японец над мертвым склонился,

Умер — сказал равнодушно.

Шаркая вышел, слегка кашлянул,

Дверь заскрипела послушно.

1912

ЗВЕЗДНАЯ НОЧЬ

(Сашечке примерно 18 лет)

Люди спят в своих убогих клетках,

А на небе дивный хоровод,

И Луна в еловых ветках

Одинокая и грустная плывет.

Люди спят от горестей, забытых

В промелькнувшем и бесцветном дне,

А на небе, серебром залитом,

Звезды радуются лебеди-Луне.

И колышутся серебряные груди,

И родится млечный путь богам.

О придите, о придите, люди,

Помолиться светлым небесам!

ЗАКАТ

(Сашечке 17–18 лет)

На золоте румяном

Малиновый цветок,

Царицы неба синей

Вечерний туалет.

Снежинка-полумесяц,

Снежинка-лепесток

Смеется словно серьга,

Едва роняя свет.

Малиновый и яркий

Цветок расцвел, и вот

Он в золоте румяном

Растаял, потонул.

А небо все синеет,

А тишина растет,

И льется еле слышный

Манящий синий гул.

Вспомнила и печатала 22 марта 1977 года на память дорогой сестре Галечке Зоя.

Усто Мумин. Портрет женщины в косынке (Портрет Галины Уфимцевой). 1944

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Приложение 2. Легенда «Оби-Рахмат»

Наследники Александра Николаева сохранили несколько страниц, написанных рукой Усто Мумина, — с легендой «Оби-Рахмат», возникшей не без влияния фольклорных и коранических мотивов.

Отдельные слова и фразы рукописного текста перечеркнуты, что свидетельствует о стилевом поиске автора, о саморедактировании. Впрочем, большая часть перечеркнутого текста говорит о самоцензуре: Усто Мумин, с явной оглядкой на преследование всяческого религиозного дискурса, заменял лексику, не приветствовавшуюся в атеистическом государстве, нейтральной. Среди перечеркнутых — пророк, Всевышний, рай, тот свет, Господь, правоверные, гурии, душа, бог, шайтан, молитва, высшие силы, Боже, грех, омовение и др. — лексика, обозначающая метафизические понятия и образы.

(Слова и предложения, перечеркнутые в рукописи-оригинале, напечатаны курсивом в угловых скобках.)

Усто Мумин. Рассказчик былин. 1930-е

Коллекция Н. Д. Введенской, Москва

Оригинал рукописной легенды был подарен дочерью Усто Мумина Мариной Козаровской Екатерине Станиславовне Ермаковой, сделавшей первый вариант расшифровки и предоставившей ее для публикации в этой книге.

Оби-Рахмат

Кто не знает Оби-Рахмат, тот не знает еще Самарканда. Мало ходить по базарам в погоне за яркими красками шелковых тканей, ковров и одежд, или подолгу разбираться в сложных орнаментах Улугбека и Шах-и-Зинды, или, утомившись полуденным зноем, лениво разлечься в чайхане у одного из бесчисленных самаркандских водоемов. Чье сердце ищет очищения, чьи глаза просят отдыха и чье тело, замурованное в душные одежды, настойчиво требует свободы, воздуха и целительной влаги, кто просто любит простое созерцание простой красоты — иди в Оби-Рахмат.

Среди розового гранита, перевитого виноградными лозами, джидой и причудливо изогнутым тутовником, текут быстрые потоки, встречаясь и разбегаясь в своих бесчисленных переплетениях. Всюду кристально чистая вода встречает путника чарующим журчанием, разнося бодрящую прохладу берегам. Если ты печален, или болен, или ищешь на земле счастливой доли — сходи в Оби-Рахмат. Благословенные воды исцелят твое тело и душу, обновленную испытанной радостью <нрзб> от томительных чувств. <Имей от прозрачной свежей воды> Имей от прозрачных вод, целительных, несущих радости и исполнение желаний. Они чисты, как само небо, и прозрачны, как детские слезы. <Да, это слезы пророка Азраила, того, кого люди называют также Ангелом смерти.> И недаром рассказывают старики, что это и есть слезы <пророка> Азраила, кого называют также Ангелом Смерти.

Давно-давно были на земле два пророка: сеющий солнце, прекрасно-светлый <пророк> Идрис. Лик его, подобный весеннему месяцу, тело и пышные одежды расточали свет и радость окружающим его людям. Другой был Азраил. Он был мудр и велик, и сила его была неиссякаема. Всюду, где человек достигал положенного ему предела жизни, — всюду приходил <божественный> посланник Азраил и отнимал у человека душу. Так велика была его сила, потому и назвали его Ангелом Смерти.

Великая любовь и счастье были между двумя пророками, ибо там, где кончается любовь и жизнь, там приходит смерть, а из смерти рождается жизнь и любовь.

Но однажды светлый Идрис сказал другу своему:

— Вот я живу с людьми и делю с ними их радости. Но что для меня людская радость?! Ты, великий Азраил, можешь взять душу мою и представить ее <к престолу Всевышнего> в страну мира, где нет горя и страданий. Возьми ты ее — душа моя ищет иной радости. Но не навсегда хочу я уйти <из этого мира> отсюда, ибо без друга тяжело мне будет <даже в раю> там. Дай мне изведать неизведанное еще, а потом верни душу мою к людям, чтобы, испытав великие радости <того света> той страны, мог бы я расточать их людям.

Так и порешили они. И вот взял Азраил душу <Идриса> его, и не стало на земле пророка Идриса. <Тогда душа пророка вознеслась к господу, но так велико было сияние Лика его, что свет души Идриса померк пред ним. И повергся Идрис в прах пред Господом и низведен был в ад. Там невероятные муки обрушились на него, и принял он всех горестей от заккума[500]. Но, пройдя очистительный путь страданий, поднялась душа его в тенистые сады рая.> И отнесена была в страну мира, покоя и радости. Там были живые источники и бесконечное разнообразие плодов. Счастливые возлежали там на коврах, даже подкладка которых была парчовая. Девушки, подобные гиацинтам и кораллам, возлежали с ним на зеленых подушках. Юноши, обладающие вечной молодостью, неслышно скользили меж ними с серебряными чашами и кувшинами, наполненными живительной влагой, от которой нет головокружений и не мутнеет сознание. И не было там ни пустых слов, ни <грешных> скучных разговоров, но лишь «мир, мир…»

— Мир вам, — произнес Идрис, и приняли его <правоверные> счастливые в свой круг. Там возлег он, окруженный <гуриями> девами и неувядающими отроками.

В то время пребывал Азраил на земле и ждал друга своего. Вся земля ждала солнечного лика Идриса. Но не возвращался светлозарный на землю. И вот воскорбел Азраил о друге своем и пошел <в рай> в страну счастья. Там увидел он Идриса возлежащим у источника под тенистой пальмой на парчовом ковре. Вокруг него возлежали прекрасные девы и отроки, прислуживавшие им. Взгляд его был светел и беззаботен. Только слегка потупил он взор свой, когда обратился к нему Азраил.

— Вернемся, Идрис, на землю. Вот я пришел <за душой твоей> за тобой, как мы условились. Земля безрадостна без тебя, а люди в печалях и горе.

Но, выдохнув «нет», ответил ему пророк Идрис:

— Не вернусь я на яркую землю к скучным людям. Сердце мое и душа моя услаждаются здесь. Зачахнет сердце мое среди скорбей людских. Не вернусь я, друг мой, и пребуду здесь <вечно> до дня воздаяния.

Тогда, возрыдав, удалился пророк Азраил и в великом смятении духа вернулся на землю. И вот, рыдая, шел он по пустынной степи и, устав, прилег между холмов. И такая тоска охватила его, что не мог он долее держать слезы свои. И полились они чистыми струями, утешительными источниками из глаз <пророка> его, а на орошенных камнях выросли травы, цветы и виноградные лозы.

И пришли люди и, узнав, откуда родился источник, назвали его Оби-Рахмат, что значит «благословенные воды». Так каждую ночь проливает Азраил свои неиссякаемые слезы, и падают они невидимым дождем на скалы и стекают чистыми родниками. Но увидеть этот дождь могут только чистые безгрешные <души> люди. С тех пор прошло немало лет, и каждый год в тот день, когда пророк Азраил пролил свои первые слезы, в весеннее новолунье собираются люди из Самарканда и окрестных аулов, и пьют, и купаются в <священной воде> здесь — и кто омоет тело свое этой водой, тот омоет и душу свою от страданий. И будет великая радость на сердце его.

Но был в Самарканде когда-то неверный царь и усомнился в происхождении родника. Он повелел <застлать> покрыть ручьи медными листами, чтобы наутро увидеть, был ли дождь с неба. А когда наутро пришли люди, то увидели, что все медные листы изрешечены дырами насквозь. И <увидел> убедился в этом неверный царь, <в этом знамении от бога> что непростая вода в родниках и что это знамение ему, и раскаялся в неверии своем.

У Абдурауфа была самая большая в Ходженте чайная торговля. Соседи завидовали его богатству, но многие из них втихомолку посмеивались:

— Ясно, — говорили они, — богатство это <не от бога> не к добру. Вот уже третью жену берет он себе <а детей нет>. И хоть бы одна принесла ребенка. <Раз спутался человек с шайтаном, не жди он благодати Божьей, не бывать у него детей.> И сам Рауфбой[501] сильно горевал, что нет у него ни наследника, ни даже дочери. Человек он был тучный и весьма чувствительный, а соседские сплетни еще сильнее задевали его <оскорбленное самолюбие>.

Однажды, после удачной торговли, возвращался он со своим слугой в родной город из Самарканда, и вот на полдороге оттуда, проезжая пустынными холмами, встретили они пастуха овец. И так как было знойно, то купец спросил у мальчика, где источник. Тот охотно провел их к водопою, и вот, идя вместе и глядя на красивого мальчика, сильно заскучал Абдурауф и подумал: «Наверно, этот ребенок сирота, а у меня нет детей. Возьму его к себе в дом — хоть немного скрасит он мои скучные дни».

— Где твои отец и мать? — спросил он мальчика.

— Нет у меня ни отца, ни матери.

— А как зовут тебя?

— Абсамат.

Напоив коней, купец сказал ему: «Садись сзади меня, я отвезу тебя в Ходжент, и ты будешь весело жить, хорошо одеваться и каждый день есть плов и фисташки».

Мальчик был восхищен добротой незнакомца, его богатым видом, хорошей лошадью, и так как ему нечего было терять, то он сел сзади Рауфбоя на его коня, и втроем вернулись они в Ходжент. Здесь встретили их с большой радостью жены Абдурауфа, бывшие бездетными. Полюбив сразу красивого мальчика, начали они его всячески лелеять и баловать, дозволяя все, чего он ни спросит. Абдурауф подарил ему много хороших вещей, своего коня, и мальчик не знал ничего, кроме веселой и беззаботной жизни. Прошло несколько лет, и так как у Рауфбоя не было детей и боялся он умереть внезапно от чрезмерной тучности, то и надумал он завещать все свое имение Абсамату.

Прошел еще год, и <Абсамат> отрок выровнялся в стройного красавца. Хоть и славился Ходжент красотой юношей и отроков, но лучше Абсамата никого не было в этом городе. Одно огорчало Рауфбоя, что приемный сын его, избаловавшись роскошью и веселой жизнью, совсем не интересовался ни торговлей, ни другим полезным делом, кроме верховой езды, плясок и веселых гаштаков[502] со своими сверстниками. Кроме того, был он со всеми высокомерен и горд, не отдавал старикам саляма. Раздражительный и заносчивый, не имел он ни одного друга, зато десятки приятелей, которые водились с ним ради его денег. Едва кто не угодит ему — сразу становился врагом. Но что приводило его в бешенство — это напоминание о его прошлой жизни. Не мог он слышать равнодушно слово «пастух» только потому, что теперь, став бойбачой, стыдился прошлого. Когда же Рауфбой усыновил его — он стал открыто ненавидеть всех, кто пытался сравниться с ним.

— Я самый богатый бойбача, — хвастал он своим приятелям, а те в один голос поддакивали: «и самый красивый, и самый <нрзб>».

Так шли годы его в почете и беззаботности, и кто бы тогда подумал, что судьба пошлет ему не одно испытание.

Однажды, сильно заболев, Абдурауф призвал к себе юношу.

— Вот, я сильно болен, — сказал он ему, — пробил мой час. Если умру я, не оставляй жен моих и слуг моих. Образумься, Абсамат, иначе все пойдет прахом из того, что собрал я трудом для тебя. Мои племянники давно ждут моей смерти, и если умру — возненавидят они тебя за то, что не им завещал я имение свое. Берегись коварных друзей.

Но юноша забыл слова эти, вышел из комнаты и пошел к воротам, за которыми ждали его веселые приятели с оседланными конями. Но Абсамат услышал, что говорят о нем, и остановился у дверей и прислушался. Говорили двое приятелей со старым слугой, с которым не раз Абдурауф ездил по своим делам.

— Не стыдно ли вам, — говорил слуга юношам, — так проводить годы свои, как проводите вы их. И не только себя вы губите, но уже погубили молодого хозяина моего. Нет дня, чтобы хоть <раз пошли вы в мечеть> кто из вас пошел в школу или в мечеть, и не проходит у вас и ночи без непристойных плясок и игр. Не таким нашел его хозяин, когда пас он овец среди голых степей.

Друзья хохотали, слушая старика, а еще больше над тем, что прекрасный бойбача, их друг Абсамат, был когда-то простым пастушком. Злоба охватила душу Абсамата.

— Вон отсюда! Лжец, негодный раб, — закричал Абсамат, распахивая ворота. — Вот кто разносит сплетни обо мне, вот из-за кого стал я посмешищем в городе! Убирайся вон сейчас же из моего дома.

— Дом не твой, бойбача, но Рауфбоя, и не твой я слуга, а его! — сказав так, слуга ушел было внутрь дома, но в этот момент раздались вопли женщин, и все поняли, что скончался Рауфбой.

Но даже это несчастье не остановило жестокого юношу — он побежал за слугой.

— Ты слышишь, негодяй, теперь сам, что отец мой умер, а после него я хозяин здесь. Поэтому приказываю тебе: сейчас же уходи из моего дома.

Тогда раб, <прочтя фатиха[503] над> простившись с трупом хозяина своего, встал и покинул дом.

Ничего не было у слуги, кроме сильных еще рук и честного сердца, и надумал он идти искать другого хозяина. Но, чтобы даже не встречаться с жестоким Абсаматом, решил он покинуть Ходжент и пойти в Самарканд. Так и сделал. После долгого пути пришел он в наш город и, услышав там о <чудесной> целебной воде Оби-Рахмат, пошел ночью к источнику и <прочтя не одну молитву> искупался в холодной воде. Укрепившись телом и духом, вернулся он в город на рассвете и сел у ворот самаркандского казия (судьи), известного своей добротой и щедростью. И когда тот выходил <в мечеть для утренней молитвы> по делам своим — встал перед ним и приветствовал его. Старик же, остановившись, поднял на него взор свой:

— Что нужно тебе, брат? — спросил он его.

— Господин, примите меня в дом свой. Я расскажу вам о судьбе моей, и, быть может, тронется сердце ваше жалостью ко мне, и вы не оставите <раба своего> меня.

— Хорошо, — сказал ему судья, — ступай в дом, отдохни и поешь, а вечером расскажешь мне нужду свою.

И ввел его в дом. <Когда наступил вечер и совершены были уже две вечерние молитвы> Вечером призвал к себе раба, и тот рассказал ему о себе, хозяине своем Рауфбое и наследнике — юном Абсамате.

Сильно задумался судья и сказал ему:

— Десять лет тому назад обидел я одного пастуха, тогда жил я с домашними моими в садах за городом. И вот в одну ночь бесследно пропал сын мой. Никаких следов не осталось в доме моем. Тогда призвали мы всех мудрецов <нрзб> и решили, что это дело не человеческих рук и что <тут замешаны высшие силы> это испытание за мой неправедный суд. И все они сказали, что так же чудесно после многих тяжелых испытаний вернется ко мне сын мой. В то время было ему всего семь лет. Твой рассказ о красивом Абсамате сильно взволновал меня.

Говоря так, прослезился судья, а с ним и слуги.

— Скажи, — продолжал он, — не было ли трех родинок у него на правом бедре?

— О, господин! Точно, это сын Ваш, потому что и мой молодой господин Абсамат имеет те же приметы!

Услышав об этом, возликовал сердцем старик казий и решил назавтра же отправиться в поиски за сыном.

— Брат, — сказал он слуге, когда улеглась немного безграничная радость его, — если увижу я сына, щедро награжу тебя деньгами и землей, было бы только правдой, что сын мой жив!

Наутро сказал он всем домашним и помощникам, чтобы не ждали его десять дней, потому что уедет он в <Катта-Курган> в Бухару по земельным делам. Сам, переодевшись в странствующего каландара[504], выехал осторожно под ночь из дома на самой плохой лошади, чтобы не быть ограбленным и убитым по дороге, потому что в то время разбойничьи шайки не давали прохода ни конному, ни пешему.

Абсамат, похоронив приемного отца своего, на третий же день под вечер собрался с друзьями и двоюродными братьями в соседний аул, где знакомый бай давал кукнари. И вот, нарядившись в пышные одежды, поехали они, гарцуя на своих лошадях, <каких, пожалуй, можно было встретить еще только в Самарканде. Так ехали они, весело болтая, по пыльной дороге> не трудясь даже отвечать на приветствие встречных.

Вдруг конь Абсамата остановился — посреди дороги встала чья-то лошадь. То был старик каландар. Абсамат ударил коня камчой[505], старик схватился за его повод.

— Что надо тебе, старик? — возмутился Абсамат.

Старик пристально смотрел ему в лицо, и вдруг глаза его прослезились.

— Сын мой! Сын мой! — воскликнул он.

— Прочь с дороги! Чего пристал! — Абсамат рванул коня, но старик еще крепче ухватился за поводья.

— Сын мой, сын мой, Абсамат… — радостно бормотал он. — Наконец-то я нашел тебя, сын мой.

— Прочь, старик! Я тебя не знаю! Мой отец умер, да он никогда и не был каландаром.

И, хлестнув старика нагайкой, взбешенный Абсамат помчался по пыльной дороге за своими товарищами.

Горько зарыдал старик. Сомнений не было — это был Абсамат, его единственный мальчик, прекрасный, жестокий Абсамат. И, остановив коня, решил он ждать здесь, у дороги, возвращения сына, не теряя надежды вернуть его к себе.

Чудесный конь, подгоняемый камчой, несся бешеным <карьером> скачем по дороге, и, увлекшись полетом коня, Абсамат стал уже забывать неприятную встречу со стариком. Спутники его словно хотели перегнать белого скакуна, но Абсамат гнал его все быстрей и быстрей, хотя и те старались не отставать. Так мчались они, увлекаясь игрой, словно забыв о поездке в гости к знакомому баю в аул. Боковая дорога, ведущая туда, уже осталась далеко позади, наступали сумерки, но друзья все старались перегнать Абсамата, а тот, подзадориваемый, не замечал, что там, куда они заехали, уже не большая дорога, а овраги, и это место считалось очень нехорошим, потому что вчера еще ограбили здесь двух гуртовщиков.

Вдруг, заскочив вперед, два двоюродных брата схватили за поводья коня Абсамата.

— Стой! Слезай! — закричали они ему и, прежде чем тот опомнился, сбросили его на землю и принялись бить чем попало.

Изранив ножами и решив, что он уже мертв, они пустили обратно в город коня Абсамата и, стегнув камчой, погнали впереди себя, а сами помчались следом.

Абсамат же, лишенный сознания, лежал на голой земле, окровавленный, полумертвый, и над ним простиралась ночь.

И вот старик казий, сидя у дороги, услышал топот коней и в вечерних сумерках увидел быстро мчащегося белого коня без <всадника> седока, а за ним мчащихся всадников. Тотчас же последовав за ними, достиг он дома Абдурауфа и здесь узнал то, что было для него хуже смерти, — на юношей напали разбойники и убили Абсамата.

В великом отчаянии и горе возвратился несчастный отец в Самарканд. Здесь долго оплакивал он сына своего, а с ним плакал и новый ходжентский слуга. Затем, исполняя обещанное, щедро одарил он слугу золотом и одним из своих садов близ Шах-и-Зинды, недалеко от Самарканда.

Наступила ночь, за нею утро, день, опять ночь — а Абсамат все еще не открывал глаз. На второе утро, наконец, открыл их и увидел над собой склоненное лицо безносой старухи. Долго глядел на нее невидящим взором, а та все стояла, склонившись и что-то шепча. И когда сознание озарило голову юноши — вспомнил он вчерашний день и со стоном приподнялся на локоть, но сейчас же лишился снова чувств — так много потерял он крови. Очнулся он не скоро — и то, что увидел, скорее, было похоже на бред. В дымной пещере у оврага трещал костер. Безносая махау (прокаженная) сидела, скрючившись, и, пристально глядя на огонь, все шептала-шептала какие-то заклятья и молитвы шамкающим ртом. Потом опять уплывало сознание; и так прошло несколько дней, но каждый раз, очнувшись, видел он ту же старуху, костер и черный от дыма потолок пещеры.

Так лежал Абсамат, и все было как сон. Вдруг ярко вспыхнула в нем мысль: за что все эти испытания? И вот недавнее прошлое стало ему ясно как день. Он был жесток с людьми и весь наполнен ложью, и чванством, и позорным стыдом за свое загадочное детство. И вот, когда <казалось, сам Бог вернул ему отца> отец сам вернулся к нему — он постыдился признать его и позволил даже надругаться над тем, кто говорил ему: сын мой, наконец я нашел тебя! Кто он, этот старик, откуда пришел? Он встретил его по дороге из Самарканда, возможно, что оттуда пришел он. И чем больше думал Абсамат, тем яснее сознавал он, какое великое преступление совершил.

— О, что я сделал, — воскликнул он, — нет мне оправдания.

— Боже, — молился он, — прими мое раскаяние. Кто вернет мне отца? Пусть будет он даже махау или неверным, все отдам, лишь бы отец мой вернулся ко мне. <Прости мне грех мой. Не прошу я у тебя ни здоровья, ни богатства, ни радостей, которые оно приносит, ни друзей, ни жены, прошу я у тебя — верни меня к отцу моему.> Одна мысль моя, одно желание и счастье — увидеть еще раз отца.

Так плакал он и метался в смертной тоске, и душа его очистилась страданием. И вот прошли долгие месяцы, раны стали срастаться, и Абсамат мог уже ходить без посторонней помощи. Старуха спасла ему жизнь, и Абсамат проникся к ней благодарностью. Но безумная махау часто странно смеялась и пугала этим Абсамата. Раз, взяв его за руку и прильнув к его уху, страстно зашептала:

— Ты никуда не уйдешь от своей Соро. Ты останешься с ней навсегда.

Тогда оттолкнул он от себя старуху и выбежал из пещеры. Прошел дождь, и в неровностях земли собралась вода. И тут он захотел омыть лицо свое, и когда наклонился к воде, то отшатнулся, увидев там отражение своего лица. Увидел он там на лице своем большие белые пятна и сразу догадался, почему была так рада безносая старуха. Спасая ему жизнь, она отравила эту жизнь ядом проказы. Да, куда пойдет он теперь, прокаженный, кто пустит его, даже отец будет прав, отвернувшись от махау. Горько зарыдал Абсамат и, отчаявшись в молитвах, решил уйти куда глаза глядят, лишь бы не оставаться с гнусной подругой своей.

<— Боже, дай мне скорее умереть, пошли мне ангела Азраила, но пока я жив, дай мне хоть раз еще увидеть отца моего.>

Ночью, когда еще не народилcя новый месяц, незаметно вышел он из пещеры и пошел к дороге, ощупью пробираясь среди колючих и редких кустарников джиды. Так шел он, скрываясь днем в стороне от дороги, боясь встречи с людьми и в сумерках снова выходя на нее, измученный ходьбой и голодом. И только через неделю тяжелого пути увидел он самаркандские аулы. Когда силы его, истощенные голодом, иссякли — добрался он под вечер до <нрзб> того аула невдалеке от Оби-Рахмат. Постучался в первые ворота. Открыл старик.

— Брат, прими пришельца.

— Уже поздно, я не знаю тебя, кто ты. Ступай дальше.

Но в голосе юноши была такая мольба, и по виду он не походил на вора.

— Постой, — окликнул его старик, когда юноша робко отошел от дверей. — Иди сюда!

Затем пропустил его в дом, накормил хлебом и дал ему ночлег под навесом. Измучившись, юноша сразу заснул и спал так крепко, что <проспал утреннюю молитву, очнулся, когда>, очнувшись, увидел, что солнце было уже высоко. Желая <совершить омовение> умыться, он окликнул хозяина, и тот, выйдя из дому, вдруг в ужасе отпрянул от него:

— Как смел ты войти в дом мой, прокаженный! Скорей, скорей уходи!

