Дженнифер Хартманн

Лотос

Jennifer Hartmann

LOTUS

Copyright © 2021 by Jennifer Hartmann

All rights reserved.

© Умитбаева П., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Заблудшие и блуждающие,

Вы найдете свой путь.

Пролог

– Убирайся с дороги, урод!

Я отпрыгиваю назад. Мимо меня проносятся громкие и невероятно быстрые машины, ослепляющие ярким светом. Горло сдавливает паника, когда я, спотыкаясь, бреду по обочине дороги.

Это сон.

Внутри машин прячутся люди, некоторые высовываются из окон и направляют на меня какое-то устройство. Они дышат этим воздухом. Они пренебрежительно смотрят в мою сторону, смеясь и выкрикивая колкости в сумрак.

Все это не может происходить на самом деле.

Я срываюсь на бег, – сумасшествие разливается по моим венам. Звук сердцебиения, почти взрывающийся в ушах, заставляет мои ноги слабеть с каждым шагом. Здесь слишком шумно, слишком безумно. Чувствую, как задыхаюсь.

Прямо во время бега я расстегиваю молнию на своем защитном костюме и частично стягиваю его. Затем тянусь за маской.

И колеблюсь.

Звук ревущего клаксона пугает меня, и я чуть не спотыкаюсь. Фары мчащихся машин тут же подсвечивают меня, являя миру пропитанные кровью грудь и брюки. Холодный воздух впивается в кожу.

Прежде чем успеваю все обдумать, я срываю с себя маску – мой последний защитный барьер.

Я делаю глубокие вдохи, позволяя морозному воздуху впервые за десятилетия наполнить мои легкие. Боже, это великолепно. Непревзойденно. Я поглощаю кислород, как жизненно необходимую воду и пищу, и наслаждаюсь землистым зимним запахом, который давно забыл.

Затем я чувствую аромат еще чего-то терпкого. Какие-то испарения.

Мое сердце колотится от страха.

О боже… пары.

Брэдфорд был прав.

Я совершил роковую ошибку.

Схватившись за горло, я жду смерти. Грудь сдавлена, легкие горят. Колени подкашиваются, и я падаю на гравий, сильно ударяясь. Машины продолжают проезжать, обдавая меня пылью и грязью. Сквозь затуманенное зрение я вижу, как одна из них останавливается рядом, а через несколько мгновений понимаю, что ко мне кто-то приближается. Мое дыхание учащается.

– Сэр? С вами все в порядке, сэр? – Этот голос так напоминает Брэдфорда. – Кажется, у вас паническая атака. Я позвоню в 911.

Голос затихает, я задыхаюсь и постепенно теряю сознание. Ядовитые пары поглощают меня, вытягивая жизнь. Я принимаю позу эмбриона и прерывисто шепчу, пока все погружается во тьму:

– Лотос…

Черный Лотос был повержен.

Глава 1

Сидни

Я не хотела снова выглядеть странно перед соседями, поэтому, выходя за почтой, я накинула обычный халат. Хотя мои соседи привыкли видеть меня в измазанных краской пижамных штанах, необычных шапочках, разных носках и огромных футболках с принтами девяностых годов. И обычно все это красовалось на мне одновременно.

Итак, халат был моим новым шагом. Я гордилась собой.

Но потом я поскользнулась на льду и распласталась на подъездной дорожке, прямо лицом к неподалеку стоящей Лорне Гибсон. Во время падения пояс халата развязался, и моя грудь вывалилась наружу. Что ж, по крайней мере, на мне было нижнее белье. Это зрелище побудило старушку схватиться за четки и перекреститься дюжину раз.

Я поправляю одежду и поднимаюсь на ноги, постанывая от пульсирующей боли в копчике. После этого машу рукой Лорне, уронившей свою почту и теперь смотрящей куда-то в небеса. Наверняка она молится, чтобы Бог спас мою душу.

– Я в порядке! – наигранно бодро кричу я. Она игнорирует меня, продолжая петь «Аве Мария». – Трусики с леопардовым принтом продаются в Victoria’s Secret, если вам интересно. Супердышащие!

Лорна ахает, прижимая руку к сердцу, и качает головой, глядя на меня с другого конца двора. Она выглядит так, словно хочет лично провести со мной обряд изгнания нечистой силы.

– Богохульное дитя, – бормочет она, прежде чем подхватывает свою почту и убегает домой.

Сидни Невилл. Святотатственная бродяга с Брайарвуд-лейн.

Я невозмутимо хихикаю себе под нос. Лорна ненавидит меня с тех пор, как я вежливо отклонила ее предложение вступить в библейский клуб несколько лет назад. Я предполагаю, это что-то вроде книжного клуба, где есть только одна книга – Библия.

Учитывая, что я люблю читать мрачные романы с большим количеством сцен секса и откровенных выражений, уверена, что скучала бы там и задавалась вопросом, когда же Адам и Ева, наконец, пустятся во все тяжкие.

– Ты в порядке, Сидни?

Я массирую свой зад, затем завязываю халат и поворачиваюсь лицом к соседнему дому. Гейб высовывает голову из-за двери с москитной сеткой, озабоченно нахмурившись.

Я усмехаюсь, пожимая плечами.

– О, знаешь, просто выбешиваю старушек еще до того, как успела выпить кофе с утра. Как обычно.

– Бунтовщица, – подмигивает он, опираясь локтем о раму. – Ты ушиблась?

– Пострадали только моя гордость и блестящая репутация.

– Значит, ты в порядке.

– Лучше всех, – я широко улыбаюсь. – Устроим марафон «Всегда солнечно»[1] сегодня вечером?

Он указывает на меня пальцем:

– Если сделаешь тот соус для тако, то это свидание.

Я приветливо салютую ему и наблюдаю, как он исчезает внутри дома.

Гейб Веллингтон – мой лучший друг. Мы как брат и сестра, росшие вместе последние двадцать шесть лет. Я переехала в этот дом со своими родителями, когда мне было всего три, а в прошлом году купила его у них, так как папа вышел на пенсию и захотел осуществить свою давнюю мечту – жить на поле для гольфа.

Гейб же вырос в соседнем доме со своим отцом и мачехой.

И Оливером.

Но мы больше не говорим о нем.

Мачеха Гейба скончалась более десяти лет назад, а его отец, Трэвис Веллингтон, снова женился и передал право собственности на дом своему сыну.

Итак, мы по-прежнему соседи, по-прежнему друзья и по-прежнему вместе принимаем ужасные решения.

Я захожу в дом, просматривая выписки по своей кредитной карте и уведомления об оплате коммунальных услуг. После сдвигаю очки в темной оправе на переносицу, вспоминая те дни, когда я с нетерпением ждала подписку на «Teen Beat» и набитые деньгами открытки от бабули.

Моя полосатая кошка Алексис мурлычет, кружа вокруг моих ног. Прежде чем наклониться и поднять ее, я поправляю свои собранные в неаккуратный пучок волосы. Затем направляюсь с рыжим котом под мышкой в кабинет, готовая разобраться с электронной почтой и приступить к работе. В первую очередь я графический дизайнер, который специализируется на создании веб-сайтов. Во всяком случае, это то, что оплачивает мои счета.

Еще я рисую.

Живопись – моя истинная страсть. И я счастлива, что она дает мне дополнительную финансовую подушку, которая обеспечивает меня кофе и пошлыми книжками. Несколько моих работ были представлены в художественных галереях, а еще на аукционах. Кроме того, я посещаю ярмарки ремесел и выставки, а также выполняю личные заказы через свой магазин Etsy.

Во многих отношениях это жизнь мечты. Я независима, работаю из дома, занимаюсь любимым делом. Я даже иногда подрабатываю барменом по выходным, притворяясь, что у меня есть обычная жизнь за пределами «Фейсбук»[2] и моей кошки.

Но я не буду лгать и говорить, что у меня все идеально – чаще всего я чувствую себя очень одиноко. Мои родители находятся в часе езды отсюда, а у моей сестры Клементины своя жизнь, в которой фигурируют маленькая дочь и запутанный бракоразводный процесс.

Включив ноутбук и устроившись поудобнее с кружкой кофе, я принимаюсь за работу: просматриваю электронную почту и переписываюсь с одним из моих любимых авторов романов, для которого я имею честь разрабатывать веб-сайт.

Когда я тянусь за своим мобильным телефоном, чтобы включить плейлист Lord Huron, я случайно толкаю локтем Алексис, которая вскакивает из-за стола и опрокидывает мой кофе.

– Черт! – ругаюсь я, осознав, что мой арабский мокко только что пролился на стопку картин, которые я положила рядом со своим рабочим местом. – Нет, нет, нет…

Я действую быстро, хватаю попавшуюся футболку и мчусь обратно на место преступления. У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю картину, пострадавшую больше всего.

Это произведение с изображением Оливера Линча.

Моего лучшего друга в детстве.

Сводного брата Гейба.

Маленького мальчика, который пропал четвертого июля почти двадцать два года назад.

Я лихорадочно начинаю вытирать портрет, на глаза наворачиваются слезы.

Только не этот. Пожалуйста, только не он.

Я работала над этой картиной долгие восемь месяцев. Она была создана на основе фотографии Оливера, которую средства массовой информации изменили, сделав его старше, а затем распространили. Это образ того, как он мог бы выглядеть сегодня, если был бы еще жив.

Футболка впитывает темный кофе, и я наблюдаю, как он проникает в хлопчатобумажную ткань. Затем откладываю ее в сторону, и провожу пальцем по линии подбородка Оливера. Прошло более двух десятилетий, но рана кажется свежей. Сердце до сих пор колет, когда я думаю о мальчике со светло-каштановыми волосами и глазами цвета багрового заката. Я все еще слышу его смех и представляю его перепачканный грязью комбинезон.

Иногда, клянусь, я чувствую его или даже слышу, как он шепчет мое имя…

Сид.

Старая спальня Оливера примыкает к моему кабинету, который раньше был игровой комнатой. У меня сохранились яркие воспоминания о том, как мы выкрикивали шутки «тук-тук» из окна в окно, играли в «телефон» с помощью веревки и двух консервных банок, а также рассказывали истории о привидениях, устрашающе освещая фонариками свои лица.

В тот последний день, 4 июля 1998 года, мы договорились сходить в кино на фильм «Ловушка для родителей». Мы с нетерпением ждали его выхода.

Наши мамы были лучшими подругами и часто нас так баловали. Обычно на сеансах мы хихикали, поедая попкорн и мармеладные конфеты, в то время как моя мама и его мама, Шарлин, тайком приносили вино в кинотеатр и хихикали больше, чем мы.

Тогда я так и не посмотрела «Ловушку для родителей». И по сей день я все еще не видела этот фильм. Мне казалось неправильным смотреть без него.

Бросив последний взгляд на окно Оливера, которое теперь было темным и заваленным коробками с разным хламом, я заканчиваю сушить портрет и переношу его в более безопасное место в углу комнаты. Я заставляю себя успокоиться и пытаюсь отвлечься на что-то другое.

Прежде чем я успеваю снова сесть, звучит рингтон моего телефона. Это музыка из заставки «Секретных материалов», а значит, звонит моя сестра. Я отправляю ее на голосовую почту, так как у меня совсем нет времени – уже десять утра, а я почти ничего не сделала!

В ответ она отправляет мне сообщение.

Клем: Ответь мне, шлюшка.

Я стону.

Я: Я работаю, потаскушка.

Клем: Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Поппи в эти выходные. Очень прошу. Никаких вишенок на торте, потому что я их съела.

По моему лицу скользит ухмылка, когда я вздыхаю и отправляю ей ответное сообщение.

Я: Я работаю в баре в эти выходные, но могу взять ее с собой. Мы можем создать сказочные воспоминания и узнать о том, как не следует поступать, когда она вырастет. Кроме того, Брант обязательно научит ее нескольким новым красочным словам. И-и-и еще будет проводиться конкурс мокрых футболок. #вечертетииплемянницы

Клем: Я спрошу Регину.

Клем дополняет сообщение обилием раздраженных смайликов, и я не могу удержаться от смеха. Затем выключаю телефон и бегу вниз, чтобы сварить еще кофе.

* * *

Этот придурок обманул меня.

Мы с Гейбом назначили марафон «В Филадельфии всегда солнечно» на семь часов, а сейчас почти восемь. Соус для тако уменьшается с каждым кусочком тортильи, в то время как Алексис развалилась на моих коленях. Я снимаю очки и тянусь за мобильником, собираясь взорвать телефон Гейба мемами с Дэвидом Хассельхоффом. Вероятно, он нашел горячую девушку, с которой можно провести время сегодня вечером. И это совершенно нормально, но он мог бы посвятить меня в свои планы.

Вместо этого я вижу пропущенное сообщение от Клементины.

Клем: Сестренка. Включи новости.

Я хмурюсь. Она знает, что у меня нет базового кабельного телевидения – только «Нетфликс» и «Хулу», как у большинства миллениалов[3] в наши дни. Поэтому как только я собираюсь открыть «Фейсбук»[4] – мой любимый источник новостей, – то замечаю мигающие огни, отражающиеся на экране моего телевизора. Я поднимаюсь на диване и выглядываю из-за занавески. Во рту у меня пересыхает.

Дом Гейба окружен полицейскими патрульными машинами.

Какого черта?

Сначала я думаю, что он устроил очередную вечеринку, но на подъездной дорожке нет других машин, и я не слышала музыку или какой-то шум.

Дерьмо. Что-то не так.

Меня начинает тошнить, а дыхание сбиваться. Не раздумывая, я натягиваю зимние ботинки и выбегаю через парадную дверь в одних спортивных штанах и футболке с «Ох уж эти детки!».

Свежий воздух – приятный контраст с жаром, охватившим меня. Моя голова поворачивается вправо, и я замечаю Лорну Гибсон, стоящую на крыльце своего дома и наблюдающую за происходящим. Одна ее рука сжимает подвеску с крестом, в то время как другая прикрывает рот. И ее глаза не наполнены привычными презрением и осуждением – они наполнены слезами.

Сердце бешено колотится, колени дрожат. Я набираюсь храбрости и с трудом перебираю ногами по тонкому слою снега, покрывающему лужайку. Полицейские огни размыты, и я осознаю, что снова забыла надеть очки.

Когда я подхожу к крыльцу Гейба, то не утруждаю себя стуком. Я дергаю за ручку и протискиваюсь внутрь, чуть не задев офицера дверью. Три незнакомых лица поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, нахмурив брови и плотно сжав губы.

– Вы друг семьи? – спрашивает один из них.

Мой голос дрожит, когда я отвечаю:

– Где Гейб? Он ранен?

Но потом я вижу его.

Офицер отходит в сторону, показав моего друга. Гейб сидит на краю своего дивана, упершись локтями в колени. Его красные глаза блестят от слез. Он смотрит на меня с самым душераздирающим выражением лица, которое я когда-либо видела.

Мое сердце сжимается от хаотичных ударов, смятение и страх борются внутри меня.

– Гейб… что, черт возьми, происходит?

Гейб встает, потирая лицо ладонями, и медленно шагает ко мне. Его темно-русые волосы прилипли к вспотевшему лбу.

– Сидни.

Я смотрю на него, ожидая ответа с широко раскрытыми глазами и дрожащими коленями.

– Сидни… – продолжает он, затем делает глубокий вдох. – Это Оливер. Они нашли Оливера.

Воздух покидает мои легкие с громким свистом, и я покачиваюсь на обеих ногах, думая, не послышались ли мне эти слова. Мое и без того затуманенное зрение ухудшается, когда слезы застилают глаза.

– Ч-что?

Из меня вырывается еще один сдавленный вздох, и слова Гейба начинают поочередно доходить до меня.

Они нашли Оливера.

Они. Нашли. Оливера.

Мне удается задать еще один вопрос:

– Где было его тело?

Его тело. Его кости.

Его грязный комбинезон с пятнами от мороженого.

Гейб делает еще несколько шагов вперед, его кадык подрагивает, когда он тяжело сглатывает. Подойдя ко мне, он сжимает мои плечи. И я так благодарна за это, потому что его следующие слова выбивают из-под моих ног почву.

– Он жив.

Я падаю в обморок.

Глава 2

Сидни

Синяя больничная занавеска – последний барьер, стоящий между мной и моим лучшим другом детства. Мужчиной, обнаруженным на обочине заснеженного шоссе в тридцати милях к западу от его родного города. Его нашли без рубашки, в крови и в странном защитном костюме.

Мои кроссовки так сильно прилипли к больничному полу, что это стало мне оправданием оставаться по другую сторону занавески и грызть ногти. Руки сильно трясутся, глаза зажмурены, а комок в горле отказывается сдвинуться с места.

Прямо как мои ноги.

Я не знаю, что увижу, когда пройду через этот занавес, и именно поэтому я тяну время. Вот почему я напугана до чертиков. Я на грани слез, безмолвна и покачиваюсь. Часть меня думает, что я увижу того же маленького мальчика двадцатидвухлетней давности: с веснушками на носу, лохматыми волосами и челкой, скрывающей два любопытных глаза. Мы вместе съедим одно фруктовое мороженое, скажем «тук-тук» шутку, а потом все вернется на круги своя.

Так, как и должно было быть.

Другая часть меня ожидает призрака.

Оливер Линч не может быть настоящим… Он не может быть живым, ходить и говорить, по его жилам не может течь теплая кровь. Он может быть только кучей костей и земли.

И прекрасным воспоминанием.

Последние двадцать четыре часа перевернули с ног на голову все, что я знала. Разрушили стены, которые я возводила годами. Разбили в пух и прах каждую несостоятельную теорию, которую я насильно скармливала себе, просто чтобы справиться с горем.

Просто чтобы я могла двигаться дальше без него.

Но часть меня знала… Часть меня, черт возьми, знала, что он все еще где-то там. И я ненавижу себя за то, что не продолжала упорно искать его.

Рука Гейба скользит к моей пояснице, заставляя подпрыгнуть на месте.

– Ты в порядке?

Я даже забыла, что он стоит рядом со мной.

Я киваю и вымученно улыбаюсь. Но все это ложь. Мои руки продолжают дрожать, ногти обгрызены, ноги едва выдерживают мой вес.

Боже, что мне ему сказать?

Вспомнит ли он меня вообще? Я совсем не похожа на ту семилетнюю девочку с солнечными косичками и пухлыми щечками. Теперь я взрослая женщина.

А он мужчина.

– Как он выглядел? – вопрос вырывается шепотом. Мой взгляд прикован к занавеске, как будто я могу с помощью рентгеновского зрения украдкой взглянуть на него.

Я знаю, что мне нужно сделать, – отодвинуть занавеску и войти внутрь. Я знаю это… но если он не вспомнит меня, если он не посмотрит на меня и не увидит фейерверки, овсяное печенье и смех под летним солнцем, клянусь, мое сердце иссохнет и умрет.

Рука Гейба медленными поглаживаниями путешествует вверх и вниз по моему позвоночнику, обвивается вокруг моего плеча и успокаивающе сжимается. Он отвечает таким же напряженным шепотом:

– Потерянно. Он выглядел… потерянно.

Мои внутренности скручиваются и болят, пока я борюсь со слезами.

– Они все еще не знают, что с ним случилось?

– Пока нет. Он сбит с толку и растерян. Доктор даже не позволил мне сразу увидеть его, потому что они не знали, как он поведет себя. Но в итоге… – Гейб прерывисто сглатывает, опуская подбородок на грудь. – В итоге он не узнал меня.

Нет.

Я понимаю, что Гейб был только в детском садике, когда Оливер исчез, но, Господи, помоги мне, я хочу, чтобы он помнил все. Каждую деталь нашего волшебного детства, которая была навсегда выгравирована внутри меня.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Отказ вырывается из меня сразу же, несмотря на то, что мои ноги все еще отказываются двигаться с места, словно они приросли к полу.

– Я справлюсь.

– Точно? – он криво улыбается, нас обоих переполняет душевное смятение. – Потому что я буквально держу тебя прямо сейчас.

В доказательство Гейб отпускает мое плечо, и я спотыкаясь, почти влетаю в эту уродливую занавеску. Он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю войти туда.

– Уф, замечание принято, – выдавливаю я, закрывая глаза и набирая в грудь побольше храбрости. – Но мне нужно сделать это в одиночку.

– Я понимаю, Сид, – Гейб легко ударяет кулаком по моему предплечью, прежде чем отступить назад. – Я буду в комнате ожидания. Напиши мне, если я тебе понадоблюсь.

Прикусив нижнюю губу и сопротивляясь желанию затащить Гейба вместе со мной в комнату в качестве моральной поддержки, я вздергиваю подбородок, провожая его взглядом.

А затем я медленно продвигаюсь к занавесу, считая до десяти и тихо подбадривая саму себя.

Я поднимаю руку и сжимаю жесткую, колючую ткань пальцами, чтобы отодвинуть ее в сторону.

Вот тогда-то я и вижу его.

Именно тогда мой взгляд падает на Оливера Линча впервые за двадцать два долгих, ужасных года. Я отпускаю занавеску, и теперь моя рука прикрывает рот, чтобы не дать вырваться наружу сдавленному крику.

Я застываю.

Оливер лежит прямо передо мной, частично укрытый белым одеялом. Он подключен к различным проводам и мониторам, и я благодарна за их писк и жужжание, которые заполняют пространство между нами. Иначе мы слышали бы только стук моего сердца, кричащего от тяжести каждого вздоха.

Оливер не смотрит на меня. Его глаза прикованы к потолку из камешковой штукатурки. И я замечаю лишь небольшую морщинку, искажающую его лоб. Может быть, он не осознает, что я в комнате, или слишком погружен в свои мысли. Но пока его внимание сосредоточено на чем-то другом, я улучаю момент, чтобы поглотить его образ. Мой взгляд впитывает каждый невероятный миллиметр этого мужчины – в некотором смысле незнакомца, и все же… являющегося гораздо большим для меня.

Он прекрасен.

Те же лохматые и неукротимые светло-каштановые волосы ниспадают ему на плечи, переливаясь янтарем. Тень щетины выделяет его острый и мужественный подбородок, подчеркивая гладкие скулы и бледный цвет лица.

Мой взгляд скользит ниже, и я с удивлением обнаруживаю мужчину, о котором, похоже, хорошо заботились. Несмотря на пережитое, Оливер не слишком худой или истощенный, как я ожидала, – на самом деле даже наоборот. Из-под его больничного халата выглядывают бицепсы и крепкая грудь, которая вздымается от тяжелого дыхания.

Я робко шагаю ближе к его кровати. Его имя срывается с моих губ, и я обращаюсь к нему впервые за десятилетия:

– Оливер.

Боже мой, эти три слога, ласкающие мой язык, вырывают всхлип, который, наконец, привлекает его внимание. Совсем чуть-чуть.

Оливер моргает. Длинные ресницы трепещут, его взгляд все еще прикован к потолку, а пальцы сжимают покрывало кровати.

Приблизившись, я поджимаю губы, не уверенная, что сказать или сделать. Я не хочу его тревожить. Я не хочу его пугать.

Я просто хочу, чтобы он посмотрел на меня… Увидел меня.

– Оливер, – повторяю я. Мои собственные руки скрещиваются за спиной, пресекая всякое желание коснуться его. – Я Сидни. Ты помнишь меня?

Я внимательно слежу за его мимикой. Рот едва заметно подрагивает. Челюсть напрягается. Мышечный спазм прошибает правый бицепс.

Глаза слегка расширяются – так быстро, что я задаюсь вопросом, не показалось ли мне.

Я продолжаю подходить все ближе, пока передняя часть моего свитера не касается ограждения и я не чувствую, как тепло его тела согревает мою кожу. Обхватив пальцами поручень кровати, я мягко произношу:

– Это я, Оливер… это Сид.

Вспышка узнавания проносится через него. Клянусь, я видела ее.

Мое горло сжимается при резком вдохе, ребра вибрируют от бешеных ударов. Боковые перила – это единственное, что удерживает меня от желания рухнуть на него, смешав слезы и душераздирающую радость.

Оливер, наконец, отрывает взгляд от потолка, и его голова лениво поворачивается ко мне. Мои голубые недоверчивые глаза встречаются с его призрачными, пустыми омутами, в которых смешались бордовые и коричневые оттенки. Я не могу выразить словами, что в этот момент испытываю. Эмоции, такие грубые и непрошеные, такие непостижимые и угрожающие утянуть меня на дно. Я хочу плакать, выть и обнимать Оливера так крепко, чтобы он не смог вырваться.

Он не может оставить меня.

Только не снова. И больше никогда.

Пока глаза Оливера изучают мое лицо – внимательно и тяжело, – он прерывисто дышит. Золотые искорки мерцают передо мной, скрывая годы тайн и неизвестных ужасов, что уничтожили беззаботного, любящего веселье мальчика, которого я четко помню.

Когда он заговаривает, в его голосе проскальзывает нотка недоверия. Я думала, он собирается произнести мое имя, но вместо этого он хрипло говорит:

– Королева Лотоса.

Что?

Между нами повисает напряжение. Я понятия не имею, как реагировать на слова, которые только что вырвались на свободу. Слеза скатывается по моей щеке, как тихий ответ, в то время как рука поднимается, чтобы смахнуть ее. Мы пристально смотрим друг на друга, и я наблюдаю, как Оливера постепенно переполняют противоречивые чувства. Он сдвигает брови и прищуривается, а затем его глаза выражают недоумение. Что-то новое захлестывает его, что-то пугающее, заменяющее этот мимолетный проблеск узнавания на… панику.

Оливер качает головой из стороны в сторону, его руки крепче сжимают одеяло, когда он отворачивается от меня.

– Нет, нет, нет… это не по-настоящему.

Я облизываю губы, решая, что делать дальше. Мои нервны шалят. Я хочу дотянуться до него, успокоить своим прикосновением, биением сердца и словами утешения, но я боюсь сделать только хуже.

– Все в порядке, Оливер. Ты в безопасности.

– Все это неправильно. Я сплю… – Оливер продолжает бормотать, его голова качается из стороны в сторону, костяшки пальцев белеют от сжимания простыней. – Ты не можешь быть настоящей…

Слезы жгут глаза, в то время как мое сердце разрывается.

– Я настоящий. Я…

– Ты в порядке, Оливер. Все хорошо.

Медсестра входит в палату, заглушая остальные мои слова и заставляя меня отпрянуть от кровати Оливера. Я смотрю на нее. Меня колотит, ладони становятся липкими, когда я сжимаю их перед собой.

– Я… Мне жаль. Я не знаю, что его расстроило.

Женщина одаривает меня печальной улыбкой.

– Он сбит с толку и легко начинает волноваться. Никто не знает, что может его спровоцировать, – объясняет она, возясь с длинной иглой. – Я дам ему успокоительное, чтобы помочь расслабиться. С ним все будет в порядке.

Я до боли прикусываю нижнюю губу. Взгляд возвращается к Оливеру и я понимаю, что мой желудок сжимается от того, каким сломленным, расстроенным и растерянным он кажется. Его глаза крепко зажмурены, а губы быстро двигаются в бреду.

Он каким-то образом узнал меня, я уверена в этом, но действительно ли он видел меня?

Помнит ли он меня?

– Я думаю, мы должны дать ему отдохнуть.

Я моргаю в ответ на просьбу медсестры, воспринимая это как сигнал к тому, чтобы убраться отсюда.

Сглотнув, я слегка киваю, пятясь из комнаты и не сводя глаз с мужчины, который сейчас свернулся калачиком на боку: он натянул одеяло до подбородка и подтянул колени к себе, как будто пытаясь спрятаться. Эта картина – будто резкий удар в живот. Я пошатываюсь и запутываюсь в этой чертовой синей занавеске. Через мгновение все же вырываюсь из нее и выскальзываю в больничный коридор, где пытаюсь успокоить свое прерывистое дыхание, прижимая ладонь к груди. Один вопрос заполняет мой разум, пока мои плечи поднимаются и опускаются.

Что с тобой случилось, Оливер Линч?

Я знаю, что это вопрос для другого дня, поэтому сдерживаю новый поток слез и тихо шепчу:

– Пока.

Это прощание лишь сегодня.

Не навсегда.

* * *

Три недели спустя я наблюдаю сквозь приоткрытые шторы, как Гейб открывает пассажирскую дверь своего «Челленджера» и ждет, когда Оливер выйдет наружу. Я замечаю сомнение, страх, неуверенность, которые охватывают Оливера. Он сжимает колени напряженными пальцами и остается сидеть на кожаном сиденье. На нем одежда Гейба: клетчатая рубашка на пуговицах и джинсы, которые кажутся довольно тесными для его мускулистого тела.

Оливер смотрит на высокий дом, построенный из кирпича медового цвета, и его темные ставни. Его челюсть напряжена, в глазах мерцает беспокойство.

Я хочу подбежать к нему.

Хочу сказать, что все в порядке, все будет хорошо. Но мы с Гейбом решили, что лучше дать Оливеру привыкнуть к новому месту, прежде чем я навещу его. Он слишком резко реагирует на новые лица, новое окружение и на раздражители в целом.

Оливер медленно ставит ноги в ботинках на тротуар и выбирается из машины. Кажется, он выше ста восьмидесяти сантиметров, так как грозно возвышается над Гейбом, который, по крайней мере, на сантиметров шесть ниже брата.

Это так невероятно – смотреть на этих двух мужчин, стоящих бок о бок, спустя двадцать два года. Мое последнее воспоминание о них состоит лишь из липких от эскимо пальцев, порезов и пятен от травы на коленях. Теперь они взрослые мужчины – оба красивые и яркие, хотя и абсолютно разные.

И один из них выглядит чрезвычайно напуганным.

Мертвенно-бледным.

Я сжимаю вырез своей рубашки дрожащими пальцами, другой рукой отодвигаю шторы от окна еще сильнее, в то время как мои глаза остаются прикованными к Оливеру. Он почесывает свои отросшие волосы, его взгляд с подозрением рассматривает двор. Я вижу, что его собственные руки дрожат, пока он изучает окрестности, готовый убежать при малейшей угрозе. Гейб осторожно кладет ладонь на широкое плечо своего сводного брата, и Оливер испуганно отшатывается.

Мое сердце сжимается.

Посомневавшись, Оливер все же шагает вперед, чтобы последовать за Гейбом по потрескавшейся каменной дорожке ко входу в дом. Продвигаясь вперед, он останавливается, чтобы еще раз оглядеться, – все еще неуверенный, все еще заметно колеблющийся. Его взгляд скользит вправо, затем влево, и прежде чем он переводит глаза обратно на дом, они останавливаются на мне.

У меня перехватывает дыхание, моя рука так сильно сжимает занавеску, что я чуть не срываю ее с карниза. Оливер слегка прищуривается, пытаясь понять или разгадать меня… Как будто он пытается вписать меня в свой сложный разум, как недостающий кусочек пазла.

Мы в нескольких метрах друг от друга, разделены оконным стеклом и двадцатью двумя долгими годами, но я чувствую что-то странное между нами. Напряжение. Трепет непредсказуемых воспоминаний и новых возможностей. Я хочу знать, о чем он думает, когда смотрит на меня и изучает пытливым взглядом, крепко сжав зубы. Я сбита с толку, потому что не знаю, что, черт возьми, делать или как разорвать эту связь. Поэтому я слабо улыбаюсь и неловко машу рукой.

Ужасно.

Оливер моргает и прерывает наш контакт. В это время Гейб тоже поворачивается ко мне лицом. Он улыбается грустной, неуверенной улыбкой, а затем уводит Оливера подальше от меня, тем самым пресекая наши переглядывания.

Я выдыхаю застрявший в моих легких воздух и ослабляю хватку на занавеске, наблюдая, как двое мужчин идут к входной двери, за которой чуть позже исчезают.

Помнит ли он меня? Я все еще не знаю.

Полиция и детективы пытаются собрать воедино детали исчезновения Оливера. Он дал мало информации… На самом деле он вообще почти не разговаривал.

Гейб навещал Оливера несколько раз после того, как его перевели в стационарное психиатрическое отделение для наблюдения, но его бред в основном состоял из «лотоса», «Брэдфорда» и «конца света». Ничего ясного. Ничего связного. Если власти и вытянули из него что-то еще, нам это пока неизвестно. Я не имею представления о его прошлой жизни… Не знаю, с какими ужасами ему пришлось столкнуться или какие препятствия пришлось преодолеть. Я не знаю, избивали ли его, или он был прикован цепью в подвале какого-нибудь сумасшедшего. Или же, не дай бог, он подвергался сексуальному насилию.

Мой желудок скручивает от этой мысли, и я отступаю от окна, тяжело вздыхая.

Лотос.

Интересно, что это слово значит для него? Я хочу узнать его значение.

Оливер назвал меня «Королевой Лотоса» во время нашего короткого воссоединения, и с тех пор этот титул преследует меня.

Я подхожу к дивану в гостиной, тянусь за своим дневником, лежащим на кофейном столике. Листая линованную бумагу, я открываю блокнот на самой последней странице с каракулями и вникаю в слова:

Лотос является символом возрождения в самых разных культурах, равно как в восточных религиях. У него есть качества, которые идеально соотносятся с состоянием человека: цветок лотоса великолепен, даже если его корни находятся в самой грязной воде.

Это я обнаружила, когда исследовала значение этого слова. Когда я прочитала их в первый раз, у меня перехватило дыхание. Я тут же переписала строчки и неделями размышляла над их смыслом. Почему этот цветок так важен для Оливера?

Почему он ассоциирует его со мной?

Я кладу ноги на кофейный столик, скрещивая их, затем бросаю блокнот рядом с собой на подушку. Мой взгляд скользит к портрету на холсте, прислоненному к дальней стене.

Знакомые глаза смотрят на меня в ответ.

Глаза, которые до жути точны и в то же время никак не могут передать истинную глубину и тайну реальности.

Моя картина с Оливером Линчем все еще покрыта пятнами кофе, и я бы все отдала, чтобы исправить это.

Глава 3

Оливер

– Ты хочешь что-нибудь?

Я смотрю прямо перед собой, не моргая и с трудом улавливая слова, слетающие с губ человека, который называет себя моим братом. А именно моим сводным братом, связанным со мной узами брака родителей. И теперь он был вынужден приютить меня и помочь собрать воедино осколки моей разбитой реальности.

Вытянув ноги перед собой, я сижу под окном, спиной к стене, в моей старой детской спальне. Я ее не помню. Я не узнаю наклейки на потолке или потрескавшуюся голубую краску. Пахнет затхло и странно.

Мой взгляд останавливается на треснувшей двери шкафа напротив, и я подумываю о том, чтобы заползти внутрь и спрятаться в маленьком темном пространстве. Эта мысль приносит мне спокойствие, и я закрываю глаза, возвращаясь в заточение знакомой тюрьмы.

– У меня есть замороженный ужин и газировка. Ты голоден?

Голос Гейба нарушает мое уединение, и я заставляю себя снова открыть глаза. Он мнется в дверном проеме, – прямо напротив меня.