Тотчас вышел юноша из дома бывшего слуги своего (ибо кто был он теперь, Абсамат узнал его). Закрыв лицо руками, шел он по улице, не отрывая рук, и все смотрели на него, смеясь. Кто этот чужестранец, который не смог даже вымыть руки и ноги свои в такой день, когда все жители надели лучшие одежды свои — ведь сегодня Оби-Рахмат, день, в который Азраил пролил свои первые очищающие слезы. Но юноша, горько рыдая, шел мимо празднично разодетой толпы все дальше и дальше, ища лишь места, где мог бы до ночи скрыть лицо свое от людей. Так шел он и пришел вскоре в Оби-Рахмат, и, выбрав себе уединенное место у ручья, прилег на розовый гранит. А так как усталость клонила его ко сну, то он незаметно уснул и проснулся, когда уже смеркалось. Тут только увидел <узнал он, что сегодня первая весенняя луна, и увидел он на вечернем небе тонкий нежный серп народившегося месяца, обратил к нему лицо и прочел установленную молитву. Затем всем сердцем своим воззвал он к Богу: Боже, верни мне> он молодой тонкий месяц на небе и вспомнил, что сегодня большой праздник и что по народному поверью в эту ночь особенно целебны обирахматские воды.

* * *

Текст не завершен, однако о его финале читатель может догадываться. Развязка по законам метатекста должна быть благополучной: раскаявшегося грешника излечат воды источника Оби-Рахмат, отец обнимет своего блудного сына…

Приложение 3. Автобиография Николаева Александра Васильевича[506]

Родился я в семье военнослужащего в г. Воронеже в 1897 г.

Отец мой прекрасно рисовал и разбирался в вопросах искусства. В развитии моем как художника благотворно сыграло то обстоятельство, что первым моим учителем рисования был Н. К. Евлампиев, окончивший Казанское художественное училище в мастерской Фешина. Евлампиев дал мне основу реалистического рисунка. Позднее, а именно в 1916–18 годах, известный воронежский художник академик Бучкури развил и укрепил во мне основы, преподанные Евлампиевым.

В 1919 г. я встретил в г. Воронеже художника Московского свободного театра Вячеслава Иванова, который увлек меня театрально-декоративным искусством. С его помощью я был направлен в Москву во 2-е Государственные художественные мастерские к Малевичу, занимавшему крайне левое крыло советского искусства. Однако сугубо формалистические изощрения рассеялись, как только я ближе столкнулся с жизнью.

Мобилизованный в Красную армию вместе с моим другом А. Г. Мордвиновым и находясь вплотную с красноармейской массой, я убедился во всей никчемности и лживости формалистического толка.

Прослужив политруком в Стрелковом полку 6-й Рязанской дивизии в начале 1920 г., я по мандату Комиссии Туркцика с группой молодых художников и архитекторов был направлен в Ташкент для укрепления и развития культуры и искусства в Средней Азии.

Самарканд, куда я приехал из Ташкента, произвел на меня совершенно чарующее впечатление. Поступив на работу в Самкомстарис, я с увлечением занялся зарисовками памятников старины и окружавшей жизни.

Работая одновременно с народными мастерами, я изучал на практике богатый орнамент народного искусства.

В 1925 г. я переехал в Ташкент. Наличие большой художественной среды дало мне возможность найти применение тому, что я нашел в Самарканде, а именно — знание быта и искусства узбекского народа. Участвуя на собраниях филиала АXРРа, я недолго в нем состоял, т. к. Ташкентский филиал только по названию был революционной организацией, а фактически объединял скорее пассивную часть художников — учителей рисования, дилетантов и т. д. Наиболее активная группа молодых художников сорганизовалась в обширном издательстве «Правда Востока» и «изил Ўзбекистон». В эту группу входили художники Рождественский, Мальт, Шах-Назаров, я и другие. Основной тематикой всех наших работ были: земельная реформа, раскрепощение женщины, борьба за новый быт и советскую культуру. Помимо указанных работ графического порядка, я немало сделал живописных работ станкового характера в масле и эмульсионной темпере. Некоторые из этих работ приобретены музеями Ташкента и Самарканда («Перепелиный бой», «Дутарист» и др.). Признанием меня как одного из ведущих графиков Ташкента явилось иллюстрирование книги персидского писателя Каземи «Страшный Тегеран».

Участвуя на всех республиканских выставках в Ташкенте и выставках узбекских художников в Москве, я раз от разу углублял тематику, стараясь отойти от стилизаторства и остатков бездушного формализма.

1-ая картина о хлопке «Белое золото» (Музей восточных культур в Москве) отмечена критикой как положительный шаг в раскрытии образа советского человека, так же как и портрет таджикского художника Ша-Хайдара (там же).

В 1938 г. я, находясь в Москве на работах ВСXВ, был арестован и решением Особого совещания направлен в г. Мариинск, где продолжал работать по своей специальности. После трехгодичного отсутствия я вернулся в Ташкент в начале Великой Отечественной войны и начал работать преимущественно в театре. Мною оформлен патриотический спектакль — опера «Улугбек», получивший высокую оценку (Андижан, Наманган и др.). Большую значимость представляет создание Уйгурского театра, в котором первые две постановки выполнены мною.

За художественное оформление юбилейной (XX-летие) выставки Узбекистана мне вручена Почетная грамота ЦИК УзбССР. За участие в создании Уйгурского театра мне вручена вторая Почетная грамота, а за плодотворную художественную деятельность в Узбекистане мне присвоено звание Заслуженного деятеля искусств УзбССР.

В связи с 70-летием Иосифа Виссарионовича Сталина мне было поручено сделать эскизы и провести руководство по изготовлению подарка Вождю от узбекского народа.

В настоящее время я работаю над альбомом рисунков о жизни и деятельности 1-го всеузбекского старосты товарища Ахунбабаева.

Подпись (Николаев)

Приложение 4. Протоколированная беседа комиссии в лице тов. Страздина с художником Николаевым 9 декабря 1937 г.[507]

1. В. Подтверждаете ли вы все сказанное вами на 2-ом Республиканском пленуме Орг. Ком. художников по вопросу о своей автобиографии?

1. О. Подтверждаю все, за исключением одного. Я говорил или, правильнее сказать, выразился так, что можно было понять, что мусульманство я принял из идейных целей и побуждений. — Этого не было. Вступил я в мусульманство по чисто экзотически-романтическим побуждениям. Мне нравился декоративизм одежд и украшений. Была еще одна причина: в это время, в 1921–1922 году, я только что в Оренбурге развелся с женой, но она добивалась моего возвращения к ней. Мусульманство я считал возможным использовать как моральную преграду между нами.

2. В. Как вы вступили в партию и как оттуда выбыли?

2. О. По приезде в г. Москву на учебу (во Вхутемас) я сразу вступил в сочувствующие при ячейке Вхутемаса. Когда началось Деникинское наступление, наша ячейка была мобилизована для отправки на фронт. Нас вызвали в горком Москвы (Мясницкий район), вручили нам всем партбилеты, и мы поехали на фронт политруками. Служил я в 6-й Рязанской стрелк. дивизии политруком, 1918 г. осенью. В марте 1919 г. я был демобилизован. Комиссия Туркцика при СНК РСФСР направила меня в г. Ташкент. По дороге я задержался около года в г. Оренбурге, где преподавал в художественном училище. Там я женился. Осенью 1920 г. приехал в г. Ташкент. По приезде я механически выбыл из членов партии, не явившись на учет Комис. Туркцика. Побуждений осознанных не было.

3. В. Куда дел партбилет?

3. О. Не помню. По всей вероятности, потерял.

4. В. Подвергались ли вы партийным или другим взысканиям или суду?

4. О. Нет.

5. В. Были ли в боях?

5. О. Нет, работали в маршевых частях.

6. В. Осознавали ли вы ответственность задач члена партии и разделяли идеи коммунистич. партии в то время?

6. О. Да. Когда же началась работа хозяйственная, гражданская война кончилась, оказалось, что я есть лишь сочувствующий, а не сам пролетарий — член партии.

7. В. Не считаете ли вы, что в те времена, 1921–1923 г., в вашей натуре было много отвлеченного влечения к новизне, что обусловило ваше вступление в партию, а также и принятие ислама?

7. О. Правильно.

8. В. Согласны ли вы с тем, что все последние годы, начиная с 1927 г., вы впали в противоположное состояние, т. е. ко всяким явлениям начали относиться с известной осторожностью и опаской?

8. О. Я с этим не согласен, но, безусловно, я начал относиться ко всему с большей сознательностью.

9. В. Политические вопросы вас в последние десять лет интересовали или нет?

9. О. Интересовали.

10. В. Принимали ли вы когда-нибудь участие в спиритических или других мистических сеансах и выступлениях и увлекались философией мистиков?

10. О. Нет. Мистика меня никогда не интересовала. Был только разговор с Подковыровым{73}, который ругал Красовского за то, что он состоит в какой-то организации Св. Магдалины и как будто туда ходила и Коржинская{74}.

11. В. Почему вы, по существу до самого последнего времени, т. е. 2-го пленума, поддерживали Туркестанского{75}?

11. О. Я имел к нему безоговорочное доверие как члену партии и потому очень часто не задавал себе вопросов о правильности всех его деяний.

12. В. Почему вы говорили о тех товарищах, которые старались разоблачить врагов народа, что они «людоеды»?

12. О. Я называл этих тов. людоедами, потому что мне казалось, что форма борьбы против этих вредителей слишком резко оскорбляющая достоинство человека.

13. В. А вы разве тех товарищей, которые боролись против врагов народа, за человеков не считаете, если даже сами называете их людоедами?

13. О. Я в то время в этом вопросе не разобрался и действительно допустил большую ошибку таким выражением.

14. В. Веруете ли вы сейчас в бога?

14. О. Нет, и никогда не веровал, кроме детства (до 15–16 лет).

Приложение 5. Как Усто Мумина заподозрили в басмачестве

Показания Николаева А. В.[508] от 19.01.1939 года

С 1921 по 1925 г. я работал художником в Самаркандской комиссии по охране памятников старины. В 1923 г. летом, в один из базарных дней, я взобрался на крышу мечети Улугбек на площади Регистан и начал зарисовку с противостоящей мечети Шир-Дор. Едва я дошел до середины рисунка, как со стороны конного базара, находящегося в самом конце старого города, послышались частые выстрелы. Выстрелы приблизились. Со стороны конного базара бежала большая толпа народу, спасающегося от выстрелов. Два человека упали на площади Регистан. Быстро стали закрывать лавки. В 1–2–3 минуты площадь опустела. Почти в это же время по улице со стороны нового города по ул. Янги Роста[509] мимо площади Регистан промчалась конная красноармейская часть по направлению Конного базара. Затем раздалось несколько залпов и через 10–15 минут все стихло. Я наблюдал все происходящее, захваченный неожиданным зрелищем. Когда все стихло, я собрался спуститься вниз, т. к. лавки уже начали открываться, понемногу показался народ, но в этот момент со стороны конного базара на площадь въехала конная часть в стройном порядке. Я задержался на крыше, решив смотреть, что будет дальше. В этот момент командир части (в составе примерно 2-х взводов) обратил на меня внимание и указал двум бойцам на меня. Бойцы спешились и направились к дверям мечети Улугбек. Я пошел к ним навстречу. С рисунком я подошел к командиру части. Он спросил меня, что я делал на крыше. Я показал рисунок, сказав, что делал зарисовку мечети. Командир, услышав мою чистую русскую речь, удивленно спросил меня, почему я в узбекском костюме. Я ответил, что обычно ношу этот костюм, кратко объяснил ему, где я работаю, указав на мечеть Улугбек как на одну из баз Самаркандской комиссии по охране памятников. Командир дал распоряжение отвести меня в новый город в Особый отдел для установления моей личности. Я просил отдать мой рисунок на базу в мечеть Улугбек. Мне это разрешили, но база была закрыта, рисунок я оставил у дверей базы. Затем под конвоем я отправился в новый город. В это время улица Янги Роста уже наполнилась народом, и все удивленно разглядывали арестованного. Когда конвой стал приближаться к новому городу, толпа ребят, забегая впереди шествия, сообщала гражданам, что ведут басмача. Из магазинов стали показываться люди. Мне запомнился даже один гражданин с намыленной щекой, вышедший из парикмахерской посмотреть на арестованного. Дошли до здания ГПУ. Конвой сдал меня в комендатуру. Дежурный осмотрел меня, кратко допросил, кто я, при каких обстоятельствах задержан. Я объяснил ему, что работаю художником в Самкомстарисе, задержан в момент работы на крыше мечети Улугбек, просил дежурного позвонить в канцелярию места моей работы. Но так как там никого не было, дело шло за вторую половину дня, я попросил дежурного, чтобы он удостоверился обо мне у секретаря Горсовета г. Самарканда БРИМАНА, который хорошо меня знал еще по службе моей в РККА в 6-й Рязанской стрелковой дивизии, где я был политруком роты, а БРИМАН секретарем партийной ячейки при дивизии. Дежурный вызвал конвой ГПУ из трех лиц, написав записку БРИМАНУ, которую передал одному из конвоиров. Под конвоем я направился к зданию Горсовета. Там оказался БРИМАН, встретивший меня удивленно. Прочитав записку, он ответил конвоирам, что лично знает меня, и написал ответную записку. Конвой удалился, оставив меня с БРИМАНОМ, который как следует выругал меня за мой, как он сказал, дурацкий вид. Еще полгода тому назад в здании же Горсовета, куда я ходил по делам Самкомстариса, я встретился с БРИМАНОМ, узнал его, он также узнал меня, мы вспомнили зиму 1919 г. в Скопине, где стояла 6-я Ряз. дивизия, и тогда еще БРИМАН спросил меня, почему я одеваюсь по-узбекски. Я ответил ему, что живу как истый узбек и что даже принял мусульманство. БРИМАН, зная меня по 1919 году, очень удивился, но когда я объяснил ему действительную цель своего маскарада, БРИМАН рассмеялся, назвав меня чудаком. Сейчас, выручив меня из глупого положения, он рекомендовал мне бросить это переодевание, т. к. подобный случай мог бы иметь дурные для меня последствия. «Впрочем, — добавил он, — поступай, как знаешь, но я не советовал бы тебе ходить в узбекском платье». После этого случая мне еще раз довелось видеть БРИМАНА уже осенью, когда я случайно встретил его на одной из садовых улиц, прилегающих к Абрамовскому бульвару, где я жил, снимая сад. БРИМАНА я затащил к себе, угостил его фруктами, мы вспомнили еще раз полковых товарищей: комиссаров Садовского, Микунова, комполка <нрзб>. Я показал БРИМАНУ несколько своих рисунков из жизни и быта старого Самарканда. Тогда же БРИМАН еще раз заметил мне, что зря я одеваюсь по-узбекски, и напомнил мне недавний случай с моим задержанием, когда он выручил меня. После этого я уже не встречал более БРИМАНА, не знаю, куда он выехал из Самарканда.

Усто Мумин. Бродячий певец. 1930-е

Центральный государственный архив Республики Узбекистан

Из гор. Ташкента, куда я прибыл из гор. Оренбурга осенью 1920 г. и где я работал в худож. техникуме в качестве руководителя театр. — декор. мастерской, я приехал в Самарканд летом 1921 г. Самарканд произвел на меня исключительное впечатление красотой своих памятников, благообразием его жителей, почти средневековым укладом своей жизни. Присматриваясь к окружавшей меня среде, я все более очаровывался красотой и своеобразием города, в котором жизнь казалась мне красочным праздником. Я решил поселиться в этом городе, тем более что после неудачной женитьбы в Оренбурге я решил не возвращаться к первой своей жене. Поступил на работу в Самарк. комиссию по охране памятников старины, где развернул работу по художественной регистрации этих памятников под руководством академика ВЯТКИНА А. (умершего в 1927 г.)[510] и археолога МАССОНА Михаила Евгеньевича, ныне работающего в Ташкенте. Увлечение чисто декоративной стороной окружавшей меня обстановки зародило во мне мысль глубже окунуться в жизнь дотоле неизвестного мне народа, глубже изучить его народное искусство, его быт, фольклор. Я вспомнил, что в свое время путешественник ВАМБЕРИ, чтобы лучше изучить Среднюю Азию, принял ислам и в одежде дервиша прошел через всю Среднюю Азию и добрался до Мекки. Известен мне был также классический случай с крупным французским художником ПОЛЬ ГОГЕНОМ, который 7 лет прожил на острове Таити, живя как туземец, исполняя все их ритуалы и обычаи. Это дало ему возможность создать себе большое имя благодаря блестящим работам, написанным им на о. Таити. У меня явилась мысль повторить этот опыт на себе. Я начал с изучения узбекского языка, который довольно легко мною усваивался. Затем, достав в публичной библиотеке коран в переводе Казимирского, я прочел его, чтобы понять основы мусульманства. Знакомый татарин, переводчик при Горсовете, Абдулла БОДРИ, научил меня религиозным ритуалам — чтению арабских молитв, которые я вызубрил наизусть. Спустя примерно месяца 3 после этого я заявил хозяину снимаемой мною квартиры о своем желании принять мусульманство. Хозяин был крайне удивлен, не понимая, зачем русскому художнику принимать ислам. Но я настаивал на своей просьбе и прочел ему молитву по-арабски, что его еще больше удивило. В течение 10–25 дней он все расспрашивал меня, зачем я хочу принять их веру. Я отвечал, что знаю их веру не меньше его хозяина, т. к. знаю содержание корана, в то время как почти все неарабы-мусульмане его не знают, что вера эта мне нравится, что хочу жить по мусульманским обычаям. Хозяин не раз советовался со своими соседями, с приходским муллой, а затем как-то привел и муллу, который сам спросил меня о моем желании стать мусульманином. В течение нескольких дней произошло «обращение» мое в ислам. У городского казия я переменил свою фамилию на УСТО МУМИН (усто — мастер, мумин — правоверный), оставаясь по документам во все последующее время Алек. Вас. НИКОЛАЕВЫМ. Обряд обращения был крайне несложен. Были позваны соседи, пришел мулла. Я прочел все знакомые мне молитвы, после чего и мулла прочел длинную молитву. Закончилось все пловом, после которого я подарил халат мулле. С этого времени я стал посещать мечеть, одеваться по-узбекски. Знакомство с языком и обрядами мусульманина дало мне возможность ближе присмотреться к окружающей меня жизни. Этот период, продолжавшийся около 3,5 лет, закончился моей женитьбой на русской девушке, после чего я переехал в Ташкент.

Никакого участия в басмаческом движении <не принимал> и к лицам, замешанным в этом движении, <отношения> я не имел.

НИКОЛАЕВ

Приложение 6. Ада Корчиц. Биография заслуженного деятеля искусств Узбекистана художника Николаева (Усто Мумина) Александра Васильевича[511]

Художник Николаев (Усто Мумин), русский по происхождению, родился 30 августа 1897 г. в г. Воронеже в семье инженера. Кончив среднее образование в г. Воронеже, А. В. Николаев поехал в Москву в 1917 г., где он вступил в ряды Красной Армии, где работал военным художником. После 3-х лет в армии он учился в г. Москве в художественных училищах и мастерских. (В частности, у Малевича.)

Закончив свое художественное образование, он переехал в Самарканд. Там он стал жить и работать среди узбекского народа, изучая его быт и его жизнь. С этого времени в творчестве Николаева появилась эмульсионная темпера, и в это же время он принял имя Усто Мумин. Темперой были выполнены произведения 1922–1925 гг. В 1928 г. он написал картину «Дружба, любовь, вечность», представляющую сочетание приемов восточной миниатюры и итальянских примитивов. А также картину «Водонос». Николаев работал, кроме того, в редакции и по оформлению художественных и сельскохозяйственных выставок. Изучив жизнь и быт узбекского народа, в 1925 г. Николаев переехал в г. Ташкент, где много творчески работал. На 2 года он ездил в г. Ленинград, где работал под руководством художника Лебедева в издательствах худ. литературы.

В 1930 году он опять вернулся в г. Ташкент, где стал работать главным художником журналов «Муштум» и «Кизил Узбекистан» и, кроме этого, работал в театрах г. Ташкента художником-декоратором и в издательствах худ. литературы. В 1933 году он сделал иллюстрации к роману «Страшный Тегеран» персидского писателя Каземи.

А. В. Николаев женился в городе Самарканде в 1924 г. У него было 2 сына и 2 дочери. Старший сын Алексей погиб на фронте под Ленинградом в 1944 г.

Усто Мумин (справа). 1931

Частное собрание, Санкт-Петербург

Книга «Страшный Тегеран» была выпущена САИгизом в 1934 году[512]. В 1934 г. Николаевым была написана картина «Белое золото». В 1935 году он совершил с группой художников Узбекистана первый горный поход. Путь их прошел через Туркестанский, Зеравшанский, Гиссарский хребет, долинами рек Зеравшана, Фана, Ягноба, Варзоба до столицы Таджикистана — Сталинабада. Исходным пунктом похода было селение Ура-Тюбе. В этом селении Николаев написал портрет Насреддина Шохайдара, известного мастера стенной росписи. В этом походе Николаев зарисовал горы, горные реки, горные поселения и образы здешних горных жителей.

В 1937 г. Николаев работал в г. Москве главным художником Узбекского павильона на Сельскохозяйственной выставке. В начале 1940-х годов он работал в г. Намангане в Уйгурском театре художником[513].

Кроме того, сделал ряд картин портретов артистов Уйгурского театра, исполненных темперой. В г. Ташкенте он много работал в театрах художником-декоратором и в издательствах по оформлению книг и сделал много политических плакатов. Кроме того, он был преподавателем в художественном Ташкентском училище.

В 1942 г. А. В. Николаев оформил оперу композитора Козловского «Улугбек». За этот спектакль, за работу в Уйгурском театре, за художественные достижения в 1944 году Николаеву было присвоено звание Заслуженного деятеля искусств Узбекистана, и он был награжден тремя Почетными грамотами.

Заболев в 1946 г., он проболел до 1957 г., когда скончался 27 июня 1957 г.

16 июля 1963 г.

Подпись: Николаева Ада Евгеньевна

Приложение 7. Стенографический отчет творческого вечера художника Узбекской ССР А. В. Николаева (Усто Мумина) 24 января 1948 г.[514]

УФИМЦЕВ:

Товарищи! Творческий вечер и обсуждение выставки работ художника Александра Васильевича Николаева (Усто Мумина) разрешите открыть.

О себе и своем творчестве сейчас скажет А. В. Николаев.

НИКОЛАЕВ:

Товарищи, во-первых, я должен поблагодарить вас за то, что вы пришли на выставку и на мой творческий отчет, а затем скажу о своем творческом пути.

Оглядываясь на свой пройденный жизненный путь, попытаюсь установить хронологически последовательность всех событий.

Большим фактом в создании характера художника являются встречи с людьми и группами людей. Первыми, кто пробудил и направил меня к искусству, были мои родители: отец — страстный поклонник искусства Греции и Ренессанса и мать — тонкий ценитель и исполнитель произведений Шопена, Бетховена, Чайковского.

Позднее, учась в Сумском корпусе, где хорошо были поставлены музыка, театр и рисование, я развивался под влиянием художника Евлампиева, однокашника П. П. Бенькова по Казанской школе. Репин, Серов, Левитан и казанский Фешин — вот имена, произведения которых особенно ценил Евлампиев, стараясь и в нас, молодых рисовальщиках, развить любовь к великим русским мастерам.

С большой любовью копировал я «Дочь Иаира» Репина, за которую получил первую премию — монографию о Серове.

В Сумах была прекрасная картинная галерея, в которой были произведения (подлинники) Сальватора Розы, Ваувермана, Давида, Поленова и даже одна картина Рембрандта.

В течение нескольких лет я был редактором печатного литературного журнала, где печатались стихи и рассказы начинающих талантов. А на частных концертах приходилось мне выступать с новыми своими стихотворениями. Но я сам превыше всех искусств почитал музыку, да и сейчас отдаю ей предпочтение (как потребитель) перед всеми видами искусства.

Но все мои детские и юношеские представления об искусстве поблекли после встречи с целым рядом новых и новых лиц.

В первый же год после Октября я встречаю в Воронеже ряд интересных людей, часть которых жива и поныне. Общение с ними намного раздвинуло мой горизонт, а доходившая к нам поэзия Маяковского, статьи К. Малевича звали к борьбе за новую жизнь, за новое искусство.

Я учился тогда у академика Бучкури, укреплявшего во мне здоровые основы реалистического рисунка, которые в свое время заложил Евлампиев. Новые веяния, дыхание революции захватывало нас, и я на время поколебался в своих старых авторитетах. Только теперь, много лет спустя, я вижу, что не встреть я на своей жизненной дороге Евлампиева и Бучкури, не получился бы из меня художник.