Не знаю, из чего состоит замороженный ужин, но мне все равно – я не голоден.

Я не отвечаю.

Гейб продолжает водить носком ботинка по пушистому ковру, прислонившись плечом к дверному косяку. Он вздыхает, почесывая затылок.

– Что ж, если ты проголодаешься, кухня дальше по коридору направо. Это и твой дом тоже, так что не стесняйся исследовать его и не чувствуй себя стесненно. Я помогу со всем, что тебе понадобится.

Я вновь переключаю свое внимание на Гейба. Достаточно сложно пытаться не паниковать, когда мой сводный брат разговаривает со мной с расстояния в несколько метров. Он навещал меня несколько раз за последние несколько недель, когда меня мучили и кололи, когда за мной ухаживало множество незнакомцев и когда меня допрашивали до тех пор, пока мне не показалось, что мои мозги вот-вот полезут из ушей. В итоге все решили, что я не представляю опасности ни для себя, ни для общества, поэтому меня выпустили обратно в мир – мир, который, как я думал, был разрушен и заражен. Меня отправили восвояси с минимальным представлением о том, как работает современная цивилизация. Просто дали крошечную бумажную карточку с подробной информацией о психологе, к которому я не собираюсь обращаться в ближайшее время.

Теперь я полностью завишу от незнакомца, который пронзает меня своими беспокойством и жалостью… Точно так же, как я зависел от Брэдфорда.

Тем не менее я не могу подобрать подходящих слов, поэтому просто киваю и продолжаю пялиться в стену.

Я испытываю облегчение, когда Гейб медленно выходит из комнаты, оставляя меня одного. Я привык быть один. Меня это устраивает.

Мои мысли снова возвращаются к Брэдфорду, и я не могу не задаться вопросом, жив ли он еще. Там было так много крови. Я попытался объяснить полицейским, которые допрашивали меня, то, где я жил, но мой подземный дом оказалось сложно описать. Бетонный пол с темно-зеленым ковром. Темно-бордовый спальный мешок. Маленький телевизор для видеокассет. Стопки книг и комиксов, шкаф с закусками и скоропортящимися товарами, а также художественные принадлежности, которыми меня снабдил Брэдфорд. Это было маленькое убежище – скромное жилище, в котором было все необходимое.

Все, что, как я думал, мне было необходимо.

Представители власти смотрели на меня как на сумасшедшего, когда я пытался дать им ответы. Я рассказал им о стеблях кукурузы, еноте с мудрыми глазами и маленьком деревянном домике, в котором находилась моя камера. Но мои ответы были непонятными, а описания расплывчатыми. Как можно точно обрисовать что-то, если им не с чем это сравнить?

Когда один из детективов, мужчина с отталкивающими усами, посмотрел на меня, его взгляд показался мне снисходительным. Он обращался со мной так, словно я был хрупким, незрелым ребенком и говорил медленно, используя самые элементарные слова. Он даже делал рисунки на белой бумаге, пытаясь достучаться до меня, заставить все понять.

Но я и так понял. Я понимал его слова, вопросы и отчаянную потребность в ответах.

Чего я не понимал, так это – почему.

Почему мне лгали?

Почему я провел столько лет в изоляции и с ложным чувством страха?

Почему именно я?

Наверное, я никогда этого не узнаю. Брэдфорд, скорее всего, уже умер от потери крови, а он был моей единственной надеждой на объяснения.

Мои колени подтягиваются к груди, а носки скользят по ковру. Он мягкий и приятный – ощущение, которое я никогда раньше не испытывал. Или, во всяком случае, которое я не помню.

И тогда я думаю о той девушке в окне – о ее волосах, солнечных и мягких, как ковровое покрытие. Она сказала, что ее зовут Сид, и от нее знакомо пахло… Но как это возможно? Как она может быть моей Сид?

Моя Сид – выдумка.

Моя Сид была воображаемой подругой, которую я сам придумал, когда меня одолело одиночество.

Я создал ее с помощью грифеля карандаша и собственного воображения.

Королева Лотоса.

Я качаю головой, ошеломленный и трещащий по швам. Это слишком. Всего слишком много. Я не знаю, как жить в таком огромном, переполненном и шумном мире. Я не могу понять, что реально, что действительно существовало до того, как Брэдфорд спрятал меня под землей и напичкал ложью. Я не могу отличить воспоминание, мечту и небылицу.

Я доверял Брэдфорду. Я думал, он был моим опекуном. Моим защитником.

Моим героем.

Я чувствую себя преданным самым ужасным образом.

Прислонив голову к стене, я пытаюсь выровнять прерывистое дыхание и забыться. Я возвращаюсь в свою пещеру и сажусь по-турецки на зеленый ковер, жую крекеры, держа в руке только что заточенный карандаш. В моем разуме оживают краски, приключения и таинственные злодеи, которых нужно победить.

Мне больше по душе монстры, которых я создаю сам.

Я предпочитаю их, потому что в битве с ними всегда побеждаю.

* * *

– Там плохо, Оливер. Очень плохо.

Я жую злаковый батончик, наблюдая, как человек по имени Брэдфорд спускается по металлическим ступенькам, одетый в странный желтый костюм. Похоже, он сделан из пластика и застежек-молний. Он выглядит так, словно собирается выпрашивать сладости, но Хэллоуин еще не наступил. Я здесь всего около недели… Кажется. Может быть, мне стоит начать подсчитывать дни на бетонной стене рядом с буквами моего имени?

Брэдфорд глубоко вздыхает.

– Произошла ядерная атака. Воздух снаружи токсичен.

Я не уверен, что означает «ядерный», но звучит это не очень хорошо.

– Но вы сказали, что я скоро смогу вернуться домой. Вы сказали, что нужно лишь переждать пару дней. Значит, пока что я все равно не могу пойти домой?

О, нет. Мама, должно быть, так беспокоится обо мне.

– Я боюсь, что ты еще очень долго не сможешь вернуться домой, Оливер. Там небезопасно.

Моя нижняя губа дрожит.

– Как долго? Все лето?

Брэдфорд осторожно приближается: его лицо скрыто за странной маской, – из-за нее его дыхание кажется странным и забавным.

– Снаружи идет война. Выживших почти нет.

– Выживших?

– Они мертвы, Оливер. Большая часть населения была уничтожена… Кроме тех, кто готовился к этому, – объясняет он. – Как мы.

Я еле его понимаю, смысл слов доходит до меня тяжело и медленно.

– Когда воздух станет лучше?

– Я не знаю… Может быть, никогда. – Он снимает маску и массирует подбородок. – Я спас тебе жизнь, малыш. У меня было предчувствие, что этот день приближается. Я был в этом уверен.

Я сглатываю.

Может быть, никогда.

– Я не хочу жить здесь вечно, мистер… – Вырывается всхлип, взволнованная мольба. – Может, я смогу задержать дыхание на улице и добраться до дома?

– Нет! – ощетинивается он. – Ты не можешь пойти домой. Это опасно. С этого момента ты будешь жить здесь, внизу, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было как можно комфортнее. Мой собственный бункер находится прямо по соседству, и в нем есть кухня. Я принесу тебе свежей еды, когда смогу.

Я действительно скучаю по яичнице с беконом.

Брэдфорд мерит шагами бетонный пол.

– Я буду часто отсутствовать. Когда мои запасы еды кончатся, мне нужно будет найти еще. Это может занять несколько дней опасного пути.

– Вы можете принести мне книги? Я учусь читать, да и здесь очень скучно.

Все, что у меня есть, – это шкаф с закусками, два ведра, фонарик и спальный мешок.

Он кивает.

– Хорошо. У меня в бункере много книг и игр. Здесь, внизу, есть электричество, так что я установлю телевизор и освещение получше.

Мое сердце пропускает удар от новых перспектив.

Брэдфорд делает паузу, чтобы посмотреть в мою сторону, его темные глаза смягчаются, в них мелькает грусть.

– Все будет хорошо, малыш. Здесь ты в безопасности.

Он надевает маску и поднимается по лестнице, снова оставляя меня совсем одного.

В безопасности.

Может, я и в безопасности, но я не чувствую себя счастливым. Я хочу вернуться домой.

Надеюсь, это продлится недолго, потому что я скучаю по своей семье.

Я скучаю по солнечному свету.

По ней.

Три часа спустя Гейб возвращается в спальню с тарелкой разогретой еды и находит меня уставившимся в стену, на том же самом месте, где он меня оставил.

* * *

Прошел день, а я все еще не вышел из своего убежища под окном. Мой мочевой пузырь, кажется, вот-вот лопнет, а в горле пересохло, но найти в себе силы сдвинуться с места я не могу. Гейб приходил и уходил, его попытки завязать разговор и проявить гостеприимство постоянно проваливаются. Я не пытаюсь быть грубым или неблагодарным – я просто потерян.

Когда я, наконец, набираюсь сил, чтобы подняться на ноги, то, пошатываясь, бреду в ванную, ненадолго останавливаясь, чтобы взглянуть на отдыхающего в гостиной Гейба. Он растянулся на диване, прикрыв глаза тыльной стороной руки. На дальней стене мерцает телевизор: установленный экран намного больше, ярче и четче, чем тот, что был у меня в подземелье. Я прищуриваюсь, глядя на него, ошеломленный реалистичными изображениями. Телевизор похож на тот, что я видел в спальне Брэдфорда, а также в больнице.

Гейб не слышит моих шагов в коридоре, так как он спит с торчащими из ушей проводами, сквозь которые просачивается приглушенный шум. Музыка, скорее всего.

Я отрываю взгляд от экрана и направляюсь в ванную. Я почти не помню туалетов, да и мое жилище ничем подобным не было оборудовано. Забытые воспоминания возникли у меня в голове, когда я впервые увидел туалет в больнице.

Резкие вспышки воскресили в памяти раковину цвета слоновой кости, украшенную разноцветными зубными щетками, а также занавеску для душа в цветочек. Дальше возник образ маленькой девочки с косичками, стоящей под струями душа в заляпанной грязью одежде. Она кричала мне, чтобы я поскорее уменьшил температуру.

В моем подземелье были только ведра, которые Брэдфорд регулярно мыл и менял – одно для отходов, а другое для купания. Душ, с которым меня познакомили в больнице, поначалу был неудобным – жесткие струи впивались в мою кожу, как колючая проволока. Но вскоре стало приятно, я будто пережил катарсис. И теперь я понимаю, что это лишь одна из многих вещей, которых мне не хватало.

Я качаю головой и сглатываю. Затем включаю свет и тут же морщусь от неприятного давящего ощущения в глазах, которое доставляют флуоресцентные лампы. Все такое яркое в этом новом мире.

Пока я осматриваюсь вокруг, все больше разрозненных видений проносится через меня, заставляя мои колени дрожать. Раковина цвета слоновой кости все еще там, сколотая и потускневшая. Цветочная занавеска для душа была заменена на серую и чистую, а маленькая девочка давно ушла, но я до сих пор слышу ее смех, эхом отдающийся в моих ушах.

Я справляю нужду, затем смотрю в зеркало, прежде чем выйти.

Я двадцать два года обходился без зеркала. Не имея отражения. Не имея представления о своей внешности. Не имея ни малейшего понятия о цвете своих глаз, форме лица или изгибе рта.

Но по крайней мере у меня было имя. Я даже вырезал его на бетонной стене, чтобы никогда не забыть.

Я моргаю, рассматривая свое отражение, – оно отвечает мне тем же. Самозванец. Незнакомый мужчина с радужками цвета корицы и каштановыми волосами, спадающими на лоб беспорядочными волнами. Его челюсть покрыта щетиной, которая с каждым днем становится все гуще. У него бледная от недостатка солнечного света кожа, а также длинные густые ресницы и четко очерченные скулы. Взгляд его пуст и отстранен, – и его не замаскировать даже танцующими золотыми искорками.

Мои пальцы сжимают край фарфоровой раковины, когда я делаю глубокий вдох и отвожу взгляд.

И когда я, наконец, отхожу и открываю дверь, то вижу ее.

Девушка из окна – та, что приходила ко мне и представилась Сид. Она здесь, в доме моего брата… Ну, и в моем доме. Она стоит прямо передо мной с широко раскрытыми сапфировыми глазами, скрытыми за очками в темной оправе. С носом, похожим на пуговку, и пухлыми губами. Девушка приоткрывает рот, чтобы заговорить со мной:

– Привет.

Между моими бровями пролегает складка, когда я смотрю на стопку одежды, которую она сжимает в своих руках. Ее волосы струятся по плечам бело-золотыми потоками, и она склоняет голову набок, изучая меня. Либо со смущением, либо с беспокойством. Я не уверен. И то, и другое было бы приемлемо.

Голос подводит меня, и я продолжаю молчать.

– Мой отец оставил несколько коробок со старой одеждой на чердаке. Я думаю, у вас с ним примерно один размер. Она лучше, чем тряпки Гейба… Возьми их до того момента, пока ты не сможешь купить свои собственные вещи, – говорит она мне, прикусив нижнюю губу и протягивая стопку штанов и рубашек на пуговицах.

Прежде чем я успеваю как-то отреагировать, Гейб выходит из гостиной, зевая и почесывая свои взъерошенные волосы.

– Тебя не учили стучаться?

Его слова звучат грубо, когда он обращается к Сидни, но его взгляд мягок, а улыбка сияет. Похоже, ее не смутила его прямолинейность.

– Учили тогда же, когда и тебя. То есть никогда, – язвит она, стреляя глазами в Гейба, затем обратно в меня. – Я просто занесла кое-какую одежду для Оливера.

Кажется, они хорошие друзья. Интересно, на что это похоже? Я смотрю вниз на свои ноги, стиснув зубы. Не знаю, что стоит сказать.

Гейб подходит к ней и тянется за одеждой, кивая в знак благодарности.

– Здорово. Нам надо будет съездить и за новыми вещами. Как ты думаешь, Оливер больше похож на парня из Aeropostale или чего-то более стильного, к примеру из Express[5]?

Мои глаза метаются между ними. Я пытаюсь найти в своей голове место для этих незнакомых слов, но безуспешно, так как там и без того творится настоящий беспорядок.

Я совершенно ничего не понимаю.

– Мы успеем выяснить, что ему нравится, но пока этого должно хватить.

Она улыбается мне, и в выражении ее лица есть что-то теплое и притягательное. Оно немного несимметричное и украшено ямочками. Очаровательное. Я ловлю себя на том, что пристально смотрю на ее губы. Она замечает этот взгляд, поэтому неловко прочищает горло и поворачивает голову обратно к Гейбу.

– Что ж, я могу…

Ее слова обрываются, когда я ухожу.

Сидни замолкает на полуслове, и я чувствую их взгляды на своей спине, пока бреду по коридору в спальню. Я чувствую себя не в своей тарелке, стоя между двумя людьми, с которыми должен был расти. Я не могу выносить их жалостливые взгляды и неловкие реакции на мое молчание. Этому я предпочту привычное одиночество.

Я еле дотаскиваю себя до кровати с темно-синими пледами и двумя подушками. Она скрипит, когда я сажусь. Я не уверен, понравится ли мне спать на ней. И подумываю о том, чтобы стянуть одеяла на пол рядом с кроватью и представить, что я снова в том подвале свернулся калачиком на твердой земле.

Я все больше к этому склоняюсь, когда слышу неуверенные шаги. Она дает знать о своем присутствии.

Легкое покашливание пронизывает тишину.

– Привет, Оливер. Могу я войти?

Все мое тело напрягается от очередного взаимодействия с людьми. Я сжимаю в кулаке покрывало, мой взгляд устремляется на Сидни, которая стоит в дверном проеме.

Она не ждет моего ответа и делает шаг вперед, приближаясь к моей кровати. И я наблюдаю, как она садится слева, тепло ее тела окутывает меня. Инстинкты подсказывают мне отвести взгляд, но я ловлю себя на том, что впитываю каждое ее движение, заинтригованный этой девушкой. Я замечаю каждый взмах ресниц, дрожь и непредсказуемое выражение лица. Я наблюдаю за тем, как ее ноги раскачиваются взад-вперед, пока она неуверенно проводит ладонями по бедрам. Наши глаза встречаются.

И тогда я вижу ее.

Представляю, как ее солнечные косички подскакивают, когда она прыгает через скакалку на лужайке перед домом. Я слышу, как ее смех смешивается с летним ветерком.

«Последний, кто придет в парк, – тухлое яйцо!»

Мое горло сжимается.

Сидни удерживает мой взгляд, что-то происходит между нами, что-то похожее на вчерашнюю связь через высокое окно.

– Я понимаю, ты, наверное, меня не помнишь, – говорит она. Ее глаза пленительного голубого оттенка умоляюще смотрят на меня. Они даже мерцают. – Но я помню тебя.

Я не выдерживаю и отвожу взгляд, делаю неровный вдох, так как изо всех сил стараюсь не отстраниться.

– Ты дергал меня за косички, говоря, что я похожа на Анжелику из «Ох уж эти детки!». Мы лепили лепешки из грязи на моей подъездной дорожке после ливня. Наши семьи сидели у камина и жарили зефир, в то время как ты, я, Гейб и Клем соревновались друг с другом в самых страшных историях о привидениях. Мы играли в «телефон» от окна к окну, мы устанавливали ларьки с лимонадом на краю дороги и тратили заработанные деньги у мороженщика. И мы ловили светлячков в стеклянные банки. – Сидни прерывается, чтобы взять себя в руки, ее глаза наполнены слезами. – Я помню о тебе все, Оливер. Ты был настоящим. Твоя жизнь до того, что с тобой случилось, была реальной.

Сидни прикасается своей рукой к моей, и я инстинктивно одергиваюсь.

Я не привык к прикосновениям людей. Брэдфорд никогда не прикасался ко мне. Врачам в больнице пришлось напоить меня успокоительными, потому что чужие руки, пальцы и лица были так близко ко мне, что я начинал паниковать. Я пытался бороться и сбежать.

Я не эксперт в человеческих эмоциях, но выражение глаз Сидни подсказывает мне, что я обидел ее. Внутри меня все скручивается от чувства вины.

– Мне жаль, – тихо шепчет она, медленно отползая подальше и обхватывая себя руками, будто закутываясь в чужие объятия. Сидни колеблется, прежде чем подняться на ноги. – Еще слишком рано. Прости…

Как только она предпринимает попытку сбежать, слова срываются с моих губ, удивляя нас обоих.

– Я помню маленькую девочку, – говорю я, мой голос хриплый и измученный. Я даже не узнаю его. Я наблюдаю, как Сидни останавливается и поворачивается ко мне лицом. Ее глаза – трепещущее море благоговейного страха и удивления. – Это была ты?

Она кивает, заправляя за ухо золотистую прядь волос – медленно и робко. Я не могу определить: у нее на лице отражена боль или радость. Ее голос дрожит, когда вопрос доносится до меня с другого конца комнаты:

– Ты помнишь меня?

– Я считал, что придумал тебя.

Беспокойство Сидни, кажется, рассеивается от моих слов, и ее тело расслабляется, на лице расцветает улыбка.

– Я всегда была здесь.

Я замираю. Мои зубы стучат от нервов, а в груди все сдавливает. Какая-то часть меня хочет оторвать взгляд от глаз этой девушки, потому что я вижу в ее радужках больше жизни и энергии, чем мне доводилось чувствовать за последние двадцать два года. Я завидую этим эмоциям. Я хочу протянуть руку и прикоснуться к ним… Украсть часть для себя.

Но я не двигаюсь. Наконец я опускаю подбородок на грудь и последнее, что я слышу, – ее удаляющиеся шаги.

Сидни ушла, но оставила после себя маленькую искорку.

Полагаю, она всегда так делала.

Глава 4

Сидни

– Ты не говорила мне, какой он горячий. В новостях его не оценили должным образом.

Я усмехаюсь, пока осматриваю гостиную в поисках своих туфель на каблуках, а затем высовываю голову из-за дивана, чтобы посмотреть на свою любопытную сестру. Клементина прилипла лицом к окну, наблюдая, как Оливер сидит на своем крыльце, уставившись на кормушку для птиц.

Он просто сидит там, не двигаясь, уже три часа.

– Он мой друг. Кажется. И он потерпевший, – фыркаю я в ответ, вставая на носочки, чтобы дотянуться до туфли, которую, должно быть, спрятала Алексис. – Держи себя в штанах, Клем.

– Что ж, твой горячий пострадавший друг выглядит лучше, чем мой тренер, – говорит Клем, наконец отступая от окна и задергивая шторы. – Плен хорошо на нем сказался. После того как мой развод будет завершен, я, вероятно, буду бывать здесь гораздо чаще.

Я чувствую, как моя челюсть напрягается от легкомысленных слов сестры. Мои ноги одна за другой проскальзывают в неудобные туфли, пока я поправляю майку.

– Не будь такой противной.

– Я не противная. Просто одинока и окончательно устала от вибратора. И, пожалуйста, ты можешь помочь мне заполучить какого-нибудь красавчика сегодня вечером? У меня давно не было секса.

Сегодня вечером я работаю в «Черном Ящике», модном баре и ночном клубе на другом конце города. Клементина идет со мной, потому что ей «нужно вернуться в строй» после долгого развода с Нейтом. Поппи, моя племянница, в эти выходные остается со своим отцом, так что все как в старые добрые времена – мы с Клем направляемся в бар в слишком тесной одежде, со слишком растрепанными волосами и слишком завышенными ожиданиями.

Только вот я буду делать шоты сегодня, а моя сестра будет блевать ими с восходом солнца.

Я поправляю очки, пока наношу немного блеска на свою коралловую помаду.

– Со мной сегодня вечером работает Брант. Вполне уверена, что он холост. – Я задумчиво хмурюсь и застегиваю сумочку. – А еще уверена, что он гей.

– А как насчет твоего менеджера, этого итальянского жеребца? Марко?

– Определенно гей.

Она стонет.

– Черт возьми. У тебя есть коллеги, которым понравилась бы тридцатилетняя мать-одиночка, у которой проблемы с доверием, есть слегка неприличная сумма долга по кредитке и любовь к лягушкам?

Я надеваю короткую кожаную куртку, сдувая прядь волос с лица. Ненавижу наряжаться. Мне по душе футболки и треники.

– Возможно, Ребекка.

Она прищуривается, глядя на меня. Затем пожимает плечами, перекидывая сумочку через плечо.

– Почему бы и нет. Готова?

Я сжимаю губы.

– Ага.

– Кстати, ты выглядишь очень сексуально. Я почти никогда не видела тебя такой, – добавляет Клем, направляясь к двери. – Ты выглядишь как порнозвезда.

– Вот спасибо. Я мечтала этого добиться с двенадцати лет, когда нашла папины журналы с обнаженкой в ящике с его трусами.

Мы вместе смеемся, выходя на крыльцо. У меня всегда было красивое тело – тонкая талия, подтянутые ноги и третий размер груди. Помнится даже, как однажды Лорна Гибсон в разговоре с горячим соседом Эваном, который пишет триллеры и живет через дом, назвала мое тело «созданным для греха».

Я была польщена. Правда.

За многие годы я привыкла к мужскому вниманию, хотя ни один мужчина не задерживался у меня надолго. Я прыгала от случайных отношений к безэмоциональным интрижкам, не ощущая той всепоглощающей искры, о которой пишут в книгах. Раньше я завидовала Клементине и ее прекрасной жизни с успешным мужем и очаровательной дочкой. Но до тех пор, пока ее муж не стал трахать собственную стажерку, позабыв о супружеских клятвах.

Светлые волосы Клем с ярко-синими полосками, подстриженные под боб, подпрыгивают вверх-вниз, пока ее каблуки стучат по дорожке перед моим домом. После того как я поворачиваюсь, чтобы закрыть и запереть за собой дверь, мы обе замедляем шаг, поворачивая головы налево, чтобы взглянуть на Оливера, одиноко сидящего на крыльце.

– Может, пригласить его с нами? Что, если парню просто нужно потрахаться? – пожимает плечами Клем, стараясь говорить тише.

Оливер смотрит на нас, когда я тыкаю локтем сестру в ребра, проглатывая свое смущение.

– Подожди здесь. Я быстро поздороваюсь с ним.

Я бреду по лужайке, мои каблуки утопают в рыхлой земле. Сейчас конец марта, и теплая погода пробивается сквозь коварную зиму, поливая нас ливнями, намекающими на весну. Оливер напрягается, когда я подхожу, его руки сжимают ткань брюк. Его глаза следят за мной, но не тем непристойным взглядом, который я привыкла получать от мужчин.

– Привет, Оливер. – Я обнимаю себя руками, бросая взгляд на пустую кормушку для птиц. – Тебе нравится наблюдать за птицами?

Прошло две недели с момента нашей эмоциональной встречи в его спальне. Я заходила в гости несколько раз, но Оливер был тихим и замкнутым. Я надеюсь, что наше дальнейшее общение поможет ему пробить свою скорлупу. Я хочу знать остальную часть его истории.

Мы пока что знаем только то, что он рассказал полиции: Оливера держали в плену в подвале дома какого-то психа, пичкали ложью и промывали мозги, заставляя поверить, что он был одним из немногих выживших после того, как атомная бомба отравила наш воздух.

Звучит как бред сумасшедшего.

Взгляд Оливера опускается к моему декольте, но он быстро отводит глаза.

– Мне нравится дикая природа, – отвечает он.

Я широко улыбаюсь. Это счастливая, искренняя улыбка, потому что Оливер говорит со мной. Он поддерживает разговор. Он раскрывается. Звук его голоса низкий и хрипловатый, насыщенный и красивый, как моя любимая песня. И сильнее всего на свете я хочу проигрывать этот голос снова и снова.

Часть меня хотела бы отказаться от работы и полить это маленькое семечко, которое он посадил, но мне действительно нужны деньги. И моей сестре нужна эта ночь. Я подхожу ближе, кивая.

– Мне тоже. Иногда бéлки забираются на кормушку и крадут корм у птиц.

Он оглядывается на меня, его взгляд снова опускается ниже, затем поднимается, чтобы встретиться с моим. Тогда я понимаю, что он, вероятно, никогда раньше не видел женское тело.

Скорее всего, он все еще девственник.

Черт. Я даже не знаю, как справиться с этим внезапным открытием. И я, конечно, не знаю, почему меня это волнует.

Я откашливаюсь, показывая большим пальцем через плечо.

– Это моя сестра, Клементина. Я зову ее Клем. Мы играли все вместе, когда были детьми.

Оливер спокойно следит за моим пальцем. По его глазам видно, что он ее не узнает.

– Сегодня вечером мне нужно поработать в баре. Она идет вместе со мной, так как переживает развод, и ей не помешало бы отвлечься, а еще… – я замолкаю, понимая, что он либо ничего не понимает, либо ему наплевать на семейные проблемы моей сестры. – В любом случае, я просто хотела узнать, как у тебя дела.

Связь наших взглядов тяжела, как, кажется, и всегда. Интересно, пытается ли он так компенсировать все то, чего не может сказать.

– Сидни! Я уже задницу отморозила. Поехали. – Голос Клем пронзительный, резко портящий настроение. Она прочищает горло и смягчает тон, помахав. – Привет, Оливер.

Он щурит глаза из-за сумрака, солнце только что зашло за горизонт. Он недолго молчит, прежде чем пробормотать:

– У нее голубые волосы.

Оливер говорит это с таким серьезным лицом, с таким видом детского замешательства, что я не могу удержаться от смеха. Он оглядывается на меня, пораженный, как будто я должна разделять его недоумение.

– Они голубые. Временами. С девяностых цвет волос немного изменился, – мягко говорю я ему. Улыбка все еще играет на моих губах. – Мои были розовыми прошлым летом.

Он моргает, затем пристально рассматривает мои волосы, как будто пытается представить.

– Сид, идем же!

У меня вырывается стон, когда я поправляю ремешок сумочки.

– Извини, мне пора идти. Ты, эм… – я смотрю вниз на траву, покусывая щеку изнутри. – Хочешь, я могу зайти завтра? Может быть, мы могли бы поговорить, или посмотреть телевизор, или еще что-нибудь? Ну… потусоваться?

Класс. Как будто нам, черт возьми, по шесть лет. Я вспоминаю, как стучала в его парадную дверь, спрашивая миссис Линч, может ли он «поиграть».

Оливер хмурится, пока обдумывает мое предложение. Золотые искорки в его глазах кружатся и вертятся, вторя его мчащимся мыслям. И он просто говорит:

– Нет.

Ох.

Ладно.

Я медленно киваю и параллельно стискиваю зубы, сдерживая разочарование из-за отказа. Я стараюсь не принимать это близко к сердцу. Пытаюсь не испытывать чувства потери из-за тех маленьких шагов, которые, как мне казалось, мы сделали навстречу друг другу.

– Ага… Без проблем. Может, в другой раз.

Выдавив натянутую улыбку, я отступаю. Вместе с тем отмечаю его озадаченное и испытывающее выражение лица, которое не могу точно расшифровать.

Которое не осмеливаюсь расшифровать.

Я полностью разворачиваюсь, присоединяясь к своей сестре на подъездной дорожке, и мы запрыгиваем в мой джип.

* * *

Сегодня субботний вечер как никогда оживлен, ибо начинаются весенние каникулы, и люди толпами стекаются в бары, чтобы отпраздновать это событие. Я словно молния мечусь за стойкой, собирая заказы и расставляя напитки в рекордно короткие сроки. Мои руки так сильно пропитались сиропами и ко всему липнут, что от тряпки, висящей на плече уже нет никакой пользы.

– Отлично выглядишь сегодня, Невилл.

Я не утруждаю себя тем, чтобы повернуться на голос, который сразу узнаю. Каспер – неловкая связь на одну ночь и чертовски неверное решение.

Мой коллега, Брант, пододвигается ко мне и толкает в плечо своим. Он слишком хорошо знаком с Каспером.

– Я разберусь с ними. Иди позаботься о сестрах Сандерсон[6] на три часа.

Я смотрю направо, почти теряя самообладание, когда замечаю рыжеволосую женщину с кривыми зубами, хихикающую со своими подругами: блондинкой и брюнеткой.

– Я не врал, – поддразнивает Брант. Он тянется за бутылкой «Смирнофф» и, крутя ее с легкостью профессионала, подмигивает мне.

Мои глаза блуждают по танцполу, который пульсирует от техно поп-песен и стробоскопов[7]. Я замечаю свою сестру, танцующую среди группы незнакомцев. Она выглядит сексуальной и уверенной, – как будто не является тридцатидвухлетней новоиспеченной матерью-одиночкой. Похоже, так выглядит успех.

Я готовлю порцию шотов «Лемон Дроп», когда Каспер подходит к моему концу стойки, опираясь на руки. Я закатываю глаза с таким энтузиазмом, что чуть не довожу себя до аневризмы.

– Не интересует, – говорю я с безразличием, – его присутствие не отвлекает меня от работы.

– А прошлым летом мне показалось иначе.

Я ставлю шоты перед группой студентов, благодарно улыбаясь, когда они дают мне щедрые чаевые. И резко поворачиваюсь к Касперу.

– Я переживала трудные времена прошлым летом. Кое-кто сказал мне нечто неприятное на «Фейсбук»[8]. Моя кошка странно мяукнула… Она могла быть серьезно больна. О, и кажется, в тот день я досмотрела «Шиттс Крик» и не знала, как жить после этого.

– Забавно.

Я пожимаю плечами, смешивая еще один напиток. Быстро вылив его в бокал, я кидаю внутрь вишню на зубочистке и один из этих милых бумажных зонтиков. Затем ставлю коктейль перед Каспером и мило улыбаюсь ему.

– За счет заведения.

Он свирепо смотрит на получившийся напиток.

– Что это за девчачье дерьмо? Я это не заказывал.

– Это «Ромовый Бегун». – Я с ухмылкой смотрю на него, затем машу пальцами перед его лицом, как бы прощаясь. – Беги.

Каспер непонимающе уставился на меня.

– У меня заканчивается терпение, – продолжаю я, склонив голову набок.

Он бормочет что-то себе под нос, но не уходит.

– Либо ты убираешься сам, либо я зову вышибалу Брута и уже он вышвыривает тебя отсюда.

– Ага, конечно. На каком основании?

Я постукиваю указательным пальцем по своему подбородку.

– Хм-м. Преследование одного из сотрудников в течение трех месяцев кажется веским поводом.

– Не льсти себе, – выплевывает Каспер, поднимаясь со своего места. – Преследование – это огромное преувеличение.

– Ладно. Настойчивые и неуместные приставания.

Он чертыхается себе под нос, отказываясь от напитка.

– Плевать.

– И держись от меня подальше! – кричу я ему вслед, наблюдая, как он покидает бар.

Маленькая победа зажигает улыбку на моих губах, как раз в тот момент, когда Гейб вальяжно подходит к стойке, приобнимая мою сестру. Господи, помоги нам.

Клементина тянется за коктейлем, с благодарностью принимая его, несмотря на свое состояние.

– Спасибо, сестренка!

Она поразительно сильно пьяна.

Я принимаю еще один заказ, прежде чем вернуть внимание к сестре и другу.

– Что ты здесь делаешь, Гейб? Ты оставил Оливера одного?

Он отпускает Клем и усаживается на освободившийся барный стул.

– Ага, а что такого? Он взрослый мужчина, ему не нужна нянька. К тому же, кажется, этот парень умнее меня. Это немного жутковато… и унижает мое мужское достоинство.

– Он все еще приспосабливается. Что, если он причинит себе вред?

Внутри меня клокочет тревога при мысли о том, что Оливер остался совсем один.

– Ему нравится быть одному. И у меня тоже есть своя жизнь, Сидни, – говорит Гейб, скрещивая руки на груди и наблюдая, как я открываю бутылку пива. – Мне повезло, что последние несколько недель я мог работать из дома, но мне все равно нужно вернуться после этого перерыва. С Оливером все будет в порядке.

– Я просто волнуюсь. – Я отдаю пиво, мое настроение меняется. Отказ Оливера просачивается в мою голову, когда я выписываю счет. – Я спросила, могу ли я навестить его завтра, и он ответил «нет».

– Нет?

– Ага… просто «нет». И все.

Гейб выдыхает, проводя рукой по своим волнистым волосам.

– Хорошая новость в том, что ты хотя бы заставила его заговорить. Мне чертовски не везет с этим.

Вручая Гейбу бесплатное пиво, я опираюсь на локти и кладу подбородок на костяшки пальцев.

– Как ты думаешь, что с ним случилось?

Он смотрит на пиво, как будто в нем сокрыты ответы на все вопросы.

– Не имею ни малейшего представления. Я даже не уверен, что хочу это знать.

– Ага… – я киваю, и по моему телу пробегает холодок. – Наверное, ты прав.

Клем стремительно осушает «Ромового Бегуна», затем обнимает Гейба, что-то шепча ему на ухо.