В тот год (1918–19) приехавший художник Московского художественного театра Вячеслав Иванов покорял наши сердца блистательными своими постановками. Я принес ему объемную папку своих рисунков с натуры и робких композиций. Вячеслав Васильевич очень весело их забраковал, но предложил мне поработать у него в качестве пом[ощника] декоратора. Я с восторгом стал помогать Иванову, и надо сказать правду — производственная работа в театре у хорошего художника, прекрасного человека и интересного педагога пригодилась мне на всю дальнейшую мою жизнь.

Рассказы о Москве, о левом искусстве, чтение хором Маяковского, Василия Каменского возбуждали у нас, молодых художников, страстное желание уехать в центр. «В Москву, в Москву» — только и бредили мы, как чеховские три сестры.

Не ограничиваясь только чтением левых поэтов и манифестов левых художников, я пробовал в те годы себя в сочинении стихов, казавшихся мне современными и убедительными. Правда, это мнение разделяли и мои товарищи, и даже редакции газет и журналов, в которых печатались мои потуги. Вот, например, одно мое стихотворение о весне.

Вернулся из дальних угодий

К земле молодой Сварог.

Синим вином половодий

Напилась вдоволь Земля.

Смеется пастуший рог

Голым веселым полям.

Облаков белогрудых творог

На кубовой скатерти неба,

И ответное небо

В тарелках луж на дорогах.

* * *

И в нашем городе сером

После долгого сна

Гуляет по мокрым скверам

Радостная весна.

Тает холодный туман души

В свете апрельского солнца.

Кто-то белые ландыши

Бросил в мое оконце.

И меня на улицу грязную

Увлек весенний поток

Догонять, молодость празднуя,

Мелькнувший красный платок.

Отвергая авторитеты классиков, в погоне за новизной, мы подчас не замечали, как много поглощали мы, наряду с хорошим, немало вредного, наносного и случайного.

С благословления Вячеслава Иванова я выехал в Москву с Георгием Крутиковым для поступления в мастерскую П. Кузнецова, но уже в дороге мы решили с ним поступать только к К. Малевичу, казавшемуся нам самым передовым, самым революционным художником.

Москва поглотила наивных провинциалов, оглушила нас шумом и лязгом, кричащими плакатами, динамикой жизни. Наша мечта сбылась — мы попали к Малевичу. И с этого момента началась быстрая деформация всех наших представлений и убеждений. Малевич разработал сложную теорию о разложении живописи. Его аналитический метод живописи, начиная с последних импрессионистов, начиная с Сезанна, через 8 моментов кубизма, через футуризм к супрематизму — к беспредметной живописи, к черному квадрату, символическому образу смерти живописи. Мы внимательно слушали мудрствования нашего учителя. Мы слушали его, развесив уши, не видя и не понимая, к чему он нас ведет. Где вся эта плеяда беспредметников-супрематистов? Где Сенькин, Кудряшов, Завьялов, Суетин, Шапиро, Мейерзон и другие?

Ни один из них не оставил после себя хотя бы крупицу той славы, той временной славы, какая была у их учителя. Но далеко не одними «измами» интересно было то время.

Кто помнит то время, когда весь советский народ напряженно боролся за самое существование республики, время, когда наступал на Москву Деникин и левые художники во главе с Маяковским совершенствовали свое могучее оружие слова и плаката, кто помнит это время, такое суровое и одновременно такое лирическое, время, когда только еще поднимался Есенин, тогда уже буйный от молодости и распиравшего его таланта, время увлечения Камерным театром…

Кто помнит это время, тот никогда не забудет ту могучую волю к борьбе за советский строй, которая крепла день за днем по мере возраставшей опасности извне. Контрреволюция наседала с юга, с севера, с востока. Почти с первых же дней своего приезда я вступил в ячейку сочувствующих и попал таким образом в самое ядро революционно настроенной художественной молодежи в Гос. худ. мастерских. Большая дружба моя с Аркадием Мордвиновым (ныне председатель Всесоюзного комитета по делам архитектуры) открыла мне глаза на многое, чего я раньше и не предполагал. На год старше меня, он по своему политическому и общекультурному развитию стоял на много голов выше своих сверстников. Превосходно разбираясь в вопросах искусства и особенно архитектуры, глубоко знающий наших русских классиков литературы, философию древних, творения Энгельса и Маркса, он умел в простых ясных словах, при самой требовательной и при самой примитивной аудиториях, донести до слушателя всю мудрость великих учителей прошлого и ясным, доходчивым языком раскрыть и объяснить происходящие вокруг нас события.

Мы добровольцами ушли в Красную армию, не расставаясь друг с другом ни на час. Личное обаяние Мордвинова не ограничивалось мною, он пользовался всеобщим обожанием, — умный, сердечный и глубоко принципиальный большевик.

Служба в воинских частях сблизила нас с народом, одетым в солдатские шинели. «Двенадцатая ночь» Шекспира, поставленная нами в г. Скопине, почти на передовых позициях, по своему решению в какой-то мере предвосхитила постановку Фаворского во II МXАТ[515].

Этот спектакль мог убедить многих в том, насколько простой народ прекрасно понимает подлинное искусство.

В период фронтовых скитаний с Аркадием я потерял свою солидную тетрадь стихотворений, многих уже напечатанных в либеральных журналах и сборниках. На этом пресеклась моя поэтика, не вышедшая из младенческого состояния.

И вот в начале 1920 года меня и Мордвинова отзывают из Армии в Москву и посылают в Туркестан с увесистым мандатом от комиссии ЦИКа и Совнаркома по делам Туркреспублики.

Не буду задерживать вашего внимания на своих приключениях в Оренбурге, где я задержался по сугубо личным своим делам и потерял Мордвинова, спешившего в Ташкент возглавить развитие изо-искусства в молодой республике. В Оренбурге нераздельно царствовала скульптор Сандомирская, формалистка-кубистка, вбивавшая в головы студентов доморощенные теории о левом искусстве. Наш приезд всколыхнул студентов училища, в результате чего уважаемой Беатрисе Юрьевне пришлось «смотаться» обратно в Москву.

В Ташкент я приехал осенью 1921 года и определился руководителем художественно-декоративной мастерской в Художественном училище.

Самым левым из нас, руководителей мастерских, был Волков, всегда окруженный молодежью, жадно ловившей высказывания своего учителя. В Волкове того периода была своеобразная убедительность живописных образов. Внутренний мир поэта красок, его живописное мироощущение воспринимались нами как естественное углубление революционных позиций искусства. В те годы Волков был самым молодым художником Ташкента. Был ли Волков понятен народу? Задумывался ли он, для кого он творит? Мне кажется, что в те годы его мало интересовала служебная функция искусства, и творил он от избытка своего дарования, беззаветно любуясь собой через свое искусство, принося в жертву ему все свои силы, все материальные блага.

Дружба моя с Волковым остановилась на этапе взаимного уважения и признания, хотя наши методы совершенно противоположны. (О методе своей работы я скажу позднее.)

Больше полугода я не смог прожить в Ташкенте и съездил на несколько дней в Самарканд. Там я встретил Варшама[516], который показал мне этот город несколько необычным образом: взяв меня за руку и другой рукой закрыв мне глаза, он поочередно показывал мне ансамбль Регистана, руины Биби-Ханым, лестницу Шах-и-Зинда. Оттуда смотрел я восхищенными глазами на развернувшуюся передо мной панораму старого города, утонувшего в золотистом весеннем закате. Варшам взял в руки горсть серебристо-розовой глины и сказал мне: «Вот она — земля отцов. Кто хоть раз на нее ступит, всю жизнь будет стремиться в родной Самарканд».

Самарканд пленил меня не одной только архитектурой. Сам воздух этого города, его расположение, его размеренная жизнь, красивые люди (особенно дети и старики) — весь жизненный комплекс города настолько очаровал меня, что я решил зажить так, как жили окружавшие меня соседи по махаллям.

Куда же девались все мои юношеские увлечения Малевичем, Щукиным, музеями, Камерным театром? Они растаяли, как дым, под розовым солнцем Самарканда.

Не сразу стал я работать, не решаясь, как подойти к совершенно новому для меня миру. Целый год ушел у меня на поиски этих путей.

Жадно вбирал я в себя впечатления от окружавшей меня жизни. В те годы только намечались сдвиги, которые позднее привели к углубленной классовой борьбе. Самарканд 21–22–23–24 гг. сохранил все черты старого восточного города, в котором сохранился еще быт XV–XVI столетий. Элементы античности, остатки древних культур в какой-то мере сохранились и в отношениях людей, и в образцах материальной культуры.

Мне трудно передать вам всю сложность и разнообразие впечатлений, накопившихся в моей памяти. В раскрытии образов Востока мне помог тот же Варшам. Насколько своеобразна была эта жизнь, подчас ограниченная до предела, но и не лишенная глубины большого чувства, говорит хотя бы следующий факт, который достоин быть переложенным в новеллу.

Однажды мы бродили с Варшамом близ Шах-и-Зинда и, усталые, забрели в маленькую чайхану, напротив опиекурилки. Мы зашли в эту чайхану выпить чаю. Там находились два старика, мы разговорились с ними, и один из них рассказал нам, что он никогда не бывает в городе — дальше, чем недалеко расположенный базарчик, он не ходит. Мы удивились этому старику, а потом узнали следующее. Эти два старика были очень большими друзьями смолоду. Однажды один из них был захвачен в плен и увезен в Афганистан, где и продан в рабство. Другой, его приятель, решил во что бы то ни стало вырвать своего приятеля из плена. Для осуществления своего плана он три года странствовал, пока не нашел своего друга. Он помог ему устроить побег, и они возвратились в Самарканд. Но во время пути его товарищ заболел и ослеп. С тех пор он не разлучается с ним, не уходя от него далеко.

Усто Мумин. Эскиз театральной декорации к опере «Улугбек». 1942

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Все глубже и глубже врастал я в жизнь своего гузара, своего Самарканда и его окрестностей. Круг знакомых и друзей был у меня очень ограничен — это были, главным образом, ремесленники, молодые учителя, мелкие торговцы. Усто Бобо Мирбабаев намного старше меня, хороший мастер по орнаментальной росписи, посвятил меня в несложные секреты своего мастерства. С ним я расписывал бишики[517], стены мехмонхане[518], чайхан. Моя дружба с окружавшими меня людьми не носила и тени какой-либо корысти — это были обоюдные естественные стремления, основанные на взаимном доверии и взаимном интересе друг другом.

Одновременно я в течение ряда лет работал в Самкомстарисе. В. Л. Вяткин, М. Е. Массон, Б. Н. Засыпкин{76} и др., с которыми я общался в повседневной работе, в какой-то мере пополняли мои впечатления научными данными. Художественная регистрация памятников старины, документальный рисунок, серьезное изучение орнаментов воспитывали во мне внимательное, ответственное отношение к работе. Как образец того периода укажу на небольшой рисунок створки дверей в Гур-Эмире, который находится на первом щите.

Как ни ответственно, а порою занимательно было изучение памятников старины, все же тянуло меня больше к людям, к живой тематике. Идеи дружбы, простой человеческой дружбы занимали меня больше, чем вся сказочно-волшебная декорация самаркандских медресе и мавзолеев. В те годы я был молод, и чувства мои были чище, устремленней. Личная жизнь моя, почти монашеское состояние, особенно остро акцентировала на чувстве недостаточной мне в те годы большой, полнокровной дружбы. Я старался восполнить этот пробел, создавая условную серию работ, небольшая часть которых уцелела у меня, значительная часть разбрелась по рукам, часть запропала в музее: «Жених», «Свадьба», «Перепелиный бой», «Ликбез» и серия портретов юношей и стариков безвозвратно исчезли. В небольшой группе этих работ преобладает техника старой итальянской живописи кватроченто (XIV–XV вв.), по технологии своей очень близкой к яичной темпере узбекских наккошей. Яичная эмульсионная темпера, конечно, не моего изобретения, о ней говорится в трактате Ченнино Ченнини. «Голова с цветком», «Ученик медресе» и «Мальчик в шапке», «Старая Бухара», «Весна» — вот что сохранилось у меня от того периода.

Но всему наступает свой черед, и вечно движущаяся, меняющаяся жизнь дает новые и новые положения.

Пришел день, когда я должен был покинуть любимый Самарканд и перебраться в Ташкент. Последний, 1925 год, прожитый мною в Самарканде вместе с В. И. Уфимцевым в большом саду, среди обилия плодов земных, был вместе с тем очень плодотворным в нашем творчестве — совместная с Уфимцевым выставка «Старый Самарканд» показала наши достижения, у каждого из нас по-своему решенные.

С приездом в Ташкент резко меняется вся моя жизнь, все мое творчество, хотя отголоски самаркандских впечатлений дают себя знать даже сейчас.

Если в Самарканде только чувствовалась растущая классовая борьба, то в Ташкенте она развернулась во всю ширь. Борьба с кулачеством, с вековыми предрассудками, за раскрепощение женщин — эта борьба захватила все передовое общество Ташкента, включая и передовых художников того времени: Рождественского, Мальта, Курзина и др. Работа в редакции «Правда Востока», «Кзыл Узбекистан», «Муштум» над политическим рисунком, плакатом, горячие диспуты, споры и напряженная работа во всех областях изобразительного искусства, вплоть до художественной студии, увлекли меня. Весь свой накопленный за 4 года в Самарканде опыт я применил в этих работах. Вместе с ростом культуры Узбекистана росли и мы — советские художники, и, возможно, что в какой-то мере мы своей работой помогали узбекскому народу в его борьбе с остатками феодализма.

Сезон 1927–28 гг. по своей свежести решения спектаклей, по своеобразному оформлению большинства постановок был, пожалуй, одним из интереснейших за все существование русского оперного театра в Ташкенте.

Работая вновь на театре уже самостоятельным художником-постановщиком, я вспоминал те прекрасные четкие указания, как решать образ постановки, которые дал мне в свое время Вячеслав Иванов. Исходить не от голой выдумки, не от трюкачества, а от замысла автора, от дружной творческой работы с постановщиками над раскрытием основного ядра. И тогда все приложится — и развитие действия, и его декоративная одежда, и вся техническая сторона спектакля.

Работа над самим собой, беспрерывная трата духовных своих накоплений на ежедневные, ежечасные задания редакции, работа в театре и в художественной студии своевременно сигнализировали о необходимости освежения, обогащения своего творчества новыми впечатлениями.

В 1929 году я выезжаю в Ленинград. Здесь я довольно быстро нашел свое место в этом чудесном городе мыслителей и художников. Знакомство мое с Лебедевым В. В., одним из интереснейших художников СССР, на почве издания детской художественной литературы, при очень строгом отборе художников, дало мне возможности в течение полугода выпустить 3 детские книги, а работа в издательстве «Красной газеты» и журнале «Вокруг света» дать большое количество своих зарисовок по Узбекистану и занять в этом журнале прочное положение художника по Средней Азии.

Частые посещения Эрмитажа и Русского музея, встречи с Лебедевым, Пахомовым, Филоновым и другими художниками, посещение театров и одновременно углубленная работа над рисунком для детской книги сильно двинули меня как профессионала. Я прожил в Ленинграде около года и зарядился им на добрый десяток лет вперед.

Наступившая весна 1930 года тянула меня обратно в Среднюю Азию, ставшую второй моей родиной. Как ни чудесна Северная наша Пальмира, но в ней явно не хватает тепла и солнечного света.

Возвращение мое в Самарканд — тогдашнюю столицу Узбекистана — вернуло мне ту же среду, которую я оставил год тому назад: Рождественский, Варшам, молодые редакционные художники, друзья и товарищи по дружной работе.

Переезд в Ташкент правительства, а с ними и редакций журналов и газет усилил нашу работу и составом художников, и объемом работы. Не порывая с редакцией, я работаю в УзГИЗе и по плакату, и по книжной иллюстрации. Лучшей моей работой того периода был «Страшный Тегеран» — двухтомник с большим количеством рисунков. Одновременно пробовал себя и в живописи. Одной из первых работ, нарисованных художниками Узбекистана о хлопке, было мое «Белое золото», находящееся сейчас в фондах Музея восточных культур в Москве. Там же имеется «Бай» и «Наккош Ша-Хайдар». Ряд живописных работ этого времени и более раннего времени хранился одно время в фондах Ташкентского музея, но при старом руководстве музея в годы войны почти все работы мои бесследно исчезли.

В эти годы мною немало было сделано плакатов, особенно на тему раскрепощения женщин. Редакция «Правды Востока» уделяла место и карикатуре, и бытовой зарисовке, журнал «Семь дней» богато иллюстрировался Рождественским, Мальтом, мною, Курзиным и другими.

Особенно интересно было работать в «Муштуме», где во всю ширь и глубину ставились вопросы переустройства сознания, углубления классовой борьбы на богатейшем материале жизненных фактов. В этой повседневной напряженной работе особенно выделялся Рождественский — самый сильный мастер бытовой карикатуры.

В эти годы, 1926–28, я попробовал себя на театре, проработав в театре им. Свердлова художественным постановщиком в течение сезона 1927–28 гг. 10 новых постановок были выполнены мною: «Кармен», «Трильби», «Паяцы», «Галька» и другие. К сожалению, могу на сегодняшней выставке показать очень небольшое количество эскизов, случайно уцелевших, так как в те годы я не придавал большого значения своей театральной деятельности.

Вспоминая этот этап работы, я должен признать, что оценка моя была неправильной, что напряженные поиски на театре принесли мне определенную пользу в моей дальнейшей работе.

Большим и радостным творческим событием для меня и группы художников (Рождественский, Кайдаловы, Кедрин, Лия Уфимцева) был поход по трассе Ташкент — Сталинабад — древний маршрут, так называемая «дорога царей», в 1935 году. Творческий поход, проведенный в течение одного месяца с короткими остановками в интересных местах, обогатил нас массой впечатлений, которые отразились в большом количестве работ всех участников. Лично у меня было сделано за это время до 60 работ, очень небольшая часть которых уцелела и показана сейчас на выставке.

Не буду касаться чисто производственной работы своей в области плаката и иллюстраций в последующие годы. Участие в театральной жизни Узбекистана дало мне возможность в 1936 году побывать с декадой узбекского искусства в Москве, где сбылась мечта многих моих лет — несколько раз увидеть И. В. Сталина на спектаклях декады и на приеме в Кремле.

В годы Великой Отечественной войны мне пришлось оформить юбилейный (25 лет Советской власти) спектакль «Улугбек», являющийся и по настоящий день одной из интересных постановок оперного театра. О том, как создавался этот спектакль, какие творческие муки пережил я, знают очень немногие. Я очень долго искал решения этой задачи, главный режиссер спектакля был недоволен моими эскизами и даже хотел передать эту работу другому художнику. Однажды, возвращаясь ночью после работы над оформлением спектакля, я задумался об образе, об основной ведущей нити. Случайно я взглянул на небо, надо сказать, что погода была отвратительная, грязь, слякоть, пасмурное небо. И вдруг я увидел, как небо начало проясняться, и между тучами мелькнула звезда. Звезда… Свод небесный… Свод… У меня зародилась интересная мысль — дать в спектакле этот свод, свод неба, свод купола, свод портала. Я целую ночь проработал над эскизами и дал новое, интересное решение, которое и было принято постановщиком-режиссером. Редко когда я испытывал такое чувство удовлетворения, как в день премьеры этого спектакля, получившего одобрение со стороны самых строгих ценителей искусства.

За «Улугбеком» последовало мое участие в создании Уйгурского театра, где я сделал две основных постановки. За Уйгурский театр я имею от правительства Узбекистана почетную грамоту, а за работу в Наманганском и Андижанском театрах — благодарность от Управления по делам искусств.

20-летие Узбекской ССР ознаменовано было устройством большой выставки достижений, на которой вместе с В. И. Уфимцевым мы оформили основной хлопковый зал выставки. За эту работу мною получена вторая почетная грамота.

Сейчас я готовлю материал к созданию сюиты о жизни и делах Ша-Машраба, одного из интереснейших людей XVIII века — поэта и борца с реакционным духовенством того времени. Хочу сделать серию работ яичной темперой.

К осенней выставке я дал заявку на серию работ — рассказ о хлопке на материале одного из колхозов Ташкентского района.

МОЙ ОПЫТ РАБОТЫ

Способ работы у большинства художников не всегда одинаков и зависит от взгляда на тему, от отношения художника к теме.

Отношение к теме определяется мировоззрением художника, и если это мировоззрение устойчиво, непоколебимо, то и отношение художника к теме уравновешенное, устойчивое. Но в том-то и дело, что мировоззрение художника не всегда бывает одинаковое и по своей силе, и по своей направленности.

Мы меняемся, как меняется и окружающая нас жизнь. В юные годы свои я мыслил и чувствовал не так, как в среднем своем возрасте, и намного не так, как чувствую себя и мыслю сейчас. Но вместе с тем я всегда был самим собой, основные черты характера остаются теми же.

Явления жизни по-разному воспринимают художники и не художники (под словом художник я подразумеваю творца произведений в музыке, живописи, архитектуре и т. д.).

Обычный зритель подходит с нормальной оценкой явлений жизни, а художнику даны право и возможность поднимать эти явления до степени большого образа, даны ему право и возможность не только отображать жизнь, но и преображать ее.

Гении искусства не только отображали жизнь, но и претворяли ее в высокие образы, что и делало их творчество бессмертным. Фидий, Пракситель, Андрей Рублёв, Микеланджело, Рембрандт, Александр Иванов, Крамской — творчество их озаряет путь грядущему русскому искусству и всему мировому искусству.

Много создало человечество красивых вещей, но такого прекрасного искусства, которое жило бы тысячелетия, не так уж много сохранилось.

Эволюция творчества художников подчинена в основном общему закону жизни, состоящему из трех положений:

1. Вбирание (поглощение)

2. Переработка

3. Выход

Педагогическая схема, которую мы преподаем молодым художникам, слагается из подобных же явлений. Это азбучная истина, и ее мы знаем как символ веры: от общего к частностям и от частности к целому. Одним из слагаемых, входящих в эту аксиому, является умение отбора самого типичного, самого выразительного.

И еще одно обстоятельство, без которого не может быть произведения искусства, это беспощадная самокритика, критика самого себя, которая дает возможность художнику быть искренним, правдивым и вооруженным.

Итак, вернемся несколько назад: изучение темы, глубокое и действенное, вбирание темы, вбирание материала к теме — это первая фаза творчества. Вторая фаза — наиболее сложная и трудоемкая — иногда очень длительная, иногда молниеносная — фаза нахождения образа (в театре это называется решением спектакля). Это самая ответственная фаза, т. к. в ней легче всего скатиться к штампу, к повторяемости, которые иногда приводят к стилизации. Стилизация как найденный заученный прием, как линия наименьшего сопротивления очень вредна в искусстве.

Искусство прежде всего должно быть искренне, т. е. правдиво выражать душевное состояние художника. Опасность стилизации была у ряда художников, даже у таких больших мастеров, как у Серова, К. Сомова, ряда мирискусников, а особенно в живописи XVII в. у так называемой Болонской школы.

Третья фаза творчества — выход, выпуск. Это уже вопросы техники и технологии. Тут художник может блеснуть своим мастерством или провалиться. Для того чтобы найденный во второй фазе образ утвердился над жизнью, нужно, оказывается, большое мастерство. Мало одной искренности, нужно профессиональное умение. А это сложная и ответственная кухня.

Мне кажется, что искусство должно твердо стоять на земле, быть понятным народу, как учат нас наши великие вожди. Но вместе с тем искусство должно быть несколько приподнято над общим уровнем жизненных явлений. Но эта приподнятость его подобна стягу в толпе — лишь на некоторой высоте должна читаться легко для всех идущих под этим стягом.

В самаркандский период своей работы мне казалось, что для нахождения образов Востока мне недостаточно только внешних впечатлений. Мне хотелось познать душу Востока, войти в нутро этой жизни. Я сознательно углублялся в эту жизнь и не жалею сейчас о прожитых мною годах среди садов Самарканда. Если мой изобразительный голос недостаточно громок, то по выразительности своей он все же близок к правде. Я не верю фотографической правде — она случайна и поверхностна и более условна, чем любая живопись.

В 1922 году я рисовал одного самаркандца, парня лет тридцати, с вполне нормальным зрением. Он видел, как на бумаге черта за чертой возникало его изображение, и он радовался как ребенок, узнавая человека, да еще самого себя. А потом за чаепитием я показал несколько бывших у меня фотографий портретов людей, и он, рассматривая их, просто не понимал, не видел в них изображений людей. Сейчас, пожалуй, можно встретить обратное явление, когда натурщик не узнает себя в живописи, но прекрасно видит и понимает фото. Вот насколько переменилась жизнь, люди, их сознание.

В каждом жизненном явлении есть своя логика, свое назначение. Нельзя сравнивать фото с живописью, нельзя сопоставлять их. Конечно, в ряде случаев фото очень полезно и незаменимо, особенно в научной и политической сторонах жизни. Но горе художнику, который использует фотографии как метод ускорения первой фазы творческой эволюции — вбирание материала для темы. Это всегда скажется в произведении художника и лишает его творческой радости борьбы на нахождение образа.