Странно. Просто странно. Моя сестра была с Нейтом почти всю свою сознательную жизнь, поэтому видеть, как сталкиваются два моих мира, довольно неловко.

– Ты в порядке, Сид?

Брант неторопливо подходит ко мне, вытирая стойку тряпкой и кивая в знак приветствия Гейбу и Клем.

Моя сестра смотрит на него «трахни меня» взглядом, и я вздыхаю.

– Офигенно. Каспер превратился в привидение и исчез[9].

Брант чуть ли не согнулся пополам от смеха:

– Черт, Невилл. А я-то думал, что тебя спасать надо.

Я ухмыляюсь, переключая свое внимание на следующего посетителя.

– Не. Я могу сама о себе позаботиться.

* * *

Я солгала. Мне нужна помощь.

Моя рука замирает, когда я вставляю ключ в замочную скважину.

Входная дверь открыта, а я помню, что заперла ее. Я сторонник безопасности с тех пор, как Каспер начал прятаться в моих кустах в прошлом году, как чертов извращенец.

Дерьмо.

Этот придурок снова начал преследовать меня? Неужели я так разозлила его, что теперь он пытается напугать меня?

Я оглядываюсь по сторонам. Сквозь сковавший меня ужас до меня доносятся только отдаленный шум машин и мое собственное неровное сердцебиение. Я раздумываю, не позвонить ли 911 и не спрятаться ли в доме Лорны, пока не приедут копы. Но моя неприязнь к этой женщине пересиливает страх.

Я просто параноик.

Толкнув дверь, я пробираюсь внутрь.

– Привет?

Мой голос тихий и слабый, и я ненавижу себя за это. Я сильная. Я независимая. Я боец, который не потерпит дерьма ни от кого.

Никого, кроме зловещего незваного гостя, который, возможно, прячется под моей кроватью.

Дважды дерьмо.

Я прерывисто втягиваю воздух, стискивая в руке один из ключей, как импровизированное оружие. Мои глаза изучают гостиную, проверяя, не изменилось ли что-то.

Но все на своих местах.

Может быть, я и в самом деле просто параноик. Может быть, я не заперла за собой дверь, отвлекшись на сестру и болтовню об Оливере.

Но я знаю, что заперла эту чертову дверь!

Заменив свой ключ на кухонный нож, я обхожу весь дом, чувствуя себя идиоткой из дурацкого фильма ужасов.

Беги. Убирайся из дома. Позвони в полицию.

Нет! Не поднимайся по лестнице.

Чертова дура.

Но мне неловко звонить в полицию, когда у меня нет реальных доказательств взлома.

В итоге я не замечаю ничего странного и свободно выдыхаю. А затем направляюсь в свой кабинет. Мой ноутбук включен, что меня напрягает. Я почти уверена, что закрыла его сегодня днем, ответив на электронные письма.

Но я не помню точно.

Я кладу нож на стол и когда поворачиваюсь, чтобы уйти, кое-что привлекает мое внимание. Жалюзи на окне приподняты и открывают мне прекрасный вид на освещенную спальню Оливера.

Я делаю шаг вперед и понимаю, что… Он рисует на стенах.

Персонажи и сцены оживают, когда он прикладывает карандаш к штукатурке и создает нечто похожее на книжку с картинками. Оливер стоит на коленях, спиной ко мне, сосредоточившись на своем искусстве. Я впечатлена его талантом – даже отсюда, за много метров, я могу оценить его внимание к деталям. Тени, черты лица, яркие пейзажи.

Он хорош. Очень хорош.

Я опускаюсь на колени перед подоконником, открываю окно и опираюсь на руки. Я наблюдаю, как Оливер рисует, создает, освобождается. Я смотрю, как он работает, и это наполняет меня чем-то обнадеживающим и нежным.

Не уверена, сколько проходит времени, когда он, наконец, поворачивается, чешет затылок и бросает карандаш на пол. Он хочет поменять локацию, – может быть, уйти к кровати… Но колеблется. Он вскидывает голову и поворачивается ко мне, будто почувствовав, что за ним наблюдают. Наши взгляды мгновенно пересекаются.

Воздух застревает у меня в горле.

Он поймал меня на том, как я смотрю на него. Наблюдаю за ним. Вторгаюсь в его личную жизнь. Часть меня хочет закрыть жалюзи и притвориться, что он никогда меня не видел. Притвориться, что я не впитывала каждый штрих карандаша или то, как мышцы на его спине двигались и напрягались, когда он был сосредоточен на своей картине.

Но его глаза пригвоздили меня к месту, удерживая и выдавая с потрохами. Я перенеслась назад во времени, когда мы смотрели друг на друга через это самое окно: с улыбками на лицах, историями на языках и озорством в глазах. Он тот же самый маленький мальчик, и я та же самая маленькая девочка. И мы неуязвимы.

Мы долго смотрим друг другу в глаза, не в силах разорвать невидимую связь. Я впитываю его целиком: от усталых глаз и растрепанных волос до мятой одежды из коробок с моего чердака. Я пытаюсь представить, как все было бы, если бы он не исчез на двадцать два года; если бы он не пережил ужасы, о которых мы читаем только в вымышленных историях. Интересно, каким был бы тот Оливер Линч прямо сейчас, стоя у своего окна лицом к моему?

Я заставляю себя улыбнуться, несмотря на острую боль, сжимающую мое сердце.

А потом закрываю жалюзи.

Глава 5

Оливер

– Я принес тебе их.

Я сворачиваюсь калачиком в своем спальном мешке рядом со специальной лампой, которую дал мне Брэдфорд. Он сказал, что она будет поддерживать мое здоровье так же, как солнечный свет. В последнее время я узнал много нового о здоровье, изучая физические упражнения и правильное питание. И я никогда не забываю принимать витамины, которые Брэдфорд дает мне на завтрак.

Я как раз собираюсь сделать приседания, когда Брэдфорд кладет стопку комиксов рядом с книгами, которые я жадно поглощал.

– Я люблю комиксы, – говорю я, внутри меня все трепещет от нетерпения.

Я здесь уже несколько месяцев, и скука наконец-то начала отступать. Я так много читал. Я узнал много нового. Существует слово «пипидастр»[10], – я хихикаю каждый раз, как вспоминаю о нем.

Пипидастр!

Брэдфорд снимает маску, присаживаясь на корточки рядом со мной.

– Похоже, ты повеселел, малыш, – говорит он мне, почесывая свою щеку. – Тебе нравятся книги?

Я сажусь прямо.

– Я обожаю их! Я узнал, что вода может поймать лазер в ловушку. Вы знали об этом?

– Конечно, – говорит он, залезая в рюкзак и вытаскивая еще припасы. – Я хотел стать ученым.

– Хотели?

– Ага. Я мечтал о большой научной лаборатории, чтобы делать секретные снадобья.

– Почему вы им не стали?

Он отводит глаза.

– Думаю, у жизни были на меня другие планы.

– Что ж, я надеюсь, что когда-нибудь вы все же станете ученым. Может быть, вы сможете сделать воздух снаружи снова хорошим. Это было бы круто, да?

– Да, малыш. – Повисает пауза, прежде чем Брэдфорд протягивает мне вещи, которые он вытащил из своей сумки. – Я принес тебе и это тоже. Я подумал, может быть, ты умеешь рисовать.

Мои пальцы обхватывают спираль на блокноте для рисования. Не думаю, что я хорош в рисовании. Я нечасто этим занимался.

– Спасибо. Может, я смогу нарисовать свои собственные истории, как те, что я прочитал.

Он кивает мне, а затем застывает на несколько тихих ударов сердца.

– Что ж, хорошо, теперь я оставлю тебя в покое. Не скучай, Оливер.

Брэдфорд уходит, люк надо мной захлопывается, и я смотрю вниз на чистый лист бумаги в своих руках. Брэдфорд оставил коробку цветных карандашей рядом со стопкой комиксов. Теперь все это – инструменты для моих творений. Да, мне нравится эта идея. Это будет отвлекать меня, пока я не выберусь отсюда. Я могу создавать новые захватывающие миры и грандиозные приключения.

И я смогу их показать своей маме и Сид. Я знаю, что они все еще живы, хотя смертоносный воздух уничтожил много людей. Моя мама и Сид – самые храбрые люди в мире, поэтому они наверняка живы. Они должны быть среди выживших, которые прячутся в подвале точно так же, как Брэдфорд и я. Это обязано быть правдой, потому что иногда я почти чувствую Сид. Слышу, как она зовет меня по имени.

Оливер…

Откидываясь на подушку, я прикусываю нижнюю губу, глубоко задумавшись. Мне нужно название для моих комиксов. У всех великих историй есть великие названия.

Но какое?

Мои глаза обшаривают тускло освещенную комнату, останавливаясь на каменной стене рядом со мной.

У меня перехватывает дыхание.

Есть!

Оно идеально…

Я вздрагиваю и просыпаюсь, мокрый от пота, пальцы сжимают голубое одеяло, которое я забрал с собой на покрытый ковром пол. Я предпочитаю спать на земле, а не на кровати. Матрас кажется неустойчивым и опасным – роскошь, к которой мне только предстоит привыкнуть.

Хлопчатобумажная рубашка прилипла к моей груди. Груди, которая вздымается от мучительных вздохов, когда спутанные образы угрожают моему хрупкому здравомыслию. Мои сны и воспоминания об одиноком подвале наполняют меня в равной степени тревогой и комфортом. Это странно.

Прижимая ладони к лицу, я наклоняюсь вперед, пытаясь вернуть контроль над дыханием. В спальне темно, солнце крепко спит, значит, все еще середина ночи.

Так почему я слышу разговоры и смех?

Я поднимаюсь на ослабшие ноги и подхожу к двери спальни. Голоса становятся громче, когда я открываю ее. Похоже, что они принадлежат моему брату и таинственной девушке.

Сидни?

Прокравшись по коридору, я останавливаюсь как вкопанный, когда частично обнаженная девушка выбегает из комнаты Гейба, хихикая и говоря что-то неразборчивое через плечо. Ее глаза расширяются, когда она замечает меня.

– Оливер! Мне так жаль. Я и забыла, что ты здесь.

Я хмурюсь, наблюдая, как она пытается прикрыть бедра краем футболки, которую, похоже, одолжила у Гейба. Это сестра Сидни – девушка с голубыми волосами и именем, как название фрукта.

Танжерин[11], кажется.

В дверном проеме появляется Гейб, без рубашки, его голова стыдливо опущена.

– Извини, чувак. Мы не хотели разбудить тебя.

Танжерин натягивает улыбку, пробегая мимо меня и исчезая в ванной. Я поднимаю глаза на своего брата.

Он прочищает горло.

– Мы просто… играли в игру. В «Твистер». Знаешь, такая с разноцветными кружками и странными позами из йоги? Безумно весело.

– «Твистер»? – я хмурюсь еще сильнее. – Я предположил, что вы занимались сексом.

Рот Гейба складывается в букву «О», брови приподнимаются, ноги шаркают взад-вперед, как будто ему неудобно.

– Верно. Этим мы занимались тоже. После «Твистера», – он кашляет в кулак. – Было так напряженно, типа «кто же победит?». Это очень возбуждает и…

Танжерин выскальзывает из ванной и крадется на цыпочках мимо меня, как будто так она может остаться незамеченной. Люди странные.

– В любом случае извини, что разбудили тебя. Мы будем вести себя тихо, – заканчивает Гейб как раз в тот момент, когда Танжерин проносится мимо него и скрывается в темной спальне.

Он одаривает меня неловкой улыбкой и закрывает дверь.

Я со вздохом возвращаюсь в свою комнату, бросаю взгляд на ближайшие часы и понимаю, что уже почти четыре утра. Возможность определить время – это удобство, о котором я и не подозревал.

Я останавливаюсь перед окном своей спальни, бросаю взгляд на соседний дом и замечаю, что комната напротив меня темная и неподвижная. Сидни наверняка спит, как и большая часть мира. Я прокручиваю в голове несколько наших последних разговоров, заостряя внимание на выражении ее глаз в тот момент, когда сказал ей не приходить. Я чем-то обидел ее.

Конечно, я не хотел этого, и ее реакция заставила меня почувствовать себя неловко. Я не привык к этому чувству – к тому, что напоминает маленький клубок страха, распускающийся глубоко внутри. Мои эмоции всегда были довольно стабильными. Можно даже сказать, отсутствующими. Тревога или жалость могли подловить меня только в те моменты, когда я читал захватывающий роман или когда я впервые посмотрел «Принцессу-невесту»[12]. Человеческие эмоции смущающие и неожиданные.

Но я не могу не задаться вопросом, не вызвала ли моя откровенность у Сидни такое же ужасное чувство. И эта мысль только усиливает чувство вины.

Я снова поворачиваюсь лицом к дальней стене. Она частично покрыта карандашными рисунками, создающими знакомый мир, в который я хотел бы убежать. Невероятные герои, новые приключения и загадки, а также прекрасная дама, нуждающаяся в спасении.

Я спасу ее. Я всегда это делаю.

Мои глаза поднимаются выше, читая два слова, которые составляли мне компанию в течение двух долгих десятилетий: «Летопись Лотоса».

* * *

Следующим днем я снова наблюдаю за птицами с бетонного крыльца, наслаждаясь тем, как изящно трепещут их крылья и как быстро и точно хватают еду их клювы. Я очарован.

Как только мои глаза привыкли к солнечному свету, я решил, что солнце – самое чудесное, что есть в свободе. Но по мере того, как я продолжаю познавать флору и фауну, звуки и запахи, мое мнение постоянно меняется.

Я ненадолго выхожу на улицу, – и тут же на своей лужайке появляется Сидни. Сперва я думаю, что она подойдет ко мне, но вместо того девушка посылает в мою сторону мимолетную улыбку и принимается хлопотать во дворе. Я наблюдаю за ней. Она уходит к боковой части дома с резиновыми перчатками и инструментами, а затем начинает копать маленькие ямки. Перед моими глазами возникает расплывчатое видение о девушке, которая учит меня ухаживать за садом. Добрая, с мягким голосом девушка. Теплая и родная.

Возможно, однажды она приходила ко мне во сне.

Пока я сижу на крыльце в раздумьях, мое внимание мечется между птицами и Сидни. Пернатые существа невероятны, но мой взгляд продолжает тянуться вправо, замирая на девушке, которая кажется мне очень важной. Она вытирает блестящий пот, стекающий по лбу, а после садится на землю, чтобы начать высаживать семена и луковицы.

Почувствовав на себе взгляд, Сидни поворачивается ко мне, – от этой внезапности я отвожу глаза. Но проходит совсем немного времени, прежде чем я искоса замечаю, как она неторопливо идет ко мне, вся в пятнах грязи. Я упорно продолжаю смотреть куда-то перед собой.

– Доброе утро, – тихо здоровается она, останавливаясь всего в нескольких метрах от меня. – На улице сегодня очень хорошо. Я решила пораньше заняться своим огородом.

Я прочищаю горло, наклоняя голову. Смысл слов ускользает от меня, как это часто случается.

– Послушай, я знаю, ты не хотел меня видеть, но…

– Я хотел тебя увидеть, – я вздрагиваю от звука собственного голоса, а затем поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. – Я просто не хотел, чтобы видели меня.

Тяжесть моего признания мгновенно смягчает ее, и она воспринимает мои слова как приглашение подойти ближе. Я окидываю ее взглядом, отмечая, что она выглядит совсем не так, как прошлой ночью. Она одета в футболку с изображением неизвестного мужчины, ее льняные волосы собраны наверх, а лицо больше не накрашено. Прошлой же ночью на ней был обтягивающий откровенный наряд, от которого у меня в животе защекотало.

Все это сбивает с толку.

От нее пахло чем-то сладким и приятным, чем-то, что я не мог определить. Сейчас от нее веет таким же ароматом, – особенно четко я его ощущаю, когда Сидни преодолевает расстояние между нами и садится рядом со мной на крыльцо. Наши плечи слегка соприкасаются, прежде чем я отодвигаюсь на сантиметр.

Мы долго сидим в тишине, оба загипнотизированные птицами, клюющими семена. Я с любопытством поглядываю в сторону девушки каждые несколько секунд, но не задерживаю взгляд слишком надолго.

– Ты очень талантливый художник, – говорит Сидни, нарушая тишину. – Я видела твои рисунки на стене. Ты сам научился?

Я заставляю себя медленно кивнуть.

– Да.

– Впечатляюще. Я тоже работаю в сфере изобразительного искусства… В основном я рисую. Я ходила на занятия, когда была моложе, но считаю, что в первую очередь мастерство зависит от практики и рвения.

Ее глаза сверлят меня – я чувствую их. Горящие и умоляющие. Она хочет, чтобы я ответил, дал ей малейшее представление о моем беспокойном разуме.

– Очевидно, что у тебя есть и то, и другое, – продолжает она. – Могу я спросить, что ты рисовал?

Сначала я хочу воздвигнуть вокруг себя еще больше стен и не пускать ее точно так же, как и остальных. Но в Сидни есть что-то особенное. Странная, манящая аура, которая заставляет меня убирать кирпичик за кирпичиком, приближая стену к разрушению.

Я сжимаю колени ладонями, когда обдумываю ответ.

– Это комикс. Я создал его, когда был ребенком, – говорю я, делясь с этой девушкой частью себя. Той частью, с которой я ни с кем не делился за пределами своей клетки. – Это помогало мне справиться с одиночеством. История почти стала мне… другом.

Я набираюсь смелости взглянуть на нее и обнаруживаю на ее лице выражение, которое не могу точно описать. Взгляд, полный изумления и толики грусти.

Когда я думаю, что Сидни скажет что-то еще, она встает, чем удивляет меня.

– Подожди здесь. Я сейчас вернусь, – говорит она с улыбкой.

Я смотрю, как девушка пробегает трусцой через оба двора, исчезая в своем доме. Проходит несколько минут, прежде чем она возвращается ко мне, сжимая что-то в руках.

Все с той же улыбкой и слегка запыхавшаяся, она протягивает подарок.

– Вот. Я подумала, что тебе может пригодиться. Это блокнот для рисования и коробка заточенных карандашей.

Я беру вещи из ее протянутых рук. Мое сердцебиение учащается.

Волнение. Энтузиазм.

Благодарность.

– Думаю, лучше использовать их, чем стену, – добавляет она, подмигивая.

Я наслаждаюсь мыслью о новых возможностях, когда держу в руках этот увесистый блокнот. И еще я наслаждаюсь ее ослепительными глазами.

Я решаю, что мне гораздо больше нравится этот образ, чем вчерашний.

– Спасибо, – бормочу я, мой голос низкий и благодарный. – Это очень любезно с твоей стороны.

Сидни стоит надо мной, по-видимому, довольная моим ответом. Она поправляет очки, слегка наклоняя голову, и говорит:

– Ты умный. Сразу понятно.

Я кладу карандаши и блокнот на колени. Поразмыслив над ее оценкой, я киваю.

– Да, я образованный. И много знаю.

И все же большую часть времени я чувствую себя недалеким. Я совершенно не разбираюсь в современных технологиях, – особенно в устройствах, используемых для связи. Помнится, когда я сбегал, именно на них меня снимали люди, сидящие в машинах. Записи мне показали уже позже. Да и Гейб всегда развлекается со своим странным аппаратом, как будто это его любимая игрушка.

– Как ты учился? – удивляется Сидни, складывая руки вместе. – Ты ходил в школу?

Стопки книг проносятся у меня в голове. Брэдфорд приносил мне десятки художественной литературы, практических руководств, учебников и методических пособий. Все, что я делал, – это учился.

Я собираюсь ответить, когда нас обоих застает врасплох незнакомец, делающий снимки с края лужайки. Я поднимаюсь на ноги, отступая.

– О, черта с два! – заявляет Сидни, бросаясь к мужчине с камерой. – Это частная собственность! Тебе здесь не рады!

Я наблюдаю за сценой с крыльца. Сидни тем временем бросается на мужчину, загораживая меня от его взгляда. Незнакомец пытается увернуться от нее, делая еще больше фотографий.

– Ты что, не слышал меня?! Проваливай!

– Оливер Линч! – кричит мужчина. – Мы хотим узнать вашу историю. Вы не сможете прятаться вечно.

Я чувствую, как мое тело коченеет, кирпичная стена быстро собирается заново. Я пячусь назад, пока не сталкиваюсь с дверью. Их голоса кажутся все отдаленнее. Тем временем я мысленно отступаю в свою клетку, берусь за ручку дверцы и поворачиваюсь, чтобы проскользнуть внутрь.

Чтобы спрятаться.

Я не осмеливаюсь взглянуть на Сидни, когда исчезаю за порогом. Я коллекционирую ее образы, как маленькие сокровища. Но уверен, сейчас на ней тот, который я предпочел бы не сохранять.

Глава 6

Сидни

Тем утром Клементина со стыдливым выражением лица и потрепанным внешним видом приходит ко мне.

– Я сношалась с твоим соседом.

Я догадалась.

Мой ответ пробивается наружу через набитый глазированным пончиком рот.

– Никто больше не говорит «сношаться».

– Это серьезно, Сид. Я знаю этого парня с тех пор, как мы сравнивали наши трусы с Супер Марио[13] в его спальне, пока смотрели «Шоу Рена и Стимпи»[14], – она раздраженно фыркает. – Теперь я знаю, как выглядит его пенис. Это не нормально.

– С его пенисом что-то не так?

Клем свирепо смотрит на меня.

– Нет. Проблема в ситуации, связанной с его пенисом.

– Ладно, давай перестанем говорить о «пенисе» Гейба. Еще слишком рано для подобных образов в голове. – Я бросаю недоеденный пончик на кухонный стол и откидываюсь назад, наблюдая, как моя сестра расхаживает передо мной. – Так, было хорошо? Ты сожалеешь?

Она замолкает, поджимая губы и избегая моего взгляда.

– Не сожалею.

Что ж, будь я проклята.

Я надуваю щеки и медленно выдыхаю.

– Это действительно чертовски интересно, не буду врать.

– Это странно, я знаю.

– Дико странно.

Клем теребит свою мятую блузку, тушь размазана под глазами. Она прислоняется бедром к моему кухонному островку и смотрит на меня.

– Говоря о странностях, Оливер снова сидел на крыльце, когда я уходила. Мы разбудили его прошлой ночью.

– Господи, Клем. Как будто его надо еще сильнее травмировать. Ему и так досталось.

– Я забыла о нем, ясно? И не то чтобы он увидел какие-то обнаженные части тела или что-то в этом роде. – Она замолкает, задумчиво наморщив нос. – Как думаешь, он когда-нибудь раньше видел обнаженную женщину?

Взволнованная, я поворачиваюсь спиной к сестре и притворяюсь, что занята на кухне.

– Не знаю, сестренка. Я об этом не думала.

Вранье. Я не раз об этом думала.

– Кстати, что с тобой случилось? – спрашивает она, меняя тему. – Похоже, вы с Куртом подрались с грязевым монстром, и вам надрали задницы.

Я опускаю взгляд на свою заляпанную землей футболку с Куртом Кобейном[15] и пожимаю плечами.

– В саду копалась.

– Вот это ты хозяюшка.

– Только не проси меня готовить.

Следующие полчаса мы болтаем, потягиваем апельсиновый сок и полностью уничтожаем коробку пончиков.

Клем вздыхает, поднимаясь со стула, берет свою сумочку со стола и направляется к двери.

– Ну, мне нужно забрать Поппи от ее невыносимого отца. Надеюсь, он заметит мою прическу под названием «меня только что трахнули», – и после этого бормочет про себя: – Ублюдок.

– Не переживай. От тебя исходит сексуальная энергетика.

Мы толкаем друг друга локтями, и я провожаю ее. Затем поднимаюсь в свой кабинет, чтобы проверить электронную почту. Алексис как верный спутник следует за мной.

День сменяется сумерками, и я успешно справляюсь со всеми делами. Ну, за исключением того, что я не приняла душ и съела целую замороженную пиццу в одиночку. Впрочем, все в порядке – осудить меня может только кошка.

В момент, когда я выбираю между книгой и вибратором, снизу доносится грохот. Я качаю головой, гадая, какой беспорядок только что подготовила для меня кошка. На прошлой неделе она опрокинула растение в горшке и оставила крошечные отпечатки лап по всему ковру в моей гостиной. Эх.

Выбрав для начала книгу, потому что после нескольких глав у меня неизбежно появится желание взяться за вибратор, я пролистываю до закладки и откидываюсь на подушки. Я улыбаюсь Алексис, которая свернулась калачиком внизу кровати.

– Скоро мне придется тебя согнать. Я буду делать вещи, не предназначенные для невинных кошачьих глаз.

Алексис вздыхает, и я хихикаю про себя.

А потом моя кровь стынет в жилах.

Я сажусь прямо, сердце выпрыгивает из своего уютного заточения.

Черт. Дерьмо. Сука.

Если Алексис на моей кровати, то внизу либо призрак, либо психопат с топором, жаждущий вытащить мои кишки и носить их как шарф.

Балл за драматизм и креативность.

Я ищу любой предмет, похожий на оружие. Что-то между моим вибратором и распятием, которое я храню под кроватью, хотя не являюсь практикующей католичкой с тех пор, как узнала, что Санты не существует. Но я храню крест просто на всякий случай. Ад намного страшнее, чем уголь в чулке[16].

Когда я выскальзываю из спальни, мои липкие пальцы сжимают распятие. Я закрываю за собой дверь, чтобы Алексис оставалась в безопасности. Затем на цыпочках спускаюсь на первый этаж своего трехэтажного дома, пытаясь вспомнить приемы, которым научилась на занятиях тхэквондо в семь лет.

– Почему ты держишь крест?

Я разворачиваюсь и почти пронзаю сердце Гейба.

– Черт, – восклицает он, хватая меня за запястье, прежде чем оно ударяется о его грудь. – Господи Иисусе. Полегче, Баффи[17].

– Какого черта, Гейб? – Моя грудь вздымается, ноги дрожат. – Ты напугал меня до чертиков.

Он вырывает распятие из моей руки, с прищуром разглядывая его.

– Буквально «Господи Иисусе». Спрошу снова: почему ты держишь крест? Ты собиралась провести еще один сеанс по воскрешению Курта Кобейна из мертвых?

– Тьфу. Будь ты проклят, – бормочу я, пытаясь привести нервы в порядок. – Что ты делаешь в моем доме?

– Не выгляди такой удивленной. Я всегда прихожу без предупреждения.

– Но не когда ограбление моего дома в самом разгаре!

Одна из его бровей недоуменно выгибается.

– О чем ты говоришь?

Забрав крест назад, я бросаю его на диван и встряхиваю руки, как будто пытаюсь избавиться от мурашек. Затем глубоко вдыхаю.

– Я услышала шум. Сначала я подумала, что моя кошка что-то опрокинула, но она была со мной в спальне. Значит, не иначе человек в маске прячется за моим фикусом, чтобы надругаться надо мной.

Мы оба бросаем взгляд на фикус и вздыхаем, так как там пусто.

– Вероятно, это просто был я, – решает Гейб. – Ты ведешь себя как параноик.

– Попробуй быть женщиной, которая живет в одиночестве после трех месяцев преследования.

Он поднимает руки вверх.

– Прости. Ты права. – Гейб неторопливо подходит к дивану и плюхается на него, закидывая руки на спинку. Его темно-зеленые глаза поднимаются на меня, когда он наклоняет голову вправо. – У нас так и не было этого «Всегда солнечно» марафона.

Пожав плечами, я осторожно подхожу к нему, все еще на взводе.

– Твой брат, буквально воскресший из мертвых, немного отвлек нас, – говорю я, садясь рядом с ним и прочищая горло. – Кроме того, ты сейчас очень занят.

Гейб стонет и поднимает три пальца, а после начинает загибать по одному, будто ведя отсчет до чего-то.

– Ну знаешь, трахаешься с моей сестрой и все такое.

– И вот оно, – заключает он, драматично указывая на меня указательным пальцем.

Улыбка сползает с лица, и я качаю головой, подтягивая колени к груди.

– Неважно. Я не возражаю. Хотя бы кто-то действует.

– Что случилось с Милтоном?

– То и случилось, что его зовут Милтон, – отвечаю я. – Кажется, родители его сильно ненавидели, раз дали такое имя.

Смех вырывается из моего друга, когда он вытягивает ноги.

– Туше.

– В любом случае, я не заинтересована в отношениях. Ты знаешь меня – я независимая неряха.

– Это все те пошлые книжки, которые ты читаешь. Твои стандарты слишком высоки.

Я усмехаюсь, тянусь к пульту и включаю «Нетфликс». Гейб прав. Может быть, я стала безразлична к реальным мужчинам. Может быть, мои желания живут между страницами книг, в которых герои с двадцатипятисантиметровыми шлангами и волшебными языками делают такое, что у их дам глаза на лоб лезут.

А все, что получаю я, – это сталкеры и парни по имени Милтон.

Ну что ж. Я совершенно не против того, чтобы жить в своем вымышленном мире и однажды умереть сумасшедшей кошатницей.

* * *

Я подскакиваю в постели, не понимая, что, черт возьми, меня только что разбудило.

Сон? Еще один странный шум?

Гейб, который вломился как псих?

Оглядывая затемненную комнату в поисках моей кошки, я ловлю ее горящие глаза у порога. Она мяукает, когда я замечаю ее. Может, она хочет пить – я совсем забыла проверить ее миску перед тем, как поднялась к себе и легла спать.

Алексис снова мурлычет, и я тру глаза, стараясь заставить себя выползти из постели и позаботиться о своей кошке. Должно быть, именно так чувствуют себя родители.

– Хорошо, хорошо, я иду. Такая нетерпеливая.

Я чувствую себя зомби, когда спускаюсь по лестнице и иду через гостиную на кухню. Лампочка над раковиной горит, – света от нее достаточно, чтобы я понимала, что делаю. Заглядывая в миски Алексис, я понимаю: воды достаточно, и у нее даже осталось немного корма с ужина. Я ругаюсь сквозь зевок и смотрю на часы. Сейчас немного за полночь.

В такие моменты я рада, что работаю дома. Моя уставшая задница завтра будет спать.

– Ты обманула меня, киса. Я никогда больше не поверю…

Я запинаюсь, обернувшись. Взгляд цепляется за мою любимую вазу на полу, каким-то образом сбитую с пристенного столика. Вода почти полностью высохла, а весенний букет россыпью лежит на плитке.

Неприятное покалывающее ощущение возвращается – это знакомый укол страха.

Я смотрю на упавшие цветы дольше необходимого, пытаясь найти логичные причины этому беспорядку. Я замираю, пытаясь все обдумать. Алексис была в моей комнате, когда я вздрогнула и проснулась, так что она ни при чем. И цветы были на своем привычном месте, когда я поднялась наверх вечером, чтобы почитать.

Это был тот самый грохот.

Это был чертов грохот, и я знаю, что Гейб признался бы, разбей он эту вазу.

Я закрываю глаза, тяжело сглатывая и пытаясь решить, что делать дальше. Думаю, мне нужно позвонить в полицию. Я чувствую себя в опасности. Я чувствую, что за мной наблюдают. Я чувствую угрозу.

Я быстро осознаю, что оставила свой мобильный телефон в кабинете, когда проверяла электронную почту, поэтому мчу на дрожащих ногах к лестнице. Сердцебиение тяжелыми ударами отдается в груди. Мой рот словно немеет от резких, прерывистых вдохов.

Когда я поднимаюсь наверх, а затем заворачиваю за небольшой угол к своему кабинету и толкаю дверь, эти вдохи полностью сходят на нет. Ноги приклеиваются к полу, тошнота подступает к горлу, а глаза округляются от шока, когда мужчина, одетый во все черное, поворачивается и встречается со мной взглядом. Он держит мой компьютер в руках, а его лицо скрыто лыжной маской. Незваный гость выглядит почти таким же удивленным, как и я.

Какого черта?

На мгновение мое тело немеет и отказывается двигаться, – как будто его удерживает невидимая сила. Неизвестный откладывает мой ноутбук и осторожно приближается ко мне. Его ладони, спрятанные в перчатки, подняты и обращены вперед в безмолвной просьбе сохранять спокойствие. Но именно тогда мои инстинкты берут верх, и я решаюсь убежать. Я резко разворачиваюсь и, чуть не спотыкаясь, бросаюсь к лестнице. Далее перепрыгиваю через две ступеньки зараз, не сводя глаз с выхода. Желанная свобода находится по другую сторону этой деревянной рамы.

Только я не добираюсь до входной двери, потому что чувствую его позади себя. Меня передергивает от ужаса, и крик срывается с моих губ прежде, чем я успеваю даже подумать о том, чтобы дотянуться до дверной ручки. Две руки крепко обхватывают меня за талию, поднимая. Одна из этих рук тянется вверх, и обтянутая кожаной перчаткой ладонь зажимает мне рот, заглушая крик. У меня получается издать только низкий приглушенный звук, когда незнакомец разворачивает меня и тащит обратно к лестнице.

Твою мать.

Этого не может быть.

Я размахиваю ногами, нанося бесполезные удары, а мои ногти впиваются в руку, зажавшую рот. Он так сильно сжимает мою челюсть, что я едва могу дышать. Когда меня несут вверх по лестнице, одной рукой я хватаюсь за перила, в попытке не дать затащить себя в спальню и жестоко изнасиловать. А это, несомненно, вот-вот произойдет.

Моя хватка на удивление сильна, наполнена адреналином. И мужчина всего на мгновение отпускает мой рот, чтобы оттащить меня от перил. Я снова кричу и ударяю ублюдка в промежность. Он с рычанием отшатывается, и я вырываюсь. Далее взбегаю по ступенькам, чтобы запереться в спальне, и одновременно придумываю план побега. Мой мобильный телефон в кабинете, но там нет замка, поэтому я не успею схватить его.

Дерьмо.

Мужчина хватает меня за лодыжку прежде, чем я достигаю верха лестницы. Я падаю лицом вперед, ударяясь подбородком о край ступеньки и впиваясь зубами в нижнюю губу. Кровь сочится из раны, наполняя мой рот медным привкусом. И тут я чувствую, что меня снова поднимают. Поэтому мне ничего не остается, кроме как резко откинуть голову назад и врезаться в его челюсть. Боль пронзает мой затылок, но меня даже не волнует вероятность того, что я получила сотрясение мозга. Ведь главное, что его хватка ослабевает.

Это карма, урод.

На этот раз мне удается убежать без препятствий. Я мчусь изо всех сил в свою спальню, уже решив, что я абсолютно готова выпрыгнуть из окна ради безопасности. Я лучше переломаю все кости в своем теле, чем буду изнасилована и замучена этим больным ублюдком.

Я врываюсь в дверь своей спальни, кровь стекает по моему подбородку и пачкает майку. Когда я поворачиваюсь, чтобы захлопнуть дверь, то вижу, что он уже здесь. Он, черт бы его побрал, уже здесь. Мужчина упирается спиной в дерево, пытаясь пробиться внутрь.