Что ни говорите, товарищи, техника техникой, машинизация машинизацией, но я для творческих прогулок предпочитаю хождение пешком или лошадь — больше почувствуешь, больше увидишь. Другое дело самолет. А вообще, каждому овощу свое время.

Вернусь к вопросам своего творчества. Когда тема, намеченная мною, ясна, когда она достаточно проверена материалами, я долго бьюсь над композицией, ища лучшее, наиболее выразительное ее решение.

Первое, над чем я бьюсь, — это рисунок. Рисунок не только как контурные границы формы, но и как выражение мысли. Почти одновременно с рисунком зарождается, правда, с небольшим опозданием, основное цветовое решение, которое иногда по несколько раз меняется, варьируется, переписывается, пока не приходит в известную гармонию с рисунком.

Я чувствую себя сильнее в рисунке, об этом говорят и некоторые мои товарищи. Но вместе с тем я завидую художникам, которые за яркостью своих полотен скрывают полную творческую импотенцию.

Раз навсегда напугал меня покойный Л. Л. Буре своей условно натуралистической манерой. Очень неудобно чувствовал я себя, когда хвалили Казакова (а ведь он имел хорошую школу). А П. П. Беньков мне гораздо дороже в его серебристо-серой гамме (портрет, картина «Продана», «Хивинская девушка»), чем набивший оскомину опус двориков и дувалов.

Я прекрасно сознаю свою слабость в работе маслом. Возможно, что мое увлечение темперой, требующей большого напряжения, перебило занятие маслом. В самаркандский период мое увлечение темперой объяснялось не просто прихотью или случайностью. Знакомство с наккошами и совместная с ними работа убедили меня в тождественности технологии старых мастеров Италии раннего Возрождения и технологии узбекских и таджикских наккошей.

Мне думается, что такой опыт не являлся вредным, реакционным. Своеобразие этой техники несло и несет интересные и, может быть, неожиданно большие возможности.

К сожалению, только последние 2 года я снова начал возвращаться к темпере и не прочь поделиться своим небольшим опытом с желающими товарищами. Правда, техника темперы не так богата колористическими возможностями, но зато она крепче держит рисунок, она строже и доходчивее.

Есть еще одна опасность в ее практике — это то, что художник, работая темперой, почти всегда знает наперед, как будет выглядеть его картина в законченном виде. Некоторые товарищи считают это профессиональным достоинством. Я же считаю, что такая точка зрения несколько ограничивает творческие возможности мастера.

Творческий процесс не есть навсегда установленный штамп, а действенный отбор, постоянный отбор и созидание. В практике своей работы и некоторых своих товарищей я заметил такое явление: пока начинаешь работу, она по мере своего хода все более и более захватывает тебя до какого-то момента. А затем наступает глубокое разочарование, иногда чувство, близкое к отчаянию настолько сильному, что подчас уничтожаешь уже законченную вещь. Плохо, когда это вызвано незрелостью профессионала, и хорошо, когда это вызвано той самокритичностью, о которой я недавно говорил.

Не почивать на лаврах, никогда не останавливаться, а если и останавливаться, то только для накопления новых сил для роста, для совершенствования своего искусства, в первую очередь понятного, нужного и любимого народом.

(Аплодисменты)

Председатель:

Слово имеет проф. ЗУММЕР

Проф. ЗУММЕР:

«Я остановился, мгновенно пораженный и подавленный удивлением и восторгом. Самарканд был тут, у моих ног, потопленный в зелени. Над этими садами и домами возвышались громадные древние мечети…»

Это впечатление от Самарканда Верещагина. И когда мы сравним, как стоял перед Самаркандом этот представитель русского идейного реализма, художник-просветитель, и затем представим себе А. В. Николаева, — мы увидим, что захват Самаркандом, который был у Верещагина, не помешал ему тем не менее глубоко ориентироваться в той жизни, которая таким красочным маревом перед ним предстала. А. В. рассказал, как водил его Еремян от памятника к памятнику, заставляя закрывать глаза и снова открывать их на Биби-Ханым, Шах-и-Зинда, Гур-Эмир.

Упрекнем ли мы художника, что он так безотчетно, безоглядно поддался этим впечатлениям? Припомните, какое было время, припомните, каким стоял перед этим открывшимся перед ним богатством художник — ученик Казимира Малевича, который объявлял, что черный его квадрат несет смерть зеленому миру, и то, что так безоглядно-восторженно воспринял этот развертывавшийся перед ним Восток А. В., надо оценить с точки зрения не только того, что этот мир, но весь зеленый мир был ему подарен в этом мире. Ведь рядом с ним работали другие художники, которые из элементов этого мира строили свои худощаво-заумные абстракции. А. В. этому соблазну не поддался, и если он о Самарканде захотел рассказать не прозой, а стихами, то сюжет был подходящий.

Усто Мумин. У стен древнего города. Год неизвестен

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

По поводу этих самаркандских произведений А. В. были сказаны в свое время достаточно давно Чепелевым такие кислые слова: «Николаев своими работами занимал крайнее правое место. Они так же вредны, хотя и менее обнажают свою вредность, как картины типа „Красный обоз“ М. Курзина».

Да, А. В. не разобрался так глубоко, как разобрался в этой жизни художник-просветитель, идейный реалист, не показал разложения паразитарных высших классов, как Верещагин в своей картине «Поклонники бачей», он не показал шарлатанства мулл и дервишей, как Верещагин, не показал пережитков рабовладельчества, как «Продажа ребенка-раба», он не показал таких элементов, как военно-экономические методы принуждения, как самаркандский зиндон. Он поддался обаянию этой косности, жизни этого острого Средневековья. И надо вперед сказать, что, конечно, это не было таким феодальным островом, и тот контраст, который заметил А. В. между Самаркандом и Ташкентом, не был, конечно, так далек, и нельзя его расценивать как чуть ли не до того, что в Самарканде не было такой классовой борьбы, какую увидел он в Ташкенте, она была, но он ее не увидел.

Другое — вот перед вами документальное свидетельство прямого соприкосновения со стихией народного искусства, это зарисовки на Самаркандском щите. Работая по заданию Узкомстариса, вместе с усто, русский художник захотел стать узбекским усто. Худо ли это? Если вспомним о том, как работа в эти же 20-е годы того же Фрунзе наталкивалась здесь, в Туркестане, на явное предубеждение против русских (так горько дался колониальный гнет местному населению), мы не можем упрекнуть в этой влюбленности во все узбекское, которое этот новый художник Усто Мумин проявил.

А. В. говорит так, что ему захотелось передать это так, как если бы это был художник-итальянец, который попал в Самарканд, как если бы это был Андрей Рублёв, который пишет Самарканд. Ну что на это можно сказать? А чем глядеть на это глазами Дж. Беллини или Андрея Рублёва, разве не стоило посмотреть глазами советского человека. И конечно, будет неправдой сказать, что А. В. не посмотрел именно так на то, что перед ним открывалось. Влюбленный восторг, который заставляет не видеть дурного, не видеть растления, не увидеть обмана, как в любимом лице не замечаешь некрасивых черт, от этого отходит Усто Мумин в последующий свой период. Но и здесь можно ли сказать, как говорилось Чепелевым о Николаеве: «А Николаев по природе своей график, у которого есть ряд созвучий со старым петербургским „Миром искусства“»? И это слово «стилизатор» как-то идет за Усто Мумином, и оно ему не к лицу. Разве есть у нас повторение форм старого искусства? Здесь перед нами другое, что заставляет вспомнить Усто Мумина, его технику — темперу кватроченто, работы художников школы Рублёва, его искания монументального приема. Надо сказать, что определивши свой подход к теме, как декоративное панно, которое ставит себе задачей отнюдь не дать какой-то бесплотный облик потустороннего мира, но которое исходит из плоскости доски, стены, листа бумаги и потом дает условную глубину и условный объем. Вот разрешите напомнить вам, когда появилась картина А. Иванова, о ней говорили: какая странная картина, картина, которая в масляной живописи хочет дать эффект старой фрески. А. Иванов зарисовал <пропуск> этих художников <пропуск> раннего Ренессанса потому, что он искал этого монументального языка, и А. В. только последователь, когда он берет и их технику. Значит ли это, что это единственно возможный прием, единственно нужный подход? Нет.

Декоративное панно — ограниченный род живописи, конечно, его диктовать как единственно возможный прием, единственно возможный подход никому нельзя. Но разве не входим мы сейчас в условия необходимости создания такого рода и осознания его современных приемов?

Из Самарканда, попавши в Ташкент, Усто Мумин подвергается вот такому процессу переработки, хорошо работают советские жернова, которые заставляют художников самых разнообразных и подчас чуждых позиций перерабатывать себя на непосредственное обслуживание надобностей молодой республики. «Дайте новое искусство такое, чтобы вытащить республику из грязи!». Это скромные задачи плаката, газетного рисунка, сатирического рисунка в юмористическом журнале. Они и создают вокруг художника атмосферу участия в этой жизни, которая когда-то воспринималась сквозь дымку старого искусства. И вот этот третий щит, он как раз и говорит об этом оздоровляющем влиянии. Ибо если раньше на самаркандском щите и изображает Усто Мумин человека на коленях перед святой могилой и его не шокирует то, что человек так глупо проводит время, то сейчас он уже изображает в своем плакате против курбан-байрама, изображает падающие мечети, развращенных мулл, которые ведут на поводу женщину, на которую навален весь ее домашний скарб, а сверху взгромоздился и ее повелитель.

Чепелев говорит о работе «Бай», которая являет собой уже такое критическое раскрытие этой жизни. Эта картина в Музее восточных культур, мы ее видеть не можем, но это картина 1932 года.

Другой такой картиной, картиной переломной для исследователя, является «Белое золото», одна из первых картин на хлопковую тему.

И вот мы видим, как прямое соприкосновение с действительностью, как вот эти зарисовки с натуры, как этот горный поход в Таджикистане, как они насыщают творчество Усто Мумина вот этими элементами жизни.

Говорят, что Усто Мумин рисовальщик, а ведь он как график работает не линией, а тушевым расплывом, и эта необычная острота его наблюдений в этих натурных его зарисовках особенно ясна по линии того же разоблачения, критического раскрытия жизни, социальных противоречий этой жизни, которая казалась ему такой гармоничной. Этот фронтиспис к стихотворению Гафура Гуляма, где противопоставлен тощий ремесленник и жирный купец, и наплывом является эта большая фигура ишана или муллы.

А. В. сказал о корнях своего творчества, которые как музыкальный стих, как композиторство определяют характер его творчества. Вот этот, как будто бы с натуры, набросок, рисунок героя, как он удивительно построен, и вот, может быть, здесь это результат влияния этого аналитико-синтетического метода, метода Казимира Малевича, тут не помер, тут выжил, выйдя из этой суровой школы.

Еще до приезда в Туркестан А. В. работал как театральный живописец, и как раз именно это и есть та сфера, та среда, в которой так удивительно применяются основные черты его дарования, ибо здесь, в «Улугбеке», он создает звучащие декорации, и вот эта страшная самаркандская стена, на которой рубят головы гуманистам, эти страшные ворота, которые не хотят раскрываться перед Улугбеком… Еще вы не знаете, в чем дело, раздвигается занавес, и вы настроены их видом на что-то страшное, и вы чувствуете, что эта декорация звучит так же, как музыкальное сопровождение.

Необычайная чуткость в передаче национального, вот эта открытость художника, она помогла Усто Мумину так наглядно передать нам различие между узбеками, которые уже долго общались с культурой, с такими более острыми, более кочевыми, более чингизовскими уйгурами. Вы не спутаете этих уйгуров с узбеками, которых вы видели перед этим, и то, что А. В. является сам режиссером этих уйгурских плясок и художником, и костюмером, дало вот такой прекрасный эффект.

Мне хочется сейчас остановиться на нескольких больших произведениях. Как удивительно музыкально-композиционно решена эта «Весна», и можно ли говорить об идеализации феодализма, ведь там глухие кварталы, никаких вот этих пышностей феодальных там нет, но как расставлены эти тонкие деревца, как веет этот весенний ветерок.

Вот картина, которая когда-то называлась «Любовь, дружба, вечность»[519], а теперь называется ближе — «В старой Бухаре». Конечно, эти кладбища, которые находятся внутри города (источник заразы, нечистоты), эти кладбищенские гробницы, где покойник лежит на почве и где боковая стенка откидывается, чтобы можно было наблюдать различные стадии человеческого разложения, — конечно, это мерзость, а не символ вечности. Мне говорили: ну что тут особенного, старики любуются, какие у них хорошие, красивые сыновья…

Вот перед вами картина последнего времени, в которую так много вложил художник, — «Земля отцов». Совершенно ясно, откуда эта картина идет, это же «Обручение святой девы» молодого Рафаэля или Перуджино. Вы видите, как архитектурный самаркандский пейзаж выделяет центральные фигуры, и направо, и налево — храмы, как у Рафаэля. Много чувства, много своего заветного сложил в эту картину художник, и как раз тут выступает эта ограниченность жанра декоративного панно. Эта мертвенность, о которой говорил в свое время Чепелев. Надо сказать, что та простенькая картина на такую же тему, как картина Л. Абдуллаева, насколько она ближе, доходчивее, впечатлительнее, чем эта.

Дальше, вот в этот угол загнали этого бабая, деда с внучком, а вместе с тем это как раз картина, которая необычайно дает это реальное зерно, которое наконец прорастает у художника, вот что он увидел своими глазами, а не через чужие очки. Говорят, если в самаркандских вещах была гармония между формой и содержанием, то сейчас это больше не дается художнику, и мы видим разрыв. Да, такая ритмическая задача, которая раньше стояла перед художником, заставляет его искать ритмики этих повторных вертикалей Беговатского завода и этих лежащих рельсов… Пусть это будет утро на заводе, но там не чувствуешь дыхания рабочей жизни и не видишь людей.

Вот Дейнека, он работает в той же физкультурной теме, дает эти изображения физкультурников, но в то время, как здесь — какие-то выдуманные композиции, и эти фигуры, которые выслежены были в натуре, часто неплохо, здесь застывают в этой своей стабильности. И этот Геркулес Фарнезский, который должен был объединять впечатления, он сделан как облако, он невесом.

Что же надо констатировать? Что художник не находит себя в современности?

И вот одна тема, тема фольклора, тема объединения с народной литературой, народным искусством, она, на мой взгляд, спасает последние работы А. В. У него два героя литературных на одну стать — это Ходжа Насретдин, это Дивана Машраб. Кто же они такие? Да прежде всего это нужные для узбекской живописи персонажи, вследствие своей популярности. Но вы знаете, Ходжа Насретдин фигурирует и на театре, фигурирует и в фильме, и это вполне понятно, потому что его знают и его любят, и он в себе носит те здоровые зерна издевки над богатыми. И эта картина «Похождения Насретдина» задумана была как такие современные узбекские запорожцы, это момент смеха, когда весь базар ложится со смеха оттого, что Ходжа Насретдин продал ишака с отрезанным хвостом и на негодование заметивших покупателей вынимает из хурджума хвост и говорит, что хвост можно приобрести отдельно. Здесь перед нами хорошо наблюденные типажи определенной социальной прослойки. В то время как пыжатся баи, негодуют, возмущаются, как это такого почтенного человека так разыграл этот нищий, в это же время простонародье, ремесленники с наслаждением хохочут над этим одураченным баем. И все же вот эта условность, ограниченность декоративного панно, она здесь делает то, что эта картина хорошо смотрится, с интересом читается, перед ней останавливаются, ее разбирают, но тут нет весомости, той телесности, какая отличает этого запорожца у Репина, когда вы слышите, как он хохочет и вы не можете в этом не участвовать, здесь [такое] все же не достигается.

Дивана Машраб — конец XIX[520] века. Местные ученые говорили о том, как надо было бы популяризировать этот пример былого свободомыслия, продукт умственной жизни народа, который постоянно вел споры с докучным богословием и всегда одерживал над ним верх. Это 1895 год[521], время было достаточно смирное, чтобы можно было заподозрить, что этого деятеля гримируют под антирелигиозную пропаганду. Вот X<пропуск> говорит о том, как его имя известно положительно каждому туркестанскому туземцу (читает)…[522]

И вот изображению этого юродивого, обличителя власть имущих, заступника за простой народ, посвящает свою серию Усто Мумин, и если сейчас перед вами только наметились портретные главы, уход из Намангана в жизнь дервиша-диваны и, наконец, финал жизни, когда перед властителем города резко говорит Дивана, бесстрашие которого и готовность к казни удивляет этого властителя.

25 лет жизни, 25 лет творчества вынес сегодня на наш суд А. В. Скажем ли мы ему, что результаты его творчества привели к тому, что новые темы для него оказались не по силам, что в новой жизни ему места нет? Я думаю, по совести, что мы этого сказать не можем.

Вот художники, которые исходили из более вредной традиции, из традиции религиозного искусства — наши палешане. Ведь искусство Узбекистана никогда религиозным не было, религиозное искусство, по счастью, было запрещено, была живопись только светская — стенопись или книжная иллюстрация. А посмотрите, как нашли себе место в современности палехские лаки, которые выставляются одновременно с картинами реалистических художников, которые имеют такие же звания и отличия, какие имели другие художники — художники, уже определившие эти традиции, идущие чисто реалистическими путями. Это давалось им не без борьбы, не без ломки, в большой работе над собой.

Вот так пишет Н. Зи.<пропуск>-палешанин[523]: «Мне хотелось показать, что мы не случайные попутчики в своем строительстве новой жизни, а непосредственные участники этой жизни. Мы люди искусства и хотим добиться того, чтобы искусство наше было пролетарским и было доступно трудовым массам».

Пожелаем же этого и сегодняшнему нашему юбиляру.

(Аплодисменты)

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ:

Мы с А. В. одногодки, родились в 1897 году, его юбилей и мой юбилей, мне 50 лет, ему тоже, я 25 лет работаю, и он 25 лет работает в Узбекистане. Я эти 25 лет работал бок о бок вместе с ним, но А. В. как раз не коснулся совместной работы, а между прочим, я считаю, что для него и для меня это было основной работой — период почти 25 лет. У художников есть какое-то странное отношение, недооценка работы, которая идет в массы, художники стараются выбирать такие работы, которые делаются для избранных, и А. В. сегодня себя сильно умалил, он сказал вскользь, что работал в газетах, журналах, книжной графике, плакате. А в этих работах не только А. В., но и другие художники показали себя не только художниками, но и гражданами нашего государства, не просто гражданами, а здесь, в отдаленных республиках, мы являлись маленькой культурной частицей, которая несла развитие местного населения. Как русский интеллигент, А. В. много дал узбекскому народу. Из года в год, кампания за кампанией, с начала основания советской власти до наших дней через его карандаш, через его руки, через его мозг проходили все эти иллюстрации, плакаты, рисунки. Если взять тему борьбы за раскрепощение женщин, борьбы с байством, с басмачеством, антирелигиозные темы — то им делалось громадное количество таких работ. Где-то я читал критику, в которой критик удивлялся тому, что Айвазовский за свою долгую жизнь сделал около 8 тысяч работ, но если подсчитать все работы А. В., то он далеко перещеголял Айвазовского по количеству, а по идейной стороне он идет на большей высоте, чем обычный художник, работающий только для какой-то одной группы.

Мне трудно говорить об этом, потому что прошло много лет, выставка эта мало что напоминает о том, что делал А. В., здесь очень маленькая часть его работ. Но вот взять такой штрих, что все новые книги молодых узбекских поэтов — все они иллюстрировались А. В. Все начинающие поэты (а теперь они академики), все авторы проходили, иллюстрировались работами А. В. Вообще трудно об этом говорить, надо видеть, я же сам видел, сам переживал. Надо видеть, чтобы оценить, насколько сложна и необходима была эта работа. Каждым своим штрихом эти работы несли прогресс для местного населения. За это время было колоссальное количество таких работ. А. В. указал на лучшие свои работы — иллюстрации к «Страшному Тегерану», но проходило и помимо этого много интересных работ. А. В. серьезно относился к таким работам, я временами бледнел от зависти к его успеху, его работы проходили более успешно, чем другие. Известная лаконичность, графичность рисунка, с известным поэтизмом — он всегда пользовался большим успехом и в редакциях, и у читателя.

Я бы хотел сказать больше, но не сумею. Вы знаете А. В. другого, хотя я с ним много лет работал, но мы в направлениях и вкусах с ним полярны, и, может быть, эта полярность заставляет как-то по-другому относиться к его работам не издательского порядка. Но я бы сказал, что А. В. очень рано себя открыл, у него получилась какая-то счастливая случайность, совпадение содержания с формой, это в темпере, и это наложило отпечаток на дальнейшие его работы, но в силу каких-то причин А. В. отказался от этих «иконок», их ограниченное количество, если бы он не отказался, мы бы видели очень много таких работ. Работы красивые, вдумчивые, но за ними кроется какая-то идея, которая в советских условиях абсолютно немыслима. Здесь затронуты какие-то стороны жизни отдельных людей, типов, в них кроется какой-то эротизм, особый эротизм, какая-то гнилая эстетическая красота, и очень хорошо, что А. В. от них отказался. Но он не до конца остался принципиально честным и очень часто довольно их показывает. Я видел их два года назад в Университете, вижу и здесь. Поскольку А. В. их показывает, значит у него что-то есть, у него нет резкого отхода от этих вещей, которые его сковали и создали какой-то провал, и попытка повторить здесь уже оказалась слаба, потому что эта форма к показу советского актера не подходит, эта форма к показу физкультурника абсолютно не подходит, и такая непринципиальность, она его сковала и до сих пор держит. Единственный проблеск вы увидите в портрете Машраба, здесь вылился более цельный образ, который характеризуется какой-то честностью, открытостью, какой-то поэтикой.

Безусловно, это очень ценная работа, и проф. Зуммер прав, что она не плоха, что портрет Машраба должен быть широко известен общественности. Это абсолютно очерченный портрет поэта-обличителя.

Может быть, в дальнейшем, в последующую половину жизни (в его распоряжении еще 50 лет), может быть, он ярче и шире вот это оправдает, не сковывая себя всевозможными техниками темперы и т. д., иначе и простейшими материалами. Вот Машраб — акварель, а гораздо более ценна, чем работы в темпере.

Если каждый из нас будет более принципиален и будет шире проводить свои новаторские возможности, свои индивидуальные возможности, то добьется гораздо больше успехов.

(Аплодисменты)

РЕЙX:

Я очень рад и польщен, что нахожусь сейчас на вечере, который отмечает 50-летие А. В. и 25-летие его творческой деятельности в Узбекистане. Эти 25 лет в Узбекистане уже дают право ему называться одним из старейших художников Узбекистана. И сейчас, когда мы обсуждаем его творчество, как-то хочется говорить только хорошее о его работах, о его деятельности в Узбекистане и хочется вспомнить совместную нашу работу с ним.

Я знаю А. В. с 1926 года, и что мне всегда в нем нравилось с самого начала — это большое знание быта, обычной жизни узбекского народа, и вот это чувство любви к этому народу, оно всегда подкупало и ярко было заметно во всех его работах, даже в тех, которые несколько идеологически не совсем являлись полноценными, но даже в них это любование всем тем, типично узбекским, чувствовалось и чувствуется сейчас во всех его работах, будь то иллюстрация, будь то плакат и т. д.

Сейчас тов. Рождественский сказал, что после моего выступления тебе нечего будет сказать, и сам А. В. говорил, и Зуммер, и Рождественский говорили и действительно полноценно раскрыли такого художника. Я только хочу сказать о том, что этот художник — он очень своеобразный. Обратите внимание: его работы сразу отличимы, сразу видны — это Усто Мумин, он видит все своими глазами. Вот работы некоторых художников кого-то напоминают, иные Репина, иные Дейнеку и т. д., одним словом, под кого-то. А вот Усто Мумин всегда свой. Некоторые будут говорить, что часть его работ сделана под иранскую миниатюру — ничего подобного, именно своими глазами, своим почерком. Это основная характерная черта Усто Мумина, и то, что говорится о стилизации, что приписывалось и Чепелевым, я все-таки считаю неверно. Это именно своеобразный национальный художник. Тут он воспринимал только эту страну — Узбекистан, он создал какую-то долю Узбекистана и показал по-своему, он делает каждый свой рисунок каким-то узбекским. Может быть, в его работах есть минусы, но это все не снижает национального достоинства рисунка. Особенно это заметно даже в его умении найти национальное. Тов. Зуммер подметил правильно, вот в работах в Уйгурском театре взять это знание быта. Вот работа над дверью, здесь он абсолютно точен, тут не скажешь, что человек не знает Узбекистана, он знает его документально, дает его так, что веришь. Если эту работу увезти в Москву и показать людям, которые не знают Узбекистана, они поверят, что именно так, что так именно там одеты люди, что такие у них лица и т. д. Не каждый художник знает страну, место, где он работает, и может передать это так точно. Некоторые из нас, художников, до сих пор не знают много такого, что нужно было бы знать, хотя мы живем в Узбекистане и очень давно. Нет у нас любопытства к той стране, где мы живем, у него же — есть, у него до сих пор есть какое-то беспокойство, это вечные искания — человека ищем. Даже по тому примеру, который он привел относительно Улугбека, это желание во что бы то ни стало найти самую высшую кульминационную точку образа, облечь в какие-то формы этот спектакль именно национальный, именно про великого узбека того времени, и облечь это в такие формы, которые были бы характерны для этого спектакля, и он ее нашел как художник вдохновенный. Это его очень хорошая черта, которую ему привили газеты и журналы. Работа в печати, острота взгляда газетчика, журналиста… Он наблюдателен, он умеет быстро схватывать все нужное, и его работа в печати воспитала его и в идеологическом отношении, он становится не совсем неразборчивым, каким был вначале. Он просто замечательно сказал о том, как он воспринял Самарканд, я как-то сам как будто бы присутствовал при этом. Это безоговорочное восприятие, он увидел красоту, пошел и стал рисовать эту красоту. Позднее он стал более разборчив, именно печать, среда, в которой находился, все это воспитало его по-настоящему, как советского художника. И мы видим, как постепенно он приближается к жизни. Он поехал в Ташкент, и действительно — какая разница, какие полноценные работы, сколько наблюдательности, сколько старания — подчеркнуть все характерные национальные черты. Вот какая обувь у пастуха, он зарисовал ее и потом уже никогда не ошибется, никто не скажет, что это узбекская обувь или туркменская обувь — нет, это именно таджикская. Он умеет во всем найти это национальное, и это хорошо, это так нужно, это правда, это жизненная правда.

Когда же он отрывается от жизни, тогда получаются не совсем хорошие вещи.

Если он иллюстрирует какую-нибудь книгу, он дает образы, причем я обратил внимание, вот он не был в Иране, но сумел создать в иллюстрациях впечатления иранской действительности, в них чувствуется Иран, это не Узбекистан, не Азербайджан, это именно Иран. Это умение найти, дать национальный колорит — очень важное обстоятельство, и поэтому если он иллюстрирует Дивана Машраба, он дает хорошую правильную характеристику, он дает образы. Вы можете посмотреть и сразу определить характер. Вот, например, стоит спиною этот Машраб, но и тут дана характеристика этого человека. Вот в этой картине тема смеха, посмотрите, как ее дал художник, в смысле цвета он, может быть, и не достиг вершины, но в смысле рисунка тех лиц, которые есть, это настроение, которое есть, — он сумел это дать и дать очень хорошо. Не каждый из нас смог бы такую большую группу людей и окружающий фон дать так верно. Я считаю, что эта работа — своевременный переход к чему-то новому, далеко не похожему на старые работы. Это новое, и отсюда он пойдет дальше. Рождественский дал ему регламент жизни — еще 50 лет, мне бы хотелось дать больше, но считаю, что можно согласиться и на это время. Я прямо жажду увидеть его будущие работы, и я уверен, что они будут ценнее, он найдет себя еще больше, лучше, и сейчас он уже стоит на таком положении, когда человек прошел какой-то путь и уже оглядывается, думает, — а теперь можно идти дальше. Он как-то ищет новых путей, и это чувствуется.

Он работает над плакатом, иллюстрацией, графикой, я, кстати, считаю, что он мастер графической линии. У нас в Узбекистане есть мастер линии Мальт, у него полноценная линия, именно линия, он ее любит, у Усто Мумина также есть графическая линия.

У меня есть два украденные у А. В. листа из «Страшного Тегерана» (сознаюсь ему в этом преступлении), и вот там прекрасная линия. Я пожелаю А. В. еще более полноценной работы и долголетия.

(Аплодисменты)

ВОЛКОВ:

Сегодня день Усто Мумина, огромный день, 50 лет его жизни и 25 лет творческой работы. Каждый из нас, кто до такого времени «достукается», знает, какой трудный путь проходит художник, особенно такой, как Усто Мумин, у которого такое огромное разнообразие — и театр, и иллюстрации, и плакат… Все захватил человек, ничего не пропустил, и говорить о таком огромном искусстве, о такой большой проделанной работе в течение этих 25 лет за 15 минут очень трудно. Но я хочу остановиться на его творчестве и его жизни.

В 1919 г. тут, в Ташкенте, открылось художественное училище, это было в начале революционных лет. Много было трудностей, приезжали художники и из Москвы, и в один из таких моментов перестройки приехал Усто Мумин, мы его знали, о нем говорили товарищи, ранее приехавшие из Москвы.

Усто Мумин приехал, тогда он был еще Николаевым, — молодой, веселый, жизнерадостный человек. Привез с собой небольшую папку, открыл ее, и мы кинулись смотреть, что привез с собой человек, приехавший из центра. Это было так крепко и тесно связано с моментами революционными. В каком смысле? — что все захотели работать, потому что все-таки подъем был исключительно большой… И в этот момент Усто Мумин начал показывать новый театр, как он его понимает, и молодежь того времени чуть не разорвала его папки, настолько интересовались его работами. У него было очень много зарисовок, изобретений (а в то время, 20-е годы, каждый хотел что-то изобрести). И что мне было интересно и нравилось у него — это то, что это было горячо, сильно и не было похоже на тех, которые шарлатанили, делали не от души. Этого у Усто Мумина не было, а было то настоящее, пусть он заблуждался, пусть он не был связан с какими-то моментами, но это было живое и звало за собой живых людей. Это было ценно. Он захватил все классы, и все слушали целый ряд его лекций о театре того времени. Это были незабываемые минуты в нашей жизни.

Усто Мумин. Дворик. 1935 (?)

Фонд Марджани, Москва

Потом дальше я с Усто Мумином познакомился ближе, я увидел, что это живой человек, я и сам тогда был полон жизни, мне хотелось все увидеть, схватить, перевернуть, чтобы было интересно, сильно, захватывающе, чтобы за этим шли люди, находили какую-то радость, чтобы солнце горело вовсю… И вот мы хотели дать такое звонкое искусство, я, может быть, своими красками, он — своими постановками.

Вот что ценно в Усто Мумине. Я считаю, что Усто Мумин больше всех вцепился за нашу золотую, прекрасную землю. Пусть он изображал это графически, он ее полюбил. Самарканд, Бухара — все это он хватал жадно, пусть он выражал по-своему, насколько хорошо или плохо — это другой вопрос, но это большое, ценное заражало. Ученики за ним ходили целыми рядами. В то время Художественное училище было интересно, тогда из него вышли такие люди, как, например, Карахан, Чупраков, который сейчас в Москве, один из Кукрыниксов — Куприянов и целый ряд других интересных учеников, работающих по театрам и т. д. Все эти люди имели какое-то соприкосновение с Николаевым. Это я считаю очень ценным этапом нашей жизни, большим этапом, и в этом этапе большое место занял Усто Мумин.

Следующий его этап — он в Самарканде, вы видите, что Самарканд его захватил. Трудно говорить об этих вещах, на это нужно много времени. Я хочу сказать, насколько интересным и большим приехал к нам Усто Мумин, и нужно быть справедливым нашим художникам, чтобы все это объять: и газеты, и отвечать на наши политические моменты, плакаты и т. д., и работать по театру — это трудная отрасль, театр. Усто Мумин сам говорил, с какими трудами делались им постановки, когда некоторые вещи у него хотели вырвать из рук. Вы знаете, что такое режиссер, как они часто противятся, какая бывает борьба. Я немного поработал по театру, потом ушел, другие также, а Усто Мумин и посейчас работает и тогда работал, невзирая на те огромные трудности, которые театр имел и имеет до сих пор.

Это особенно большое искусство, здесь надо быть особенно подкованным, и это огромная ценность Усто Мумина, что он до сих пор удержался в театре и продолжает двигать работу в большом интересном направлении.

Его живопись — может быть, она не всем близка. Вы знаете, как я работаю, я люблю, чтобы картина звенела, я углубляюсь в цвет и т. д. Мы с Усто Мумином совершенно разные художники, но вот в какой-то мере души наши связаны тем, что и тот и другой любят эту землю, тот и другой по-своему делают то большое, что диктует эта земля, это огромное время, в которое мы живем. Нужно быть энергичным до конца своих дней, сильным, и те ошибки, которые мы делаем, тяжело переживаем, — мы должны выправлять, находить ту дорогу, по которой за нами шли бы люди и говорили: да, это то большое, что мы видим в Узбекистане. Мы должны простыми средствами показать людям. В этом отношении Усто Мумин сделал большое дело, и говорить о нем можно бесконечно. Мы можем видеть ту огромную энергию, которую он закладывает в свою творческую работу, в то же время он скромен, он многое делает такого, что мы не знаем, особенно по театральному искусству, которое мы видим очень случайно.

Итак, я считаю, что Усто Мумин за 25 лет сделал очень многое, и говорить о нем хотелось бы больше, но время нам не позволяет разложить все его работы по-настоящему, по тем кускам, по этапам работы, и эти куски рассмотреть также со всей глубиной.

Я не собираюсь ни критиковать отдельные работы Усто Мумина, ни возвеличивать в большую форму, а просто [хочу] приветствовать его за ту большую работу, которую он проделал в Узбекистане, приветствовать юбиляра и поздравить его с такой огромной работой, которую он проделал, невзирая ни на какие трудности. Думаю, что он пойдет дальше, учитывая все то, что ему говорили.

Я ему пожелаю самого большого для художника — это здоровья, которое даст возможность ему найти, как большому искателю, пути в дальнейшей своей работе и в дальнейшем сделать еще более интересные и нужные вещи для нашего огромного интересного времени, в котором мы живем.

Я поздравляю Усто Мумина и думаю, что все должны отнестись к нему с большим почетом и уважением.

(Аплодисменты)

МАЛЬТ:

Сегодня Николаев — именинник, мы сегодня отмечаем 50-летие его жизни и 25-летие его творческой деятельности. То, что мы сегодня слушали — рассказ самого юбиляра о своем творческом пути, доклад профессора Зуммера и выступающих товарищей, очень ярко обрисовало творческое лицо художника.

Интересно отметить одно, что А. В. учился у формалистов, учился у Малевича, и можно сказать, что у него от Малевича ничего не осталось. Почему это произошло? Это произошло потому, что образование художественное было академическим, а жизнь дала другое образование художнику. И это типично для молодых художников, которые получили в школе одну закваску, а в жизни совершенно перевоспитались. Главным образом, в этом сыграла роль работа в печати, об этом уже говорили неоднократно. Это очень типично для советских художников. Целый ряд художников не только Узбекистана, но и Москвы, Ленинграда выросли благодаря тому, что работали в печати. Дейнека, Фаворский, Пименов и т. д. Все художники, которые сталкивались с печатью, они получили от этого большую пользу для себя, расширялся их кругозор, они вплотную сталкивались с народом, с требованиями, какие предъявлял к ним народ и заставлял их работать над собой.

Если в работах А. В. самаркандского периода есть элементы такого эстетизма, переходящего в субъективизм, то дальнейший его период работы, когда он попадает в Ташкент и начинает работать в журналах, газетах и над плакатом, у него это постепенно исчезает, и под влиянием среды художник отказывается и долгое время не занимается в темпере.

Дальнейший перелом в его работе получился после поездки по «Дороге царей». Правда, в этих рисунках, пейзажах сохраняются еще элементы стилизации, все-таки он как-то строит симметрично свои композиции и очень часто возвращается к этим своим симметричным построениям, это наблюдается и в последующих работах, те же физкультурники, «Земля отцов» и др. И коль скоро он от этой симметричной композиции откажется, получится динамически правдивая композиция, как, например, картина «Насретдин Афанди» и особенно начатая серия работ «Машраб». Эти работы более живые, правдивые и более убедительны.

Вот я не хотел бы помириться, но все же этого нельзя не отметить, и только потому что отмечают это не один, а многие, значит, в этом есть правда. Николаев очень хорошо знает быт Узбекистана, хорошо его изучил. Он один из первых знатоков быта Узбекистана, у него наблюдательный глаз, он прекрасно разбирается в типаже, тут уже отмечали работы Уйгурского театра. Очень трудно работать в театре, Усто Мумин рассказывал нам эпизоды этой работы, и это хорошо характеризует, как надо художнику работать над темой в театре. Я думаю, что так же надо работать над любой вещью, над картиной, так же вдумчиво искать образ, решение, помимо сбора материалов. Надо работать так же над плакатом, иллюстрацией, надо найти и язык, каким образом передать ту или иную идею. Успех его постановки «Улугбека» в том, что он нашел решение свода, что соответствует теме и содержанию этой постановки. Значит, решение идеи рождается тогда, когда наиболее правильно выражается содержание вещи.

Хотелось бы сказать пару слов насчет того, кто такой Усто Мумин. Часто в Союзе говорят: это живописец, график… Усто Мумин принадлежит к тем художникам, которых трудно определить, живописец он, график, театральный художник, плакатист, но все же линия у него превалирует над цветом, все его вещи главным образом решены линией, и я думаю, что не только живописная секция отмечает сейчас творческую деятельность юбиляра Усто Мумина, я думаю, что графическая секция в том же свете может сказать, что Усто Мумин — график. Юбилей его отмечает также и графическая секция.

Мне думается, что правильно будет пожелать Усто Мумину еще два раза по 50 лет жизни, чтобы он все же особенно уделил внимание работе над советской тематикой, и если у него еще, может быть, нет таких блестящих результатов, то я думаю, что ему это удастся. Усто Мумин — прекрасный рисовальщик, и это ему помогает во всех областях: и в живописи, и в графике, и в театре. Обратите внимание, какие прекрасные эскизы костюмов, он их мало здесь выставил, хотя мог бы показать значительно больше.

Заканчивая свое выступление, мне хочется пожелать А. В. больших успехов в его дальнейшей работе.

(Аплодисменты)

КУРАКИН:

Когда ходишь в музеи, смотришь работы мастеров, то видишь, как выразительно, правдиво, даже, пожалуй, захватывает больше, чем в жизни. Когда смотришь на эти работы, то там необычно, не так, как мы видим в жизни, там так взято, так подчеркнута реальность, что видно, что художник настолько любил самую жизнь, что эта любовь проглядывает во всем его творчестве. Эти особые приемы есть у каждого художника, если он пишет какую-то вещь, композицию, он не только копирует жизнь, а какими-то приемами усиливает это впечатление.

Когда смотришь на выставку А. В., то здесь ни одной работы не видишь мертвой, шаблонной. На всех работах есть жизненное направление и острота, и как здесь отмечали работу «Физкультурники», то даже и здесь вот этот композиционный прием и касание этих столбов тополей, и эти ручки от флагов, эти прямые контуры, эта напряженность, острота восприятия. Это есть и в любых работах, и мне особенно нравится эта танцовщица, и композиция с ведрами. Здесь взято все так, как не всякий бы взял. Просто он написал этюд, без переработки, а здесь применен свойственный А. В. способ, здесь есть общая гармония. А танцовщицу можно просто полюбить, так она сделана.

Мне непонятно выступление Рождественского, повторенное Мальтом, что в этих работах передан какой-то эротизм, по-моему, здесь есть чувство какого-то благородства, высшего благородства, и вдруг там находят какой-то эротизм, эротика — это особое половое смакование, а я этого не нахожу в этих работах, где такое благородство и как можно найти здесь эротизм? Мне это непонятно. Работы А. В. потому так остры, что и в линии проглядывает любовь к жизни, и пусть он был бы не в Узбекистане, а в другой стране, он и там бы обязательно нашел жизненную выразительность. В его картинах нет ни одного невыразительного лица. Во всех картинах он ищет особый способ для выражения, показывает правду и остроту восприятия.

(Аплодисменты)

КОЛЫБАНОВ{77}:

Каждый рисунок говорит о том, что это художник, крепкий художник, настоящий художник, и его последние работы в живописи говорят о том, что он стал на традиции русского искусства, искусства Крамского, Сурикова и др. Это очень хорошо и приятно, но на этих листах мы видим, что он не стоит на традициях русского искусства, и об этих работах я бы хотел сказать свое мнение.

Когда-то А. В. учился у Малевича, и эта школа дала себя знать в том, что художник замкнулся в этой школе, замкнулся в себе. Приехав в Узбекистан, он увидел Узбекистан замкнуто, не увидел настоящей жизни, а увидел по-своему. Допустим, эта работа — я думаю, что каждый художник ее прочитать сможет — здесь дружба до старости, до гроба. А здесь? Художник также прочитает, что это дружба, но работа делается не только для художников, работа делается для народа, а покажи эти работы народу, я уверен, что их не прочитают так, как прочитали мы, потому что здесь решено условно. Самарканд — живой современный город. Вот эта работа — я художник-профессионал — прочитать ее не мог. Я понимаю работу такую, которая дает пищу для ума и чувства. Вот тут я вижу, что работа сделана с большой любовью, здесь все замечательно сделано, мастер смаковал каждую детальку, но этого мало. Или вот эта работа, у меня возникает сомнение — прилично это или неприлично, а сделано здорово. Хорошо, что Усто Мумин от этого отошел, потому что это страшное искусство, оно приводит к гибели, но он нашел выход и встал на правильный путь.

Вот эта работа очень хороша, надо ее поближе смотреть, работа замечательна по композиции, и тема решена, но только тема не социалистическая. Усто Мумин впал в ошибку, он вообще полон противоречий, но сейчас выправляется и пошел по пути традиций русского искусства, а здесь опять допустил серьезную ошибку. В композиции доминирует церковь, мечеть. Война, советский воин приехал домой, собирается целовать родную землю, а выходит, что он приехал в старый быт, а не то чтобы он приехал как победитель строить новую жизнь. Здесь он приехал в старый быт, ему приготовили халат, рядом стоят старики, суровые, старых правил старики, а он покорно стоит внизу композиции, задавленный этими мечетями. Картина неправильно разрешает тему. Тут Усто Мумин опять оторвался от жизни, и его любовь к внешнему проявлению доминирует, а современного, настоящего содержания он не видел, проглядел.

Но вот тут он дал такую сильную работу, как фанатик, изображенный здесь. Это очень сильная работа, она звучит по-современному. Очевидно, это его верный путь, по которому он сейчас идет, и я ему желаю успехов на этом пути.

(Аплодисменты)

УФИМЦЕВ:

25 лет тому назад, когда я попал в Ташкент, я встретился с А. Н. Волковым на его выставке. Это было в 1923 году. А. Н. Волков мне впервые назвал фамилию Николаева и на прощание он сказал, что когда будете в Самарканде, познакомьтесь с Николаевым, это очень интересный левый художник, а я сам тогда был в «крайних левых».

По приезде в Самарканд я попал в Комиссию по охране памятников старины. Там мне представили человека, одетого в халат, в парчовой тюбетейке, белесого, и назвали — художник Николаев. Мне было очень интересно познакомиться с Николаевым, я полагал, что мы найдем с ним общий язык, но в результате оказалось, что никакого общего языка мы с ним не нашли. Он начинает говорить о «божественном Рафаэле» — мне неинтересно, он говорит о Боттичелли, а я о Маяковском, о конструктивистах. Словом, контакта у нас не установилось, но, тем не менее, я очень полюбил этого художника и люблю до сих пор, и не раскаиваюсь, что встретился с ним в 23 году.

Здесь уже начали его делить: Николаев живописец или график. Усто Мумин очень разносторонний человек, одаренный, интересный, своеобразный художник, и, конечно, им гордится также и графическая секция, и Усто Мумин дорог всему Союзу художников… Имя Усто Мумина — это странное имя дал ему сам узбекский народ, мне кажется, что и узбекский народ ценит Усто Мумина, а раз ценит, значит, и знает.

Так, товарищи, я пожелаю не только от Союза художников, но я пожелаю от узбекского народа (беру на себя эту смелость) здоровья и долгих лет плодотворной жизни.

(Аплодисменты)

НИКОЛАЕВ (УСТО МУМИН):

Жизнь моя вообще очень сложная, как у каждого из нас, и эти колебания от крайнего левого крыла к правому крылу — они потрепали меня и как художника, но мне хочется сказать о другом. Вот Вл. Леон.[524] — это совесть нашего ССX, он остро поставил вопрос о моих вещах раннего периода. Оценка этих работ в какой-то мере справедлива, эстетизм, безусловно, в них есть, и уже поэтому они нашим художникам чужды, так же как чужды эти композиции, которые я делал с большой искренностью. Несмотря на то, что они прошли через 3 жюри, все-таки на выставку пропустили только одну вещь, а эти так и остались, значит, Москва также нашла, что само содержание не наше. Я считаю себя советским человеком, и для развития советского искусства в Узбекистане я кое-что сделал и умру я советским человеком, но у меня имеются какие-то атавистические настроения, и, может быть, моя любовь к итальянскому Ренессансу, к эпохе Возрождения — странна на сегодняшний день, но низкопоклонства у меня к этому нет. Я считаю, что искусство Микеланджело — это советское искусство, несмотря на то что идеология не наша, но своим гением он через века прошел, и он наш. Такими же великими мастерами являются Андрей Рублёв, несмотря на то что нас разделяют века и разные идеологии, но в своем стремлении к прекрасному он нам созвучен. Поэтому я не боюсь, что меня могут упрекнуть в низкопоклонстве перед иностранщиной. Прекрасное — это советское, не может быть прекрасного фашистского, прекрасное то, что принадлежит нам. Много бумаги испортили мы на своем веку, конечно, и я не нашел удобным показать те вороха, которые у меня сохранились из газетных вырезок.

В отношении ссылок на Чепелева, я считаю, что Всеволод Михайлович[525] немного перестарался, он очень хорошо вскрыл и покрыл меня, но когда он делает ссылки на Чепелева, то вещи он рассматривал чисто с формальной стороны. В свое время он сделал много полезного, именно в отношении меня, но он приписывал мне такие вещи, которых не было, например, к «Миру искусства» я не имел отношения, хотя, может быть, мои работы того периода напоминали технику их работы.

Вообще я очень благодарен всем за встречу, которую мне организовали, и обещаю вам: я всегда был общественником, если я буду нужен, особенно молодежи, то я всегда поделюсь своим опытом.

О темпере говорили, она несет в себе много интересного. Возьмите Чингиза Ахмарова, он в этой темпере сделал хорошие росписи Академического театра. Там эта техника хороша, потому что она по содержанию подходит. Браться за советскую тематику в приподнято-реалистическом состоянии. Мне хотелось показать такую торжественность той земли, которая встречает вернувшегося героя, а получилось другое, получилась страшная вещь — пришел человек с фронта и застал Узбекистан 19-го года, те же костюмы, та же одежда. Но в отношении этой работы должен сказать, что тут мне подсказал наш академик Гафур Гулям: нарисуйте, говорит, так: пусть отец молится богу, сейчас это разрешается (это было в позапрошлом году). Пусть, говорит, целует землю, и сам показал мне, как это делается, я и сделал. (Смех.)

Ну, в общем, большое вам спасибо за встречу!

(Аплодисменты)

Усто Мумин. Автопортрет. 1949

Государственный музей искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого, Нукус

Выходные данные

Элеонора Шафранская

Усто Мумин: превращения

Редактор Анна Шафран

Корректор Галина Кузнецова

Выпускающий редактор Ольга Дубицкая

Дизайн и верстка Никита Михин

Подготовка к печати Анна Юрганс

Комментарии

1

Ричард Фрэнсис Бёртон (1821–1890) — английский офицер-разведчик, дипломат, путешественник, антрополог, переводчик.

2

Василий Егорович Куракин (1916–1994) — художник; в 1947–1949 годах преподавал в Ташкентском художественном училище.

3

Семен Адольфович Мальт (1900–1968) — плакатист, мастер книжной гравюры.

4

Варшам Никитович Еремян (1897–1963) — живописец, график, художник театра и кино.

5

Виктор Иванович Уфимцев (1899–1964) — живописец, график, театральный художник; преподавал в Ташкентском художественном училище.

6

Игорь Витальевич Савицкий (1915–1984) — художник, реставратор, этнограф, искусствовед; основатель Каракалпакского государственного музея искусств в Нукусе.

7

Галина Николаевна Успенская (1943–2006) — архитектор, педагог.

8

Владимир Дмитриевич Набоков (1869–1922) — юрист, русский государственный деятель; отец писателя Владимира Набокова.

9

Екатерина Станиславовна Ермакова (р. 1956) — главный научный сотрудник Государственного музея Востока.

10

Ольга Александровна Бессарабова (1896–1967) — летописец культурной жизни России начала XX века.

11

Борис Александрович Бессарабов (1897–1970) — художник; был знаком с Мариной Цветаевой (один из адресатов ее лирики); с 1916 года работал в области изобразительного искусства.