И у него это конечно получается!

– Нет! – я вскрикиваю, падая назад под тяжестью летящей на меня двери.

Мужчина одет с головы до ног в черную одежду, его лицо скрыто лыжной маской. Видны только его глаза-бусинки, – и то я с трудом могу разглядеть их в темноте. Он хватается за мои волосы, а затем, потянув за них, бросает меня на кровать так, будто я вообще ничего не вешу. Я ударяюсь о матрас, и он мгновенно садится сверху, удерживая мои запястья и прижимая коленом мои бедра к кровати.

Мужчина рычит мне в лицо:

– Ты, маленькая сучка. Тебе было просто необходимо все усложнить.

Крик разрывает мое горло, и в ответ он сильно бьет меня по лицу, оставляя огненный след на щеке.

– Кто ты, черт возьми, такой? Что тебе нужно? – шиплю я, пока слезы застилают мне глаза.

– Ответы.

Я извиваюсь под ним, мое тело выгибается, пытаясь высвободить одну из конечностей. Он наклоняется ближе к моему лицу, наши носы почти соприкасаются. Поэтому я поворачиваю голову в сторону и пытаюсь сдержать всхлип. Его голос низкий и хриплый, как будто он пытается его замаскировать. И его дыхание странно пахнет… эвкалиптом.

Незнакомец рычит мне в ухо, пока я продолжаю бороться:

– Скажи мне, что он…

Слова мужчины обрываются, и до меня доходит, что он больше не сидит на мне. На мгновение я теряюсь, прикованная к кровати ужасом и неверием. Но потом я приподнимаюсь, чтобы понять, что, черт возьми, только что произошло.

У меня перехватывает дыхание, когда я вижу перед собой Оливера Линча. Он швыряет нападавшего на пол, и, полностью обезумев, безостановочно бьет мужчину по лицу.

О. Мой. Бог.

Так как мой телефон вне досягаемости, я не придумываю ничего лучше, чем подбежать к окну, распахнуть его, а затем истошно начать звать на помощь. Достаточно крикнуть три раза, чтобы Лорна Гибсон высунула голову из своей входной двери. И тут я кричу в отчаянии:

– Позвоните в 911!

Мчась обратно к месту драки, я по пути хватаю лампу и замахиваюсь ей над двумя мужчинами. Как только нападающий начинает побеждать, я ударяю его лампой.

Только вот в ту же секунду Оливер переворачивает их обоих и оказывается сверху.

Лампа врезается в его череп.

Черт!

Оливер со стоном хватается за затылок и заваливается на бок, в то время как человек в маске вскакивает на ноги и пытается сбежать.

Он выбегает из моей спальни, как гребаный трус.

– Черт. Твою мать. Мне так жаль.

Я присаживаюсь рядом с Оливером на корточки, протягиваю руку, чтобы коснуться его раны на голове.

Я оказываюсь застигнута врасплох, когда Оливер подпрыгивает, хватает меня и прижимает к земле за запястья. Он нависает надо мной, держа меня. Несмотря на темноту, я вижу, как его лицо выражает сперва слепую ярость, а затем шок и ужас. Через мгновение до него доходит, что злодей – не я. Он ослабляет хватку на моих руках. Его глаза пробегают по моему лицу, убеждаясь, что это действительно я.

Оливер встает не сразу. Нахмурившись от обуревающих его чувств, он продолжает нависать надо мной. Наши груди и пах прижимаются друг к другу с каждым тяжелым, прерывистым вдохом. Наши взгляды слились, а тела дрожат от эмоций, вырывающихся наружу.

Полицейские сирены рушат момент. И Оливер трясет головой, отпуская меня так быстро, будто мои руки уподобились пламени. Он вскакивает, как ошпаренный, а после приземляется рядом со мной и отползает назад, пока между нами не остается значительное расстояние. Я сажусь, все еще тяжело дыша, все еще представляя собой клубок из боли, страха и замешательства.

На меня только что напали. Меня могли изнасиловать. Я вся в запекшейся крови и уже чувствую, как на моей челюсти расплывается синяк.

И Оливер Линч спас меня. Мужчина, неспособный даже прикоснуться к другому человеку, защитил меня от нападавшего, не раздумывая ни секунды.

– Ты спас мне жизнь.

Мои слова – хриплый шепот, потому как мой голос сорвался от криков.

Мы сидим друг напротив друга на полу в моей спальне, сталкиваясь взглядами сквозь покров темноты и слушая, как приближаются сирены.

Оливер отвечает так тихо, что я почти не слышу его.

– Я всегда спасаю тебя.

Глава 7

Оливер

Я все еще слышу ее крик, когда прижимаю кубики льда к разбитым костяшкам пальцев.

Последние несколько дней были вихрем из сирен, правоохранительных органов, допросов, заявлений и потока благодарности за мой героизм.

Все как в тумане. Дни, часы, минуты слились воедино.

Только ее крик выбивается из всего.

По словам Гейба, последние несколько ночей Сидни провела со своей сестрой. Поэтому ее дом стоит темный и пустой, наполненный ужасами, произошедшими три ночи назад. Я все еще вижу, как она смотрит на меня, прерывисто дыша, ее глаза широко распахнуты, волосы в беспорядке, нижняя губа треснула и из нее сочится кровь. Возможно, я и спас ее, но этого было недостаточно.

В моих собственных историях я быстрее. Сильнее. Храбрее. Она никогда не смотрит на меня с кровавыми слезами, струящимися по ее щекам, испуганная и дрожащая, навсегда заклейменная уродливым пятном.

Мне кажется, что я потерпел неудачу.

Голос Гейба врывается в мои мрачные размышления, когда он шаркающей походкой идет на кухню, взъерошивая свои волосы пятерней.

– Как заживает твоя рука? – спрашивает он, открывает холодильник, смотрит внутрь целых тридцать секунд, затем закрывает дверцу.

– Хорошо.

– Здорово. Продолжай морозить пальцы.

Он снова открывает дверцу, осматривая содержимое, как будто там что-то могло волшебным образом появиться. Гейб разочарованно вздыхает и снова закрывает холодильник.

– Давай завтракать?

Я хмурюсь, озадаченный просьбой. Гейб обычно ест хлопья на завтрак, поэтому я открываю верхний шкаф и беру коробку с полки.

На его лице появляется подобное моему замешательство, когда я передаю ему «Лаки Чармс». Затем его рот растягивается в улыбке.

– Черт, прости. Я имел в виду, не хочешь ли ты пойти куда-нибудь поесть? Ну, знаешь, в ресторан?

О. Я выбрасываю тающие кубики льда в мусорное ведро и засовываю руки в карманы своих синих джинсов. Гейб заказал мне новую одежду с самой Амазонки[18], и она удивительно хорошо подошла. И прибыла гораздо быстрее, чем можно было ожидать при таком большом расстоянии.

Обдумав его предложение, я прочищаю горло.

– Не знаю. Это кажется… трудным.

До этого мне приходилось покидать этот дом только для того, чтобы дать показания полицейским, подробно описав покушение на Сидни и нападавшего. Он был безликим, совсем как злодей в моих собственных комиксах. Весь процесс был мучительным и некомфортным, так что я предпочитаю оставаться внутри дома и держаться особняком.

– Давай же, будет здорово, – убеждает мой брат. – Тебе нужно познакомиться с реальным миром – таким, который не связан с полицейскими участками.

– Полагаю, у меня нет выбора, да?

– Если ты хочешь познать жизнь, то да. Всем необходимо выходить из зоны комфорта, чтобы расти и учиться.

Я ловлю себя на том, что киваю, несмотря на сомнения. После многих лет скорби по миру, который, как я думал, был уничтожен, я должен радоваться тому факту, что все иначе.

– Хорошо.

Гейб хлопает в ладоши.

– Потрясающе. Дай мне время очень быстро переодеться, а потом мы отправимся в путь.

Двадцать минут спустя мы сидим друг напротив друга в красной кабинке с пластиковыми меню на столе. Пахнет яичницей с беконом. Брэдфорд иногда приносил мне горячие тарелки со свежей едой, и одним из моих любимых блюд была яичница с беконом. Я всегда был рад, когда получалось насладиться чем-то, кроме спагетти в банке или холодных супов.

Я чувствую на себе взгляд Гейба, когда просматриваю меню. Здесь такой большой выбор. Мой взгляд скользит вверх к брату, который смотрит на меня, скрестив руки на груди.

– Ты хотел что-то сказать? – интересуюсь я.

– Нет, я просто… Я не думал, что ты умеешь читать.

Я поджимаю губы и снова опускаю глаза.

– Я умею читать. И писать. И рисовать.

– А петь?

– Не очень хорошо.

Я не пытался шутить, но Гейб смеется, откидываясь на спинку стула с довольной ухмылкой.

– Ты просто что-то с чем-то, Оливер. Я даже представить не могу, что с тобой случилось…

Я стараюсь не возвращаться в тот подвал. Постепенно воспоминания о предыдущем жилье все меньше и меньше успокаивают меня.

– Было довольно одиноко, – вот и все, что я рассказываю ему.

Гейб не давит на меня, требуя больше информации, и я благодарен за это. Вместо этого он ковыряет облупившийся пластик меню, переводя взгляд то на меня, то на предоставленные блюда. Он нарушает молчание несколько мгновений спустя.

– Знаешь, мы искали тебя. Мы все были уверены, что ты рано или поздно вернешься. Твоя мама особенно, она… – он замолкает, эмоции захлестывают. – Она была не в себе в течение многих лет. Но она никогда не теряла надежды, что однажды тебя найдут. Мне больно оттого, что она так и не смогла увидеть тебя.

Тяжесть этих слов окутывает наш стол, клубится между нами, сдавливая мою грудь. Мне уже рассказали, что мою мать звали Шарлин Линч и что она скончалась десять лет назад от рака легких. Мой биологический отец умер, когда мне было всего семь месяцев, а мой отчим, Трэвис, живет недалеко с границей Висконсина.

Я понимаю, что должен скучать по своей матери, но трудно почувствовать искреннюю скорбь к кому-то, кого я едва могу вспомнить. Иногда у меня возникают туманные образы женщины с медными волосами и светло-карими глазами. В этих воспоминаниях она читает мне сказку или гоняется за бабочками вместе со мной. Она всегда улыбается. Всегда счастлива. Воспоминания наполняют меня теплом, но, кажется, я никогда не могу полностью прочувствовать их.

– Я не очень хорошо ее помню, – признаюсь я, и мой голос срывается на последнем слове, пока руки сжимают тканевую салфетку на коленях. – Все так смешалось. Мои воспоминания кажутся искаженными. Отравленными в каком-то смысле.

– Тебе промывали мозги двадцать два года, чувак. Это можно понять.

Я киваю, несмотря на волну тревоги, захлестнувшую меня. На моем лбу выступает испарина, когда я оглядываю переполненный ресторан. Я наблюдаю за большими группами людей, перемещающимися вокруг, разговаривающими громко и пронзительно, будто они соревнуются со звоном тарелок и бьющегося стекла. От происходящего кружится голова.

Мое внимание привлекает маленькая девочка с выгоревшими на солнце косичками. Она неуклюже бегает вокруг стола кругами, держа в руках плюшевого мишку. Быстрая вспышка пронзает мой разум, что-то яркое и почти болезненное.

«У меня есть секрет, но я боюсь тебе его рассказать».

«Ты можешь рассказать моему плюшевому мишке. Она очень хорошо умеет хранить секреты».

Я сжимаю голову руками, заставляя Гейба наклониться вперед и дотронуться до моей руки.

– Чувак, ты в порядке? Что случилось?

Прикосновение побуждает меня выпрямиться, и я высвобождаю руку. Я пытаюсь избавиться от неожиданно накатившей волны похороненного в памяти воспоминания. Я хочу уцепиться за сами образы, но они снова исчезают в моем подсознании и распадаются вместе со многими другими утраченными эпизодами. Заставив себя сохранять спокойствие, я стискиваю зубы и впиваюсь пальцами в бедра.

– Мне просто стало не очень хорошо из-за окружающей обстановки. Я не привык к такому количеству людей.

– Черт, прости. Я поторопился, – Гейб выглядит виноватым, несчастным. – Хочешь вернуться домой?

Я не сразу понимаю, что он имеет в виду дом на Брайрвуд-лейн, а не мою нору.

Дом. Теперь это мой дом.

Быстрым покачиванием головы я отклоняю его предложение.

– Я бы хотел съесть яичницу с беконом.

* * *

Мы въезжаем на подъездную дорожку и обнаруживаем Сидни, сидящую на крыльце Гейба.

Моем крыльце.

Шквал неоднозначных чувств охватывает меня, и мое сердце, кажется, начинает биться немного быстрее, а кожа становится разгоряченной и зудящей. Колени Сидни подтянуты к подбородку, руки обнимают ноги, и она раскачивается вперед и назад, как будто в ритме какой-то мелодии.

Когда мы выходим из машины, она поднимается на ноги, проводя руками по штанам. Она посылает нам улыбку, которая в этот раз не освещает ее лица.

– Сидни… Черт, я ужасно беспокоился о тебе.

Гейб мчится к ней так, будто не может ждать ни секунды. Я тоже это чувствую, но внешне остаюсь спокойным. Я плетусь за ним, почесывая затылок и отводя глаза.

Ее голос заставляет меня снова поднять глаза.

– Я в порядке. Все еще немного потрясена, но я это переживу. Копы обыскали мой дом этим утром, но мне было немного страшно заходить внутрь одной. Поэтому я запустила туда кошку и ждала здесь… – Сидни обхватывает себя руками, как будто от этой мысли по ее телу пробегает холодок. Она пристально смотрит на меня, в ее чертах запечатлено что-то мягкое и доброе. – Привет, Оливер.

Это просто приветствие, но оно звучит словно нечто большее. Я сглатываю.

– Привет.

Мы не разрываем взгляды несколько ярких секунд, прежде чем Гейб делает шаг вперед и приподнимает Сидни, стискивая ее в объятии, пока она не начинает визжать. Это игривый, легкий и жизнерадостный звук. И мне интересно, каково это – чувствовать себя настолько невесомым и беззаботным, хотя бы на мгновение.

Укол зависти пронзает меня насквозь. Я не знаком с этим чувством, поэтому отмахиваюсь от него.

Когда я подхожу ближе, то замечаю фиолетовый синяк на левой щеке Сидни, а также заживающую ранку на ее нижней губе. Я снова злюсь на себя.

Сидни шепчет что-то на ухо Гейбу, и он кивает, отступая и позволяя ей подойти ко мне. Ее руки сцеплены перед собой, и она выглядит такой же нервной, как и я. Девушка прикусывает губу, прежде чем озвучить свою просьбу:

– Ты не против зайти внутрь вместе со мной?

Я перевожу взгляд с Сидни на моего брата, думая, что он гораздо лучше подходит для этой задачи. Но Гейб вздергивает подбородок в молчаливом одобрении, поэтому я возвращаю внимание к Сидни и неохотно соглашаюсь:

– Хорошо.

Кажется, она хочет дотронуться до моей руки, но останавливает себя. Благодарен я или разочарован – мне не понять.

Вместо этого она засовывает руки в задние карманы и указывает головой на свой дом, приглашая следовать за ней. Мы молча идем по ее двору, бок о бок, пока до меня доносится ее приятный аромат. Я не могу точно описать запах, но мне он напоминает весну… Благоухающие цветы, которыми я дышу, когда сижу на улице и наблюдаю за птицами.

Сидни смотрит на меня из-под длинных ресниц, – сегодня на ней нет очков. Синяк тянется вверх по одной стороне ее лица, почти достигая виска. Она заправляет прядь волос за ухо, открывая три сережки в виде серебряных колечек.

– Я, эм, хотела поблагодарить тебя за то, что ты сделал той ночью. Не могу представить, что бы случилось, если бы ты не… – она смотрит вниз на свои мельтешащие ноги, когда мы приближаемся к входной двери. – Это было очень храбро.

– И все же ты была ранена. Мне жаль, что я не был быстрее.

Мое признание заставляет ее вскинуть голову и устремить на меня острый и упрямый взгляд. Тем временем ее рука замирает на полпути к дверной ручке.

– Ты спас мне жизнь, Оливер. Я предпочитаю разбитую губу похоронам.

Не зная, как на это реагировать, я сохраняю молчание, пока мы, наконец, входим в ее дом. Кошка приветствует нас в коридоре, восторженно мяукая.

– Это Алексис. Я впустила ее внутрь, когда сестра высадила меня, но у Алексис нет понятия о времени, – смеется Сидни, подхватывая кошку на руки и поглаживая ее ржаво-оранжевую шерстку.

Хотел бы я сказать про себя то же самое.

Время – это все, что я знал. И оно было моим злейшим врагом.

– Хочешь погладить ее?

– Ох… – Я неуверенно облизываю губы и подхожу ближе к животному, заинтригованный этим энергичным созданием. – Хочу, если она не против.

Сидни улыбается, и на этот раз ее улыбка яркая и знакомая, что заставляет мое сердце подпрыгнуть.

– Конечно. Ей нравятся люди. Прошло уже десять лет, как я взяла ее совсем крошечным котенком.

Мои пальцы проходятся по ее мягкой, шелковистой шерсти. И я чувствую, как вибрации от ее мурлыканья согревают мою кожу. Это успокаивает. Не успеваю я опомниться, как кошка пытается перебраться из объятий Сидни в мои, пронзая когтями мою рубашку.

– Черт, извини. – Сидни продолжает улыбаться, вытаскивая маленькие лапки из ткани. – Как я и сказала, она любит людей.

Я замираю в странной позе, когда девушка, тихо усмехнувшись, передает кошку мне, и та устраивается поудобнее в моих объятиях. Сейчас Сидни находится всего в нескольких дюймах от меня, и я даже чувствую, как ее рука украдкой касается моей. Из-за этой близости по моему телу начинают танцевать мурашки. Меня окутывает странное, но захватывающее чувство.

Наши взгляды встречаются и не разрываются. И тут Сидни говорит:

– Ты ей действительно нравишься.

Мои губы против воли растягиваются в небольшой улыбке.

Я кому-то нравлюсь.

Сидни резко выдыхает, сияние ее синих глаз становится заметнее и ярче от удивления.

– Кажется, я не видела, чтобы ты делал это раньше, – тихо бормочет она, все еще находясь невероятно близко.

Я прочищаю горло.

– Ты права. Я впервые держу кошку на руках.

Она моргает, а затем раздается громкий смех.

– Не это. Я имела в виду… улыбку. По-моему, я еще ни разу не видела, чтобы ты улыбался. Ни разу с тех пор, как мы были детьми.

Полагаю, она права. Я не могу вспомнить, когда в последний раз улыбался. Возможно, это было, когда я читал «Над пропастью во ржи»[19].

Сидни в конце концов отходит. Тот же самый необычный взгляд окутывает меня голубым туманом.

– Я сбегаю в ванную. Если ты услышишь мой крик, это либо убийца, либо паук. И то, и другое потребует принять незамедлительные меры. – Она подмигивает мне, показывая, что шутит. – И я обещаю, что буду держаться подальше от ламп.

От последних слов мой затылок начал пульсировать.

Сидни оставляет меня наедине с Алексис, и я не уверен, что делать дальше. Я стою там, как статуя, несколько мгновений, прежде чем мои руки начинают уставать. Тогда я осторожно опускаю кошку на пол. Она немедленно обвивается вокруг моих лодыжек, мурлыча и привлекая внимание.

– Алексис, ты обаятельное животное, – говорю я, поглаживая кошку между ушами.

Я вздрагиваю, когда слышу голос с кухни, и мои волосы встают дыбом. Я иду на странный женский голос и обдумываю, может ли сестра Сидни все еще быть тут.

Кошка следует за мной, теперь теребя мои шнурки, как будто это одна из ее игрушек.

– Алексис, осторожнее. Я не хочу наступить на тебя.

Женщина отвечает мне, на этот раз громче. И тут я замечаю на столешнице черный цилиндр, который загорается в ответ на мой голос.

– Хм-м. Я этого не знаю.

Странный и напрягающий.

Сидни появляется позади меня, заставляя вздрогнуть.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Я, сощурившись, смотрю на странное устройство, прежде чем переключить внимание на Сидни.

– Каждый раз, когда я обращаюсь к твоей кошке, женщина в динамике разговаривает со мной.

Ее ответ – смех.

Громкий, жизнерадостный, зарождающийся в животе смех.

Она бросает взгляд на громкоговоритель, отдавая ему новый приказ:

– Алекса, включи музыку девяностых.

«Алекса» повинуется, и музыка наполняет воздух.

– Это одно из самых крутых современных устройств, – заявляет Сидни, ее ухмылка не исчезает, пока я обдумываю ее слова. – Тебе нравится музыка?

– Я к ней не привык. Возможно… – Мое сердце ускоряется от неожиданной просьбы, которая вертится у меня на кончике языка. – Возможно, ты сможешь познакомить меня со своей любимой музыкой.

Глаза Сидни расширяются, непослушная прядь волос спадает вперед и щекочет ее висок. Она зачесывает ее назад, сглатывая и нетерпеливо кивая.

– С удовольствием.

Я чувствую, как мои стены трескаются, броня рушится, напряжение рассеивается.

И я не уверен, в чем дело: в приятной мелодии, льющейся из динамика; в кошке, которая устроилась на моих ботинках и согревает пальцы ног; или в выражении лица Сидни в этот момент.

Я знаю только, что обязательно запомню этот образ.

Глава 8

Сидни

– Ты будешь моим другом, Оливер Линч?

Я подхожу к соседскому мальчику, который сидит на ступеньках своего крыльца и запихивает печенье в рот. Крошки осыпаются на его колени, когда он смотрит на меня. Его светло-каштановые волосы прилипли ко лбу из-за летнего солнца.

Он прищуривается с набитым печеньем ртом.

– У девочек вши.

– А вот и нет. – Я скрещиваю руки поверх джинсового комбинезона, надеясь, что он поделится со мной печеньем. Оно выглядит очень аппетитно.

– А вот и да. Мне Энтони рассказал.

– Энтони – большой толстый лжец. Может, это у него вши.

Оливер пожимает плечами.

– Может быть.

Я решаю присесть рядом с ним на бетонное крыльцо и радуюсь, что он не велит мне убираться восвояси. Я действительно хочу это печенье – оно пахнет как мамина овсянка.

– Их испекла твоя мама?

– Да.

– Можно мне одно?

Оливер рассматривает меня, обдумывая ответ.

– Только если поклянешься, что у тебя нет вшей.

– Клянусь, – говорю я ему. – Честное-пречестное. У меня их не было с прошлого Рождества.

Кажется, мой ответ его устраивает. Он берет тарелку и поднимает вверх.

– Оно овсяное. Мое любимое.

Есть!

– Я люблю овсянку! – Я вытираю испачканную мелом руку о комбинезон, поскольку потратила последние несколько минут на то, чтобы написать свое имя на подъездной дорожке, а затем беру угощение. Не теряя времени даром, я почти проглатываю печенье. – Очень вкусно.

– Сколько тебе лет? – спрашивает Оливер, стряхивая крошку со своего колена.

– Пять.

– Мне шесть.

– Круто, – улыбаюсь я.

Мы сидим в тишине, бок о бок, плечом к плечу, наблюдая, как мимо проезжают дети на своих велосипедах. В этот теплый июньский день мама наконец-то разрешила мне пойти к соседям одной.

– Как думаешь, мы можем стать друзьями?

Ответ не занимает у него много времени. Оливер отбрасывает назад свои рыжевато-каштановые волосы, которые почти закрывают ему глаза.

– Думаю, что можем. Ты не такая надоедливая, как мой младший брат.

Сквозь сетчатую дверь доносится пронзительный детский крик, и мы со смехом смотрим друг на друга.

– У меня есть старшая сестра. Она тоже раздражает.

– Как ты думаешь, у них есть вши? – интересуется Оливер, и на его лице появляется глупая ухмылка.

– Определенно.

Мы снова хихикаем, и Оливер поднимает с земли палку и начинает проводить ей по трещинам в цементе.

– Хочешь пойти на задний двор и попрыгать на моем батуте?

– Конечно! – восклицаю я, практически спрыгивая с крыльца от восторга. – Идем.

Мы оббегаем дом, проходим через ворота и забираемся на батут, смеясь и запыхавшись. Мы прыгаем часами, пока день не сменяется сумерками и летнее солнце не заходит за кучевые облака. На исходе дня мы любуемся усыпанным звездами небом. Наши плечи прижаты друг к другу, вокруг жужжат светлячки, пока мы делимся историями и шуточками «тук-тук».

У меня такое чувство, что Оливер Линч станет моим новым лучшим другом.

* * *

Клементина и Поппи помогают мне испечь овсяное печенье для Оливера в качестве «спасибо, что на днях помог отбиться от этого психопата» подарка. Понятия не имею, что теперь ему нравится, но это было лучше, чем корзина с фруктами. Никому не нравятся корзины с фруктами.

Кроме того, мама Оливера пекла лучшее овсяное печенье. Он любил его. Я надеюсь, что вкус поможет пробудить воспоминания из его детства.

Хотя я горжусь выбором подарка, сюжетный поворот заключается в том, что я не могу испечь печенье, которое понравилось бы даже моей кошке, хотя она вообще ест мышей.

Вот почему у меня есть запасной план.

– Тетя Сид, посмотри на меня!

Я бросаю взгляд на Поппи, которая с широкой улыбкой поднимает свои перепачканные мукой руки. Моя пятилетняя племянница исполняет что-то вроде джиги, кружась по кругу и корча глупое лицо. Ее светлый хвостик крутится вместе с ней.

– Ты выглядишь так, словно готовишь довольно вкусное печенье, – говорю я, упираясь кулаком в талию и любуясь ее работой.

Таймер сигнализирует о том, что первая порция печенья готова. Мне не терпится увидеть свои шедевры, поэтому я подбегаю к духовке и резко открываю дверцу. На лбу залегает хмурая складка.

– Какого черта? Почему они совершенно плоские?

Клем подходит ко мне и разглядывает противень с неудавшимся печеньем, пока я достаю его из духовки прихватками. Она моргает.

– Ты не забыла про яйца?

Я с насмешкой смотрю на нее.

– Конечно, я… забыла про яйца. Боже! Что со мной не так?

– Они довольно милые, как маленькие плоские блинчики.

– Они не милые! Нет ничего милого в том, чтобы в двадцать девять лет не уметь нормально готовить. Вот именно поэтому я и одинока.

– Это нелепо, – возражает Клем, качая головой. – Ты одинока, потому что твои стандарты выше, чем Чувак[20].

– Не используй мой любимый фильм против меня в этой травмирующей ситуации.

– Иисус трахнет и высушит! – бездумно кричит Поппи с кухонного островка, скатывая маленькие шарики из теста между ладонями.

Мы с Клем обе замолкаем. Пока я очень, очень сильно пытаюсь стать невидимой, сестра медленно поворачивается ко мне с покрасневшими щеками и самым убийственным взглядом из всех убийственных взглядов.

Дерьмо.

– Я так сильно ненавижу тебя прямо сейчас.

– Прости, – шепчу я, пока мои глаза метаются к Поппи, невинно подпрыгивающей на своем табурете. – Я не думала, что она тоже смотрела.

– Она как губка. И попугай, по-видимому. – Клем скрещивает руки на груди, разочарованно выдыхая. – Отлично. Теперь моей няней осталась только Реджина.

Я со вздохом собираю пергаментную бумагу с печеньем без яиц и выбрасываю их в мусорное ведро.

– Немного драматично, сестренка. И я уверена, что на свете есть множество квалифицированных нянь.

– Их нет.

– Но…

– Нет, – повторяет она, последние крупицы веселья исчезли. – Есть только ты и Реджина. Вот и все.

Господи. Клементина всегда внимательно выбирала, с кем оставить Поппи, но я никогда не видела ее такой придирчивой.

– Ладно. Неважно. Извини за ситуацию с Лебовски.

Мы заканчиваем день за приготовлением печенья с гораздо меньшим удовольствием. И вторая порция получается на удивление вкусной. Яйца, несомненно, имеют значение.

Обняв сестру и племянницу на прощание, я запрыгиваю в душ, чтобы смыть муку с волос, а затем собираю корзинку с домашним печеньем для Оливера.

Когда я стучусь в соседний дом, выглядя как Бетти Крокер[21], которой я точно не являюсь, Гейб открывает дверь в своих брюках цвета хаки и рабочем поло. Он работает менеджером проектов в строительной компании, и это его первая неделя в офисе после работы из дома с тех пор, как вернулся Оливер.

– Йоу. Ты выглядишь по-щегольски восхитительно.

– Я выгляжу как разнорабочий. Только что вернулся домой. А ты… – Гейб поднимает бровь, окидывая меня беглым взглядом. – Ты выглядишь так, словно собралась к бабушке с печеньем, которое купила в «Таргет».

Я хлопаю его по плечу, протискиваясь через вход.

– Да будет тебе известно, я сама его приготовила.

– Чушь собачья.

– Спроси Клем.

– Так, значит, его приготовила Клем.

Мои глаза сощуриваются, пока я снимаю кроссовки, а затем обращаются к главной гостиной.

– Где Оливер?

Гейб сцепляет пальцы за головой.

– В своей комнате. Я поздоровался с ним, когда пришел домой с работы. Он рисует или что-то в этом роде. – Мы оба поднимаемся по ступенькам на второй этаж, и Гейб останавливается наверху лестницы. – Он на самом деле чертовски хорош. Ты уже видела его поделки?

– Вроде того. Он рисовал на стенах, пока я не отдала ему свой блокнот. Он сказал, что это был комикс.

– Это сводит с ума. У него настоящий талант.

Кивнув, я бросаю взгляд в конец коридора, мои колени подрагивают от волнения.

– Как думаешь, он не будет возражать, если я зайду? Я знаю, что он ценит личное пространство.

Последнее, чего я хочу, – это беспокоить его или вторгаться в его частную жизнь. Мне показалось, что вчера мы добились прогресса, когда он пришел ко мне домой и помог проверить комнаты, шкафы и даже пространство под моей кроватью. Я не могу перестать думать о его улыбке или о том, каким милым он был с Алексис.

Я жажду большего.

Гейб пожимает плечами, почесывая затылок у линии роста волос.

– Его трудно понять. Хотя попробовать стоит. – Прежде чем я успеваю ускользнуть, Гейб окликает меня: – Эй… ты в порядке?

Моя свободная рука инстинктивно тянется к губе, навязчивые воспоминания захлестывают меня, как ужасный сон. Мурашки покалывают кожу, когда я вспоминаю резкий, хриплый голос незнакомца. Его голос звучал желчно. Зло. Я все еще чувствую, как его крепкое тело прижимает меня к матрасу. Я была игрушкой, с которой он мог поиграть.

Наглость, чертова наглость избивать и унижать меня в моем собственном доме, под защитой четырех стен, в которых я никогда больше не смогу чувствовать себя спокойно.

Гейб смотрит на меня своим покровительственным зеленоглазым взглядом, окутывая братской заботой. Выдавив улыбку, я качаю головой.

– Я в порядке. Нужно нечто большее, чем свирепый сверхсильный псих в маске, желающий меня убить.

Он подмигивает мне и улыбается, протягивая кулак.

– Лгунья.

Мы стукаемся кулаками, и я направляюсь по коридору в спальню Оливера, корзинка с печеньем болтается у меня на запястье. Я осторожно стучу, затем, приоткрыв дверь, заглядываю внутрь и нахожу его глубоко сосредоточенным за деревянным столом, который Гейб, должно быть, принес из комнаты для гостей.

Оливер поднимает на меня взгляд, легкое замешательство искривляет его лоб, ведь он не ожидал, что его прервут. Но затем он встает, и черты его лица расплываются в чем-то, напоминающем облегчение.

– Сидни, – приветствует он. Его глаза следят за тем, как я неуверенно вхожу в его комнату.

Я приглаживаю волосы пальцами, улыбаясь. Мое собственное облегчение вторит его. Он выглядит искренне счастливым при виде меня, и это заставляет мое и без того ослабленное сердце трепетать.

– Привет. Надеюсь, я тебя не побеспокоила… Я просто хотела занести это.

Держа корзинку с печеньем, я слежу за выражением его лица. Вокруг меня витает аромат теплых, приятных воспоминаний.

Оливер подходит ближе, его взгляд останавливается на печенье.

– Ты сделала его для меня? Почему?

– Потому что ты спас мою жизнь как чертовски крутой парень. Герои заслуживают печенье. – Я поднимаю корзинку повыше. – Попробуй.

Он берет печенье, его глаза сверкают, на губах появляется намек на улыбку. Оливер откусывает кусочек, его ухмылка становится шире.

Получилось.

– Не так уж плохо, а? Я справилась всего за две попытки и с минимальным количеством слез. – Поигрывая бровями, я тянусь за своим собственным кулинарным творением и ставлю корзинку на стол. – Твоя мама дала мне этот рецепт. Овсяное печенье было твоим любимым.

Радость Оливера слегка затихает, и он перестает жевать. Его взгляд опускается в пол.

– Я этого не помню.

– Все в порядке, – уверяю я его, откусывая часть десерта. Знакомая боль сжимает мое сердце. – Может быть, когда-нибудь ты это вспомнишь. Мне просто придется испечь тебе побольше печенья, чтобы освежить память.

– Я был бы рад. Оно очень даже ничего.

Наши взгляды встречаются, мы оба сдерживаем зачарованные улыбки.

Черт, я бы испекла все возможные виды печенья, если бы это означало, что я снова увижу это выражение на его лице. Я бы стала королевой печенья.

– Мне нравится, когда ты это делаешь, – тихо бормочу я, указывая на его рот.

– Потребляю пищу?

Боже милостивый. Я не могу решить, его недалекость забавна или очаровательна. Я отвечаю смешком.

– Когда улыбаешься.

– О. – Оливер понимающе кивает, затем проглатывает остатки пищи. – Мне тоже нравится твоя улыбка. Она заставляет меня улыбаться еще больше.

Очаровательна. Стопроцентно очаровательна.

Клянусь богом, я почти краснею, когда снимаю кардиган и замечаю, как взгляд Оливера скользит по мне, останавливаясь на моей майке и узких джинсах. Он, наверное, шокирован тем, что я ношу что-то кроме футболки и черных легинсов. Вешая свой кардиган на его рабочий стул, я отбрасываю волосы набок и наблюдаю, как его глаза медленно возвращается к моему лицу. Они выглядят более темными, взволнованными, горящими живым любопытством.

Кажется, ему нравится то, что он видит.

От этой мысли у меня перехватывает дыхание, поэтому я высовываю язык, чтобы облизать губы. Надо сменить тему, становится жарковато.

– Итак, что ты рисовал? Можно мне посмотреть?

Оливер моргает, на мгновение заколебавшись, затем подходит к своему столу для рисования и тянется за блокнотом. В его движениях заметно сомнение, след застенчивости и, может быть, даже смущение. Я могу только представить, насколько этот комикс важен для него – он назвал его другом.

Моя поза смягчается, когда я приближаюсь к нему.

– Я пойму, если ты еще не готов поделиться ими. Уверена, что они очень важны для тебя.

– Да, но это не… – Оливер делает паузу, его глаза пробегают по бумаге, затем возвращаются ко мне. – Ты можешь счесть их несерьезными. Детскими.

Мы стоим там лицом друг к другу, и я поражена тем, что ему небезразлично мое мнение. Он беспокоится, что я плохо отзовусь о его работе. И почему-то это трогает мое сердце.

– Оливер… Я уже видела, насколько ты талантлив. Это невероятно.

В Оливере Линче нет ничего несерьезного. Хотя в нем действительно есть искренняя невинность, он совсем не похож на ребенка. Оливер – настоящий мужчина, от мышц, выглядывающих из-под его укороченных рукавов, и жесткой щетины вдоль линии подбородка до низкого, хрипловатого голоса и блестящего ума.

Мой ответ, кажется, ему нравится. Оливер протягивает мне блокнот для рисования, а затем терпеливо ждет мой отзыв.

Ну, черт возьми.

Не уверена, употребляла ли я когда-нибудь раньше слово «сенсационный», но это первое, что приходит на ум. Я перелистываю наброски подушечками пальцев, – его история наполняется жизнью, персонажи почти трехмерны. У меня перехватывает дыхание.

– Вау…

Просматривая рисунки, я сосредотачиваюсь на оранжевом полосатом коте с развевающейся накидкой, который бежит рядом с молодым человеком.

Оливер прочищает горло, чтобы объяснить.

– Это Алексис, мой новый напарник. Я работаю над тем, чтобы представить ее персонажа в этой сцене.

Его слова заставляют меня поднять глаза, которые теперь блестят от несдерживаемых чувств.

– Вау.

Отлично. Теперь я не могу связать двух слов.

– Это глупо, – возражает Оливер, растирая ладонью свою шею и возя носком по ковру.

– Это невероятно. Рисунок очень на нее похож. – Я заставляю свой взгляд вернуться к комиксу. Я просматриваю фреймы, заполненные различными яркими сценами, и останавливаюсь на маленькой девочке с золотыми косичками. К груди она прижимает потрепанного плюшевого мишку, а над ней нависает безликая фигура. – Кто это?

Щеки Оливера розовеют, пока он нервно ерзает передо мной.

– Королева Лотоса, – отвечает он, – и Безликий. Он злодей из комиксов.

Королева Лотоса.

Сердце замирает, внутри все заволакивает туманом и теплом. Я спрашиваю:

– Это… я?

Он кивает.

– Да… Полагаю, что ты.

– Вау.

Ладно, мне действительно нужен словарь.

Оливер, выглядящий измотанным, забирает блокнот из моих рук и кладет его обратно на стол.

– Комикс еще не закончен. Надеюсь, он станет лучше.

Когда я наблюдаю за этим человеком, мои губы сжимаются от сдерживаемых эмоций. Я пытаюсь осознать тот факт, что не покидала его мысли в течение всех тех лет, пока он был заперт, потерян и напуган. Точно так же, как он никогда не покидал мои. Мы были связаны. Он превратил меня во что-то осязаемое, прекрасное и реальное.

Он вернул меня к жизни единственным известным ему способом.

– Я расстроил тебя.

Голос Оливера прорывается сквозь марево, и я понимаю, что слезы текут по моим щекам, капая с подбородка. Я смахиваю их, шмыгая носом.

– Нет… нет, прости. Я не расстроена.

– Ты плачешь, – замечает он, хмурясь.

– Я счастлива. Поражена. – Моя мокрая улыбка призвана его в этом убедить. – Люди плачут не только тогда, когда им грустно.

– Правда?

Я киваю.

– Эмоции – забавная штука. – Прикусив губу, я с любопытством склоняю голову набок, наблюдая за тем, как он рассматривает меня. – Так… почему я все еще ребенок в твоих комиксах?

Подумав мгновение, Оливер разворачивается и идет к кровати, присаживаясь на край матраса. Задумчивость затуманивает его бронзовый взгляд, пока он изучает меня с другого конца спальни.

– Я вырос, но ты оставалась прежней. Я не мог представить тебя какой-то другой.

Моя улыбка становится еще шире, когда я медленно подхожу к нему.

– В этом есть смысл. – Я бросаю взгляд на пустое место рядом с ним и спрашиваю: – Можно мне присесть?

– Да.

Наши бедра соприкасаются, когда я устраиваюсь слева от него, и на этот раз он не отстраняется ни на миллиметр.

– Почему «лотос»? Почему ты выбрал такое имя?

Вопрос на миллион долларов.

Обе ладони лежат на коленях, голова склонилась в задумчивости, Оливер тихо выдыхает. Его глаза поднимаются на меня.

– Это было написано у меня на руке. Кажется… Я точно не помню. Возможно, это написал Брэдфорд. – Его брови сходятся на переносице, пока он отчаянно пытается воскресить воспоминания. – Я вырезал это на каменной стене рядом со своим именем. Это слово почему-то казалось важным. Я не хотел его забыть.

– Ты не можешь понять, почему оно важно?

– Нет, – бормочет он, разочарованно качая головой. – В моей голове все смешалось. Я только смутно помню, что оно было выведено ручкой на моей руке.

Лотос. Зачем его похитителю писать это у него на руке?

Интересно, будет ли эта тайна когда-нибудь разгадана?

Оливер снова смотрит в мою сторону. Его глаза, подобные летнему закату, обжигают меня, пока блуждают по моему лицу и поглощают зеленовато-фиолетовые синяки на щеке и челюсти. Я бросаю быстрый взгляд на его разбитые костяшки, и меня переполняет желание прикоснуться к нему. Почувствовать его. Поблагодарить, нежно погладив дрожащими пальцами.

Проглотив свою гордость, я тянусь к его левой руке, сжатой в кулак, лежащей на коленях, и готовлюсь к неизбежному отказу.

Но этого не происходит.

Он еле заметно вздрагивает, но он не отвергает меня. Он не дергается назад и не вырывается из моих ласковых пальцев. Он не убегает.

Оливер позволяет мне держать его руку, пока я поглаживаю большим пальцем ссадины на его изуродованных костяшках, тем самым вытаскивая его из зоны комфорта и подталкивая довериться другому человеку. Я делаю глубокий, дрожащий вдох, захваченная мыслью о том, что именно эта рука предотвратила ужасающий кошмар.

А затем в ошеломлении я словно приросла к темно-синему одеялу, наблюдая, как Оливер отпускает мою руку и поднимает свою к моему лицу.

Я не двигаюсь, затаив дыхание и потеряв дар речи. Мои глаза следят за тем, как его ладонь касается моей щеки, проводя невидимую линию вдоль синяка. Его прикосновение заставляет меня дрожать, – в основном от неожиданности, но также и по причинам, которые я не могу объяснить. Мурашки щекочут обе руки, окутывая меня шквалом новых ощущений и неожиданным чувством… удовлетворения.

Наполненности. Принадлежности.

Дома.

Когда его глаза возвращаются к моим, я понимаю, что мы оба тяжело дышим, а наши лица находятся в нескольких дюймах друг от друга. Тот же самый заряженный ток, который я почувствовала, когда мы смотрели друг на друга через мое эркерное окно, разливается внутри меня. Только теперь я чувствую это в десятикратном размере. Я поднимаю свою руку и кладу ее поверх его ладони, крепко обхватив пальцы. Мы продолжаем смотреть друг на друга.

Я спрашиваю его мягко и робко:

– Ты будешь моим другом, Оливер Линч?

А потом я одариваю его улыбкой, делая этот момент еще уютнее.

Он отвечает не сразу. Это короткая, безмолвная битва между глубинными страхами и желанием победить их. Война между годами изоляции, единственным, что он по-настоящему знает, и… мной.

Мое сердцебиение учащается, пока я жду его ответа. Мои пальцы переплетаются с его, сильнее прижимая его руку к моей щеке.

Оливер выдыхает, и его губы вторят моей улыбке. Гора падает с плеч.

– С удовольствием.

Похоже, у меня больше нет вшей.

Глава 9

Оливер

За последние несколько месяцев я обнаружил в себе необычную страсть к готовке, к большому удовольствию Гейба. Иногда я задаюсь вопросом, не терпит ли он мое общество только из-за ужинов, которые я готовлю к его возвращению домой, а также из-за моей любви к чистоте. Я заметил, что у нас не так много общего, хотя мы и довольно хорошо ладим.

Ну, за исключением Сидни.

Наша привязанность к девушке по соседству – это, безусловно, то, что нас объединяет.

– Черт, пахнет фантастически. Что ты готовишь?

Гейб поднимается по маленькой лестнице на кухню, его нетерпеливый взгляд осматривает столешницы в поисках подсказок. Параллельно с этим он со звяканьем бросает на столешницу ключи от своего авто, а затем вытаскивает из брюк край своего темного поло. Я кидаю на него быстрый взгляд, прежде чем вернуть внимание к плите.

– Лазанья, – отвечаю я ему. – Я готовлю соус бешамель.

Взглянув через мое плечо на белый соус, он впечатленно кивает.

– Не знаю, что, черт возьми, ты только что сказал, но я здесь ради этого. – Прямо у меня за спиной Гейб принимается разбирать почту, которую я занес внутрь. – Слушай, мой папа хочет зайти в гости после каникул. Он держался в стороне, чтобы дать тебе время привыкнуть, но ему действительно не терпится наконец-то увидеть тебя.

Трэвис Веллингтон – мой отчим. Один из оставшихся у меня членов семьи.

– Понимаю.

По правде говоря, знакомство с новыми людьми – это утомительно. Хотя за последние три месяца я и добился значительных успехов, толпы людей и новые лица все еще вызывают у меня щекочущее чувство беспокойства. Я отважился сходить в продуктовый магазин и несколько ресторанов, но в остальном я ограничиваю свой круг общения братом и Сидни.

Родители Сидни, Аарон и Джастин, зашли однажды в мае навестить меня, и это было крайне некомфортно. У меня не сохранилось о них и малейших воспоминаний, поэтому крепкие объятия и оживленная беседа вымотали меня. К счастью, это был недолгий визит. Сидни почувствовала мой дискомфорт и увела их, прежде чем я повел себя невежливо и заперся в спальне.

Однако мне кажется странным, что родители соседки навестили меня раньше собственного отчима. Должно быть, он занятой человек.

– Да? – Гейб хлопает в ладоши. – Здорово. Я ему скажу. Завтра я устраиваю дома вечеринку в честь Дня независимости США, но, может быть, на следующих выходных мы сможем что-нибудь придумать.

Ах да. Светское мероприятие, которому он, кажется, чрезмерно рад.

Я определенно запрусь в спальне на весь вечер.

– Хорошо, – говорю я, помешивая соус и вдыхая его аромат. – Какой он?

Гейб встает рядом со мной, скрестив руки на груди.

– Папа довольно крутой. Он снова женился восемь лет назад, и у него есть еще двое приемных детей, с которыми я встречался несколько раз. Они ничего. Мой отец – бизнесмен и владеет кучей ресторанов на Женевском озере. У них офигительно большой дом на берегу.

– Похоже, он успешен, – заключаю я. – Должно быть, это и есть достойная жизнь.

Мой брат безразлично пожимает плечами.

– На самом деле это не по мне. Думаю, у нас разные ценности. Он помешан на деньгах и статусе. Мои приоритеты – друзья и веселье.

– Я могу понять ваше разномыслие.

Он в подтверждение мычит, прежде чем отрывается от столешницы.

– Как бы там ни было, я собираюсь заскочить в душ. Тебе стоит позвать Сидни на ужин.

Я снимаю соус с плиты и начинаю собирать остальные ингредиенты, чтобы можно было приготовить блюдо.

– Хорошо. Я зайду и приглашу ее.

– Или ты можешь написать ей, – усмехается Гейб, почесывая свою лохматую копну волос.

Хм-м. Полагаю, я мог бы отправить ей электронное сообщение через мобильное устройство, которое Гейб купил для меня, и с которым я все еще не мог совладать. В нем слишком много иконок. Гейб добавил в аппарат пугающий ассортимент разноцветных пузырьков и сказал мне, что они называются «приложения». Все они выполняют различные функции, но большинство предназначены для развлечения, например Bookface… Которое не имеет никакого отношения к книгам.

Это разочаровывает.

– Я предпочитаю личное общение, – говорю я ему рассеянно, перекладывая макароны на керамический противень для запекания.

Он снова пожимает плечами, затем исчезает в коридоре.

– Поступай как знаешь.

* * *

Пока лазанья запекается, я решаю зайти в соседний дом. Переступая порог в прихожую Сидни, я понимаю, что заразился от брата ужасно грубой привычкой – забывать стучать, когда навещаю ее. Но я не ухожу, потому что от пронзительной музыки вибрируют стены, а ее собственный голос громко и гордо перекрывает чужой вокал. В любом случае она не смогла бы услышать мой стук.

Я следую за мелодией вверх по лестнице и обнаруживаю Сидни, стоящую ко мне спиной и дико танцующую. Ее длинный хвост вращается кругами, пока она поет в кисточку для рисования. Я продолжаю стоять в дверном проеме, наслаждаясь этой эксцентричной и занимательной сценой, от которой не могу оторвать глаз. Я наблюдаю, как она покачивает бедрами и перебрасывает волосы из стороны в сто-рону.

Я узнаю группу – Nirvana. Это одна из любимых групп Сидни и первая, с которой она познакомила меня три месяца назад, когда мы официально возродили нашу давно утраченную дружбу.

Сидни все еще не подозревает о моем присутствии, что заставляет меня чувствовать себя неловко, – как будто я вторгаюсь в ее личную жизнь. Но теперь я боюсь, что напугаю ее, если объявлю о себе и испорчу этот беззаботный момент, которым она, кажется, наслаждается. Я выжидаю еще минуту, с трудом сдерживая свое веселье, когда она вытаскивает резинку из волос и начинает мотать головой вверх-вниз, – светлые локоны разлетаются в разные стороны.

Не зная, что еще сделать, я достаю свой сотовый. Полагаю, мне следует извлечь из него хотя бы какую-то пользу. Просматривая множество значков, я нахожу тот, который позволяет передавать сообщения. Я нахожу имя Сидни и печатаю:

Привет, это Оливер. Не пугайся, но я стою у тебя за спиной.

Я нажимаю кнопку «отправить» и наблюдаю, как она лезет в задний карман, вытаскивая устройство, которое, кажется, вибрирует.

Невероятно.

Хотя я предпочитаю менее сложные средства коммуникации, невозможно отрицать то, насколько впечатляющим является это новое достижение науки.

Прочитав мое сообщение, Сидни резко оборачивается, ее щеки пылают, волосы в полном беспорядке. Затем она велит аппарату «Алекса» выключить музыку. Она смотрит на меня с вздымающейся грудью и широко распахнутыми глазами.

– Черт, Оливер. Как долго ты там стоишь?

Ее голос хриплый. Она запыхалась. Засовывая руки в карманы, я смущенно смотрю на нее.

– Примерно три минуты.

Сидни моргает.

– Прошу прощения. Мне нужно пойти умереть.

– Пожалуйста, не делай этого. – Я врываюсь в комнату, прежде чем она успевает принять какие-либо радикальные действия. – Извини меня. Я не мог отвести взгляд от твоего выступления.

– Моего выступления… – Сидни прижимает ладони к обеим щекам, и они кажутся еще краснее, чем раньше. – Как ты думаешь, насколько далеко земля находится от окна? Приблизительно? По-твоему, я сдохну или просто переломаю ноги и этот позор мне придется проживать в инвалидном кресле?

– Эм… Я предполагаю, что падать придется с пяти метров, так что у тебя больше шансов сломать ноги, чем умереть. Однако, если ты упадешь головой вперед, то, скорее всего, повредишь шею, что либо убьет тебя, либо парализует.

– Отлично. Увидимся на той стороне.

Сидни поворачивается и бежит к открытому окну, и я хватаю ее за запястье, чтобы удержать. Она начинает истерически хихикать, прижимаясь спиной к моей груди, затем смотрит на меня снизу вверх и подмигивает. Взволнованный вдох, застрявший в моих легких, вырывается через приоткрытые губы.

Она поворачивается ко мне лицом: ее улыбка все еще широкая и дразнящая. На ней укороченная футболка, линия которой заканчивается чуть выше пупка, а бронзовый живот Сидни слегка блестит от пота.

– Просто шучу. Прости.

Я все еще привыкаю к ее чувству юмора.

Осознав, что моя рука продолжает сжимать запястье девушки, я отпускаю ее, отступая и заставляя себя отвести взгляд от обнаженного живота.

Прошло три месяца с тех пор, как я впустил Сидни в свою жизнь, позволил нашей дружбе постепенно развиваться. Она, безусловно, самый непонятный, очаровательный, красивый и обаятельный человек, с которым я сталкивался до сих пор. Меня тянет к ней во многих смыслах, и я не уверен, связывает ли нас прошлое или что-то другое.

Мне нравится проводить время с Гейбом и даже с сестрой Сидни. Но в этой девушке есть что-то особенное. Чего только стоят ее растрепанные волосы, а также слегка порозовевшие щеки, оттенок которых напоминает ее приоткрытые губы. Она не обращается со мной как со стеклом, которое может разбиться вдребезги. Она не разговаривает со мной свысока, как пожилая женщина на улице или незнакомцы, которые узнают меня.

В Сидни есть что-то особенное, что-то опьяняющее и чистое. Я ловлю себя на том, что думаю о ней, когда мы не вместе.

Вдруг я понимаю, что смотрю на нее слишком долго. Она опускает голову, и этот застенчивый жест прерывает зрительный контакт. Что-то внутри меня теплеет в ответ.

– Прости за вторжение, – извиняюсь я. Почесывая шею, я киваю в сторону ее мольберта. – Ты рисовала?

Мы оба смотрим в левую часть комнаты на незаконченный холст. Сидни кивает, а затем наклоняется за брошенной резинкой для волос, чтобы собрать свои локоны в беспорядочный пучок.

– Ага, – щебечет она. – Рисовала. Танцевала как умалишенная. Выбирай сам.

– Это прекрасно.

– Припадочные танцы или картина?

Мои глаза встречаются с ее, и мы обмениваемся улыбками.

– И то, и другое впечатляет.

Сидни морщит нос, подходя ближе и игриво шлепая меня по груди.

– Мне нравится общаться с тобой. Ты хорошо влияешь на мое эго. – Она откидывает со лба выбившиеся пряди, после чего тяжело вздыхает. – Мне нужно собираться. Сегодня вечером я работаю барменом.

– Ох. Я зашел пригласить тебя на ужин, – объясняю я, не в силах скрыть разочарование в голосе. Затем, когда до меня доходят ее слова, у меня внутри все сжимается от беспокойства. Большую часть выходных она работала в питейном заведении, а вечером предыдущей пятницы пришла домой измотанная, потому что самонадеянный клиент поднял на нее руку. – Ты уверена, что там безопасно? Может, мне пойти с тобой?

Сидни закусывает губу, мои глаза прикованы к этому действию.

– Со мной все будет в порядке. Но ты можешь помочь мне выбрать наряд.

– Не думаю, что я достаточно компетентен…

Ее пальцы обвиваются вокруг моего запястья, а затем она начинает тянуть меня из кабинета в свою спальню.

– Ты парень. Ты компетентен.

Не уверен, как мой пол соотносится с ее выбором одежды, но я обнаруживаю, что стою рядом с ней, лицом к открытому шкафу. Он до краев наполнен разноцветной одеждой, начиная от свитеров и заканчивая платьями, а также верхней зимней одеждой. Сидни обычно надевает что-нибудь облегающее, подчеркивающее ее фигуру, когда работает по выходным – разительный контраст с ее обычным будничным нарядом.

– Что думаешь? – спрашивает она вслух, поджимая губы и просматривая ассортимент одежды.

Не знаю почему, но мое внимание приковано к противоположному концу шкафа.

– Как насчет этого милого комплекта? – предлагаю я, протягивая руку к одной из вешалок. – Привлекательно, но скромно.

Сидни таращится на меня. Одна ее бровь приподнимается, выражая некое беспокойство.

– Оливер, это зимний комбинезон.

– Ну, он розовый и женственный. И выглядит ужасно удобно.

– Может быть, я и ошибалась насчет твоей компетентности… – хихикает она, выхватывая зимнюю одежду у меня из рук и запихивая обратно в шкаф. Она просматривает другие вещи и останавливается на соблазнительном черном платье. – Что насчет этого?

Я с отвращением смотрю на ее вариант, когда она приподнимает его.

– Не подходит. Но вот это… – я вытаскиваю из кучи безразмерную парку.

Смех заполняет мои уши.

– Что ж, нет. Я собираюсь разливать коктейли для состоятельных и с иголочки одетых студентов, а не кататься на лыжах в Аспене[22]. Дресс-код требует элегантности и сексуальности.

В результате она решает надеть черное платье, и я скрещиваю руки в знак поражения, поскольку явно не выиграл этот спор. Честно говоря, я не уверен, почему меня это вообще так волнует. Нет сомнений, что Сидни будет выглядеть сногсшибательно в этом платье. Все взгляды будут прикованы к ней.

Возможно, я боюсь, что на нее обратятся не те глаза.

– Может, мне действительно пойти с тобой? – Предложение причиняет мне почти физическую боль, когда я пытаюсь в деталях представить подобное заведение. Но безопасность Сидни важнее собственного комфорта. – Я могу присоединиться к тебе после ужина.

Ее глаза, кажется, заискрились от моего предложения – бледно-голубые радужки напоминают лед, но все равно кажутся такими теплыми…

– Это очень мило с твоей стороны, Оливер. Я знаю, ты не любишь толпу.

Неожиданно для меня Сидни шагает вперед и касается моего плеча. А затем приподнимается на цыпочки, чтобы запечатлеть поцелуй на моей челюсти. Застигнутый врасплох этим жестом, я слегка поворачиваю голову, и тут ее губы касаются уголка моего рта. Мы оба замираем на мгновение и перестаем дышать.

Она опускается обратно на землю, ее пальцы теребят рукав моей рубашки.

– Прости. – Розовый румянец окрашивает ее щечки-яблочки, когда она быстро отпускает ткань и отходит. – Ну, я собираюсь привести себя в порядок. Я ценю твое предложение, но нет нужды приносить себя в жертву. Там громко и безумно, мигающие огни, противный диджей… пьяные женщины, который будут набрасываться на тебя. Ты возненавидишь это место.

Я сглатываю, мои губы все еще покалывает.

– Звучит действительно неприятно.

– На любителя, – соглашается она и начинает снова покусывать свою губу. Ее глаза мимолетно пробегают по моему лицу, а затем она говорит: – Жаль, что не смогу поужинать с тобой. А ведь твои кулинарные шедевры мне уже буквально во снах видятся. В хорошем смысле.

Я не могу удержаться от улыбки в ответ на комплимент. Я быстро учусь, когда за что-то берусь, и в последнее время кулинария определенно завладела моим вниманием.

– Спасибо. Возможно, мне действительно есть чему тебя научить.

– Ах. – Сидни притворяется оскорбленной, прижимая руки к сердцу. – Ты что, критикуешь мои кулинарные способности?

– Способности – это смелое заявление.

Я надеюсь, она поймет мое остроумное замечание. В конце концов, я учился у лучших, и что ж… Как я уже сказал, я быстро учусь.

К счастью, она сгибается пополам от смеха, схватившись за живот обеими руками, как будто от боли.

– Оливер Линч, – ругает она с притворным нахальством. Ее подмигивание смягчает слова. – Ты понабрался каких-то дурных привычек. Должно быть, это все та богохульная девчонка по соседству. Ужасное влияние.

Засунув руки в карманы и наклонив голову, я пристально смотрю на нее.

– Насчет этого… Должен признаться, она мне довольно симпатична.

Моя невинная похвала больше похожа на флирт, и мои губы щекочет при воспоминании о ее поцелуе. Улыбка Сидни постепенно сползает с лица, что заставляет меня задаться вопросом: я поставил ее в неловкое положение или же она задумалась о том же самом?

– Ты мне тоже нравишься, Оливер. – После этого мощного удара она разрывает наши взгляды, перекидывает черное платье через одну руку и принимается расхаживать по комнате в поисках аксессуаров. – Пожелай мне удачи. Сегодня праздничные выходные, так что там будет твориться безумие. Как ты относишься к завтрашней вечеринке Гейба?

Я покачиваюсь на пятках.

– С тревогой. Фейерверки и толпы незнакомцев делают меня нервным. А сочетание того и другого, скорее всего, заставит весь вечер отсиживаться в своей спальне.

Сидни замирает с расческой в руке.

– Черт. Я даже не подумала… – Ее взгляд соскальзывает с меня на ковер под ее босыми ногами. – День независимости США. Боже, это же годовщина твоего…

Ее слова теряются в пустоте под названием «Вещи, которые лучше оставить недосказанными».

– Я не забыла, Оливер, – продолжает она, снова приближаясь ко мне. – Гейб начал устраивать вечеринки каждый год только для того, чтобы чествовать тебя. Мы хотели превратить трагический день во что-то позитивное и запоминающееся. Просто… теперь, когда ты вернулся, я даже не подумала, как что-то подобное может отразиться на тебе.

Я киваю, мое горло сжимается от натужного сглатывания. Хотя у меня нет ярких воспоминаний о похищении, я помню фейерверк той ночью. Помню, как всполохи и взрывы озаряли небо невероятными цветами – обманчивая красота. Я сидел на заднем сиденье автомобиля незнакомого мужчины, мои глаза были прикованы к зрелищу за окном. Я размышлял, почему все остальные смотрят шоу на лужайках перед домом с друзьями и семьей, в то время как я был потерян и сбит с толку, а мои руки были связаны за спиной.

Фейерверк – это последнее, что я помню о той ночи, прежде чем на мои глаза надели повязку и повели в новую одинокую жизнь.

– Страдания одного человека не должны лишать радости других, – говорю я ей. – Если бы все работало по этому закону, тогда мир был бы печальным местом.

На лице Сидни снова появляется улыбка, но на этот раз она сопровождается сияющими глазами.

– Твои страдания значат для меня больше, чем радость пятидесяти знакомых и незнакомых людей. Надеюсь, ты это знаешь.

Торжественное, но пронзительное молчание воцаряется между нами, пока Сидни не испускает долгий вздох. Она поднимает свое платье и расческу, показывая, что ей нужно прекратить беседу.

– Увидимся завтра. Это будет не так уж плохо. Мы можем вместе сидеть в темном углу и молча обсуждать всех.

Подмигнув, она уходит.

Я задерживаюсь на мгновение, слушая звук включенного душа и стараясь не представлять, как может выглядеть Сидни под ним. Когда мою кожу все же начинает покалывать от невольно возникшей перед глазами картины, я понимаю, что нужно идти домой. Лазанья должна быть почти готова.

Я спускаюсь по лестнице и тут замечаю Алексис, кружащую у моих ног и мешающую мне уйти. Остановившись, я несколько раз слегка похлопываю ее по голове. Мое сердце переполняют чувства, и следующие несколько минут я просто глажу это пушистое существо. Я улыбаюсь, когда наблюдаю за тем, как ее спина и хвост приподнимаются от моих легких движений.

Опустившись на колени, я слежу за тем, как она подбегает к дальней стене, где висит холст, повернутый в другую сторону. Алексис трется о него всем телом, прогуливаясь взад-вперед, и мое любопытство разгорается. Я поднимаюсь на ноги и делаю несколько шагов к холсту, наклоняясь, чтобы прочитать карандашные пометки на обратной стороне.

Оливер Линч – 22.01.17

Мое сердце подпрыгивает в груди. Это дата из прошлого. Мои руки дрожат, когда я беру холст и переворачиваю его. На секунду закрываю глаза, а затем снова открываю их.

Алексис мягко мяукает, заглушая вздох, который, несомненно, срывается с моих губ. Это мой портрет – хотя удивляет то, как она сумела передать мои взрослые черты, не зная, как я выгляжу. Мельчайшие детали, сходство невероятное. Я бегаю глазами по картине: волосы такие же длинные и пестрят различными коричневыми, красными и золотыми оттенками. Цвет глаз совпадает с цветом волос, и я не могу точно определить их выражение.

Взволнованное, испуганное… возможно, затравленное.

«Мы всегда будем лучшими друзьями, правда?»

«Да. Пока я не умру».

«Даже тогда я найду способ вернуть тебя».

Я покачиваюсь и чувствую, как наваждение пронзает меня, подобно зазубренному ножу. Моя грудь болит и горит, голова пульсирует, пока я изо всех сил пытаюсь удержать образы, которые были погребены слишком много лет.

Это был сон или воспоминание?

Все по-прежнему так запутано, переплетено длинными извилистыми корнями, уходящими глубоко под землю.

Слишком глубоко.

Собравшись с силами, я поднимаюсь и прерывисто дышу. Я бросаю на портрет последний взгляд, прежде чем еще раз глажу Алексис и выхожу за дверь.

«Я тоже найду способ вернуть тебя».

Глава 10

Сидни

На кухне Гейба я пытаюсь приготовить первоклассные закуски и десерты до прихода гостей на вечеринку. Я отступаю на шаг от столешницы, любуясь результатом своих трудов. Неплохо.

Гейб смотрит на меня, пока разбирает алкоголь, затем делает два глотка.

– Что это, черт возьми, такое?

– Кексы. Очевидно. – Я бросаю на него взгляд типа «понятное дело». – А на что они похожи?

– Тебе лучше не знать.

– Что? Так, лучше не связывайся со мной сейчас. Я не спала до трех утра, чтобы испечь их.

На моем лице появляется хмурое выражение, когда я пытаюсь понять, что видит Гейб. Кексы состоят из трех цветов: светлый корж, красная глазурь и черника посередине. Я думаю, они милые.

Гейб проводит ладонью по подбородку, возвращаясь к своей задаче.

– Все в порядке. Люди будут слишком пьяны, чтобы обращать внимание на соски у кексов. Надеюсь, они хотя бы вкусные.

Соски у кексов?! Я склоняю голову набок, мое лицо вытягивается. Черт. И правда похоже.

– И красный цвет немного настораживает. Похоже на кровь или что-то в этом роде.

– О, боже мой. Я испекла кровавые кексы с сосками.

– Ага.

Я хватаюсь за лоб и удрученно опираюсь о столешницу.

– Клем должна скоро прийти. Она придумает, что делать, – бормочу я.

Гейб не отвечает, поэтому я поворачиваю голову и замечаю его нахмуренное лицо, а также напряженную позу.

Наконец он прочищает горло и открывает пиво. Прежде чем ответить, он выпивает половину.

– Сомневаюсь, что она придет.

– Почему? – Я выпрямляюсь, а глаза прищуриваются в замешательстве. – Я разговаривала с ней вчера. Она с нетерпением ждала вечеринку.

– Это было до того, как она сбежала от меня прошлой ночью прямо в разгар секса. Без понятия, что я сделал не так.

– Какого черта? Она мне даже не написала.

Гейб пожимает плечами, допивая пиво. Я вижу, как он разочарован.

– Все шло хорошо. Было весело. Я честно ничего не понимаю.

Это странно. Клементина казалась счастливой последние несколько месяцев, проводя время с Гейбом. Я даже начала задаваться вопросом, не превратится ли это во что-то большее.

– Черт возьми. Что ты делал? Что ты сказал?

Он приподнимает бровь.

– Тебе нужно подробное описание или облегченная версия?

– Фу. Я имела в виду, отличалось ли что-то?

– Да. Мои синие яйца.

Я качаю головой, изобразив рвотный позыв, а затем отворачиваюсь от него.

– Неважно. Я поговорю с ней.

Душ в конце коридора выключается, и я слышу, как со скрипом открывается дверь. Вскоре к нам приближаются шаги, за ними следует голос Оливера:

– Ты знаешь, где найти новый дезодорант?

Мы с Гейбом оба оборачиваемся, и у меня пересыхает во рту.

Оливер вздрагивает, когда видит меня. Его глаза расширяются, он крепче сжимает полотенце вокруг талии.

Полотенце – это единственное, что на нем надето.

Я не могу удержаться от того, чтобы не осмотреть его с головы до ног. Его чистая кожа сияет и блестит от капель воды. Волосы влажные и взъерошенные, а мышцы напрягаются под моим пристальным взглядом.

Его мускулы.

Черт.

– Прошу прощения за свой непристойный вид, – выдавливает Оливер с надрывом в голосе. – Я не знал, что здесь присутствует леди.

Это ты прости, что мои шлюшьи глаза только что буквально съели тебя.

Тем временем Гейб фыркает при слове «леди», и я быстро толкаю его локтем в ребра.

– Ты хорош, – произношу я, мой голос звучит жалко. – То есть все хорошо, а не ты… хорош.

Глаз Оливера подергивается, его рот растягивается в озадаченной улыбке.

– Под раковиной, – наконец отвечает Гейб на вопрос Оливера, чем любезно избавляет меня от страданий. Он поворачивается ко мне, когда Оливер кивает в знак признательности и ретируется в коридор. – Бесстыдница.

Мои щеки горят, когда я хватаю пакет с черникой и в панике начинаю лихорадочно сыпать ее на кексы.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ты пялилась на моего брата. Это чертовски странно.

– Не пялилась я.

– Ты буквально пускаешь слюни над кексами с сосками.

Я бросаю в него горсть черники.

* * *

Музыка громкая, как и гул голосов.

Всюду разносятся звон бокалов, пронзительные визги и смех, а также глубокий рокочущий бас самых популярных песен, от которых чуть не сотрясаются стены.

Удивительно, что Оливер вообще покинул свою комнату.

Я наблюдаю, как он выходит на кухню, засунув руки в карманы и уперев взгляд в пол, а затем берет бутылку воды. Ранее вечером я попыталась составить ему компанию в спальне, но мой стук остался без ответа. Я решила, что он, должно быть, лег спать, или, может быть, на нем были наушники.

Теперь он здесь, и он медлит, переминается с ноги на ногу, пока нервно сжимает пластиковую бутылку в руке. Его глаза сканируют толпу, переходя от лица к лицу.

Думаю, он ищет меня.

Прежде чем я успеваю подойти, меня останавливает на полпути один из друзей Гейба – какой-то парень, которого я едва знаю.

– Сид, выглядишь великолепно. Как поживаешь?

«Очевидно, живу без воспоминаний о тебе», – хочу ответить я. Но вместо этого натягиваю улыбку и пытаюсь не спускать глаз с Оливера, пока придумываю способ быстро закончить этот разговор.