12

Александр Алексеевич Бучкури (1970–1942) — художник; с 1909 года преподавал в Воронежской бесплатной рисовальной школе, где учился Александр Николаев; был расстрелян фашистами в оккупированном Воронеже.

13

Николай Иванович Фешин (1881–1955) — русский и американский художник, представитель импрессионизма и модерна.

14

Георгий Тихонович Крутиков (1899–1958) — архитектор.

15

Вячеслав Васильевич Иванов (1885–1968) — театральный художник; работая в воронежском «Свободном театре» (1918–1919), оформил спектакли «Русь», «Половецкие пляски», «Двенадцатая ночь, или Как вам угодно» и др.

16

Аркадий Григорьевич Мордвинов (1896–1964) — архитектор; в 1920–1922 годах заведующий отделом наркомата просвещения Туркреспублики.

17

Николай Андреевич Мамонтов (1898–1964) — живописец, график.

18

Дмитрий Яковлевич Фёдоров (1869–1953) — генерал-майор Генерального штаба Туркестанского военного округа; востоковед.

19

Николай Иванович Веселовский (1848–1918) — археолог, востоковед, профессор Санкт-Петербургского Императорского университета.

20

Вильгельм Соломонович Гейнцельман (1851–1922) — архитектор; служил чиновником по особым поручениям при генерал-губернаторе; курировал все строительные работы в Туркестане.

21

Илья Титович Пославский (1853–1914) — военный инженер, генерал-лейтенант, востоковед; собрал одну из самых богатых в Туркестане коллекций древностей; после его смерти большая часть коллекции попала в руки Туркестанской ВЧК, была разграблена и частично уничтожена; один из авторов программы научного изучения древностей Самарканда.

22

Александр Васильевич Самсонов (1859–1914) — туркестанский генерал-губернатор с 1909 года до начала Первой мировой войны; попав в окружение в ходе Восточно-Прусской операции 1914 года, по одной из версий, застрелился.

23

Василий Лаврентьевич Вяткин (1869–1932) — археолог, востоковед.

24

Оганес Карапетович Татевосян (Татевосьян) (1889–1974) — художник; учился во ВXУТЕМАСе; жил в Самарканде, Ташкенте.

25

Михаил Федорович Мауэр (1866–1932) — военный инженер, архитектор; с 1916 года жил в Самарканде; под его руководством по проекту Владимира Шухова спасен падающий минарет в Самарканде.

26

Даниил Клавдиевич Степанов (1881–1937) — живописец, график, медальер, сценограф.

27

Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878–1939) — живописец, график, театральный художник; в 1921 году участвовал в научной экспедиции в Самарканд, обследовавшей архитектурные памятники города.

28

Александр Николаевич Самохвалов (1894–1971) — живописец, график; участник научной экспедиции в Самарканд (1921).

29

Иван Семенович Казаков (1873–1935) — живописец, график; переехал в Туркестан в 1900-х годах.

30

Георгий Николаевич Карлов (1905–1991) — художник-анималист, иллюстратор.

31

Сигизмунд Доминикович Кржижановский (1887–1950) — писатель; историк и теоретик театра.

32

Елена Людвиговна Коровай (1901–1974) — живописец, член творческого объединения «Мастера нового Востока».

33

Ирина Георгиевна Коровай (1935–2018) — график, член Союза художников СССР.

34

Георгий Николаевич Никитин (1898–1963) — самаркандский художник.

35

Владимир Николаевич Чепелев (1906–1942) — искусствовед; умер во время войны в Ташкенте.

36

Николай Николаевич Каразин (1842–1908) — живописец, график, гравер, литератор; участник туркестанских походов.

37

Нил Сергеевич Лыкошин (1860–1922) — военный востоковед.

38

Дмитрий Николаевич Логофет (1865–1922) — военный востоковед, путешественник, этнограф и публицист.

39

Хафиз Ширази (ок. 1325–1390) — персидский поэт.

40

Дмитрий Петрович Ознобишин (1804–1877) — поэт, переводчик.

41

Ада (Аделаида) Евгеньевна Корчиц (1905–1974) — жена Александра Николаева; в детстве занималась в самаркандской изостудии у Льва Бурэ и Варшама Еремяна.

42

Петр Фокич Боровский (1863–1932) — один из организаторов здравоохранения в Узбекистане.

43

Ольга Максимовна Мануилова / Ольга Максимилиановна Мануйлова (1893–1984) — скульптор, народный художник Киргизской ССР.

44

Лев (Леон) Леонардович Бурэ (1887–1943) — живописец и график, яркий мастер журнальной сатиры, самаркандец; учился в Москве в школе Василия Мешкова, у Ивана Билибина и в Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге.

45

Владимир Елпидифорович Кайдалов (1907–1985) — художник-график, плакатист; рисовал для «Окон УзТАГа», иллюстратор книг.

46

Александр Петрович Гринцевич (19?–19?) — учился во ВXУТЕМАСе у Павла Кузнецова; работал педагогом в Ташкенте.

47

Николай Георгиевич Карахан (1900–1970) — живописец; жил в Узбекистане с 1908 года; член творческого объединения «Мастера нового Востока».

48

Павел Петрович Беньков (1879–1949) — художник, многие годы проживший в Средней Азии, выпускник Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге; известен прежде всего как один из основателей современного изобразительного искусства Узбекистана.

49

Вячеслав Константинович Развадовский (1875–1943) — художник; с 1910-х жил в Туркестане; после 1917 года назначен уполномоченным по народным промыслам.

50

Владимир Леонидович Рождественский (1897–1949) — плакатист, книжный и журнальный график.

51

Константин Константинович Вагинов (1899–1934) — поэт, прозаик, член группы ОБЭРИУ.

52

Даниил Иванович Хармс (1905–1942) — поэт, прозаик; организатор ОБЭРИУ; репрессирован, умер в тюрьме.

53

Николай Макарович Олейников (1898–1937) — поэт, прозаик, редактор ленинградского журнала «Ёж»; репрессирован и расстрелян.

54

Евгений Львович Шварц (1896–1958) — прозаик, драматург, сценарист.

55

Владимир Васильевич Лебедев (1891–1967) — живописец, график.

56

Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина (1897–1980) — актриса, художник-график.

57

Лев Моисеевич Клячко-Львов (1873–1934) — журналист, издатель; владелец и редактор издательства «Радуга».

58

Генриетта Давидовна Левитина (1903–1961) — секретарь редакций журналов «Чиж» и «Ёж», редактор.

59

Абдулла Кадыри (1894–1938) — узбекский писатель; работал под псевдонимом Джулкунбай.

60

Мирза (Мортаза) Мошфег Каземи (1887–1978) — иранский писатель, романист.

61

Михаил Вольдемарович Рейх (1904–1966) — живописец, график.

62

Надежда Васильевна Кашина (1896–1977) — живописец; родилась в Перми, училась во ВXУТЕМАСе в мастерских Роберта Фалька, Сергея Герасимова; переехала в Ташкент в конце 1920-х.

63

Роберт Львович Генин (1884–1941) — живописец и график.

64

Файзулла Губайдуллаевич Ходжаев (1896–1938) — один из активных участников борьбы за укрепление Советской власти в Средней Азии, государственный и партийный деятель; расстрелян по делу Антисоветского «право-троцкистского блока».

65

Акмаль Икрамович Икрамов (1898–1938) — один из основателей КП(б) Узбекистана; расстрелян по делу Антисоветского «право-троцкистского блока».

66

Исаак Абрамович Зеленский (1890–1938) — в 1924 году секретарь Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б), в 1929–1931 годах — первый секретарь ЦК КП(б) Узбекистана; расстрелян по делу так называемого Антисоветского «право-троцкистского блока».

67

Макс Захарович Пенсон (1893–1959) — фотограф, корреспондент «Правды Востока», ТАСС.

68

Нина Алексеевна Носкович (1911–1995) — художник, книжный иллюстратор.

69

Валентина Петровна Маркова (1907? — 1941?) — художница; в юности переехала из Барнаула в Среднюю Азию (Бухара, Самарканд, Ташкент), где получила художественное образование; в конце 1930-х переехала с мужем В. Н. Казаковым в Ленинград, погибла во время бомбежки.

70

Михаил Захарович Гайдукевич (1890–1938) — художник; друг и ученик Михаила Курзина; арестован в марте 1938 года, обвинен за «шпионаж в пользу румынской разведки», расстрелян в июне 1938-го на Бутовском полигоне, реабилитирован в 1957 году.

71

Юлдаш Ахунбабаевич Ахунбабаев (1885–1943) — председатель Президиума Верховного Совета Узбекской ССР.

72

Минасай Бетьянович Левиев (1912–1990) — композитор.

73

Алексей Федорович Подковыров (1899–1957) — художник-авангардист, живописец; входил в «Бригаду Волкова» (1931–1932).

74

Ольга Сергеевна Коржинская (1900–1976) — скульптор, автор скульптурной группы (1939) на фасаде Ташкентского государственного педагогического института, разрушенной в 2016 году; жена Георгия Карлова.

75

Николай Степанович Туркестанский (1902–1943) — художник, председатель Союза художников Узбекистана (1938–1941); член творческого объединения «Мастера нового Востока».

76

Борис Николаевич Засыпкин (1891–1955) — архитектор, реставратор.

77

Сергей Сергеевич Колыбанов (1898–1975) — живописец, член Союза художников СССР, заслуженный художник Узбекистана.

Примечания

1

Здесь и далее во всех цитатах сохранена авторская орфография и пунктуация.

2

См. Приложение 5.

3

Венок Савицкому: живопись, рисунок, фотографии, документы / Авт. — сост. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея, Московский клуб коллекционеров изобразительного искусства. 2011. С. 186.

4

Паперный В. З. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение. 2011. С. 61.

5

На запрос в Оренбургский ЗАГС был получен ответ: «На ваш запрос комитет по вопросам ЗАГС Оренбургской области сообщает об отсутствии актовой записи о заключении брака Николаева Александра Васильевича, 1887 года рождения, в архивах органов ЗАГС Оренбургской области. Проверка проведена по имеющейся электронной базе данных» (от 08.02.2019).

6

Протоколированная беседа комиссии в лице тов. Страздина с художником Николаевым 9 декабря 1937 года // ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 18.

7

Перевод Корана с арабского на французский язык выполнил переводчик французского посольства в Персии Альбер де Биберштейн-Казимирский (1808–1887), этот вариант перевода уже на русский сделал в 1864 году К. Николаев, однофамилец художника. Книга переиздавалась в 1865, 1876, 1880 и 1901 годах.

8

См. Приложение 5.

9

См. Приложение 4.

10

См. Приложение 5.

11

См. Приложение 5.

12

Рубакин Н. А. Приключения знаменитых путешественников. Среди опасностей: Вамбери. СПб.: Просвещение. 1913. 231 с.; Тихонов Н. С. Вамбери: повесть для юношества. Л.: Гос. изд. 1926. 58 с.; Пименова Э. К. Жизнь и приключения Арминия Вамбери. Л.: Изд-во Брокгауза-Ефрона. 1928. 154 с. и др.

13

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии / Пер. с нем. З. Д. Голубевой; под ред. В. А. Ромодина; предисл. В. А. Ромодина. М.: Восточная литература. 2003. С. 34.

14

Вамбери А. Путешествие по Средней Азии… С. 37.

15

См. Приложение 5.

16

Саид Э. Ориентализм / науч. ред. А. Р. Ихсанов. М.: Музей современного искусства «Гараж». 2021. С. 257.

17

Саид Э. Ориентализм / науч. ред. А. Р. Ихсанов. М.: Музей современного искусства «Гараж». 2021. С. 252.

18

Информацию о персоналиях см. в концевых сносках.

19

Саид Э. Ориентализм… С. 304.

20

См.: Чухович Б. Искусство в Узбекистане: очерки внутреннего изгнания. Ч. 2. Когда я увидел Самарканд // Фергана. Информационное агентство. 2016. 30 октября.

21

Этот материал был опубликован в 2005 году на сайте театра «Ильхом». Борис Чухович готовит к изданию монографию об Усто Мумине, куда войдет фрагмент, в котором проанализирован и контекст таких работ Усто Мумина, как «Когда я увидел Самарканд» и «Дружба, любовь, вечность».

22

Стенографический отчет творческого вечера художника Узбекской ССР А. В. Николаева (Усто Мумина) 24 января 1948 г. // РГАЛИ. Ф. 3189. Оп. 1. Ед. хр. 2662. Л. 30.

23

Стенографический отчет творческого вечера художника Узбекской ССР А. В. Николаева (Усто Мумина) 24 января 1948 г. // РГАЛИ. Ф. 3189. Оп. 1. Ед. хр. 2662. Л. 41.

24

Бродский И. А. На стороне Кавафиса / Авториз. пер. с англ. Л. Лосева // Эхо. 1978. № 2.

25

Собрание законов и распоряжений рабоче-крестьянского правительства СССР, 1924–1937. 1934. Вып. 1. С. 5.

26

Паперный В. З. Культура Два… С. 192.

27

Скорее всего, Игорь Савицкий говорил о «мальчиках Усто», но так запомнилось автору воспоминаний.

28

Успенская Г. Н. Ташкент — прекрасная эпоха. СПб.: Новый мир искусства. 2008. С. 198

29

Цит. по кн.: Богданов К. А. Повседневность и мифология: исследования по семиотике фольклорной действительности. СПб.: Искусство-СПб. 2001. С. 77.

30

Туркестанский авангард: каталог выставки / Авт. — сост. Е. С. Ермакова, Т. К. Мкртычев, М. Л. Хомутова. М.: Государственный музей Востока. 2009.

31

Авангард ХХ века. Из собрания Государственного музея искусств Республики Каракалпакстан: Альбом-каталог / Под науч. ред. А. Хакимова. Ташкент: ред. журнала «Мозийдан Садо». 2003.

32

Легенда «Оби-Рахмат» была навеяна реальным самаркандским локусом, о чем вспоминает Виктор Уфимцев: «По утрам ходили за город. Оби-Рахмат — благословенные воды! Мы писали этюды» (Уфимцев В. И. Говоря о себе. М.: Советский художник. 1973. С. 55).

33

См. Приложение 2.

34

Название условное; см. Приложение 5.

35

См. Приложение 1.

36

О метаморфозах в отношении к Усто Мумину официального искусства Узбекистана, приведших к «муминизации», см. в статье: Чухович Б. Sub rosa: от микроистории к «национальному искусству» Узбекистана // Ab Imperio. 2016. № 4. С. 144–148.

37

Круковская С. М. Усто Мумин (Александр Васильевич Николаев. 1897–1957. Жизнь и творчество). Ташкент: Изд-во лит. и искусства им. Гафура Гуляма. 1973.

38

Усто Мумин (А. Николаев). Альбом / Авт. текста и сост. Р. В. Еремян. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства. им. Гафура Гуляма. 1982. С. 25.

39

Бесакалбазство — дословно с узб. — «развлечение с безбородыми».

40

Уголовный кодекс Узбекской ССР. Ташкент: Юридич. Изд-во НКЮ УзССР. 1926. С. 42.

41

Набоков В. Д. Плотские преступления по проекту Уголовного уложения // Вестник права. 1902. № 9–10. С. 168.

42

Набоков В. Д. Плотские преступления по проекту Уголовного уложения // Вестник права. 1902. № 9–10. С. 163.

43

«Самый известный портрет Кузмина, написанный после успеха „Крыльев“ в 1909 году, является работой художника-гомосексуала Константина Сомова и изображает поэта с ярко-красным галстуком» (Хили Д. Другая история. Сексуально-гендерное диссидентство в революционной России. М.: Музей современного искусства «Гараж». 2022. С. 87).

44

См. Приложение 1.

45

См. Приложение 1.

46

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 3–4.

47

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 6.

48

Круковская С. М. Усто Мумин (Александр Васильевич Николаев. 1897–1957. Жизнь и творчество). Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1973. С. 11.

49

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 133567/1-24. Л. 98.

50

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 133567/1-24. Л. 97–100.

51

«Галя вспоминает детство. Она училась в Хабаровске», — пишет Виктор Уфимцев о своей жене Галине, сестре Николаева (Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 63).

52

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 16456, п/с 125-802а. Л. 12.

53

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 16456, п/с 125-802а. Л. 12.

54

Список генералов, штаб- и обер-офицеров инженерных войск. [Исправлен по 5 октября 1913 г.] СПб., 1913.

55

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 16456, п/с 125-802а. Л. 11.

56

«Личный листок по учету кадров появился в советских организациях в 1930-х гг. <…> До появления в 1956 г. общесоюзной формы личного листка в организациях использовались разные формы листка. В ходе исследования было выявлено более 20 разновидностей формы документа…» (Нигматуллин С. X. Форма личного листка по учету кадров как отражение социальной политики в СССР в 1930–1950-х гг. // Вестник МГОУ. Серия: История и политические науки. 2011. № 4. С. 93).

57

ЦГА РУз. Ф. Р-2320. Оп. 1 л. д. Д. 38. Л. 3.

58

ЦГА РУз. Ф. Р-2320. Оп. 1 л. д. Д. 38. Л. 7.

59

«Культура обрывает свои связи с прошлым, отказывается от наследства прошлого…» (Паперный В. З. Культура Два… С. 41).

60

Город Ковно (ныне Каунас, Литва).

61

Из других документов (см. главу «Нигде») явствует, что позже родились еще два брата Александра Васильевича Николаева — Василий и Леонид.

62

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 16456, п/с 125-802а. Л. 15.

63

См.: Козловская Г. Л. Шахерезада. Тысяча и одно воспоминание. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной. 2016. С. 91.

64

РГВИА. Ф. 409. Оп. 1. Д. 133567/1-24. Л. 100.

65

Большая часть дневников Бессарабовой опубликована в кн.: Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916–1925 / Вступ. статья, подгот. текста, сост. Н. А. Громовой; комм. Н. А. Громовой, Г. П. Мельник, В. И. Холкина. М.: Эллис Лак. 2010.

66

Сванидзе А. А. Вторая муза историка. М.: Наука, 2003. С. 33–35.

67

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 13.

68

Брат Ольги и Бориса Бессарабовых Всеволод.

69

Дневник О. А. Бессарабовой (рукопись). М.: Дом-музей М. И. Цветаевой. КП-4677/42. Фрагмент публикуется впервые.

70

См. Приложение 3.

71

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 1.

72

Харитоненки-сумцы: Сумский кадетский корпус (1900–1919). Сумы, 2014. С. 126, 127. В этой книге по годам представлены списки преподавателей, учебных дисциплин, а также распорядок дня кадетов, их встречи с известными людьми и пр.

73

См. Приложение 3.

74

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 1–2.

75

См. Приложение 3.

76

Дневник Б. А. Бессарабова (рукопись). М.: Дом-музей М. И. Цветаевой. КП-46771/23. Фрагмент публикуется впервые.

77

Дневник Б. А. Бессарабова (рукопись). М.: Дом-музей М. И. Цветаевой. КП-4677131.

78

Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой… С. 263, 264.

79

Премия, основанная на пожертвования Архипом Куинджи, присуждалась художникам-пейзажистам ежегодно с 1909 по 1917 год.

80

В начале XX века в Воронеже был открыт электротеатр «Палас». В 1918–1919 годах в этом здании размещался «Свободный театр», которым руководил режиссер Давид Григорьевич (Гиршевич) Гутман (1884–1946).

81

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые.

82

См.: Далекое-близкое. Нарекли театр «Свободным» // http://communa.ru/kultura/dalyekoe-blizkoe-_narekli_teatr_-svobodnym/ (дата обращения: 27.06.2022).

83

Вероятно, Николаев был пленен реформаторскими веяниями в области театрального искусства, которые были преподаны Малевичем во время учебы Николаева во Вторых ГСXМ; см.: Эткинд М. Г. «Союз молодежи» и его сценографические эксперименты // Семь искусств. 2017. № 3(84).

84

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые. Авторство отрывка принадлежит Зинаиде Денисьевской.

85

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые.

86

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые.

87

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые.

88

Добромиров В. Д., Лепендин П. А. Усто Мумин // Воронежская историко-культурная энциклопедия. Персоналии / 2-е изд., доп. и исп.; гл. ред. О. Г. Ласунский. Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземного края. 2009. С. 558.

89

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые.

90

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые. Авторство отрывка принадлежит Зинаиде Денисьевской.

91

См. Приложение 7.

92

Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой… С. 270, 779.

93

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые.

94

См. Приложение 3.

95

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 2–3.

96

Петроградские государственные свободные художественные мастерские (СВОМАС, ПГСXМ, ПЕГОСXУМ) были открыты 10 октября 1918 года на базе Высшего художественного училища живописи, скульптуры и архитектуры (ВXУ); в 1919–1921 годы «Свободные мастерские». Располагались в зданиях Академии художеств. В СВОМАС принимались все желающие, свободно выбиравшие себе руководителей.

97

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 4.

98

Премьера спектакля «Двенадцатая ночь» во II МXАТе состоялась 26 декабря 1933 года. Постановка С. В. Гиацинтовой и В. В. Готовцева, художник В. А. Фаворский.

99

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 4–6.

100

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 6.

101

РГВА. Ф. 37976. Оп. 1. Д. 7465. Л. 1.

102

РГВА. Ф. 37976. Оп. 1. Д. 7465. Л. 11.

103

РГВА. Ф. 37976. Оп. 1. Д. 7465. Л. 11.

104

РГВА. Ф. 37976. Оп. 1. Д. 7465. Л. 11.

105

Дневник О. А. Бессарабовой… КП-4677/55. Фрагмент публикуется впервые.

106

Марина Цветаева — Борис Бессарабов… С. 284.

107

«15 января 1920 года, после длительных проволочек, Оренбургские ГСXМ начали работу» (Смекалов И. В. Государственные свободные художественные мастерские (ГСXВ) в Оренбурге. 1919–1922. М.: М. Ф. Коннов. 2013. С. 24). ГСXМ имели статус высшего учебного заведения.

108

Смекалов И. В. Государственные свободные художественные мастерские (ГСXВ) в Оренбурге. 1919–1922. М.: М. Ф. Коннов. 2013. С. 15.

109

См. Приложение 4.

110

См. Приложение 5.

111

Смекалов И. В. Государственные свободные художественные мастерские (ГСXВ) в Оренбурге. 1919–1922. М.: М. Ф. Коннов. 2013. С. 13.

112

Смекалов И. В. Государственные свободные художественные мастерские (ГСXВ) в Оренбурге. 1919–1922. М.: М. Ф. Коннов. 2013. С. 21.

113

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 6.

114

Смекалов И. В. Государственные свободные… С. 235.

115

Смекалов И. В. Государственные свободные… С. 234.

116

Смекалов И. В. УНОВИС в Оренбурге. К истории художественной жизни российской провинции. 1919–1921. Оренбург: Оренбургское книжное изд-во. 2011. С. 62.

117

Еремян Р. В. Усто Мумин в перекличке авангарда // San’at. 2007. Вып. 2.

118

Брак не был зарегистрирован в соответствующем учреждении, скорее это был так называемый гражданский брак, то есть сожительство.

119

Речь идет о Варшаме Еремяне.

120

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 7–8.

121

Туркестанский авангард… С. 9.

122

Туркестанский авангард… С. 10.

123

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 44, 45.

124

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 45.

125

Балахана (или балхана) — комната-пристройка над домом (фарси боло — «верх», хона, хана — «дом», «жилище») в виде крытого балкона, используется для жилья или в качестве чердака.

126

Массон М. Е. Из воспоминаний среднеазиатского археолога. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1976. С. 11.

127

Протоколы заседаний и сообщения членов Туркестанского кружка любителей археологии. Год 4-й (11 декабря 1898 г. — 11 декабря 1899 г.). Ташкент: б/и. 1899. С. 3, 4.

128

Например, Лев (Леон) Семенович Барщевский (1849–1910) — полковник, востоковед; 25 лет прослужил в Туркестанском крае, собрал большую коллекцию предметов древности: керамика, стекло, терракоты и пр. (продана французскому коммерсанту и коллекционеру Манжини); Борис Николаевич Кастальский (1868–1943) — генерал-майор, востоковед, член Туркестанского кружка любителей археологии, собрал коллекцию глазурованной керамики, лучшую в Туркестане коллекцию оссуариев (часть находится в Эрмитаже, часть — в Музее Востока в Москве); Михаил Васильевич Столяров — художник-реставратор, собрал три коллекции самаркандской средневековой керамики (часть предметов из этих коллекций попала в Киев, Москву, Петербург, в Европу и Америку, часть — осталась в Самарканде).

129

Маргеланские письма // Туркестанские ведомости. 1896. № 88. С. 377.

130

Массон М. Е. Из воспоминаний… С. 11–13.

131

См.: Массон М. Е. Три эпизода, связанные с самаркандскими памятниками старины. Ташкент: Узбекистан. 1972. С. 18, 19.