Наши взгляды, наконец, пересекаются, и я поднимаю руку в знак приветствия. Его лицо озаряется облегчением, а затем и улыбкой. Эта картина окутывает меня теплым одеялом.

– Прошу прощения, – бормочу я, прерывая парня передо мной и поспешно уходя. Сделав глоток пива, я подбегаю к Оливеру, широко улыбаясь, когда он тоже начинает двигаться ко мне.

Только вот на этот раз путь преграждают ему.

Его останавливает какая-то подвыпившая девушка, чей коктейль переливается через край бокала, когда она раскачивается взад-вперед, – то ли в такт музыке, то ли от заметного опьянения. Я пробираюсь сквозь толпу, пытаясь расслышать хотя бы что-нибудь из их разговора.

– Ты – это он, верно? Пропавший мальчик? – спрашивает она, накручивая на палец локон своих волос. Вскоре ее рука перекочевывает с клубничных волос на воротник полосатой рубашки Оливера. Его глаза следят за ее движениями, и он отступает, выглядя смущенным. – Ты выглядишь невероятно. Я видела тебя в новостях, но… Вау. Ты очень привлекательный.

– О, я… спасибо за лесть.

Она хихикает, откидывая голову назад.

– Ты забавно говоришь. – Он снова делает шаг назад, но она не понимает намека. – Могу я приготовить тебе напиток? Или, может быть, мы можем пойти куда-нибудь поговорить?

А это намек для меня.

Я подхожу к парочке, обнимаю Оливера за талию, затем говорю не очень тихо:

– Как насчет того темного угла, о котором мы говорили?

– Мне нравится эта идея.

Девушка с извинением улыбается, в мгновение ока смерившись со своей судьбой.

– Простите. Я не знала, что его уже забрали.

Когда она исчезает в толпе, Оливер поворачивается ко мне. Моя рука все еще свободно обвивается вокруг его спины.

– Забрали? – удивляется он, вопросительно приподнимая брови. – Она намекала на мое похищение?

– Она предположила, что мы спим вместе, – объясняю я, расплываясь в улыбке.

– Ох. – Вопросительное выражение не ушло с его лица. – Странный вывод.

У меня вырывается смешок, из-за того, каким невинным и растерянным он сейчас кажется.

– Она решила, что мы занимаемся сексом.

Румянец заливает его щеки.

Черт, это очаровательно.

Оливер прижимает подбородок к груди и повторяет:

– Ох.

– Идем, – ухмыляюсь я, опуская руку, чтобы переплести его пальцы со своими. Я веду его вниз по двум лестничным пролетам в кабинет, где беседуют всего несколько небольших групп людей. – Я была серьезна насчет темного угла.

Моя рука все еще зажата в большой ладони Оливера, и я ненадолго возвращаюсь ко времени, когда мы были детьми. Наши руки часто соединялись подобным образом, когда мы гонялись за светлячками, птицами и загадывали желания на одуванчиках.

Воспоминания уходят, только когда мы подходим к свободному диванчику и плюхаемся на него, наконец разъединив руки. Я поворачиваюсь лицом к Оливеру, смотря на него стреляющими глазами поверх горлышка моего пива.

– Что заставило тебя присоединиться к празднику? Я думала, что не увижу тебя всю ночь.

Взгляд Оливера следит за тем, как я обхватываю горлышко бутылки пива губами. Юноша облизывает свою нижнюю губу.

– Я слушал твою подборку песен и из-за этого захотел увидеть тебя, – мягко отвечает он. Его нежный взгляд оценивающе скользит по мне, и он добавляет: – Ты прекрасно выглядишь.

Я склоняю голову в ответ на комплимент. В моем животе появляется приятное тепло от его слов, пока я рассматриваю свой сарафан бледного фиолетово-голубого цвета и белые сандалии. Вдобавок к этому праздничному наряду я накрасила губы вишневой помадой.

– Я неплохо умею наряжаться, – я скромно пожимаю плечами. – И ты тоже. Я думала, мне придется снимать Клубничный Торт с тебя.

– Она была очень дружелюбной.

Часть меня задается вопросом, не перегнула ли я палку, вмешавшись. Возможно, Оливер наслаждался вниманием. Возможно, невинный флирт с девушкой – это именно то, что поможет ему выбраться из своей скорлупы. За последние несколько месяцев он добился впечатляющего результата, но по-прежнему оставался чрезвычайно сдержанным и замкнутым.

Разве что…

– Итак… время неловких вопросов, – выпаливаю я, наблюдая, как одно его колено покачивается и ноги раздвигаются. – Тебя привлекают женщины или мужчины? – Комок застревает у меня в горле, щеки становятся теплыми и красными. – Или и те, и другие?

Он поворачивается ко мне: его брови нахмурены, а мускул на челюсти подергивается.

– Женщины.

Я киваю, испытывая странное облегчение от его ответа.

– Ладно. Что ж… у тебя есть какой-нибудь типаж? – Я кашляю, ерзая на диване. – Ну знаешь, думаешь ли ты о ком-нибудь конкретно?

Оливер слегка наклоняет голову, шутливо хмурясь и будто обдумывая мой вопрос.

– Ты имеешь в виду во время мастурбации?

Жар охватывает меня с ног до головы.

Господи. Я не ожидала такого ответа.

Совсем.

– О, эм, я хотела сказать… – Черт возьми, я чувствую себя как краснеющая школьница посреди урока по половому воспитанию. Я прочищаю горло. – Да. Наверное.

Его глаза пылают и тонут во мне. Пробежавшись по моим изгибам, он легко отвечает:

– Иногда я думаю о тебе.

Я прикладываю все усилия, чтобы не потерять сознание. Я чувствую, как у меня пересыхает во рту, когда с моих губ срывается нелепый писклявый звук. Голова Оливера все еще наклонена набок. Он изучает мою реакцию без капли стыда и смущения. Так, будто его ответ не заставил меня замереть на месте и не высосал воздух из моих легких.

– Это нормально? – он задумывается, его хмурый взгляд становится еще более глубоким. У него на лице написано любопытство и, возможно, немного обеспокоенность тем, что он мог расстроить меня.

Собравшись с мыслями, я выдыхаю.

– Да. Это… нормально.

Оливер улыбается. Облегченно.

– О ком думаешь ты?

Только сарказм может спасти меня сейчас, поэтому я смотрю прямо на него и невозмутимо говорю:

– Дэнни Де Вито.

– Ох. – Его улыбка исчезает, когда он смотрит вниз, между своих колен. – Уверен, что он славный.

Когда я начинаю прокручивать в голове все файлы, которые я озаглавила как «Новое Начало Разговора, чтобы Спасти Меня от Неловкого Ада», за окном вспыхивает фейерверк. Мы оба вздрагиваем от неожиданности.

Я поднимаюсь и вглядываюсь сквозь оконное стекло над диванчиком. Небольшой фейерверк освещает небо прямо около дома, и я улыбаюсь, как маленький ребенок, – люблю подобные шоу.

– Оливер, зацени, – мои слова обрываются, когда я поворачиваюсь в тот момент, когда Оливер поднимается с дивана и выбегает из комнаты. Стук его шагов отдается от каждой ступеньки в такт тревожным ударам моего сердца.

Это было странно. Может быть, он хочет принести выпить или что-то в этом роде.

Я смотрю в окно еще несколько минут, осознавая, что он не вернется.

Дерьмо.

Неужели фейерверк напугал его?

Вскочив с дивана, я бегу вверх по лестнице и начинаю осматривать толпу в поисках Оливера. К сожалению, единственное, что я замечаю, как Гейб сосется с какой-то случайной брюнеткой на диване в гостиной. Она определенно не моя сестра.

Урод!

Я делаю мысленную пометку врезать ему позже.

Решив, что Оливер, должно быть, в своей спальне, я дохожу до нее по коридору и стучу костяшками пальцев по деревянной раме.

– Оливер?

Ответа нет.

Следуют еще два стука, прежде чем я поворачиваю ручку, с облегчением обнаруживая, что дверь не заперта. Забота о благополучии Оливера пересиливает мою заботу о его личном пространстве, поэтому я переступаю порог, осматривая спальню. Не заметив его, я почти ухожу, задаваясь вопросом, не вышел ли он на улицу… Но что-то привлекает мое внимание слева: мой взгляд останавливается на сломанной двери шкафа. Сердце подпрыгивает в груди, нервы шалят. Я подхожу к шкафу и резко втягиваю воздух, открывая дубовую дверцу.

Он съежился в темном замкнутом пространстве, обхватив голову руками и раскачиваясь вперед-назад.

О боже.

Я бросаюсь к нему. Я не думаю, просто падаю перед ним на колени и протискиваюсь между его ног, пока мы не оказываемся лицом к лицу.

– Оливер. Поговори со мной.

Мой голос тихий и ободряющий, мои пальцы скользят вверх по его груди, пока не обвиваются вокруг шеи. Когда он, наконец, поднимает на меня глаза, мое сердце разлетается на тысячу крошечных осколков.

Он оцепенел от ужаса. Он сломлен.

Он где-то в другом месте.

– Эй, эй… – Мои руки поднимаются выше, и я обхватываю его подбородок, пытаясь удержать на себе взгляд. – Оливер, ты в безопасности. Я обещаю, что ты в безопасности. Ты ведь знаешь это, верно?

Оливер смотрит на меня покрасневшими глазами, его кожа побледнела и покрылась легким блеском от пота. Он молча кивает, с трудом сглатывая, и я чувствую, как все его тело дрожит.

Его собственные руки поднимаются и обхватывают мои запястья в момент, когда я провожу большими пальцами по его скулам.

– Я не хочу туда возвращаться.

Я решительно качаю головой.

– Ты не вернешься. Все кончено, и ты выжил. Ты доверяешь мне?

Еще один медленный кивок.

– Ты единственная, кому я доверяю.

Голос Оливера хриплый и напряженный, но его слова склеили мое разбитое сердце воедино.

– Хорошо, потому что я больше не потеряю тебя.

Мы застываем в этом положении на некоторое время. Я обхватываю лицо Оливера, пока его руки продолжают сжимать мои запястья. Похоже, он так напуган, что не в силах отпустить меня. Взгляды пересеклись, дыхание смешалось, души переплелись, как будто так и было предрешено.

Я разрываю связь, опускаясь на пятки и позволяя своим пальцам скользнуть вниз по его лицу, груди, а затем и бедрам. Он отпускает мои запястья.

– Я бы хотела сводить тебя кое-куда. Ты не против?

Мне показалось, что он откажется, – и я бы поняла все его сомнения и страхи. Я бы поняла его желание остаться в этой комнате, дабы сразиться с собственными демонами в одиночку.

Но он удивляет меня тем, что встает и протягивает мне свою ладонь – жест согласия. Знак доверия.

Я принимаю его руку и с легкой улыбкой поднимаюсь на ноги. Переплетя пальцы, мы выскальзываем из дома.

* * *

Мы с Оливером сидим на вершине поросшего травой оврага с видом на озеро и наблюдаем, как небо озаряется множеством цветов, отражающихся от ряби на воде.

Но еще сильнее завораживает, как цвета отражаются в глазах Оливера, пока он с удивлением за всем наблюдает.

Пока мы поднимались сюда, то пыхтели и тяжело дышали, заливаясь громким смехом. Этот высокий холм примыкает к старой пустой детской площадке. Холм, с которым я очень хорошо знакома. Как только я достигла того возраста, когда смогла самостоятельно выходить на улицу, то стала приходить раз в год сюда, дабы понаблюдать за фейерверком в одиночестве. Я думала об Оливере. Я представляла, как он смотрит то же самое шоу где-то в тепле и безопасности.

Я представляла, что он тоже думает обо мне.

Этот момент кажется мне волшебным и невероятным. Когда-то мы с Оливером лежали здесь бок о бок и наблюдали за фейерверками. И теперь все повторяется. Он рядом со мной и в моем сердце – от этого осознания перехватывает дыхание. Я предполагаю, что выражение моих глаз, когда я смотрю на мальчика слева от меня, превратившегося в мужчину, поразительно похоже на выражение глаз Оливера, когда он смотрит на фейерверк. Он сжимает мою руку так крепко, что у меня покалывает пальцы, – но мне все равно.

Я знаю, что он встревожен.

И знаю, как сильно он старается с этим бороться.

Наклоняясь к нему, я укладываюсь головой на его широкое плечо, глубоко вздыхая.

– Я боюсь пауков. Знаешь, просто каменею от страха, – бормочу я. – Это иррациональный, стереотипный страх, но он реальный. И сильный. – Очередной оглушительный треск заставляет Оливера вздрогнуть, и я еще сильнее прижимаюсь к нему щекой. – Однажды я заметила огромного садового паука снаружи, рядом с моим домом. Он плел паутину. Мои инстинкты призывали меня кричать или бежать, но каким-то образом я нашла в себе каплю смелости и осталась наблюдать. Я увидела, как этот паук сплел самую трудоемкую и невероятную паутину из всех, что я когда-либо видела. Это поразило меня.

Оливер отрывает взгляд от фейерверка, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Его дыхание развевает волосы на моей голове, как будто их подхватывает легкий ветерок.

– Наверное, было красиво.

– Да. – Моя голова качается, задевая рукав его рубашки, и я поднимаю подбородок, встречаясь с его глазами. – Красоту можно найти повсюду… Даже в том, что нас пугает.

Я вижу, как скрытый смысл моих слов охватывает его, прежде чем он снова поднимает взгляд к сияющему небу, прерывисто дыша.

– Сидни, я…

Оливер замолкает, так как его прерывает громкая мелодия звонка. Замешательство сменяет трепетное выражение лица, и он оглядывается вокруг, пытаясь определить источник шума. Осматривая себя сверху вниз, он хмурится.

– Похоже, мои штаны поют.

Смеясь, я беру на себя смелость запустить пальцы в его передний карман и вытащить сотовый телефон.

– Или что-то вроде этого, – поддразниваю я, размахивая телефоном перед ним.

– Ох. – Он забирает мобильный у меня из рук с застенчивой улыбкой. – Спасибо.

Оливер подносит его к уху и ждет, но телефон продолжает звонить.

– Какой ты недотепа. Нужно нажать «принять». – Я все еще хихикаю, когда забираю телефон, отмечая, что звонящий – Гейб. Я решаюсь ответить сама. – Эй, придурок. Моя сестра знает, что ты нашел ей замену меньше чем за двадцать четыре часа?

Проходит секунда, на заднем плане нарастает суматоха.

– Сидни? Где вы, черт возьми, ребята? Копы здесь.

– Что? – Я встаю на холме и, обеспокоенная, начинаю расхаживать взад-вперед. – Лорна снова пожаловалась на шум?

Гейб устало вздыхает на другом конце провода.

– Нет, они здесь из-за Оливера.

Моя грудь сжимается, когда я смотрю вниз на мужчину, о котором идет речь и который наблюдает за мной с рассеянной улыбкой.

– Все в порядке? – спрашиваю я Гейба.

– Они нашли того мужика, Сид. Они нашли ублюдка, который его похитил.

– О, боже мой. Он жив?

Хмурая складка пролегает на лбу Оливера, когда он поднимается на ноги. Мы смотрим друг на друга, когда Гейб отвечает:

– Нет. Они нашли его с проломленным черепом.

Глава 11

Оливер

Зи-и-и-и-п.

Прежде этот звук эхом отдавался в моих ушах тысячу раз, но не так, как сейчас. Он никогда не исходил прямо из-под моих собственных окровавленных пальцев.

Молния легко скользит вверх, и я расстегиваю крошечную застежку, пока мое тело бьет крупная дрожь. Мое дыхание быстрое и приглушенное из-за маски. Я бросаю взгляд вниз на неподвижного Брэдфорда: на его голове красуется большая рана.

Мне нужно позвать на помощь. Я – его единственная надежда.

Поколебавшись, я оглядываю свою комнату и раздумываю, стоит ли взять комиксы с собой. Они – все, что у меня есть, мое единственное утешение.

Но я знаю, что вернусь. Мне просто нужно найти союзников Брэдфорда и позвать врача. Брэдфорд сказал мне, что есть и другие выжившие, такие же, как мы, разбросанные по всему району и живущие в похожих условиях. Один из союзников поставляет нам пищу, поэтому мне крайне важно найти его. Если Брэдфорд не выживет, мне нужно будет запастись продуктами.

Я стараюсь не задеть тело, когда, спотыкаясь, иду к лестнице. Мои руки сжимают металлические ступеньки, ноги дрожат, когда я переношу свой вес.

Глядя вверх затуманенным взором, я щурюсь, подбираясь ближе к вершине. Пугающая и зловещая темнота нависает надо мной, заставляя меня остановиться на шаткой лестнице.

Я могу это сделать.

Я заставляю себя подняться по ступенькам в неизвестность – в ужасающий мир, от которого я был защищен семь тысяч восемьсот семьдесят шесть дней.

Брэдфорд объяснил, что его собственное убежище находится прямо рядом с моим, но когда я добираюсь до верха лестницы и высовываю голову, то сразу же прихожу в замешательство. Похоже, я вылез из дыры под половицами в чьей-то спальне. Справа от меня стоит кровать, а слева – другая мебель. Ночник, стопка книг и большой черный экран на стене, на котором мигают изображения. Рядом с кроватью стоит недоеденная коробка с едой.

Эта комната выглядит обжитой.

Я сбит с толку. Кому принадлежат эти вещи, и как это могло быть прямо надо мной все это время? Это не то, что я ожидал увидеть по другую сторону этого люка.

Еще раз осмотревшись, я замечаю очень знакомую пару ботинок, стоящую рядом с кроватью.

Ботинки Брэдфорда.

Это… Спальня Брэдфорда?

Почему он жил в комфорте, в то время как мне было холодно и одиноко внизу, в подвале?

Меня подташнивает, кожа зудит от недоумения, но я не могу зацикливаться на этом прямо сейчас. Мне нужна помощь. Мне нужно найти остальных.

Полностью выбравшись из ямы, я поднимаюсь на ноги. Я чуть не спотыкаюсь, когда захлопывается люк – дверь сделана из тех же деревянных досок, что и остальная часть пола. Блестящая маскировка, чтобы обмануть недругов. Они никогда бы не узнали, что я был там, внизу.

Я пытаюсь успокоить свое колотящееся сердце, когда подхожу к двери спальни, которая наверняка выведет меня в пугающий новый мир.

Оливер Линч окаменел бы в данной ситуации, но я не могу быть им прямо сейчас. Я – Черный Лотос.

Черный Лотос способен на все что угодно.

* * *

Они нашли его.

Они нашли Брэдфорда.

Только вот… его полное имя было Рэймонд Брэдли Форд – он скормил мне псевдоним вместе с сотнями других отвратительных выдумок.

Как я мог быть таким глупым? Таким впечатлительным? Я всегда гордился своими знаниями и интеллектом. Это было единственной константой в моей жизни, единственным, в чем я когда-либо был хорош.

Я доверял ему. Я верил ему.

Я смотрел в его миндалевидные карие глаза и видел правду.

Может, я и хорошо разбираюсь в литературе, знаю много фактов и бесполезной информации, но, когда дело доходит до человеческой природы, я в высшей степени невежественен.

Ноги несут меня по тротуару, пот стекает с волос. Я бегу, потому что могу. Я бегу, потому что не мог делать этого в течение двадцати двух лет. Вместо этого я занимался спортом в стенах своей камеры, сосредоточившись на отжиманиях, приседаниях, прыжках в высоту и множестве укрепляющих упражнений, о которых вычитал в книгах. Я наслаждался тренировками, потому что это было приятно и потому что мое тело было одной из немногих вещей, которые я мог контролировать.

Итак, я бегу, потому что это доставляет удовольствие и освобождает. И, возможно, в каком-то смысле мне кажется, что я убегаю от всего, от чего на самом деле не могу убежать.

Детективы сказали мне, что Брэдфорд умер от травмы головы, и, скорее всего, он был уже мертв через несколько секунд после ранения. Часть меня знала, что он умер, когда я оставлял его там. Его конечности были неподвижны, пульс отсутствовал. Может быть, именно любопытство, перспектива свободы вывели меня по шатким ступенькам в мир, который я считал разрушенным.

Правда в том, что он упал – я не причинил ему вреда. Я никогда не смог бы намеренно травмировать единственного человека, которого знал и которому доверял. Брэдфорд споткнулся на самой первой металлической ступеньке и приземлился головой на бетонный пол. Его череп раскололся, кровь растеклась до моих ног, пока я наблюдал за этим в безмолвном ужасе. Это был несчастный случай.

Это был ужасный несчастный случай.

Прошло три дня с тех пор, как я сидел на том поросшем травой холме с Сидни, с тех пор, как она взяла меня за руку и повела домой в тяжелом молчании, а мои глаза следили за тем, как черты ее лица искажались от заметного беспокойства. Я не спросил ее, почему мы так внезапно ушли. Я не стал бы подвергать сомнению тревогу, исходящую от нее ощутимыми волнами. Все, что я делал, – это держал ее всю дорогу домой за руку, пока мы не подошли к мигающим полицейским огням на моей подъездной дорожке и меня не отвезли в участок для допроса. Снова.

Рэймонд Брэдли Форд был отшельником, жившим в одиночестве в своем укромном фермерском доме с тех пор, как в конце девяностых годов умерли его жена и единственный сын. Родственник сообщил о его исчезновении еще в марте, но из-за того, что его тело находилось в замаскированном подвале, поверхностная проверка дома не выявила его местонахождения.

Детектив с усами, который мне не нравится, снова допросил меня.

– Как думаете, почему он выбрал вас? Что сделало вас особенным для него?

Они пытались вычислить его мотив, но мотив казался очевидным даже мне.

– Возможно, я напоминал ему покойного сына.

Детектив пригладил свои усы цвета соли с перцем, его глаза пронзили меня почти обвиняющим взглядом.

– Давайте еще раз пройдемся по деталям похищения.

Раздался взволнованный вздох.

Я вспомнил фейерверк. Воскресил в памяти обрывки долгой поездки на машине, например то, как руки Брэдфорда сжимали руль, пока костяшки не потемнели. По радио звучала песня, нечто жизнерадостное и старомодное – разительный контраст с мрачной атмосферой.

Брэдфорд что-то бормотал себе под нос, выглядя уставшим и недовольным.

«Все в порядке, малыш. Все будет хорошо».

Его слова противоречили поту, выступившему у него на лбу.

После этого воспоминания становятся прерывистыми. Время непостоянно. «До», «после» и «между» размыты.

– Ты ни разу не пытался сбежать? – спросил усатый мужчина.

– Вначале я пытался, но люк всегда был заперт, а маленький мальчик не мог тягаться со взрослым мужчиной. Потом я начал доверять ему. Я поверил его рассказу, что на нас напали, что воздух снаружи ядовит. – Я сглотнул свое горе и муки сожаления. – Сейчас это кажется глупым, но я думал, что он защищает меня. Он был убедителен… всегда носил защитное снаряжение…

Медленный кивок.

– И он никогда не прикасался к тебе неподобающим образом?

Я уже отвечал на этот вопрос. Меня тошнило от одной мысли об этом.

– Нет.

Усатый мужчина откинулся назад, скрестив руки на груди, и разочарованно выдохнул.

– Это бессмысленно. Зачем бы мистеру Форду тратить столько сил на то, чтобы держать ребенка в своем подвале более двух десятилетий, не прибегая к каким-нибудь извращениям? Сексуальные маньяки способны на это. Даже члены секты. Но одинокий фермер без судимостей? – Он покачал головой, прищурив темные глаза. – Что-то не сходится. Почему что-то не сходится, Оливер?

Я не смог сдержаться и в этом следовало винить влияние Сидни.

– Простите за мою прямоту, но я полагаю, что разобраться во всем – это ваша работа, сэр.

Усатому мужчине не понравился мой ответ.

К счастью, меня освободили несколько часов спустя, но прежде чем выйти из комнаты для допросов, я задал единственный вопрос:

– Вы нашли мои комиксы?

Пришел другой детектив, чтобы проводить меня по длинному коридору.

– Нашли, но сейчас они считаются уликами. Все личные вещи будут возвращены, как только дело будет закрыто.

Внутри меня образовалась дыра, и она разрывает мою грудь до сих пор.

Дело никогда не будет закрыто. Ответов никогда не будет, потому что единственный человек, у которого они есть, мертв.

Я продолжаю бежать, пока не начинаю задыхаться, – приходится замедлить шаг. Я чуть не падаю в прихожей, когда добираюсь до дома. Согнувшись, я оперся руками о колени, грудь горит и покалывает. Незнакомый голос пугает меня:

– Оливер?

Заставляя себя принять вертикальное положение, я бросаю взгляд вверх по лестнице в гостиную. Бородатый мужчина в серебряных очках изучает меня через перила, держа в правой руке стакан с янтарной жидкостью.

Гейб неторопливо выходит из кухни, откручивая крышку с пивной бутылки.

– Оливер, привет. Мой отец заехал в гости. Он был неподалеку.

Трэвис Веллингтон – мой неуловимый отчим.

– О, – выдавливаю я между резкими вдохами. – Здравствуйте.

Я весь в поту, мои лохматые волосы прилипли ко лбу и завиваются за ушами. Все, чего я хочу, – это принять долгий душ, но я поднимаюсь по лестнице и внутренне готовлюсь к воссоединению.

Трэвис подходит, когда я достигаю верха, его взгляд пронзает меня. Его лицо ничего не выражает, как будто он чего-то ждет. Мне немного тревожно.

Он испускает тихий вздох.

– Ты не помнишь меня, не так ли?

Видимо, он ждал, что я его узнаю, но, к сожалению, это не так. Я согласно киваю, извиняясь.

– Не принимайте это на свой счет, я почти никого не помню.

– Все в порядке. Я понимаю, что прошло много времени, – говорит Трэвис, поднося край бокала к губам. – Кроме того, я постарел.

Гейб подходит и, хлопнув мужчину по спине, сжимает плечо, после чего плюхается на диван.

– И ты отпустил бороду. Не могу сказать, что я от нее без ума.

Трэвис тепло усмехается, когда его пальцы начинают гладить упомянутую бороду.

– Жене нравится. Последнее слово остается за ней.

– Голосую «против», – язвит Гейб. – И эй, ты хорошо выглядишь для пятидесяти, пап. Тебя с трудом можно назвать старым.

Мои глаза мечутся между отцом и сыном, пока я слушаю непринужденные подтрунивания. Гейб прав – мой отчим совсем не выглядит старым. Он в безупречной форме, его мускулы прорисовываются сквозь обтягивающую рубашку. У него темно-русые волосы, как у Гейба, только с небольшими намеками на седину. Он выглядит изысканно и пахнет сигарами.

Брэдфорд курил сигары. Он даже предложил мне попробовать одну, когда мне исполнилось восемнадцать. Было ужасно. Я задыхался и откашливался, а потом чувствовал тошноту.

– А ты что думаешь?

Я моргаю, снова поднимая взгляд на своего отчима. Похоже, я выпал из разговора.

– Простите?

– Ужин сегодня вечером. Надеюсь, я не нарушаю никаких планов.

– Нет. В данный момент мой график не загружен.

Трэвис снова смеется, его грудь трясется, а виски расплескивается по стенкам стакана.

– У тебя хорошее чувство юмора. Должно быть, это влияние моего сына.

Губы подрагивают, но улыбка на моем лице так и не появляется.

– Да, и Сидни.

– Ах, точно, – он согласно мычит и отворачивается, присоединяясь к Гейбу на диване. – Соседка. Как поживают сестры Невилл? Прошло много времени.

– Клем игнорирует меня по неизвестным причинам, а Сид избегает, потому что Клем игнорирует, – вмешивается Гейб, жадно отпивая пиво. – Женщины.

Я стою в стороне, уперев руки в бедра и наблюдая, как Трэвис крутит свой стакан, зажатый между пальцами.

– Сид, – он нежно улыбается. – Эта девочка была похожа на фейерверк. Я всегда думал, что вы двое хорошо подходите друг другу.

Мой желудок сжимается, и я нахожу такую реакцию довольно странной.

– Мы, по сути, один и тот же человек, – шутит Гейб, издавая резкий смешок. – Это вообще не работает. Нам лучше быть друзьями.

Мой желудок разжимается.

Но это не мешает моему разуму метаться, задаваясь вопросом, были ли мой брат и Сидни когда-нибудь… близки раньше. Это кажется естественным развитием событий, ведь они столько лет были близкими друзьями и соседями.

Тогда я удивляюсь, почему меня это вообще интересует.

– Садись, чувак. Останься ненадолго.

Гейб машет мне из гостиной, поэтому я неуверенно подхожу к дивану напротив и сажусь. Сначала я чувствую себя неловко и не в своей тарелке, но Гейб и Трэвис включают меня в диалог, смеются над моими непреднамеренными шутками и снижают мою напряженность, чтобы я мог почувствовать себя частью семьи.

И тогда я понимаю… Что я и есть часть их семьи.

* * *

– Оливер?

Сидни стоит передо мной в длинной футболке, едва доходящей до середины бедра, ее волосы растрепаны, черные очки сидят на вздернутом носике.

– Я не забыл постучать, – говорю я, не позволяя взгляду соскользнуть вниз к ее обнаженным ногам. – Я принес тебе немного оставшегося десерта. Я испек брауни.

Ее лицо загорается, когда она замечает тарелку с шоколадными пирожными в моих руках.

– Черт. Заходи. – Сидни широко распахивает дверь, делая приглашающий жест рукой. – Ну же. Мне нужен сахар.

Моя улыбка становится шире, когда я переступаю порог. Она хватает тарелку с брауни, мгновенно срывая пластиковую обертку и забирая одно пирожное сверху.

– Лучший сосед на свете, – бормочет она с набитым ртом. – Намного лучше Лорны.

– Боже, она очаровательна.

Сидни перестает жевать, ухмыляясь с набитым ртом.

Упс. Похоже, я озвучил свои мысли вслух.

– Очаровательная, да? – Она ставит тарелку на приставной столик, облизывая каждый палец. – Наверное, ты хотел сказать грубая и отталкивающая.

– Вовсе нет. – Я засовываю руки в карманы и раскачиваюсь на пятках. – Извини, что заглянул без предупреждения. Надеюсь, я ничему не помешал.

– Просто «Бесштанный вторник». Все хорошо.

– Ох. – На этот раз я ничего не могу с собой поделать – мои глаза инстинктивно опускаются вниз, и я сглатываю. – Что ж, оставлю тебя отмечать наедине. Надеюсь, тебе понравятся брауни.

Прежде чем я успеваю уйти, пальцы Сидни обхватывают мою руку, увлекая в гостиную.

– Садись и устраивайся поудобнее. Я спущусь через минуту.

– Хорошо.

Я наблюдаю, как она вприпрыжку поднимается по лестнице в свою спальню, затем падаю на диван. Проходит всего несколько секунд, прежде чем Алексис запрыгивает ко мне на колени и довольно устраивается на них. Я начинаю привязываться к этой кошке.

– Только посмотрите на вас двоих, – объявляет Сидни очарованным голосом, появляясь из-за угла, одетая в легинсы и ту же футболку. Спереди на ее кофте есть странный персонаж с головой в форме футбольного мяча.

Осознав, что пялюсь на ее грудь, я прочищаю горло и ерзаю на своем месте.

– Мне нравится твоя футболка.

– Это из «Эй, Арнольд!»[23], – объясняет она, садясь рядом со мной. – Ты помнишь этот мультсериал? Мы смотрели его, когда были детьми.

По какой-то причине ее присутствие заставляет мою кожу гореть. Она сидит так близко, что наши бедра соприкасаются, а ее выбившиеся из прически волосы щекочут мое плечо. Почему ее общество так сильно выбивает меня из колеи?

– О, э-э… нет. Боюсь, что нет.

Сидни поджимает губы.

– Когда-нибудь нам придется устроить мультмарафон девяностых.

– Я был бы рад. Мой любимый фильм – «Принцесса-невеста».

– Да ты шутишь? – Она вытягивает шею назад, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня. – Я обожаю этот фильм.

Я не могу сдержать улыбку, мгновенно зажегшуюся на моем лице.

– Правда? Мы должны посмотреть его вместе.

Она прикладывает руки к сердцу, драматично произнося:

– Как… Вы… Пожелаете…[24] – После выступления она хохочет, привалившись к моему плечу.

Мои глаза блуждают по ней, упиваясь ее очарованием, ее причудливостью – всем, что делает ее самой собой. И когда взгляд Сидни сталкивается с моим, в ее голубых глазах появляются смешинки, а щеки слегка розовеют… Меня пронзает невероятное ощущение. Нечто беспрецедентное и совершенно незнакомое. Я чувствую себя очарованным и плененным.

– Что? – интересуется она, в ее глазах пляшут аквамариновые искорки, улыбка все еще играет на губах. – У тебя забавное выражение лица.

– Да… Полагаю, так и есть.

Сидни высовывает язык и прищуривается. Кажется, это должно рассмешить меня, но все, чего я хочу, – это поцеловать ее.

Ох.

У меня перехватывает дыхание, когда я делаю резкий вдох.

– Черт.

Она садится прямо, ее глаза расширяются. Проходит секунда – ужасно долгая, болезненная секунда, – а затем она снова смеется.

– Ты только что сказал «черт»?

Разве?

Раздается мой собственный смех, и я отвожу взгляд, утыкаясь подбородком в грудь. Я глажу мягкую головку Алексис, прямо между ушами, отвлекаясь.

– Вы с моим братом говорите это все время.

– Ага, – признает она, не имея представления о неожиданном откровении, которое снизошло на меня. – Просто в твоем исполнении это звучит по-другому. Ты ведь такой… красноречивый.

В ответ я пожимаю плечами.

– Ты хотела сказать скучный.

– Нет. – Сидни качает головой, ее рука сжимает мое предплечье в попытке подчеркнуть свое отрицание. – Ты наименее скучный человек из всех, кого я знаю.

– Ложь тебе не к лицу, Сид, – поддразниваю я, все еще не в силах встретиться с ней взглядом.

Ее теплая ладонь обвивается вокруг моей руки, посылая легкую дрожь в сердце. Мне кажется, я слышу, как она ахает.

– Ты назвал меня «Сид».

Я, наконец, набираюсь смелости, чтобы поднять взгляд. Я тут же обнаруживаю удивленное выражение на ее лице.

– Это хорошо?

Она решительно кивает.

– Определенно хорошо.

– Хорошо.

Мы снова обмениваемся долгими улыбками, из-за чего меня охватывает странная смесь замешательства и трепета.

Что происходит?

Решив, что в моих интересах сменить тему, я стараюсь переключить внимание на что угодно, кроме опьяняющего притяжения ее кристально чистого взгляда.

– Меня навестил отчим. Трэвис. Ты помнишь его?

Сидни ерзает рядом со мной, подтягивая ноги, пока ее пальцы не задевают мою штанину.

– Конечно. Мы редко его видели – он буквально всегда работал. Иногда мне было так жаль твою маму.