132

Массон М. Е. Три эпизода, связанные с самаркандскими памятниками старины. Ташкент: Узбекистан. 1972. С. 20.

133

Вяткин В. Л. Архитектура древнего Самарканда. ВXУТЕИН. 1929. С. 12.

134

Клавихо в течение трех лет самаркандской миссии вел дневник, русский перевод которого вышел в 1881 году: Гонсалес де Клавихо Р. Дневник путешествия ко двору Тимура в Самарканд в 1403–1406 гг. / Подлинный текст с пер. и прим. сост. под ред. И. И. Срезневского. СПб.: Типография Академии наук. 1881. 457 с.

135

Вяткин В. Л. Архитектура древнего… С. 13, 14.

136

Жосан В. Рядом с художниками. Записки Веры Жосан. Ташкент: Sanʼat. 2009. С. 24.

137

В современном написании — медресе (сущ. ср. рода).

138

Ханака — стан для паломников, дервишей.

139

Таджикским словом «шир» обозначается как тигр, так и лев.

140

Аталык — высшая государственная должность в Бухарском эмирате.

141

Вяткин В. Л. Архитектура Древнего Самарканда… С. 27–32.

142

Кукнари — наркоманы, потреблявшие кукнар (отвар из маковых головок).

143

Массон М. Е. Из воспоминаний… С. 17.

144

Массон М. Е. Из воспоминаний… С. 21.

145

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 48.

146

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 51.

147

См. Приложение 3.

148

См.: Массон М. Е. Из воспоминаний… С. 16, 17.

149

Вяткин В. Л. Памятники древностей Самарканда / 2-е изд. Самарканд: Узкомстарис. 1929. С. 9–12.

150

Му’мин — араб. «тот, кто обладает верой (иман), благочестивый, верующий». (из комм.: Ахмедова Н. Хранитель сада // Чингиз Ахмаров. Сводный каталог произведений / Сост. И. Галеев; вступ. ст. И. Галеева; тексты и прим. И. Галеева и Н. Ахмедовой. М.: Галеев-Галерея. 2010. С. 44).

151

«В те годы только небольшая часть поезда состояла из пассажирских вагонов 4-го класса. За ними тянулся длинный хвост товарных теплушек с нарами для пассажиров. Такой поезд назывался „Максим“» (Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 42); «На „Максиме Горьком“ (в начале XX века так называли „пролетарские“ — медленные, со всеми остановками и без всяких удобств (вроде воды и отопления) поезда, впоследствии это прозвище перешло к товарнякам, кое-как оборудованным для перевозки людей, а еще позже (в пору раскулачивания) — к составам из телячьих вагонов, перевозивших ссыльных» (Кржижановский С. Д. Собр. соч. В 6 т. / Сост., подгот. текста и комм. В. Перельмутера. М: Б. С. Г.-Пресс; СПб.: Симпозиум. Т. 5. 2010. С. 598). В книге Нила Лыкошина есть фрагмент о «максимах»: «К этим первым дням знакомства с туземцами следует отнести появление в солдатском жаргоне новых слов, удерживающихся до сих пор и составляющих собственное изобретение солдата, проникнутого желанием сделать свой язык понятным туземцу. Сарты зовут „максум“ сына ученого муллы, и, вероятно, это прозвище, или титул, будучи понято как имя, больше других утвердилось в памяти по сходству с Максимом, а вскоре превратилось и в название собирательное для всех вообще сартов, а в особенности лавочников. Так „максимками“ и величают до сих пор солдаты торговцев на базарах» (Лыкошин Н. С. Полжизни в Туркестане: Очерки быта туземного населения. Петроград: Склад Тов-ва «В. А. Березовский». 1916. С. 9). Узбекско-русский словарь комментирует слово «ма(к)хсум» так: maxsum — махдум (разг.); мағзава ~ или атала ~ рохля, мямля, размазня. Тем не менее прежде «махсумами» называли практикующих мулл, утверждают знатоки в унисон к дискурсу начала XX века, в том числе к Лыкошину. Возможно, «максим» попал в лексикон русских 1920-х именно в таком значении, представленном Лыкошиным, и тогда поезд-«максим» надо понимать так: поезд, полный торгашей, мешочников, маргиналов и пр. Свое толкование этого поезда встречается у Виктора Витковича, тоже из воспоминаний 1920-х: «Август двадцать первого. Еду в „Максимке“ — поезде из девяноста с лишним вагонов четвертого класса: впереди два паровоза, посреди состава еще два паровоза-толкача» (Виткович В. С. Круги жизни. Повесть в письмах. М.: Молодая гвардия. 1983. С. 55.).

152

Из публикации Ольги Трифоновой-Тангян «Как художники пережили войну» в американском журнале «Чайка», доступ к которому на момент издания настоящей книги заблокирован, см. здесь: https://mytashkent.uz/2019/02/07/kak-hudozhniki-perezhili-vojnu-iz-arhiva-amsheya-nyurenberga-chast-5/

153

Коллективизм, творческая жизнь в пространстве «колоний» — распространенное явление 1920-х, иными словами, «культуры 1» (см.: Паперный В. З. Культура Два… С. 144).

154

Чухович Б. Прерафаэлиты Самарканда… С. 131.

155

Чухович Б. Прерафаэлиты Самарканда… С. 131.

156

Ройтенберг О. О. Неужели кто-то вспомнил, что мы были… Из истории художественной жизни. 1925–1935. М.: Галарт. 2008. 560 с.

157

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 48.

158

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 48.

159

В воспоминаниях очевидцев имена разнятся: Ником и Никой звали Николая Мамонтова, Виком и Викой — Виктора Уфимцева.

160

Из воспоминаний Антона Сорокина, омского «писательского короля»: «Когда я увидел работы Мамонтова, то был удивлен еще более. Это оказался гениальный художник, его акварели, сделанные приемами Обри Бёрдслея, произвели впечатление картин, усыпанных самоцветными драгоценными камнями. Краски были чисты и ярки. Особенно много было синей краски. Графики были сделаны также тщательно, и особенно были хороши графики на прозрачной бумаге, рисованные с обеих сторон и отделанные белилами. Мамонтов отказался продать работы, скромно заметив: „Это же ученические“, и подарил мне три хороших рисунка. <…> Мамонтов как будто боялся денег, он не хотел продавать. <…> Судьба Мамонтова более трагична. Это был большой оригинал. Нуждаясь в деньгах, для заказчиков он делал очень плохие работы, то же самое он делал и в плакатных советских мастерских, рисовал плохо, и всюду его гнали. В его комнате было холодно. Чай замерзал, и он, чакая зубами, говорил, что гений Врубель тоже мерз и голодал. В уголке сидела маленькая красивая жена Мамонтова, посинелая от холода, как и ее портрет на стене в синих тонах. Я не смог сменять на масло и хлеб, и мясо его картины, ни один раз сделка не была заключена. И как-то рассердившись на то, что мне пришлось идти на окраину города в холод и ветер, я сказал: „Вы, если будете так поступать, будете есть ваши картины с голода“. Мамонтов уехал в Самару, и я получил письмо, короткое: „…хлеба нет, а я пробовал есть свои картины… варил… Да варил и ел… Радуйтесь, Ваше пророчество сбылось…“ <…> Далеко Врубелю до Мамонтова, подумал я… 15 сентября 1921 г. Омск» (Омские озорники. Графика 1910-х — 1920-х годов из собрания Омского областного музея изобразительных искусств им. М. А. Врубеля: по материалам выставки к 100-летию со дня рождения поэта Леонида Мартынова (май, 2005) / Авт. — сост.: И. Г. Девятьярова, Т. В. Еременко; науч. ред. Ф. М. Буреева. Омск: Омскбланкиздат. 2010. С. 29–30).

161

Карлов Г. Товарищ жизнь. Воспоминания. Ташкент: Ёш гвардия. 1987. С. 33, 34.

162

Сарты — так называли городских жителей Туркестана русские колонизаторы.

163

Петров-Водкин К. С. Самаркандия. Из путевых набросков 1921 года. Петроград: Аквилон. 1923. С. 11, 12.

164

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 50.

165

Виктор Иванович Уфимцев. Архив: дневники, фотографии, рисунки, коллажи, живопись / Авт. — сост. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея. 2009. С. 62.

166

Виктор Иванович Уфимцев. Архив: дневники, фотографии, рисунки, коллажи, живопись / Авт. — сост. И. Галеев. М.: Галеев-Галерея. 2009. С. 67.

167

Шпенглер В. А., Шклярская Я. Г. По адресам воздушных замков // Николай Мамонтов. Сны пилигрима. М.: Пинакотека. 2008. С. 25.

168

Шпенглер В. А., Шклярская Я. Г. По адресам воздушных замков // Николай Мамонтов. Сны пилигрима. М.: Пинакотека. 2008.

169

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 21.

170

Перс. нақш — «узор», наққош — «мастер настенной и потолочной росписи».

171

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 9–10.

172

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 18.

173

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 44.

174

Под ориентализмом (здесь и далее) я буду понимать не направление в искусстве XVIII–XIX веков, а изображение Востока представителями условного Запада (вплоть до сегодняшнего дня), выраженное в устойчивых образах-клише, с чувством превосходства в диапазоне от удивления-восхищения до осуждения (такое понимание ориентализма закрепилось в научном дискурсе благодаря «постсаидовской» рефлексии).

175

Чухович Б. Прерафаэлиты Самарканда… С. 133.

176

Чухович Б. Прерафаэлиты Самарканда… С. 130.

177

Чухович Б. Прерафаэлиты Самарканда… С. 130.

178

Кржижановский С. Д. Салыр-Гюль. Узбекистанские импрессии // С. Кржижановский. Собр. соч. в 5 т. / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: Symposium. Т. 3. 2003. С. 419.

179

Кржижановский С. Д. Салыр-Гюль. Узбекистанские импрессии // С. Кржижановский. Собр. соч. в 5 т. / Сост. и комм. В. Перельмутера. СПб.: Symposium. Т. 3. 2003. С. 431.

180

Если учесть, что Рудаки жил в 858–941 гг., а Регистан — самаркандская площадь, образованная ансамблем из трех медресе, построенных гораздо позже (медресе Улугбека, 1417–1420; медресе Шир-Дор, 1619–1626; медресе Тилля-Кари, 1646–1660), то в художественном тексте очевидна аберрация. С другой стороны, Регистан — центральная городская площадь в городах Средней Азии (в таком значении «Регистан» у Андрея Волоса вполне уместен).

181

Волос А. Г. Возвращение в Панджруд. Роман. М.: ОГИ. 2013. С. 238, 239.

182

Петров-Водкин К. С. Самаркандия… С. 15, 16.

183

Массон М. Е. Падающий минарет (северо-восточный минарет Самаркандского медресе Улугбека). Ташкент: Узбекистан. 1968. С. 15.

184

Айван — открытая терраса.

185

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 49.

186

См. Приложение 3.

187

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 48.

188

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 49.

189

Хусайне, чарас — сорта винограда.

190

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 55.

191

Массон М. Е. Падающий минарет… С. 16.

192

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 51.

193

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 24.

194

Сузани, или сюзане, — гладкая ткань с ручной вышивкой.

195

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 52.

196

Речь идет о работах Степанова «Продавец сюзане», «Хауз», «Мальчик-бача», «Мальчик».

197

Чухович Б. Прерафаэлиты Самарканда («Итальянский» кружок Даниила Степанова) // Культурные ценности. Международный ежегодник 2002–2003 гг. СПб.: Европейский дом. 2004. С. 131–146.

198

Из личной переписки с Борисом Чуховичем.

199

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 72.

200

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 54.

201

Девятьярова И. Г. Из ватаги омских озорников (О друге юности Мартынова художнике Николае Мамонтове) // Сын Гипербореи. Книга о поэте. Омск: Инкомбанк. 1997. С. 144.

202

Цитра — струнный щипковый музыкальный инструмент.

203

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 53, 54.

204

Галя (Гали) — сестра А. В. Николаева.

205

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 56.

206

Брукман — коллега Михаила Массона по Самкомстарису (имени рассказчик не называет).

207

Массон М. Е. Падающий… С. 38, 39.

208

См. Приложение 5.

209

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 19.

210

Тур. Гетто Бухары. Очерк с иллюстрациями // 30 дней: иллюстрированный ежемесячник. М., 1929. № 10. С. 73.

211

См.: Тресиддер Д. Словарь символов / Пер. с англ. С. Палько. М.: Фаир-пресс. 1999. С. 317.

212

Галеев И. И. Устоз // Чингиз Ахмаров. Сводный каталог произведений / Сост. И. Галеев; вступ. ст. И. Галеева; тексты и прим. И. Галеева и Н. Ахмедовой. М.: Галеев-Галерея. 2010. С. 7.

213

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 71.

214

Чепелев В. Н. Искусство советского Узбекистана. Л.: Изд-во Ленинградского областного союза советских художников. 1935. С. 92.

215

Чепелев В. Н. Искусство советского Узбекистана. Л.: Изд-во Ленинградского областного союза советских художников. 1935. С. 97.

216

Чепелев В. Н. Искусство советского Узбекистана. Л.: Изд-во Ленинградского областного союза советских художников. 1935. С. 97.

217

Так в первоисточнике у Верещагина и ниже, у Каразина (в совр. написании — бача).

218

Верещагин В. В. Из путешествия по Средней Азии // В. В. Верещагин. Очерки, наброски, воспоминания. СПб., 1883. С. 53.

219

Так у Верещагина; встречается написание «томаша» — вечер увеселений.

220

И в публикации 1883 года (Верещагин В. В. Из путешествия… С. 54), и в современной (Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания / Сост., вступ. статья и прим. В. А. Кошелева и А. В. Чернова. М.: Советская Россия. 1990. С. 141) — написано «смушек»; конечно, речь идет о «мушках», нанесенных при помощи красителя пятнышках, которые имитируют родинки (была такая мода).

221

Верещагин В. В. Из путешествия по Средней Азии… С. 53–56.

222

Каразин Н. Н. Лагерь на Амударье // Н. Н. Каразин. Погоня за наживой. Роман, повести, рассказы / Сост. А. А. Мачерет. СПб.: Лениздат. 1993. С. 422, 423.

223

Пиотровский М. Б. Джанна // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Советская энциклопедия. 1991. С. 185.

224

Ташкентец (по Салтыкову-Щедрину) — образ собирательный: царский чиновник и предприниматель, которого отличают алчность, безнравственность, а также желание все подчинить своим представлениям о мироустройстве (см. «Господа ташкентцы» М. Е. Салтыкова-Щедрина).

225

В мировой мифологии гранатовые зерна также символизировали брачную любовную клятву — в греч. мифологии (Гусейнов Г. Ч. Аскалаф // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Советская энциклопедия. 1991. С. 65), были оберегом от погибели — в иранской мифологии (Брагинский И. С. Исфандияр // Мифологический словарь / Гл. ред. Е. М. Мелетинский. М.: Советская энциклопедия. 1991. С. 259).

226

Произв. от «бугромания» — то есть мужеложство.

227

Казий — судья.

228

Ривоят — здесь: выписка из шариатных постановлений.

229

Лыкошин Н. С. Полжизни… С. 358, 359.

230

Комаров П. Песни бачей / Пер. Б.-Г. М.-А. Илькина, А. Б. Диваева // Кауфманский сборник. М.: Типолитография Тов-ва «И. Н. Кушнерев и К°». 1910. С. 203.

231

Ян В. Г. Голубые дали Азии. Записки всадника // Собр. соч. В 4 т. М.: Правда. Т. 4. 1989. С. 526, 527.

232

Айша — жена Пророка.

233

Кардави Ю. Дозволенное и запретное в Исламе / Пер. М. Саляхетдинова. М.: Андалус. 2004. С. 281, 282.

234

Харам — все запретное в любых сферах жизнедеятельности и быта.

235

Кардави Ю. Дозволенное… С. 284.

236

Уголовный кодекс Узбекской ССР. Ташкент: Юридич. Изд-во НКЮ УзССР. 1926. С. 43.

237

Уголовный кодекс Узбекской ССР. Ташкент: Юридич. Изд-во НКЮ УзССР. 1926. С. 43.

238

Лыкошин Н. С. Хороший… С. 40, 41.

239

Лыкошин Н. С. Хороший… С. 45, 46.

240

Тримингэм Дж. С. Суфийские ордены в исламе / Пер. с англ. А. А. Ставиской, под ред. и с предисл. О. Ф. Акимушкина. М.: София Гелиос. 2002. С. 231.

241

Зикр — суфийское радение.

242

Тримингэм Дж. С. Суфийские… С. 232.

243

Руми Д. Дорога превращений. Суфийские притчи / Сост., пер. с фарси, комм. Д. Щедровицкого, М. Хаткевича. М.: Оклик. 2009. С. 16–18.

244

Руми Д. Дорога превращений. Суфийские притчи / Сост., пер. с фарси, комм. Д. Щедровицкого, М. Хаткевича. М.: Оклик. 2009. С. 37.

245

Руми Д. Дорога превращений. Суфийские притчи / Сост., пер. с фарси, комм. Д. Щедровицкого, М. Хаткевича. М.: Оклик. 2009. С. 11.

246

Логофет Д. Н. В горах и на равнинах Бухары. Очерки Средней Азии / Изд. В. Березовский. СПб., 1913. С. 549.

247

Комаров П. Песни… С. 204–218.

248

«Наз узгача, / Устам буляқча!» (узб.)

249

О символике розы в суфизме см.: Алексеев П. В. Д. П. Ознобишин и Хафиз: проблемы перевода суфийской поэтики // Вестник Томского гос. ун-та. Филология. 2013. № 2. С. 66–75.

250

Усто Мумин (А. Николаев)… С. 20, 21.

251

Эти ориенталистские детали не были традицией в искусстве, их создали русские художники XX в. (см.: Чухович Б. Sub rosa… С. 123), «…ориентальность не специально изобреталась художниками, но отражала повседневность, находившуюся по соседству» (Там же. С. 126). Для дешифровки деталей клейма с могилой на картине «Радения с гранатом» см.: Терлецкий Н. С. Некоторые древние атрибуты мусульманских мест паломничества и поклонения (к вопросу о функциях и символизме туга) // Центральная Азия в условиях перемен. Вып. 2 / Отв. ред. Р. Р. Рахимов, М. Е. Резван. СПб.: МАЭ РАН. 2009. С. 112–149.

252

Коран / Пер. смыслов и комм. Иман (Валерии) Пороховой. М.: РИПОЛ классик. 2004. С. 407.

253

Коран / Пер. смыслов и комм. Иман (Валерии) Пороховой. М.: РИПОЛ классик. 2004. С. 37.

254

Тресиддер Д. Словарь… С. 272.

255

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. Екатеринбург: У-Фактория. 2007. С. 38.

256

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. Екатеринбург: У-Фактория. 2007. С. 61.

257

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. Екатеринбург: У-Фактория. 2007. С. 39–40.

258

Файнберг А. А. Собр. соч. В 2 т. Ташкент: Изд. — полиграф. творческий дом им. Гафура Гуляма. Т. 2. 2009.

259

Файнберг А. А. Собр. соч. В 2 т. Ташкент: Изд. — полиграф. творческий дом им. Гафура Гуляма. Т. 2. 2009. С. 355.

260

Файнберг А. А. Собр. соч. В 2 т. Ташкент: Изд. — полиграф. творческий дом им. Гафура Гуляма. Т. 2. 2009. С. 357.

261

Файнберг А. А. Собр. соч. В 2 т. Ташкент: Изд. — полиграф. творческий дом им. Гафура Гуляма. Т. 2. 2009. С. 361.

262

Той — здесь: праздник.

263

Файнберг А. А. Собр. соч. … Т. 2. С. 366.

264

Афлатуни С. Глиняные буквы, плывущие яблоки. Повесть-притча // Октябрь. 2006. № 9. С. 3–63.

265

Афлатуни С. Глиняные буквы, плывущие яблоки. Повесть-притча // Октябрь. 2006. № 9. С. 13.

266

Афлатуни С. Глиняные буквы, плывущие яблоки. Повесть-притча // Октябрь. 2006. № 9. С. 4.

267

Караван чудес. Узбекские народные сказки / Пер. с узб.; под общ. ред., вступит. ст. М. Шевердина. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1984. С. 99.

268

Верещагин В. В. Из путешествия… С. 67.

269

Лыкошин Н. С. Полжизни… С. 352, 353.

270

См.: Алексеев П. В. Д. П. Ознобишин…

271

Арипов М. Восхождение к истине // Звезда Востока. 1991. № 7. С. 128.

272

Иванов В. В., Топоров В. Н. Птицы // Мифы народов мира. Энциклопедия. В 2 т. / Гл. ред. С. А. Токарев. М.: Советская энциклопедия. Т. 2. 1992. С. 346.

273

Лыкошин Н. С. Дивана-и-Машраб… С. 25, 26.

274

Из рукописи Б. Чуховича «„Дружба, любовь, вечность“ Усто Мумина» (2001), предоставленной автору этой книги.

275

Волков А. Дни кочевья. Стихи // Мастер «Гранатовой чайханы». Живопись. Поэзия. Друзья. М.: Ньюдиамед. 2007. С. 38.

276

Волков А. Дни кочевья. Стихи // Мастер «Гранатовой чайханы». Живопись. Поэзия. Друзья. М.: Ньюдиамед. 2007. С. 34.

277

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 36.

278

Каразин Н. Н. Атлар // Н. Н. Каразин. Полн. собр. соч. В 20 т. СПб.: Изд-во П. П. Сойкина. Т. 15. 1905. С. 109–143.

279

См. Приложение 4.

280

У супругов Николаевых — Усто Мумина и Ады Корчиц родились четверо детей: первый сын — Алеша (с ним родилась девочка-близнец, умершая в младенчестве), второй сын — Сергей и дочь Марина. В довоенных анкетах Александр Николаев указывает троих детей, в послевоенных — двоих (его старший сын юношей погиб на войне). Если свериться с «Анкетой арестованного», заполненной в 1938 году, то дети Николаевых появились на свет: в 1926-м — Алеша, в 1931-м — Сергей, в 1936-м — Марина.

281

Аленник Э. М. Напоминание. Повести. Л.: Советский писатель. 1985. С. 4.

282

По словам Бориса Чуховича, когда дочь Усто Мумина Марина прочитала книгу Энны Аленник, она сказала, что теперь ей много стало понятным. Вероятно, так все и было в их семье.

283

Аленник Э. М. Напоминание… С. 72, 73.

284

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 64.

285

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 69.

286

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 69.

287

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 69.

288

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 70.

289

Виктор Иванович Уфимцев. Архив… С. 70.

290

Из беседы с ташкентскими искусствоведами (2011): Лариса Шостко рассказала лишь о слухах (она это подчеркнула), ходивших об Аде Корчиц-Николаевой как об экзальтированной и неуравновешенной, мягко говоря, даме. А Римма Еремян как бы в телепатическом диалоге с Ларисой Шостко (в разговоре они участвовали порознь), выгораживая Аду Корчиц, говорила, что жена Николаева была удивительно нежным, чутким, умным человеком, что быть женой такого художника — нелегкий крест, и Ада Корчиц несла его достойно.

291

Аленник Э. М. Напоминание… С. 215.

292

Аленник Э. М. Напоминание… С. 161.

293

Аленник Э. М. Напоминание… С. 171.

294

Аленник Э. М. Напоминание… С. 132, 133.

295

Аленник Э. М. Напоминание… С. 125.

296

Мануилова О. М. Страницы воспоминаний. Фрунзе: Кыргызстан. 1980. С. 37, 38.

297

См.: Автобиография А. В. Николаева // ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 12.

298

Мануилова О. М. Страницы… С. 36, 37.

299

Чуковский К. И. Дневник. В 3 т. / Сост., подгот. текста, комм. Е. Чуковской. М.: ПРОЗАиК. Т. 3. 2011. 1936–1969. С. 58.

300

О Курзине см. ниже.

301

Урда — район Ташкента.

302

Баканщик — то же, что бакенщик, рабочий-сторож при бакене, плавучем буе на якоре для указания мели на реке.

303

Волков А. Н. Дни кочевья. Стихи // Мастер «Гранатовой чайханы». Живопись. Поэзия. Друзья. М.: Ньюдиамед. 2007. С. 34.

304

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 60, 61.

305

Карлов Г. Товарищ… С. 56, 57.

306

Владимир Кайдалов и Вадим Гуляев проходили по одному с Николаевым делу, сфабрикованному НКВД (см. главу «Нигде»).

307

Такташ Р. Михаил Курзин. Жизнь и творчество // Венок Савицкому… С. 116–118.

308

Карлов Г. Товарищ… С. 25–27.

309

Карлов Г. Товарищ… С. 27.

310

Кроме упоминаний в книге Георгия Карлова «Товарищ жизнь», других сведений об этом художнике найти не удалось.