– Ей было одиноко?

Сидни склоняет голову набок, обдумывая ответ.

– Твоя мама была очень независимой. Я всегда равнялась на нее… Может быть, она в каком-то смысле повлияла на меня. У нас было много общего.

Печаль охватывает меня, когда я думаю о матери, которую я так и не получил шанса узнать.

– Хотел бы я вспомнить о ней побольше.

– Да… – Она задумчиво вздыхает. – Но Трэвис был крутым. Когда он был дома, он выводил нас во двор поиграть в «Захват флага».

Моя голова кивает в знак согласия.

– Он располагает к себе. Он рассказал, что путешествует по работе, управляя ресторанами по всей стране, – объясняю я. – Это выдающееся достижение.

– Выдающееся – подходящее слово. Я предпочитаю скромный образ жизни.

– Как и мой брат.

– Ага. Мы почти…

– …один и тот же человек, – заканчиваю я, вторя ее словам.

Сидни тычет пальцем мне в лицо, прищелкивая языком.

– В точку.

Странный укол отвращения пронзает меня, но я отмахиваюсь от него.

– К слову… Трэвис сказал, что я должен начать искать работу. У меня мало опыта, но, возможно, пока что подойдет что-нибудь простое.

Меня охватывает чувство неуверенности, когда я понимаю, что мне тридцать лет, и, скорее всего, я уже не смогу найти какую-нибудь престижную работу. Я понимаю, что это не моя вина, но ощущение собственной ничтожности вонзается в меня зубами. Не хочу, чтобы Сидни была разочарована.

Ее мнение важно для меня.

Она не проявляет никаких признаков жалости, когда игриво хлопает меня по бедру.

– Это здорово, Оливер. Не хочешь зайти завтра, чтобы вместе посмотреть списки вакансий? Я помогу тебе с резюме, – предлагает Сидни. – После мы можем слопать брауни и посмотреть «Принцессу-невесту».

Пока Алексис с закрытыми глазами тихо мурлычет у меня на коленях, я смотрю на Сидни с согласной улыбкой. Я не могу придумать лучшего способа провести день.

– Как вы пожелаете.

Глава 12

Оливер

Гейб наливает себе кофе в чашку, пока я стою у плиты, складывая омлет пополам и наблюдая, как по нему стекает расплавленный сыр.

– Пахнет бомбически, – объявляет Гейб, проплывая через кухню в неторопливой манере, – теперь понятно, почему он вечно опаздывает на работу.

– Это омлет по-деревенски. Я готовлю его для тебя.

– Да? – Он отхлебывает кофе, морщась, когда тот обжигает ему язык. – Спасибо, чувак. Я возьму его с собой – этим утром я слишком много раз откладывал будильник.

В таких случаях я вообще не вижу смысла ставить будильник.

Действительно странная привычка.

Мои глаза перемещаются на Гейба, когда он дует в свою керамическую кружку, пытаясь охладить горячий напиток.

– Ты и правда выглядишь немного вяло.

– Я дерьмово спал. – Вздохнув, он приглаживает назад несколько прядей волос, выбившихся из-под средства для укладки. – Клем написала мне прошлой ночью, извинилась за то, что сбежала на прошлой неделе. Она сказала, что хочет остаться просто друзьями.

– Что заставило ее передумать? – интересуюсь я.

– Спроси что-нибудь полегче. Она не сказала. Кажется, я воспринял это тяжелее, чем ожидал. Нам было хорошо вместе.

– Очень жаль.

Гейб издает непонятный звук, уходя в свои мысли и уставившись в кофейную чашку.

– В любом случае я переживу это. А как насчет тебя? – Он подталкивает меня локтем, пока я раскладываю завтрак. – Готов окунуться в мир свиданий?

Я напрягаюсь от этого предложения, выключаю конфорку и отвожу глаза.

– Вряд ли.

– Нет? То есть я понимаю. Это страшновато, – объясняет он с резким смешком. – Но если передумаешь, я мог бы создать для тебя профиль в «Тиндере».

Гейб щелкает пальцами перед моим лицом, заставляя меня нахмуриться.

– Профиль в тендере?

– «Тиндере», – поправляет он. – По сути, это сайт для того, чтобы перепихнуться. Тебя бы все цыпочки вправо свайпали.

Я не знаю, что все это значит, поэтому просто киваю.

– Звучит интересно.

Он делает еще глоток кофе, прежде чем отставить чашку и потянуться за омлетом на тарелке.

– Это называется по-другому. Какие у тебя планы на сегодня?

При мысли о планах на моем лице невольно появляется улыбка. Я прислоняюсь спиной к краю стойки, наблюдая, как Гейб запихивает в рот яичницу, одновременно поглядывая на часы.

– Я иду к Сидни в полдень. Она вызвалась помочь мне найти работу. Трэвис был прав – я должен быть более продуктивным, особенно с учетом того, что мое государственное пособие почти закончилось.

Сжав челюсти, я опускаю взгляд на свои ноги в носках, и во мне вспыхивает намек на смущение. Я не вижу ничего хорошего в том, чтобы полагаться только на других.

Брат быстро развеивает мое беспокойство.

– Ну, я не против, что ты здесь, если тебя это беспокоит, – отвечает он, его слова почти неразборчивы, пока он жует. – Ты поддерживаешь порядок и готовишь как чертов шеф. Плюс, мне вроде как нравится, когда ты рядом. – Гейб снова смотрит на часы. – Кстати, о шефе. Говард надерет мне задницу. Надо бежать.

Мой брат отбрасывает недоеденный омлет и от души хлопает меня по плечу, затем торопливо спускается по лестнице и выходит через парадную дверь.

Я ловлю себя на том, что снова улыбаюсь, тоже поглядывая на часы в ожидании полудня.

* * *

Сидни склоняется над моим плечом, – она так близко, что наши щеки почти соприкасаются. Это немного отвлекает, когда я прокручиваю списки профессий на экране компьютера. Я постоянно разрываюсь между надписями «почасовая оплата» и цветочным ароматом волос Сидни, дразнящим мое обоняние.

– О-о-о! Этот ресторан ищет линейного повара, – с энтузиазмом возвещает Сидни, тыкая в заголовок. Затем она разочарованно фыркает: – Требуется опыт работы в ресторане.

Мы столкнулись со многими препятствиями. Похоже, что для большинства вакансий нужен опыт работы, но как же я смогу его приобрести, если никто не наймет меня?

Уловка-22[25].

Я вкратце рассказал Сидни о том, что мне нравится: готовка, рисование, чтение, птицы, природа, уборка и организация. Список был довольно коротким, поскольку я все еще продолжаю исследовать свои интересы и находить новые хобби.

– Чтение!

Я разглядываю веснушку, красующуюся чуть ниже ее виска, – и тут Сидни поворачивается ко мне и начинает смотреть на меня своими сапфировыми глазами. Через мгновение я понимаю, что она ждет моего ответа, хотя это был не вопрос.

– Я люблю читать.

– У меня появилась лучшая идея на свете, – говорит она с пылом. – Библиотека. Наша местная библиотека всегда ищет помощников.

Я обдумываю ее предложение.

Да… Это фантастическая идея. Я всегда хотел посетить библиотеку, и не понимаю, почему до сих пор этого не сделал.

– Я думаю, мне бы это понравилось. Может, нам сходить туда и поговорить с кем-нибудь?

Сидни кивает, выпрямляясь и вытягивая руки.

– Я водила туда свою племянницу на прошлой неделе и увидела несколько листовок «Требуется помощь». Девушка, с которой я училась в средней школе, работает библиотекарем. Я уверена, ты бы ее заинтересовал.

– Было бы чудесно.

Появившаяся возможность меня захватывает, но с тем же разочаровывает. Работа в библиотеке кажется не такой уж и впечатляющей и высокооплачиваемой. Но, полагаю, я ничего не могу поделать со сложившимися обстоятельствами. Хотя остается загадкой, смогу ли я когда-то продвинуться по карьерной лестнице. Смогу ли я должным образом обеспечивать себя или, возможно, семью.

Жену.

Сидни со смехом смотрит на меня сверху вниз, одной рукой обхватив спинку моего стула, а другую положив себе на бедро.

– Мне вроде как нужно знать, о чем ты сейчас думаешь, – подталкивает она меня.

Не раздумывая, я выпаливаю именно то, что у меня на уме, озабоченно хмурясь.

– Если бы в базе данных «перепихонов» ты увидела, что я работаю в библиотеке, то свайпнула бы вправо?

Она сразу же начинает кашлять, как будто подавилась воздухом.

– Подожди, что?

– Ты в порядке? – Я поднимаюсь со своего места, чтобы посмотреть ей в лицо и оценить ее состояние. – Я тебя расстроил?

Приступ кашля Сидни переходит в безумный смех. Она прикрывает рот ладонью, ее глаза наполняются весельем.

– Капец, Оливер. Чему, черт возьми, Гейб тебя учит?

– Тиндеру. У тебя есть такой?

К ней возвращается самообладание, она переминается с ноги на ногу и прикусывает нижнюю губу зубами.

– Эм, да. У меня есть такой.

– Для поиска подходящего партнера, – делаю вывод я.

– Ну…

Я тормошу пальцами свои волосы, когда вновь задумываюсь над целями, возникшими ранее.

– Однажды я хотел бы жениться. И завести детей. Я боюсь, что не буду соответствовать стандартам женщин.

С Сидни слетает веселье, черты ее лица искажаются чем-то другим. Чем-то мягким и чутким, с блестящими глазами и маленькой морщинкой беспокойства между бровями.

– Оливер… – Она тянется к моей руке, переплетая наши пальцы. – Прежде всего, наплюй на чужое мнение. Если женщина думает, что ты «не соответствуешь ее требованиям», значит, она идиотка и не стоит ни секунды твоего времени. Во-вторых, я думаю, ты немного торопишься. Прямо сейчас ты должен сосредоточиться на обучении и росте. Исцелении. На том, чтобы найти себя. Выяснить, кто ты такой.

Кажется, все, на чем я могу сосредоточиться прямо сейчас, – это как ее пальцы сплелись с моими.

– Я знаю, кто я, – тихо бормочу я. – Я прожил двадцать два года наедине с самим собой. Я хочу узнать, чем живут люди, что ими движет. Я хочу испытать новые эмоции благодаря другим людям. Любовь, страсть, дружбу.

Сидни крепче сжимает мою руку.

– Это не так просто. Некоторые ждут всю свою жизнь и никогда по-настоящему не испытают этого.

Для меня это звучит абсурдно.

– Почему?

– Потому что мы испорченный, сложный вид, склонный к саморазрушению, беспочвенным комплексам и уверенности в том, что за углом всегда есть что-то получше. Мы постоянно гонимся за воображаемыми пунктами назначения, думая, что что-то упускаем, и желая большего. Мы никогда не живем настоящим. – Она улыбается, но это грустная улыбка. Немного безнадежная, может быть, даже пристыженная. – По правде, иногда я завидую тебе, Оливер. Люди не лишили тебя чувствительности. Отношения тебя не сломили. Общество не отравило тебя.

– Завидуешь? – Это высказывание нелепо. – Мне?

– Я же сказала, что мы испорченный, сложный вид. – Она отпускает меня и подмигивает, разбавляя воцарившуюся мрачную атмосферу. – Но просто для справки… Черт возьми, да, я бы свайпнула вправо.

Ее лицо озаряется еще одной сверкающей улыбкой, а носик игриво морщится. Затем она разворачивается и выходит из комнаты, – ее волосы, собранные в хвост, развеваются позади.

Ох.

Я пришел к выводу, что «свайп вправо» напрямую связан с тем, что вы находите другого человека физически привлекательным.

Моя собственная улыбка расползается, когда я следую за ней к выходу.

* * *

– Возможно, ты сможешь научить меня.

Мы сидим друг напротив друга на полу в гостиной Сидни. Алексис лежит на спине между нами, теребя игрушку, напоминающую удочку. Сидни поднимает ее вверх-вниз, и побрякушка в форме мыши танцует над рыжей полосатой кошкой.

Я поднимаю свои глаза, чтобы поймать взгляд Сидни. Она перестает дергать игрушку, позволив кошке зажать ее между своими лапами.

– Ты действительно непреклонен, а? – спрашивает она, откидываясь на ладони и сидя по-турецки. – Не думаешь, что еще слишком рано? Слишком много всего за один день?

Алексис убегает с игрушкой, а я вытягиваю ноги. Некоторое время назад мы вернулись домой из библиотеки. Я заполнил заявление о приеме на работу, представившись библиотекарю, с которой Сидни дружит. Все прошло довольно хорошо. Эта встреча придала мне уверенности, что я могу заняться и другими сферами деятельности, которые в последнее время интересуют меня.

Или, возможно, причина моего скачка уверенности в себе – она.

– Я слишком долго почти ничего не делал, – рассуждаю я, снова ловя ее взгляд.

– Справедливо. – Сидни высовывает язык, чтобы облизать губы, и кивает. – Но почему я? У меня точно не лучший послужной список или опыт для такого рода вещей.

– Потому что я доверяю тебе.

Это очевидный выбор. Других кандидатов и быть не может.

Она сглатывает.

– Ладно. Помогу, чем смогу. Просто знай… свидания субъективны. Что-то, что понравится одной женщине, может совершенно не подойти другой.

– Я понимаю. Что нравится тебе?

Наклон головы и поджатые губы показывают мне, что она раздумывает над моим вопросом.

– Еда. Смех. Просмотр фильмов на моем диване.

– На это я способен. Я приготовлю что-нибудь для тебя, – предлагаю я, довольный ее ответом. Я был напуган мыслью, что она может предпочитать шикарные рестораны, поездки на лимузине и щедрые подарки. Но, видя, что Сидни сидит в старой майке, черной шапочке, скрывающей растрепанные волосы, и с засохшим пятном краски на ключице, понимаю, что она не такая женщина.

Сидни поднимает указательный палец, как будто ей в голову пришла блестящая идея.

– И я помогу тебе готовить. Вот тут-то мы и посмеемся.

В итоге мы приготовили кордон блю из курицы[26], только вместо швейцарского сыра использовали моцареллу. Сидни утверждала, что швейцарский сыр – это все равно что наступить на конструктор «Лего» в мокрых носках.

Я не понял до конца аналогию, но звучала она неприятно.

Сидни поставила замороженный пакетик брокколи в микроволновую печь и драматично поклонилась, гордясь своим вкладом в ужин. Смех лился из меня весь вечер, особенно когда из динамика зазвучала песня, из-за которой Сидни увеличила громкость. Она оттащила меня от плиты и заставила выполнить серию неуклюжих танцевальных движений.

– Я знаю каждое чертово слово в этой песне! – щебетала она поверх вокала, размахивая нашими руками и наступая мне на пальцы. – Что такое китайская курица? Никто не знает. Но все в восторге.

Сидни отстранилась, чтобы исполнить впечатляющее соло, повторяя каждое слово и не пропуская ни одного такта. Она даже использовала лопаточку в качестве импровизированного микрофона. Волосы развеваются, тело в движении, улыбка такая же широкая, как чувство очарованности, которое захватило мое сердце.

Ее дыхание все еще сбито, когда таймер оповещает нас о том, что ужин готов.

– «Одна неделя» от The Barenaked Ladies, – сообщает мне Сидни, на ее лице блестят капельки пота, когда я достаю форму для запекания из духовки. – Классика девяностых. Я абсолютно точно заставлю тебя выучить все слова.

– Не уверен, что смог бы их запомнить. Песня довольно быстрая.

– Тренируйся, Оливер. Я верю в тебя.

Через полчаса я доедаю свой ужин, сидя на диване устричного цвета. Справа от меня расположилась кошка, а слева девушка, находящаяся в предобморочном состоянии. Виной тому была сочная курица и персонаж Уэстли из «Принцессы-невесты».

– Боже мой, этот момент, когда он протягивает ей ведро… – мечтательно произносит Сидни и вздыхает, приковав глаза к экрану.

Шутка вырывается из моего горла:

– Если бы я знал, что тебя так легко ублажить…

– Оливер! – Она поворачивает голову в мою сторону, хихикает, а затем ложится на мои колени. Она еще сильнее начинает смеяться, заставляя свое тело содрогаться на моих бедрах.

– Веселый, очаровательный и умеешь готовить как никто другой. Есть ли что-нибудь, чего ты не умеешь?

– Петь. В частности ту странную песню.

Ее довольная улыбка остается на лице, и моя рука в собственническом жесте опускается на край ее бедра. Что-то подобно голубой молнии вспыхивает в этих голубых глазах, похищая улыбку и заменяя взгляд незнакомым выражением. Сидни не убирает мою руку, но поворачивается на бок лицом к телевизору, из-за чего моя ладонь скользит вверх к ее противоположному бедру.

– Тебе не надоело его смотреть? – Сидни спрашивает это после того, как нас окутывает уютная тишина.

– Я не устал. – Последовавший за этим смешок заставляет меня пересмотреть контекст ее вопроса. Ох. – Нет, он мне не надоел.

– Сколько раз ты его видел? – спрашивает она.

– Примерно шестьсот раз.

– Твою ж налево.

– Этот фильм был моим любимым, – говорю я ей, моя ладонь слегка надавливает на ее бедро. – У меня была целая библиотека из кассет, за которыми я с удовольствием коротал время, но эту я смотрел чаще всего. Я с головой погружался в фантастический мир и великую историю любви.

Сидни прижимается ко мне, ее мягкое дыхание вырывается и согревает мое колено. Она поднимает палец и начинает вычерчивать непонятные узоры на том же колене, посылая дрожь по моим венам. Мне становится очень сложно сосредоточиться на фильме. Он лишь приглушенный фон для девушки у меня на коленях, ее волосы нежными волнами рассыпались по верхней части моих бедер.

И тут мне в голову приходит жадная просьба.

– Если бы у нас было настоящее свидание и все шло бы хорошо… – начинаю я, мои нервы на пределе, обе руки теперь крепко сжаты в кулаки. – Было бы уместно поцеловать тебя прямо сейчас?

Трепещущие ресницы открывают ее взгляд, зрачки расширены, радужки ярко-голубые.

– О, эм, думаю, это зависит от девушки, – объясняет Сидни, ее голос слегка дрожит.

– Давай предположим, что эта девушка – ты.

Медленный кивок сопровождает ее внезапное волнение.

– В таком случае, да. Это было бы уместно.

Мой рот изгибается в нервной улыбке, я пытаюсь сохранить свое мужество, пока оно не иссякло. Я смотрю на нее сверху вниз и заявляю со всей храбростью, на какую только способен:

– Я думаю, что все продвигается хорошо. А ты?

Требуется мгновение, чтобы до нее дошел мой намек. Она моргает, затем ее глаза расширяются, а брови поднимаются, когда она садится рядом.

– На что ты намекаешь, Оливер?

Она знает, на что я намекаю. Это видно по тому, как легкий румянец окрашивает ее скулы.

– Я бы хотел поцеловать тебя. Если это часть свидания, то я должен знать, как это делается, да?

С танцующей на лице озадаченностью Сидни полностью поворачивается ко мне.

– Ты не думаешь, что это будет странно?

– Нет. В конце концов мне нужно будет это сделать – я бы предпочел учиться у кого-то, кому я доверяю и кто мне дорог.

– Что ж, черт. Мне нужно больше вина. – Сидни снимает очки с носа, кладет их рядом с собой на диванную подушку, затем тянется за своим напитком. Сделав несколько больших глотков, она тяжело выдыхает и отставляет пустой бокал. – Ты уверен? Я не хочу, чтобы все стало… – она начала водить пальцем по дивану, – неловко.

– Не думаю, что так будет, – говорю я ей. – Я считаю тебя внешне привлекательной. Не понимаю, как это может все усложнить.

Она усмехается и почесывает щеку пальцами, ногти которых украшает маникюр цвета эбонита.

– Ты чувствуешь то же самое?

– Считаю ли я тебя привлекательным? – спрашивает она с дразнящей улыбкой. – Конечно. Ты горяч, Оливер.

Я вспыхиваю – мою кожу будто раскалили.

– Хорошо. Покажи мне, что делать.

Ее улыбка исчезает, и вместо того она начинает покусывать свою нижнюю губу. Колеблющийся взгляд скользит к моему рту, прежде чем она наклоняет голову.

– Черт, я никогда раньше не нервничала, делая это. – Сидни протяжно вздыхает и встряхивает руками, как будто пытается физически избавиться от нервов.

А потом она забирается ко мне на колени, зажав бедрами.

Я резко вдыхаю, сжимая руками джинсовую ткань моих штанин. Мои глаза находятся на одном уровне с ее грудью, что заставляет меня болезненно стиснуть зубы. Я терпеливо жду указаний.

– Во-первых, – говорит Сидни, и я замечаю, насколько наши пахи находятся близко друг к другу. Она проводит тремя пальцами по моей челке, отводя ее в сторону, и запечатлевает поцелуй на моем лбу. – Расслабься.

– Я очень стараюсь, – выдавливаю я, наконец, в состоянии оторвать свой взгляд от ее груди и встретиться с ее светло-голубыми глазами. – Я никогда раньше не был так близко к женщине.

Ее мягкая и сладкая улыбка возвращается. Она успокаивает меня.

– Для меня многое значит, что ты доверяешь этот момент мне. Ты обещаешь, что наши отношения не станут странными?

Все, на что я способен, – это быстрый кивок. Моя челюсть болит, поскольку зубы продолжают сжиматься и скрежетать.

Сидни прикладывает обе ладони к моим щекам, ее прикосновение нежное и заботливое, и наставляет меня хриплым голосом:

– Закрой глаза.

Я подчиняюсь.

А потом жду.

Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Мои чувства обострены до предела, тело чрезмерно чувствительно, сердцебиение отдается в ушах, а ощущение ее дыхания на моих приоткрытых губах пускает дрожь по спине. Сидни берет мои руки и направляет их вверх, пока они не оказываются у нее на бедрах. Мои пальцы инстинктивно обвиваются вокруг ее талии, заставляя ее наклоняться вперед на дюйм. Ее выпирающие соски под тонким хлопком футболки касаются моей груди.

Кровь устремляется вниз, и все там начинает набухать и твердеть в ответ.

Надеюсь, она не заметит.

Прежде чем я успеваю открыть глаза, я чувствую, как ее губы касаются моих. Поцелуй легкий, как перышко, как свежий ветерок ранней весной или как лепесток цветка, зажатый между кончиками моих пальцев. Волосы Сидни, пахнущие медом и цветами, окутывают нас, когда она наклоняется ближе, делая поцелуй еще глубже.

Мой рот инстинктивно приоткрывается, и тогда ее язык нежно проникает внутрь. Я ошеломлен ощущением, которое испытываю, когда ее язык касается моего. Этого достаточно, чтобы вырвать стон из глубины моего горла и вцепиться руками в изгибы ее тела. Мной овладевает желание, и мой язык начинает взаимодействовать с ее языком так, как будто я раньше делал это тысячу раз.

Руки Сидни находят мою шею, ее власть надо мной усиливается с каждой секундой. Ее таз прижат к моему, и, конечно же, она чувствует, какой эффект оказывает на меня. Я не могу не задаться вопросом, ощущает ли она подобное, – и как только эта мысль появляется в моей голове, из Сидни вырываются стоны наслаждения, делающие ее более неторопливой и смелой.

Это не похоже на игру или урок. А кажется чем-то первобытным, животным.

Как и должно быть.

Когда она отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, я едва даю ей это сделать. Моя правая рука обхватывает ее спину и скользит вверх по позвоночнику, замирая на затылке и путаясь в волосах. Я снова притягиваю ее к себе, наши рты сливаются с неистовой силой, мое тело пылает. Наши языки продолжают переплетаться, когда Сидни сжимает в кулаке воротник моей рубашки. Больше скрипов, больше рук, больше толчков, больше стонов.

Больше, больше, больше.

Она прикусывает мою нижнюю губу зубами, и мои бедра подрагивают.

– Оливер… – Сидни снова отстраняется, ровно настолько, чтобы прошептать имя в мои губы. Мы тяжело дышим, напряженность момента почти осязаема. – Мы должны остановиться.

Я почти не слышу ее. Я хочу пробовать ее на вкус дольше, глубже, целиком. Но просьба, наконец, доходит до меня, просачиваясь в мои уши и перекрывая бешено колотящееся сердце.

– Да, – хриплю я, и это больше походит на болезненный вздох. – Хорошо.

Ничто внутри меня не хочет останавливаться, но я ослабляю хватку на ее шее, моя рука скользит вниз по ее спине и ложится на мое колено.

Наши глаза встречаются, и я вижу влюбленный блеск в ее глазах, отражающий мой собственный.

Пальцы Сидни скользят вниз по моей груди, затем ее лоб прижимается к моему.

– Черт возьми, Оливер. – Улыбка изгибает ее припухшие, искусанные и розовые губы. – У тебя талант.

– Правда?

– Эм, да. Ты уверен, что не делал этого раньше? – поддразнивает она, сморщив свой носик-пуговку. Ее глаза теперь мерцают, заменяя похоть.

Неужели мне это только почудилось?

Я убираю левую руку с ее талии, так как боюсь, что если не отпущу сейчас, то не отпущу никогда.

– Я и не подозревал, что это будет так.

– На что это было похоже?

У меня все еще кружится голова, мысли роятся и перемешиваются. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного, так что мне не с чем сравнить. Но я все равно стараюсь объяснить свои ощущения как можно точно:

– Как будто каждая звезда в галактике упала на Землю и заползла мне под кожу.

Оглушительная тишина воцаряется между нами, и я задаюсь вопросом, правильно ли сумел подобрать слова.

Но затем улыбка Сидни становится еще шире, освещая ее лицо подобно лунному лучу. Кажется, будто мои губы были усеяны звездами, и она собрала их для того, чтобы теперь сохранить для себя.

В итоге она наклоняется ко мне, чтобы в последний раз поцеловать меня в лоб, а затем слезает с колен.

Я скучаю по ее теплу, как по солнечному свету.

Сидни садится рядом со мной на диван и берет мою дрожащую руку в свои ладони. Она прижимается щекой к моему плечу и шепчет:

– Это самое лучшее описание.

Глава 13

Сидни

Я облажалась.

Мне не следовало целовать его.

Прошло почти сорок восемь часов с тех пор, как я оседлала своего лучшего друга детства на диване в гостиной. И я до сих пор помню каждую развратную секунду.

В частности моя вагина помнит.

Я так облажалась.

Я потратила день на то, чтобы закончить проекты и привести в порядок свой гардероб. Это хорошо отвлекло меня от воспоминаний об умелом языке Оливера.

Затем пришло время принять душ и придумать планы на вечер, раз уж сегодня я не работаю в клубе.

Мой мобильный телефон жужжит на комоде, и я хватаю его буквально в тот момент, когда стягиваю с себя испачканную краской майку.

Клем: Привет, шлюшка.

Я: Здорово, потаскушка.

Клем: Поппи сегодня вечером с Нейтом. Ты работаешь?

Идеально.

Я: Не-а. «Ромовые Бегуны» и сожаления?

Клем: ДА-А-А. Давай прямо сейчас решим, какие дерьмовые жизненные проблемы мы будем заливать алкоголем сегодня вечером. Ты первая.

Я: Я поцеловала Оливера.

Наступает долгая, драматическая пауза, заставляющая мои внутренности скручиваться от беспокойства.

Клем: Обдумываю.

Проклятие. Впиваясь глазами в экран телефона, я падаю спиной на кровать в лифчике и спортивных шортах, ожидая неизбежной лекции.

Клем: Ладно, я не могу это переварить. Пожалуйста, поподробнее.

Я: Дружище, все очевидно. Наши губы и языки соприкоснулись. И мне это понравилось гораздо больше, чем я рассчитывала. Он попросил меня научить его целоваться, но, как выяснилось, он точно не нуждался в указаниях. Теперь я волнуюсь, что наши отношения изменятся в худшую сторону из-за этого.: (

Клем: Черт. Это так горячо.

Я: От тебя никакой помощи.

Клем: Мы обсудим подробнее сегодня вечером. Я сейчас ухожу, чтобы отвезти Поппи. Люблю тебя-я-я.

Я посылаю ей смайлик с поцелуем как раз в тот момент, когда раздается звонок в дверь.

Оу. Майка снова оказывается на мне, и я трусцой спускаюсь по лестнице, приглаживая волосы.

Меня совсем не шокирует то, что за дверью находится Оливер, – скорее то, что он одет в темные шорты для бега и в сексуальную белую футболку, которая подчеркивает его мышцы. От этого мое сердце начинает биться чаще.

А затем я воспламеняюсь, когда замечаю в его руке цветок.

– Привет, – приветствует он с очаровательной улыбкой и ямочками на щеках.

Я моргаю.

– Ух… чтоб меня…

Брови Оливера взлетают вверх, его щеки приобретают смущенный оттенок розового.

– Прошу прощения?

Качая головой и проклиная свой неуместный выбор слов, я приглашаю его в дом, сдувая прядь волос с глаз.

– Прости, я не имела в виду… черт возьми, что ты здесь делаешь? Что еще более важно, почему у тебя цветок?

– Он для тебя. Я бегал к озеру, где мы смотрели фейерверк, и там росли американские лотосы. Я подумал, что это будет уместно. – Он протягивает мне пышный цветок с нежно-желтыми лепестками. – Тебе нравится?

Конечно, нравится. Это, черт возьми, самая милая вещь, которую я когда-либо видела в своей жизни, и я очень близка к тому, чтобы разрыдаться.

Собравшись с духом, я принимаю подарок, лениво вращая стебель по кругу. Раздираемая внутренним конфликтом, я смотрю на Оливера, который пристально наблюдает за моей реакцией.

– Оливер… почему ты здесь?

– Я надеялся, что смогу снова поцеловать тебя.

Мое сердце вспыхивает. Разрывы и взрывы, фейерверки и тлеющие угли.

Прощай, сердце.

Странный писк срывается с моих губ, а затем я делаю еще один резкий вдох.

– Это не так работает. И ты не можешь просто говорить подобное.

– Почему нет? – невинно интересуется он.

Потому что не сдержу себя…

Но вместо этого выдавливаю:

– Потому что мы друзья. Это была… тренировка, помнишь? Одноразовая штука, только в научных целях.

– Но мне безмерно понравилось.

Вся моя кожа вспыхивает в знак согласия.

– Хорошо, – я прочищаю горло. – Тогда, думаю, я хорошо тебя обучила.

– А тебе понравилось?

Я решаюсь быть честной. Оливер всегда честен, и это одно из моих любимых качеств в нем.

– Эм… да.

Я как следует насладилась воспоминаниями позже той ночью, когда лежала под одеялом со своим…

– Я рад.

Его улыбка светится гордостью и облегчением, заставляя остатки моего сгоревшего сердца болеть.

– Но это не значит, что мы должны сделать это снова. Мы на самом деле не встречаемся, помнишь?

Удар. Один душераздирающий удар сердца, и эта драгоценная улыбка исчезает, его взгляд опускается в пол. Оливер натягивает новую улыбку, кивает и выдавливает из себя ложь так, будто всегда этому учился, будто всегда жил среди людей.

– Да, ты права. Я приношу извинения за свою самонадеянность. Теперь я оставлю тебя в покое.

Мои пальцы хватают его за запястье прежде, чем он успевает уйти слишком далеко.

– Оливер… – Наши глаза встречаются, голубые с карими. Мы оба кажемся немного уязвимыми. – Послушай, ты много значишь для меня. Наша дружба чертовски много значит для меня. Подобные вещи – поцелуи, секс, романтика – все усложняют. Они разлучают людей, а я не хочу терять тебя снова. Мне нравится то, что у нас есть прямо сейчас. Давай не будем это портить.

Внимание Оливера приковано к моей руке, которая скользит вниз по его запястью, а затем переплетает наши пальцы. На его лице появляется едва заметная улыбка, после которой он нежно сжимает мою ладонь и поднимает на меня взгляд.

– Я понимаю, Сидни.

– Правда?

Мне нужно знать. Я не могу потерять его.

– Да. – Слово вырывается из него напряженным шепотом, пронизанным принятием и поражением. Прежде чем он уходит, в его взгляде мелькает что-то любопытное, что-то ищущее.

– Могу я задать тебе вопрос?

– Конечно, – отвечаю я, хотя очевидно колеблюсь. Я уже знаю, что не смогу ему солгать.

Пожалуйста, не спрашивай меня, что я делала после того, как ты ушел той ночью…

Оливер отводит глаза, затем отпускает мою руку, чтобы пригладить копну отросших волос. Жест кажется мне одновременно сексуальным и по-мальчишески очаровательным. Сейчас его волосы короче, чем когда его нашли, но они все еще лохматые, немного волнистые и достаточно длинные, чтобы за них можно было ухватиться, когда…

Прекрати, Сидни!

– У тебя с моим братом были когда-нибудь романтические отношения?

Голос Оливера прорывается сквозь мои неуместные мысли, и я какое-то время сбита с толку его вопросом, поскольку совсем не ожидала услышать именно его.

– Боже, нет. У нас совсем другие отношения. То есть мы целовались несколько раз много лет назад, но только когда были пьяны. После этого мы всегда сожалели о случившемся.

Оливер рассматривает меня, его глаза сверкают золотом.

– Мне трудно в это поверить.

Почувствовав себя оскорбленной, я скрещиваю руки в защитном жесте.

– Почему это?

– Мне трудно поверить, что кто-то мог поцеловать тебя и пожалеть об этом.

Напряжение рассеивается в мгновение ока, стены рушатся у моих ног, рассыпаясь рядом с остатками моего сердца. Я не знаю, что ответить.

– Хорошего вечера, Сидни.

Оливер кивает – и этот жест похож на прощание. Я начинаю паниковать, когда он выходит через парадную дверь. Голос выдает меня, пока одна рука крепко сжимает дверной косяк, помогающий мне оставаться на ногах.

– У нас все в порядке, верно?

Он обещал.

Оливер поворачивается ко мне, но все еще продолжает идти спиной вперед по каменной дорожке.

– Конечно.

Моя едва заметная улыбка говорит об отчаянии, а его – о принятом поражении.

Я прижимаю цветок лотоса к груди и задаюсь вопросом: почему так больно?

* * *

Четыре болезненно высоких шпильки неторопливо подходят к знакомой барной стойке, наши руки сцеплены, наши тела блестят от сексуального пота, который может появиться только из-за танцев под Джастина Тимберлейка.

Брант подмигивает нам, пока одновременно делает кучу дел.

– Невилл. Я так и думал, что это ты там танцпол сотрясаешь. – Затем кивает моей сестре. – Рад снова видеть тебя, Клем.

Клементина наклоняется ко мне, ее губы касаются моего уха.

– Ты уверена, что он гей?

Карие глаза скользят по мне долю секунды, прежде чем мой коллега раздает порцию шотов группе девушек рядом с нами. Хм-м.