311

Бурцев Еремей Григорьевич (1894–1942) — член ташкентской студии АXР; см.: Дело художников Казакова — Бурцева. — URL: http://jnike-07.livejournal.com/170776.html?view=837656 (дата обращения: 27.06.2022).

312

О Гуляеве см. в главе «Нигде».

313

Карлов Г. Товарищ жизнь… С. 38.

314

См.: Круковская С. М. Жил в Ташкенте художник… // Звезда Востока. 1971. № 12. С. 174–178.

315

АXР — Ассоциация художников революции (1928–1932), сменившая АXРР — Ассоциацию художников революционной России, существовавшую с 1922 года.

316

В объединение «Мастера нового Востока» входили художники Ташкента Александр Волков, Михаил Курзин, Валентина Маркова и др. Сами художники считали годы существования объединения условными. Римма Еремян говорит о 1926–1930 годах (Еремян Р. В. «Мастера Нового Востока» как часть мирового художественного процесса // МСX. 2008. 20 марта. URL: http://artanum.ru/article/index.php?id=103).

317

АРИЗО (1929–1932) — Ассоциация работников изобразительного искусства, создана в Самарканде, затем появилась и в Ташкенте.

318

Карлов Г. Товарищ жизнь… С. 39.

319

Волков В. А. Владимир Гольдшмидт // Мастер «Гранатовой чайханы»… С. 55.

320

Королевич В. В. Ярмарка поэзии // Южный край. 1918. Июль (цит. по кн.: Толстая Е. Д. «Деготь или мед»: Алексей Н. Толстой как неизвестный писатель (1917–1923). М.: РГГУ. 2006. С. 110.

321

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 56.

322

По словам врача и литератора Михаила Книжника, это слово-каламбур, образованное сочетанием «шимми» (танцевальное движение) и «лейшманиоз» (пендинская язва, или «ташкентская болезнь») — бич Туркестана (из личной переписки).

323

Владимир Гольдшмидт умер в 1954 году.

324

Волков В. А. Владимир Гольдшмидт // Мастер «Гранатовой чайханы»… С. 55.

325

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 31.

326

См. Приложение 3.

327

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 12–13.

328

Личное дело Николаева Александра Васильевича // ЦГА РУз. Ф. Р-2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 8.

329

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 33.

330

См.: Личное дело Николаева Александра Васильевича // ЦГА РУз. Ф. Р-2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 4, 9.

331

Кузмин М. Жизнь подо льдом. Дневник 1929 года / Публ., предисл., коммент. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 95. С. 105.

332

Кузмин М. Жизнь подо льдом. Дневник 1929 года / Публ., предисл., коммент. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 95. С. 105.

333

Кузмин М. Жизнь подо льдом. Дневник 1929 года / Публ., предисл., коммент. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 95. С. 94.

334

Кузмин М. Жизнь подо льдом. Дневник 1929 года / Публ., предисл., коммент. С. В. Шумихина // Наше наследие. 2010. № 95. С. 94.

335

Имеется в виду Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина{56}.

336

Кузмин М. Жизнь… С. 94.

337

Обэриуты — группа поэтов и прозаиков, входивших в сообщество ОБЭРИУ (объединение реального искусства) (1927–1930).

338

Издательство «Красная газета» (1920–1930-е) специализировалось на выпуске журналов, газет и книг. Среди прочих был и журнал «Вокруг света».

339

Зернова Р. А. Это было при нас. Иерусалим: LEXICON Publishing House. 1988. С. 156.

340

Чуковский К. И. Дневник. В 3 т. / Сост., подгот. текста, комм. Е. Чуковской. М.: ПРОЗАиК. Т. 2. 2011. 1922–1935. С. 50.

341

Шварц Е. Л. Печатный двор // Житие сказочника. Евгений Шварц. Из автобиографической прозы. Письма. О Евгении Шварце / Сост. Л. В. Поликовская, Е. М. Биневич. М.: Книжная палата. 1991. С. 75–78.

342

Усто Мумин. 2 Первомая. Картинки с текстом / Текст Е. Шварца. Л.: Госиздат. 1930. С. 2.

343

Усто Мумин. Балаляр. Книжка-картинка / Текст О. Тризна. Л.: Госиздат. 1930.

344

Тризна О. Б. Шелк / Рис. Усто Мумин. М.: Молодая гвардия. 1931.

345

Лебеденко А. Г. Наша красная неделя / Обл. Усто Мумин. М.; Л.: Госиздат. 1930. С. 5.

346

Лебеденко А. Г. Наша красная неделя / Обл. Усто Мумин. М.; Л.: Госиздат. 1930. С. 4.

347

Лебеденко А. Г. Наша красная неделя / Обл. Усто Мумин. М.; Л.: Госиздат. 1930. С. 6.

348

МОПР — Международная организация помощи борцам революции (1922–1947).

349

Лебеденко А. Г. Наша красная неделя… С. 3.

350

Дети Китая / Картинки А. Николаева. М.: Госиздат. 1930. 12 с.

351

Чуковский Н. Высокое слово — писатель // Житие сказочника. Евгений Шварц. Из автобиографической прозы. Письма. О Евгении Шварце / Сост. Л. В. Поликовская, Е. М. Биневич. М.: Книжная палата. 1991. С. 261.

352

Чуковская Л. К. Прочерк. Повесть. М.: Время. 2009. С. 44–58.

353

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 40.

354

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 11.

355

ССXУз — Союз советских художников Узбекистана, создан в 1932 году.

356

Усто Мумин (А. Николаев)… С. 122, 123.

357

Кадыри А. Абид-Кетмень. Повесть из колхозной жизни / Авториз. пер. Л. Соцердотовой. Ташкент: Гос. изд-во УзССР. 1935. 300 с.

358

Джадиды — исламские модернисты на рубеже XIX–XX вв.

359

Соцердотова Лидия — работала переводчиком в 1930-е, судьба неизвестна. (В цитате из приведенного документа фамилия искажена — Соцердатова.)

360

ЦГА Уз. Ф. 2356. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 2–3; цит. по: Турдыев Ш. «Своего романа Джунаидхан Иранскому консулу я не продавал…» Трагическая судьба Бориса Чепрунова // Звезда Востока. 2008. № 3. С. 109, 110.

361

По произведениям Абдуллы Кадыри поставлен спектакль «Белый белый черный аист» (2007). Режиссер Марк Вайль (театр «Ильхом»).

362

Паперный В. З. Культура Два… С. 223.

363

Кетмень — инструмент типа мотыги.

364

См.: Зубов А. Б., Вершини А. А. Застенчивая интервенция: советское вторжение в Иран в 1920 году // Новая газета. 12 декабря 2012 г.

365

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 2 / Пер. В. Г. Тардова. Ташкент: Гос. изд-во УзССР. 1936. С. 3.

366

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 2 / Пер. В. Г. Тардова. Ташкент: Гос. изд-во УзССР. 1936. С. 45.

367

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 2 / Пер. В. Г. Тардова. Ташкент: Гос. изд-во УзССР. 1936. С. 48.

368

Из примечаний к роману «Страшный Тегеран»: «Бачэ-бази — педерастия» (Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 1-я / Пер. с перс. В. Г. Тардова. Ташкент: САОГИЗ. 1934. С. 360).

369

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 1. С. 120.

370

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 1. С. 309.

371

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 2. С. 9.

372

Каземи М. М. Страшный Тегеран. Кн. 2. С. 68.

373

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 53, 54.

374

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 12.

375

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 34.

376

И опять «прочерк» (пробел в событиях между 1938 и 1942 годом, хотя хроника составлялась в 1982-м).

377

Усто Мумин (А. Николаев)… С. 121–124.

378

Такташ Р. X. Изобразительное искусство Узбекистана (вторая половина XIX в. — 60-е гг. XX в.). Ташкент: Фан. 1972. С. 80.

379

См.: Стенографический отчет творческого вечера… Л. 12, Л. 23.

380

Личное дело Николаева Александра Васильевича // ЦГА РУз. Ф. Р-2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 6.

381

Шир Б. Выставка АXРР // Правда Востока. 5 января 1928 г. № 4.

382

Ю. А. (Так в газете.) Над чем работают наши художники // Правда Востока. 21 июня 1935 г. № 141.

383

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 40.

384

Такташ Р. X. Н. В. Кашина (1896–1977). Жизнь и творчество. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1982. С. 26.

385

Такташ Р. X. Н. В. Кашина (1896–1977). Жизнь и творчество. Ташкент: Изд-во лит-ры и искусства им. Гафура Гуляма. 1982. С. 28.

386

Чухович Б. Sub rosa… С. 143.

387

Ксандр А. мАXРовая реакция под красной этикеткой // Правда Востока. 17 января 1930 г. № 14 (Ксандр — псевдоним Михаила Донецкого).

388

Ксандр А. мАXРовая реакция под красной этикеткой // Правда Востока. 17 января 1930 г. № 14.

389

Донецкий М. Ископаемые // Правда Востока. 20 января 1930 г. № 16.

390

Сталинабадом с 1929 по 1961 год назывался Душанбе.

391

Дело художников Казакова — Бурцева. — URL: http://jnike-07.livejournal.com/170776.html?view=837656

392

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 55.

393

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 13.

394

Если в 1920-х художник рисовал безымянных мальчиков-бачей, дутаристов, танцоров, то теперь его персонажи — люди с конкретными именами. «Колхозник Турабай Саметдинов (колхозник из Наманганской области)», «К. Хамдамов», «Артист Шадман (Шукур) Бурханов», «Сиддык Дусматова», «Набросок Минкулова Абысбая и мальчика с мешком хлопка», «Хадича Сапарова», «Зульфия Иногамова», «Ипкар Хайназарова», «Турсуной Ганиева», «Хури Иноярова» — названия рисунков Усто Мумина.

395

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 12.

396

Стенографический отчет I съезда Союза художников Узбекистана. 6 мая 1938 г. // ЦГА УЗ. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 70. Л. 11.

397

Аленник Э. М. Напоминание… С. 131.

398

Согласно фактам, Усто Мумин принимал участие в оформлении павильонов ВДНX и позже, в 1947–1951 годах (Добромиров В. Д., Лепендин П. А. Усто Мумин… С. 558).

399

Аленник Э. М. Напоминание… С. 133, 134.

400

Гранатовый сад // Правда Востока. 12 июня 1937 г. № 158.

401

Мануилова О. М. Страницы… С. 66, 67.

402

Мануилова О. М. Страницы… С. 67, 68.

403

Паперный В. З. Культура Два… С. 194.

404

Паперный В. З. Культура Два… С. 210.

405

См.: Родионов А. Н. Роберт Генин (1884–1941). Последние годы жизни художника по материалам московских архивов // Вестник истории, литературы, искусства. 2016. Т. 11. С. 434–454.

406

Архив художников Государственного музея искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого. Личное дело А. В. Николаева (Усто Мумина). КП-3231. Фрагмент публикуется впервые.

407

Документы из уголовного дела А. В. Николаева хранятся в архиве Службы государственной безопасности Республики Узбекистан.

408

Здесь и далее: грамматика, сокращения, напечатанные прописными буквами слова — все, как в подлиннике.

409

До ареста Конобеева была организована волна обвинений в его адрес. Так, на I съезде советских художников Узбекистана в адрес Конобеева звучат такие слова: <выступает Жуков:> «…У нас подвизался некий Конобеев — великосветский вельможа, который рассуждал так, что советская власть недоступна для понимания, для ума художника, который говорил, что нет средств на улучшение бытовых условий художника, потому что все средства брошены на оборону Советского Союза, и когда тот или иной честный художник возражал, то Конобеев заявлял, что он сделает мокрое место из товарищей. Переходя от вражеского запугивания к лести, подвизался такой человек» (Стенографический отчет I съезда Союза художников Узбекистана. Утреннее заседание. 8 мая 1938 г. // ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 70. Л. 229).

410

Писать фамилии без инициалов — распространенная норма послереволюционных времен (именно так печатали в газетах, это касается не только «врагов народа», но и вождей).

411

Следователь Особого отдела Главного управления государственной безопасности Наркомата внутренних дел.

412

Временно исполняющий обязанности прокурора по следственному делу.

413

Круковская С. М. Усто Мумин… С. 66.

414

Документы уголовного дела Александра Васильевича Николаева хранятся в архиве Службы государственной безопасности Республики Узбекистан.

415

Чуковская Л. К. Прочерк… С. 173.

416

Чуковская Л. К. Прочерк… С. 275.

417

Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. М.: Время. Т. 2. 2007. С. 201.

418

«После войны начались одиночные возвращения: возвращались жены тех, кто исчез без права переписки… Одна из этих жен, Нина Алексеевна Лекаренко, молодая художница, много работавшая для Детгиза…», — вспоминает писатель Руфь Зернова (Зернова Р. А. Иная реальность. Новосибирск: Свиньин и сыновья. 2013. С. 376, 377).

419

Носкович Н. А. (Лекаренко). Воспоминания «придурка» / Публ. и вступ. ст. Н. Р. Либерман // Нева. 2001. № 4. С. 165–183. С. 171.

420

Сестра Виктора Уфимцева Лия.

421

См.: Еремян Р. В. Рельеф памяти. Гуляев Вадим Николаевич. — URL: http://artru.info/ar/4878/ (дата обращения: 01.01.2019).

422

Карлов Г. Товарищ… С. 57, 58.

423

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 13.

424

Усто Мумин (А. Николаев)… С. 121–124.

425

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 45.

426

Стенографический отчет творческого вечера… Л. 13.

427

В то время Театр им. Я. М. Свердлова.

428

Речь в этом фрагменте воспоминаний идет о Николае Николаевиче Костромитине (даты жизни неизвестны). Его жена Вера Георгиевна — урожденная Гоголь-Яновская, ее дед приходился двоюродным братом Н. В. Гоголю. Супруги Костромитины были людьми образованными и творческими: Вера Георгиевна профессионально рисовала, Николай Николаевич играл на фортепиано. Они были знакомы с широким кругом театральной и музыкальной интеллигенции Ленинграда. Например, в их доме часто бывала Галина Уланова. Во время войны семья Костромитиных была эвакуирована в Ташкент. Здесь (в относительно молодом возрасте) Николай Николаевич умер. Его и Веры Георгиевны сын — известный художник и скульптор Андрей Николаевич Костромитин (1928–1999). (См.: http://kostromitin.narod.ru/biograf.htm; дата обращения: 27.06.2022).

429

Козловская Г. Л. Шахерезада. Тысяча и одно воспоминание. М.: АСТ; Ред. Елены Шубиной. 2016. С. 90–97.

430

Аленник Э. М. Напоминание… С. 186.

431

Аленник Э. М. Напоминание… С. 216.

432

Аленник Э. М. Напоминание… С. 188.

433

Стенографический отчет I съезда Союза художников Узбекистана. Май 1938 г. // ЦГА Уз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 70. Л. 214.

434

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 35.

435

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 40.

436

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 38.

437

Ша-Машраб равнозначно Шах Машраб; уважительное, возвышающее обращение.

438

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 44.

439

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 48.

440

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 33.

441

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 35.

442

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 36.

443

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 44.

444

Ташкент. Энциклопедия / Гл. ред. С. К. Зиядуллаев. Ташкент: Глав. ред. УзСЭ. 1984. С. 332.

445

Личное дело Николаева Александра Васильевича // ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 22.

446

ЦГА РУз. Ф. 2305. Оп. 1. Д. 2. Личный фонд А. В. Николаева (Усто Мумина).

447

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 42.

448

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 43.

449

Уфимцев В. И. Говоря о себе… С. 61, 62.

450

«Методами физического воздействия» наркомом госбезопасности Л. П. Берией названы были в 1936 году пытки (Зернова Р. Это было при нас… С. 38).

451

Карлов Г. Товарищ… С. 54.

452

См. Приложение 5.

453

Пушкин А. С. Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 17 т. М.: Наука. Т. 8. 1948. С. 475, 476.

454

Лыкошин Н. С. Дивана-и-Машраб… С. 2, 3.

455

Каляндархана — дом дервишей, находящих здесь приют и пропитание.

456

Лыкошин Н. С. Дивана-и-Машраб… С. 7.

457

Архив художников Государственного музея искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого. Личное дело А. В. Николаева (Усто Мумина). КП-5491.

458

Побывав в 2011 году на ташкентском кладбище («Боткинском»), могилы Усто Мумина я не нашла. Работники кладбища помочь не смогли (хотя запись в кладбищенской книге есть). Но в 2021-м могила, к всеобщей радости поклонников художника, отыскалась, заросшая травой, сирая и убогая.

459

Круковская С. М. Леон Бурэ — художник-гражданин // Звезда Востока. 1967. № 10. С. 233.

460

Дервиш и суфий — синонимы, хотя есть и бытовые отличия. Например, можно быть суфием, но не быть при этом дервишем, однако дервиш всегда суфий. Таким образом, суфий — это мировоззренческая характеристика, а дервиш — социальный статус, связанный с образом жизни, то есть странничеством.

461

Эрнст К. Суфизм / Пер. с англ. А. Гарькавого. М.: Фаир-пресс. 2002. С. 29.

462

Эрнст К. Суфизм / Пер. с англ. А. Гарькавого. М.: Фаир-пресс. 2002. С. 71.

463

См.: Вамбери А. Путешествие по Средней Азии…

464

Нахшаби Зийа ад-Дин. Книга попугая (Тути-наме) / Подгот. к изд., предисл. и прим. Д. Е. Бертельса; пер. с перс. Е. Э. Бертельса. М.: Наука. 1979. С. 63–66.

465

Средневековый эпос, предположительно созданный на арабском и персидском языках.

466

Гумилёв Н. С. Пьяный дервиш // Н. С. Гумилёв. Стихи и поэмы. Тбилиси: Мерани. 1988. С. 338.

467

Джон Спенсер Тримингэм считает, что из Средней Азии пришла анатолийская разновидность суфизма, а в Индию суфизм был занесен из Месопотамии и Хорасана (Тримингэм Дж. С. Суфийские… С. 58).

468

Тримингэм Дж. С. Суфийские… С. 55.

469

Эрнст К. Суфизм… С. 26.

470

Бёрк О. М. Среди дервишей / Пер. с англ. М.: Сампо. 2002. С. 14–53.

471

Логофет Д. Н. В горах и на равнинах Бухары… С. 550.

472

Панченко А. А. Христовщина и скопчество. Фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ. 2004. С. 242.

473

Наиб — уполномоченный совершить хадж (здесь: тот, кто руководит радением).

474

Логофет Д. Н. В горах и на равнинах Бухары… С. 551–553.

475

Лыкошин Н. С. Дивана-и-Машраб… С. 12.

476

Шмитт Э.-Э. Мсье Ибрагим и цветы Корана // Э.-Э. Шмитт. Секта эгоистов. Роман, пьеса, повести / Пер. с фр. А. Браиловского, Г. Соловьёвой, Д. Мудролюбовой. СПб.: Азбука-классика. 2005. С. 294.

477

Бёрк О. М. Среди дервишей… С. 54.

478

Бёрк О. М. Среди дервишей… С. 48.

479

Бёрк О. М. Среди дервишей… С. 145.

480

Толковый словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. Д. Н. Ушакова. М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей. Т. 3. 1939. Стлб. 1106.

481

Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М.: Художественная литература. Т. 10. 1970. С. 32.

482

См. Приложение 2.

483

Коран / Пер. смыслов и комм. Иман (Валерии) Пороховой. М.: РИПОЛ классик. 2004. С. 537.

484

Коран / Пер. смыслов и комм. Иман (Валерии) Пороховой. М.: РИПОЛ классик. 2004. С. 563.

485

См.: Апчинская Н. В. Творчество Александра Волкова // Мастер «Гранатовой чайханы». Живопись. Поэзия. Друзья. М.: Ньюдиамед. 2007.

486

Так в оригинале.

487

Коран… С. 564.

488

Коран… С. 609.

489

Кардави Ю. Дозволенное… С. 86.

490

Коран… С. 363.

491

Коран… С. 610.

492

Коран… С. 609, 610.

493

Кардави Ю. Дозволенное… С. 100.

494

Коран… С. 403.

495

Возможно, в связи со сменой идеологии на рубеже XX–XXI веков, а именно с уходом из нее воинствующего атеизма, это явление еще вернется.

496

Лыкошин Н. С. Полжизни… С. 13.

497

Лыкошин Н. С. Полжизни… С. 156.

498

Гумеров Р. Шамшаду Абдуллаеву // ARK. Литературно-художественный альманах. Ташкент: Постоянное представительство Республики Татарстан в Узбекистане. 2009. № 4. С. 207–210.

499

Копию тетрадки «Сашечкины некоторые стихи», полученной от дочери А. В. Николаева Марины Козаровской, любезно предоставила Е. С. Ермакова.

500

Заккум — адское дерево, коранический образ.

501

Абдурауф (Рауфбой) — в мусульманских именах арабского происхождения часто присутствует первая часть — Абдул (Абду), означающая «слуга, раб» Аллаха, Всевышнего. В данном случае — «слуга добра» (бой = бай, уважительное дополнение к имени).

502

Гаштак — мужские посиделки.

503

Фатиха — мусульманская молитва, первая сура Корана.

504

Каландар — то же, что дервиш, странствующий аскет.

505

Камча — плеть.

506

Личное дело Николаева Александра Васильевича // ЦГА РУз. Ф. Р-2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 11–14.

507

ЦГА РУз. Ф. 2320. Оп. 1. Д. 38. Л. 18–21. Каждый из рукописных листов подписан Николаевым.

508

Архив художников Государственного музея искусств Республики Каракалпакстан им. И. В. Савицкого. Личное дело А. В. Николаева (Усто Мумина). Л. 143–148.

509

Узб. янги — «новый»; перс. раста (в тексте «Роста») — «лавки», «ряды». То есть улица Новых рядов.

510

Здесь явная ошибка, сделанная в машинописном тексте: Вяткин — Василий, умер в 1932 году. Вторая ошибка, возможно, — результат аберрации Усто Мумина, так как с года смерти Вяткина прошло немало лет.

511

Биография А. В. Николаева (Усто Мумина), написанная Адой Евгеньевной Николаевой // ЦГА Уз. Ф. Р-2305. Оп. 1. Д. 4. Л. 1.

512

Роман Мортеза Мофшега Каземи «Страшный Тегеран» состоит из двух книг: первая вышла в 1934 году, вторая — в 1936-м (с иллюстрациями Усто Мумина).

513

Уйгурский театр был создан в 1930 году в Андижане. Сначала это была уйгурская труппа, а в 1935-м — уже уйгурский театр. Позднее его объединили с Узбекским областным музыкально-драматическим театром (пояснение из частной переписки с А. Б. Джумаевым, ташкентским культурологом).

514

РГАЛИ. Ф. 3189. Оп. 1. Ед. хр. 2662. Л.1–45.

515

Премьера спектакля «Двенадцатая ночь» во МXАТе 2-м состоялась 26 декабря 1933 года. Постановка С. В. Гиацинтовой и В. В. Готовцева. Художник — В. А. Фаворский.

516

Имеется в виду Варшам Еремян.

517

Бишик (бешик) — деревянная колыбель, люлька.

518

Мехмонхана — комната для приема гостей; гостиница.

519

Речь идет о работе Усто Мумина, которая вошла в современный перечень его произведений под названием «Дружба, любовь, вечность».

520

Здесь ошибка. Это начало XVIII века.

521

Имеется в виду время публикации сочинений Машраба.

522

Зуммер цитирует, можно сказать со всей определенностью, Нила Лыкошина, с. 2 из его книги: Лыкошин Н. С. Дивана-и-Машраб. Жизнеописание популярнейшего представителя мистицизма в Туркестанском крае / Пер. и прим. Н. С. Лыкошина. Самарканд: Изд-во Самаркандского областного статистического комитета. 1915. 246 с.

523

Вероятнее всего, это палешанин Николай Зиновьев, который одним из первых обратился к советской тематике.

524

Рождественский Владимир Леонидович.

525

В. М. Зуммер.

Content

Элеонора Шафранская
Усто Мумин
превращения

1. Миф о художнике

2. До Самарканда

3. Самарканд

4. Бачи

5. Ташкент

6. Ленинград — Ташкент — Москва

7. Нигде

8. Возвращение

9. Дервиш

10. Литература

Приложения

Приложение 1. Сашечкины некоторые стихи

Приложение 2. Легенда «Оби-Рахмат»

Приложение 3. Автобиография Николаева Александра Васильевича

Приложение 4. Протоколированная беседа комиссии в лице тов. Страздина с художником Николаевым 9 декабря 1937 г.

Приложение 5. Как Усто Мумина заподозрили в басмачестве

Приложение 6. Ада Корчиц. Биография заслуженного деятеля искусств Узбекистана художника Николаева (Усто Мумина) Александра Васильевича

Приложение 7. Стенографический отчет творческого вечера художника Узбекской ССР А. В. Николаева (Усто Мумина) 24 января 1948 г.

Выходные данные

Комментарии

Примечания