– Сейчас выясним, – шепчу я в ответ.

– Приветик! – Ребекка сегодня работает в баре с Брантом, ее неоново-зеленая стрижка пикси и проколотые брови ярко возвещают о стиле панк-рок. Ее миниатюрная фигура и изящные черты лица делают ее похожей на крутую девчонку, которая может надрать тебе зад. – Приятно хоть раз увидеть тебя по другую сторону. Что я могу вам предложить, девочки?

Я сажусь за стойку, обсуждая наш яд на вечер, когда врывается Брант и ставит перед нами два шота, сопровождая это еще одним подмигиванием и быстрым взглядом на мое декольте. Дважды хм-м. Мое «спасибо» ударяется в его спину, когда он уходит на противоположную сторону, обслуживая другую группу.

– Фу, боже, что это? – Клем морщит нос, когда нюхает таинственный шот, втискиваясь между мной и другим посетителем. – Пахнет цитрусом и аккумуляторной кислотой.

Я тут же опрокидываю свой, лишь слегка поморщившись.

– Камикадзе.

– Мне нужно будет чем-то запить. Кажется, я уже слишком стара для шотов. – Клем сдувается, на ее лице появляется жалостливое выражение, прежде чем она проглатывает коктейль. – Черт, это угнетает. Еще шоты, пожалуйста.

Ребекка улыбается нам.

– Я услышала тебя, подруга.

Час спустя мы сидим, склонившись над барной стойкой, и наше общее опьянение лишь разжигает эмоциональную дискуссию о лягушках.

Глаза Клементины остекленели от непролитых слез.

– Ты не понимаешь, сестренка. – Она сжимает мое предплечье. – Я никогда не узнаю, что с ними случилось. Никогда.

– Ты сделала все, что могла, – говорю я непреклонно.

Моя сестра заново переживает травмирующую историю из своего детства, когда она выловила ведро головастиков из местного пруда. Она ухаживала за ними ежедневно в течение нескольких недель, назвав всех девятерых Тадом. Очень умно.

Однажды пасмурным летним утром Клем вышла проверить своих детей-рептилий и обнаружила, что все они исчезли. Просто испарились. По какой-то причине это воспоминание все еще всплывает семнадцать лет спустя и почти всегда во время наших пьяных бесед.

Клем отпускает мою руку с меланхоличным вздохом.

– Я ненавижу чего-то не знать.

– У них, вероятно, выросли маленькие лапки, и они ускакали в темное болото, прямиком из лягушачьих снов.

– Или их съела чертова лиса.

– Безусловно, это более вероятный сценарий.

Мы обе вздыхаем, потянувшись за нашими почти закончившимися напитками. Мой взгляд скользит по ней, по ее зачесанным набок и прилипшим ко лбу волосам с голубыми прядями.

– Кстати, о неведении… – начинаю я, вертя бокал. – Ты когда-нибудь расскажешь мне, что случилось у вас с Гейбом?

Вздрогнув, она пожимает плечами.

– Пф. Честно говоря, ничего особенного.

– Он сказал, что ты сбежала посреди секса, а потом не пришла на его вечеринку. По-моему, это довольно особенно.

В ее глазах мелькает искорка, вспышка чего-то серьезного и скрытого за ее кобальтово-синими глазами.

– Я все еще привыкаю. Я думала, что готова, но он просто напоминает мне о… – Слова Клем растворяются в море клубного шума, ее внимание теперь приковано к разбавленному «Ромовому Бегуну». – Не бери в голову.

Я хмурюсь. Нейт совсем не похож на Гейба с его всегда-выглаженными-костюмами и загородным клубом.

– Гейб не стал бы намеренно причинять тебе боль, сестренка. Он лучший парень из всех, которых я знаю.

– И Оливер.

Моя очередь вздрагивать.

– Да, – отвечаю я с покорным вздохом. – И Оливер.

– Да будет тебе известно, я всю ночь ждала подробностей о твоих сенсационных поцелуях. Выкладывай, Сид.

Она поиграла своими подведенными карандашом бровями, заставляя меня съежиться на стуле.

– Хорошо перевела тему.

Клем щелкает языком.

– Подробности. Сейчас, пожалуйста.

– Он хотел попрактиковаться, – бормочу я, выпивая остатки рома с сахаром. Мои темные ногти барабанят по столешнице, пока воспоминания проносятся сквозь меня, как лесной пожар. – Я не смогла отказать.

– И тебе понравилось, – утверждает она, заинтересованно прищурившись.

– Может быть. – Я прочищаю горло и сажусь прямо. – Но серьезно, это не то, о чем ты думаешь. Оливер – очень привлекательный парень. Нужно быть слепой и побитой жизнью, чтобы не наслаждаться его поцелуями.

Клем широко и дразняще улыбается.

– Как думаешь, ему нужно еще больше практики?

– Даже не думай об этом.

Вздох.

– Ты испытываешь к нему чувства, не так ли?

Мой собственный вздох следует сразу за ее.

– Нет.

Ее губы поджимаются, глаза прищуриваются еще сильнее, чем раньше. Она с легкостью читает меня.

– Защищаешься. Краснеешь. Теребишь свою соломинку. – Клем вздыхает и победоносно откидывается на спинку сиденья. – Ты втрескалась по уши.

Я не втрескалась.

Я не влюбляюсь. Не привязываюсь. Не испытываю подобные чувства.

Моя сестра знает это.

Все это знают.

Я встречаюсь с кем попало. Мне нравятся случайные связи на одну ночь. Иногда они превращаются в две или три, но никогда не выходят за рамки случайного секса. И я хочу, чтобы все так и оставалось. Я не лишена эмоций, а просто осторожна. Отношения рано или поздно разбивают сердце и гордость.

А мне нравится моя гордость.

И мне слишком нравится Оливер Линч, чтобы разбивать его прекрасное сердце.

– Земля вызывает сестренку, – говорит Клем, щелкая пальцами перед моим лицом. – Ты задумалась о том, как собираешься украсть девственность этого парня, не так ли?

– Нет уж, – фыркаю я.

Но вот теперь да.

– Я хочу сказать, почему это не можешь быть ты? – продолжает она, как будто мы обсуждаем, кто претендует на чертово повышение в мини-маркете. – Ты же не святоша. Я уверена, что он хотел бы отдать свой цветочек кому-то, кто заботится о нем.

– Мне не следовало рассказывать тебе о поцелуе, – ворчу я, буквально презирая то, куда свернул разговор. Мой кайф угасает быстрее, чем интерес к библейскому клубу Лорны Гибсон. – Между Оливером и мной все по-другому. Он… чертовски идеален во всех отношениях, и ни за что на свете я не собираюсь развращать его.

– Лучше ты, чем какая-то потаскушка, которая не заботится о нем. Ты же знаешь, женщины начнут выстраиваться в очередь на его крыльце. Таких, как Оливер, больше нет.

В этом она права. Мои зубы невольно сжимаются, когда я думаю об Оливере, который встречается со случайными девушками или спит с женщиной, которая его не знает, не понимает так, как я.

Эту глупую мысль нужно гнать из моей головы как можно скорее.

Оливер – взрослый мужчина, с каждым днем становящийся сильнее и увереннее в себе. Он найдет работу, остепенится, будет летать свободно, как птицы, за которыми он зачарованно наблюдает со своего крыльца.

Он будет процветать. Возможно, однажды он изменит мир.

И я не могу этому помешать.

– Я не собираюсь с ним спать, – мягко, но уверенно говорю я, безотрывно смотря на пятно липкого сиропа на деревянном столе. – Это разрушило бы все, что мы восстановили за последние несколько месяцев.

Клем пронзает меня циничным взглядом, мотая своими волосами до плеч из стороны в сторону.

– Ты видишь разрушение там, где я вижу потенциал, – едко заявляет она. – Но я приму твой неправильный образ мышления. И больше не буду поднимать эту тему. – Клементина встает со стула, поправляет мини-юбку и кивает в сторону бара. – Выпьем еще?

Боже, да. Я следую за ней, игнорируя ее колкость, и мы встаем около бара. Ребекка машет нам с противоположного конца, и я одними губами говорю: «Не спеши». Но она хлопает Бранта по плечу и указывает в нашу сторону, зарабатывая для нас подмигивание и легкую усмешку.

Тридцать секунд спустя мы потягиваем свежие коктейли, готовясь к очередному раунду на танцполе. Но прежде чем мигающие огни диджея успевают приманить нас, у Клем в сумочке начинает звонить мобильный телефон. Ее закатившиеся глаза наводят меня на мысль, что это Нейт.

– Говори быстрее. Здесь громко, – требует Клем, принимая вызов. Она прижимает телефон к уху и внимательно слушает, черты ее лица искажаются чем-то пугающим. – Что?

Мои глаза устремлены на мою мертвенно-бледную сестру. Клем проводит напряженными пальцами по своим волосам, оттягивая назад корни, осознавая все, что говорит ей Нейт.

– Поняла, я уже в пути. Боже… присмотри за ней. Я встречу тебя в больнице.

Дерьмо.

– Что, черт возьми, произошло? – встревоженно интересуюсь я. – С Поппи все в порядке?

Клем засовывает сотовый телефон обратно в сумочку и роется в кошельке в поисках наличных. У нее дрожат руки.

– Она упала и ударилась головой в парке сегодня вечером, но Нейт сказал, что она выглядела нормально, хоть и поплакала немного. Теперь ее тошнит, и она жалуется на головную боль. Я думаю, у нее сотрясение мозга.

– О боже мой.

– Прости, сестренка. Вот деньги на «Убер». – Клем пытается сунуть мне деньги, но я отмахиваюсь от них. – Пожалуйста, возьми. Я чувствую себя ужасно из-за того, что бросаю тебя здесь одну.

– Даже не думай переживать, со мной все в порядке. Иди позаботься о своем ребенке.

Брант стоит перед нами, опираясь на ладони.

– Я подвезу ее домой, – предлагает он. – Это не проблема. Моя смена заканчивается через час.

– Ты лучший, – быстро говорит Клем, уже отходя от прилавка, страх волнами исходит от нее. – Люблю тебя, шлюшка.

– Люблю тебя сильнее, потаскушка. Держите меня в курсе.

Кивнув, она ушла.

Я поворачиваюсь обратно к Бранту, одаривая его искренней улыбкой.

– Ты уверен, что не против подвезти меня? Разве ты живешь не на другом конце города?

– Все в порядке. Это мелочь. Пей и веселись. – Постучав костяшками пальцев по столешнице, он возвращается к работе. Его обтягивающая футболка подчеркивает каждый напряженный мускул.

Я могла бы поклясться, что он был геем.

* * *

Забавно, что…

Брант все же не гей.

Я знаю это точно, потому что наши губы сливаются воедино, когда мы, спотыкаясь, поднимаемся по моей усыпанной галькой дорожке с жаждущими прикосновений руками и неуклюжими ногами.

Я отстраняюсь, чтобы перевести дух.

– Я была уверена, что ты гей, – бормочу я сквозь натянутый смех, когда Брант сжимает мои волосы в кулак и ухмыляется.

– С чего ты это взяла?

– Ты флиртовал с каким-то симпатичным парнем из колледжа, когда меня только приняли на работу.

Он прижимается поцелуем к моим губам, его веселье очевидно.

– Чаевые, Невилл. Тебе стоит научиться лучше считывать ситуацию.

Засчитано.

Мы возвращаемся к тому самому, и он кружит меня, пока я не прижимаюсь к кирпичному сайдингу. Поначалу мне это нравится. Брант сексуален, полностью в моем вкусе, а его рот горячий, умелый и на вкус как мята. Он – моя возможность хорошо провести время.

Но когда его руки сжимают мои бедра, я словно переношусь назад на сорок восемь часов. И теперь на мне руки Оливера. Я вижу его глаза, подсвеченные красными и золотыми крапинками. Они сияют, как закат.

И в тот момент, когда это воспоминание проносится у меня в голове, вторгаясь в мой прекрасный вечер, я задыхаюсь. Замираю. Я отворачиваю голову, и губы Бранта сталкиваются с моей щекой.

Он продолжает целовать меня некоторое время, проводя своим разгоряченным языком по моей шее, но я уже вышла из игры. И Брант понимает это, когда мои руки безвольно опускаются и из меня вырывается сдавленный вздох.

Он останавливается, его пальцы задерживаются под моим топом.

– Я потерял тебя, не так ли?

Я тяжело сглатываю и обжигаю горло.

– Нет, я… я, кажется, я просто устала. Прости.

Проклятье. Черт. Срань.

Брант отстраняется, встречаясь с моими глазами, правда сияет ему в ответ светло-голубыми омутами. Он наклоняет голову, отпуская меня с самоуничижительным смешком.

– Дерьмо. И это я тебя учил лучше считывать ситуацию…

– Брант, ты правильно все понял. Я точно планировала оседлать тебя сегодня вечером.

Он делает шаг назад, и я начинаю скучать по теплу. Но не думаю, что именно его тепло мне нужно.

Проводя кончиками пальцев по своим черным как смоль волосам, он надувает щеки с глухим вдохом и тяжело выдыхает.

– Все нормально, Невилл. Никаких обид.

– Боже, я отстой. Мне действительно жаль, – выпаливаю я, смущение смешивается с алкоголем и чувством вины. Моя ладонь обхватывает его предплечье и старается физически передать свои извинения. – Клянусь, дело не в тебе. Я устала и беспокоюсь о своей племяннице. Может быть, перенесем на другой раз?

Брант приподнимает мой подбородок, его большой палец касается линии моей челюсти, в то время как его взгляд впивается в меня, пытаясь увидеть истину. Слабая улыбка появляется на его губах.

– Не извиняйся, Сид. Ты носишь свое сердце в глазах, и оно явно занято.

– Что? Нет…

Он целует меня в лоб.

– Увидимся на следующей неделе?

Все, что мне удается сделать, – это кивнуть.

Брант в совсем фирменном стиле подмигивает мне и уходит, подбрасывая ключи в воздух и ловя их, прежде чем исчезнуть в своем «Хайлендере».

Мои ноги приклеились к щепкам, которые окружают мой дом. Челюсть болит от напряжения и слов, которые я никогда не произносила.

Мое сердце занято? Что это за сентиментальная чушь?

Может быть, он действительно плохо считывает ситуацию.

Взяв себя в руки, я отталкиваюсь от кирпичей и смиряюсь с одинокой ночью, наполненной нездоровой пищей и чтением. Буду просто ждать новостей о Поппи.

Все в порядке. Алексис – хорошая компания.

Прежде чем я добираюсь до крыльца, улавливаю боковым зрением движение справа от меня. Моя голова поворачивается в том же направлении, и тело напрягается, когда я замечаю Оливера. Он сидит на крыльце своего дома, склонив голову и уставившись вниз между своих колен.

Дерьмо.

У нас был фантастический поцелуй, и два дня спустя он видит, как я обжимаюсь со своим коллегой на лужайке перед домом. Я настоящая стерва. Нет никого хуже меня.

Оливер не смотрит на меня, но я знаю, что он все видел. И знаю, что наш с Оливером поцелуй не должен был ничего значить, но он явно что-то значил для него.

Что-то значил для меня.

Прикусив нижнюю губу, я прерывисто выдыхаю.

– Эй, – зову я, наблюдая за тем, как он поднимает голову, чтобы найти меня в темноте. – Уже поздно. Чего не спишь?

Часть меня ожидает увидеть неприязнь. Ревность. Гнев.

Но Оливер улыбается. Он, черт побери, улыбается, и это оказывается намного хуже.

– Я не мог уснуть. И когда мой разум не может успокоиться, я люблю слушать сверчков и цикад.

Я опускаю взгляд на свои накрашенные пальцы ног, выглядывающие из слишком тесных туфель на шпильке, и обхватываю себя руками, словно пытаясь защититься.

– Летние ночи – мои любимые, – отвечаю я со своего двора. – В меру влажно. Теплый ветерок. Звуки природы, яркие и живые.

Мои слова бессвязны. Я несу полную чушь почти в полночь, пытаясь притвориться, что Оливер не видел, как мой язык был во рту у какого-то другого парня. И я не знаю, не понимаю, почему я чувствую, как этот горький клубок вины обвивается вокруг моих хрупких внутренностей. Но все же чувствую…

Я просто, черт возьми, чувствую.

– Это успокаивает, – соглашается Оливер, его голос едва долетает до меня со слабым ветерком. Затем он встает, засовывает обе руки в карманы и встречает мой раскаивающийся взгляд сквозь звездную ночь.

«На что это было похоже?»

«Как будто каждая звезда в галактике упала на Землю и заползла мне под кожу».

Я сглатываю.

– Спокойной ночи, Оливер.

– Спокойной ночи, Сид.

Он снова улыбается, – понимающе, но тепло. И поворачивается, чтобы зайти внутрь дома.

Я делаю то же самое.

Бросив сумочку на пол и скинув свои нелепые каблуки, я выдыхаю воздух, который, по ощущениям, задерживала всю ночь.

Я не сделала ничего плохого. Оливер не был зол.

Все хорошо. Просто алкоголь в голову ударил.

Удовлетворенная своим заключением, я поднимаюсь наверх и начинаю снимать с себя одежду, оставляя за собой след из кожаной одежды и дешевых духов. Когда я вхожу в свою спальню, Алексис крепко спит на краю кровати. Мое сердце трепещет от этой картинки.

И когда я прищуриваюсь при тусклом освещении, чтобы все детально рассмотреть, трепет перерастает в учащенное сердцебиение. Кошка свернулась калачиком рядом с увядающим цветком лотоса.

Глава 14

Сидни

– Я назвал ее малышкой.

Мы с Гейбом деремся за начос[27] и гуакамоле[28] в нашем любимом мексиканском ресторанчике, и я отталкиваю его руку, когда он пытается дотянуться до чипсов с большим количеством соуса, которые, как он знает, я обожаю. Я поднимаю на него глаза, пока наливаю неприличное количество гуакамоле на свою тортилью.

– Кого? Что?

Он рассеянно скребет легкую щетину на подбородке, глядя куда-то поверх моего плеча.

– Ау, – зову я, помахивая начос у него перед носом. Когда он встречается со мной взглядом, я улыбаюсь. – С возвращением.

– Черт, прости. Просто задумался.

– Новая подружка? – интересуюсь я, откусывая начос.

– Клем, – поясняет он. – Я голову сломал, пока пытался понять, что заставило ее так внезапно уйти. И это единственное, что приходит на ум. Я назвал ее малышкой, и она просто как бы застыла, а потом убежала.

Сведя брови к переносице, я обдумываю его слова, медленно пережевывая еду.

– Это странно.

– Да уж. Но это мое единственное предположение.

– Может быть, она подумала, что тебе нравится выступать в роли папочки, и запаниковала. Ну, знаешь, фетиш такой есть.

– У меня нет никакого фетиша.

Я вскидываю руки вверх, ладонями к нему.

– Я не из тех, кто осуждает за сексуальные предпочтения. Просто наблюдение.

– Подруга. – Гейб раздраженно смотрит на меня. – У меня нет никакого фетиша. Это просто вырвалось на пике. Сам, черт возьми, не знаю почему.

По правде говоря, я тоже не знаю. Клем никогда не рассказывала о своей сексуальной жизни, когда была в отношениях с Нейтом. А я знаю, что до бывшего мужа у нее не было особого опыта.

– Даже не знаю. – Я отправляю в рот еще один начос и откидываюсь на стенку кабинки, рассматривая своего друга, который, похоже, снова ушел в свои мысли. – Возможно, ей надо просто дать немного времени. Она все еще привыкает к разводу и жизни матери-одиночки. Вероятно, вы немного поспешили.

– Ага. – Гейб звучит неубедительно, прежде чем покачать головой, а затем вздохнуть и нырнуть обратно в корзину с начос. – В любом случае, это к лучшему. Я имею в виду, ты можешь представить меня приемным отцом Поппи? Это дерьмовое шоу было лишь вопросом времени.

Его насмешливая улыбка зажигает мою собственную, когда я представляю, как Гейб берет на себя роль отца – концепция в равной степени пугающая и очаровательная.

– Я люблю тебя, но ты прав. Поппи уже приходится уживаться со мной и моей неуравновешенностью.

– Вот именно. А теперь представь, как двое тебя влияют на будущее этого ребенка.

Мы вместе смеемся.

Действительно, пугающе.

Клем написала мне сегодня рано утром, заверяя, что с Поппи все в порядке. Моя племянница получила легкое сотрясение мозга, но компьютерная томография не показала серьезной травмы или каких-либо потенциальных угроз. Слава Богу, к восходу солнца она уже чувствовала себя лучше.

Я не знаю, как родители справляются с этим: постоянное беспокойство, ночные визиты в «Скорую помощь», лихорадка, которая может быть как обычной простудой, так и инфекционным заболеванием, разъедающим мозг. Я вообще впадаю в панику, когда Алексис чихает.

Наконец приносят наши тарелки, на каждой из которых лежат энчиладас[29], политые соусом ранчеро[30]. Гейб берет курицу, я – говядину. Откусывая, я обращаюсь к нему с набитым ртом, как настоящая леди, которой и являюсь:

– Как Оливер поживает?

Гейб потягивает воду через красную соломинку, переводя взгляд с меня на танцующие кубики льда в его стакане. Он отвечает пожиманием плеч.

– Хорошо, я думаю. Он получил работу в библиотеке, отчего теперь в восторге. – Он отхлебывает еще воды, затем делает паузу. – Ну, настолько в восторге, насколько это возможно для Оливера. Он сказал что-то вроде: «Это очень приятная новость».

У меня вырывается смешок, прежде чем моя улыбка тает.

Он не сказал мне, что получил работу.

Прошла неделя с тех пор, как я говорила с Оливером. И это убивает меня. Стоит сказать, что мы намеренно не избегали друг друга, ведь он регулярно выходит на улицу понаблюдать за птицами или чтобы отправиться на пробежку, а меня часто можно застать за уборкой двора в свободное время. Были быстрые разговоры, теплая атмосфера, искренние улыбки.

Повседневно. Просто. Беззаботно.

Вчера он бегал трусцой по нашей обсаженной деревьями улице и поймал меня на том, как я таращилась на его серую майку, под которой каждая мышца напрягалась во время движения. Когда он заметил меня, стоявшую между кустами, то дружелюбно помахал мне рукой, несмотря на то, что я была похожа на Любопытного Тома[31].

Я помахала в ответ садовыми ножницами, опять же выглядя как серийный убийца.

Это чудо, что у меня вообще бывал секс.

Гейб смешивает рис с фасолью, бросая на меня любопытный взгляд.

– Ты куда-то пропала. Я бы хотел там оказаться?

– Вряд ли, – фыркаю я, опираясь на стол локтями. – Почему Оливер не сказал мне, что получил работу в библиотеке?

– Откуда мне знать? Он не особо хорош в светских беседах. – Гейб проглатывает кусочек еды, затем со стуком кладет вилку на тарелку. – Вы, ребята, поссорились или что?

– Скорее у нас была… Битва.

Он хмурится.

– Характеров?

– Языков.

– Господи Иисусе, Сидни…

– Что? – Я парирую, вскидывая руки вверх в защитном жесте. – Он попросил меня научить его целоваться. Пообещал, что это не будет странно. И теперь это странно.

– Правда, что ли?

– Я знала, что ты не поймешь…

Гейб щипает переносицу, качая головой.

– Оливер сейчас очень уязвим. Он впечатлительный. Он как чертов ребенок.

– Он не ребенок.

– Я имею в виду то, как работает его мозг. Он был заперт в бетонной яме двадцать два гребаных года, Сид. Ему не нужно, чтобы твой язык усложнял ему жизнь, пока он пытается встать на ноги.

Моя шея вытягивается назад от обиды и немного от возмущения.

– Во-первых…

Гейб стонет, его глаза закатываются, когда я поднимаю руку и начинаю загибать пальцы.

– …Оливер – самый умный человек, которого я знаю.

– Он учился всему только по книгам. У него нет жизненного опыта.

– Во-вторых, – продолжаю я, игнорируя его. – Единственный способ для Оливера научиться и «встать на ноги» – это получить опыт самостоятельно. Он попросил меня поцеловать его, Гейб.

– Сидни…

– И в-третьих, – рявкаю я, загибая еще один палец, пока яд льется из моих глаз. – Не смей так говорить о моем языке.

Гейб откидывается на спинку стула, его руки скрещены, челюсть сжата, одна бровь приподнята.

– Ты закончила?

Я протыкаю вилкой свою энчиладу, представляя, что это глупое лицо Гейба.

– Да.

– Я не хотел вести себя как придурок, – настаивает он и вздыхает, сдаваясь. – У тебя хороший язык.

– Не будь таким гадким.

Еще один удар вилкой.

На его лице мелькает улыбка, затем исчезает.

– Послушай, я знаю тебя, Сидни… Ты возводишь вокруг себя стены. Ты не привязываешься, и это здорово, у тебя больше власти, но… – Он опускает глаза, как будто боится увидеть мою реакцию. – Стены Оливера намного тоньше, чем у тебя. Нужно не так много, чтобы прорваться через них.

Мой кулак сжимает кончик вилки, когда я устремляю свой стальной взгляд через стол.

– Что это значит?

Острый взгляд, а затем:

– Это означает… Ты держишь кувалду, Сид. Один неверный взмах, и он упадет.

В задней части моего горла образуется комок, из-за чего мой голос срывается.

– Ты слишком остро реагируешь. У меня не так много власти.

– Я видел, как он смотрит на тебя. У тебя есть вся власть.

Моя вилка падает на стол, и я начинаю рыться в бумажнике, вытаскивая двадцатидолларовую купюру. Я бросаю ее Гейбу.

– Спасибо за доверие. Здорово знать, чего я стою.

– Да ладно, не принимай близко к сердцу. Я просто присматриваю за своим братом.

Я перекидываю ремешок сумочки через плечо и поднимаюсь из кабинки.

– Как и я.

– Сидни…

– Не надо! – Я резко оборачиваюсь, привлекая внимание посетителей и работников, но мне все равно. – Не говори мне, что ты сейчас присматриваешь за ним, ведь я была единственной, кто искал его, когда все остальные сдались.

Нефритовые глаза Гейба, обычно яркие и добродушные, каменеют.

– Это удар ниже пояса.

Мое сердце сжимается, сожаление мало-помалу пробивается сквозь мой щит. Я хочу взять свои слова обратно, но не делаю этого. Я слишком зла, чтобы идти на попятную.

– Приятного тебе аппетита, Гейб.

Я вылетаю из ресторана.

* * *

К черту все.

Я двадцать два года ждала возвращения Оливера Линча, и я отказываюсь проводить еще один день в поверхностных разговорах и неловких действиях. Мы зашли слишком далеко.

Он зашел слишком далеко.

Когда я направляюсь к соседнему дому, то не наблюдаю машины Гейба, чему и радуюсь. Я все еще не оправилась от нашей сегодняшней ссоры. Мы никогда не ссоримся. Мы спорим, поддразниваем и поливаем друг друга дерьмом, но мы никогда не ссоримся.

Мое беспокойство достигло опасного уровня, так что пришло время навести порядок в одном из этих беспорядков.

Я постукиваю костяшками пальцев по знакомой двери из красного дерева, мои внутренности скручиваются от мандража, когда я слышу приближающиеся шаги несколько мгновений спустя. Оливер приоткрывает дверь так, будто сомневается, что хочет кого-то сейчас видеть.

Просто старая добрая Сидни Невилл с ее кувалдой и сложным языком.

Когда Оливер приоткрывает дверь шире, черты его лица расслабляются. Затем улыбка освещает его красивое лицо.

– Сидни.

Он произносит мое имя с такой теплотой, с такой привязанностью, что я не могу не вспомнить слова Гейба, которые он швырнул в меня еще недавно:

У тебя есть вся власть.

Комок застревает у меня в горле.

– Привет.

– Здравствуй.

Его улыбка остается непоколебимой и милой.

Проклятие.

Я не хочу терять времени, поэтому переступаю порог и чуть не сбиваю Оливера с ног, когда обнимаю его за шею и прижимаюсь щекой к твердой груди. Слова вырываются прежде, чем я успеваю их удержать.

– Я скучала по тебе.

Руки Оливера обнимают меня за талию, – сначала неуверенно, осторожно и нежно. Но затем объятие становится крепче, он притягивает меня ближе. Ближе, чем ему, вероятно, следовало бы. Его дыхание касается моей макушки, щекоча кожу и нагревая ее.

Его правая рука слишком знакомо скользит вверх по моему позвоночнику. Я думаю о том, что я почувствовала, когда он схватил меня за затылок и мои волосы запутались в его пальцах. Тогда его рот был таким горячим и жаждущим…

Успокойся, подруга.

– Ты скучала по мне? – шепчет он в мой растрепанный пучок.

Я киваю ему.

– Да.

– Но… – Оливер запинается, подбирая слова. Затем он заканчивает: – Прошла… одна неделя.

Пауза.

Временное молчание.

Осознание, осознание…

Меня разбирает смех, когда его шутка доходит до меня. Я еще сильнее прижимаюсь к нему, мое тело сотрясается от хохота, ноги едва выдерживают вес. Это только заставляет руки Оливера сжать меня крепче. Его собственное веселье смешивается с моим.

– Срань господня, Оливер. Ты только что поддел меня с помощью Barenaked Ladies?

– Похоже на то.

Прижав подбородок к его груди, я поднимаю голову, чтобы найти его глаза, – в них плещется смех.

Одна неделя.

Одна неделя без его близости, его причуд, его обаяния, его прекрасной души, освещающей меня. Мне показалось, что часть меня завяла.

Понятия не имею, как я могла жить двадцать два года без всего этого.

* * *

Нога Оливера вжимает педаль тормоза, и меня бросает вперед с такой силой, что мой лоб почти сталкивается с приборной панелью.

– Оливер!

– Там было маленькое млекопитающее.

У меня выбивает дыхание, я смотрю в лобовое стекло и замечаю белку, взбирающуюся на соседское дерево.

– Это была всего лишь белка. Белки – знатные самоубийцы.

– Прошу прощения?

Приглаживая волосы назад, я заставляю свое сердце успокоиться.

– Все в порядке… Тебе не нужно так сильно тормозить. Нажимай на педаль мягче.

– Это было неожиданное препятствие. Я запаниковал. – Грудь Оливера расширяется с каждым тяжелым вдохом, его пальцы сжимают руль так сильно, как будто от этого зависит его жизнь. – Возможно, нам следует повернуть назад.

– Конечно, это незаконно и невероятно опасно… – я посмеиваюсь над широко раскрытыми глазами, направленными в мою сторону. – Оливер, мы всего лишь катаемся по нашей улице со скоростью семь миль в час. Все в полном порядке. Мой отец учил меня и сестру водить на этой же дороге, когда нам было по пятнадцать.

Лицо Оливера словно превратилось в мел – и его нервозность не была беспочвенна. Через два дня после нашего мини-воссоединения я предложила провести ему урок по вождению. На следующей неделе он выходит на новую работу, и со временем ему нужно будет как-то добираться до нее. Поэтому я пока что вызвалась подвозить его до библиотеки и обратно. И так как я готова ради этого мужчины на все, то была бы не против делать это постоянно. Но это неправильно. Он должен научиться сам. Это нужно в первую очередь ему.

Оливер записался на курсы по вождению, которые начинаются через две недели, но я решила, что от пробной поездки по кварталу ничего страшного не случится.

– Вы, дети, чуть не сбили мой почтовый ящик и карликовые кусты остролиста!

Только если Лорна Гибсон не заколет нас секатором.

– Черт, – бормочу я с озлобленным стоном, сползая с сиденья ниже в надежде, что старушка меня не увидела. Мое окно приоткрыто, и Лорна в ночной рубашке в цветочек расценивает это как приглашение подойти к моей машине.

– Доброе утро, мисс Гибсон, – говорю я, мой голос звучит неестественно приветливо.

– Миссис, – фыркает она, приближаясь. – Я вдова. Упокой, господи, его душу.

Эдгар. Сосед-извращенец. Даже будучи ребенком, я запомнила, что муж Лорны был полным мерзавцем – косился на девочек-подростков в бикини, отпускал вульгарные замечания и неуместные шутки. Мама даже не выпускала нас из дома, когда он убирался во дворе.

Лорна крестится, затем засовывает голову внутрь машины, чтобы рассмотреть водителя-нелегала.

Оливер выглядит так, словно его сейчас вырвет.

– Добрый день, мэм.

– Ох, Оливер! – Манера поведения Лорны тут же переменилась на солнечный свет, щенков и ангельский хор. – Я думала, что это твой брат-хулиган.

Я прочищаю горло.

– Я взяла Оливера на тест-драйв. Он готовится к получению ученических прав.

Усмехнувшись в мою сторону, она снова пускает слюни на мужчину слева от меня.

– Ты очень хорошо выглядишь. Твоя мать была бы так горда.

– Я чуть не сбил белку.

У меня вырывается фыркающий смешок.

– Ну, они вредители: постоянно крадут корм для птиц из моей кормушки. Сбей их всех, если нужно, – отвечает Лорна, ее нарисованные брови сошлись на морщинистом лбу. – Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, я всего в паре шагов. Я бы с удовольствием приготовила тебе домашнюю еду.

– Оливер на самом деле очень хороший повар…

– И если тебе нужны деньги, я была бы рада нанять тебя для работы по дому и во дворе. Мои колени уже не те, что раньше.

– Он получил работу в библиотеке…

– Я уверена, что поиск работы с твоей сомнительной историей был подобен кошмару. Правительство признало тебя финансово недееспособным?

Я со вздохом откидываюсь на подголовник, сдерживая язвительный комментарий.

Оливер изо всех сил формулирует ответ, неловко ерзая.

– Я ценю вашу заботу. Спасибо.

Улыбка Лорны сияет.

– Какой вежливый молодой человек. – Улыбка исчезает, когда она переводит взгляд на меня. – С умом выбирай себе компанию, Оливер. Мне бы не хотелось, чтобы ты пошел по не той дорожке…

Она взмахивает на прощание костлявой рукой и отходит от машины, напевая «All You Need Is Love» группы The Beatles, а затем, пошатываясь, возвращается к своему дому.

– Ты ей не очень нравишься, да? – спрашивает Оливер. Он с прищуром наблюдает за уходящей Лорной. – Я не могу представить, что ты такого сделала, чтобы разозлить ее.

– Я бы тоже хотела знать ответ, – равнодушно пожимаю я плечами. – Готов?

– Эм…

– Привет, Сидни.

Оу. Интересно, сможем ли мы продвинуться дальше одной подъездной дорожки. Подняв глаза, я замечаю соседа Эвана, гуляющего со своей дочерью Саммер. Вероятно, он делает заметки для своего нового романа «Богохульные приключения Сидни Невилл».

– Привет. Твоя дочь так выросла.

На Саммер надеты наушники, и безразмерная футболка развивается вокруг нее, когда она танцует.

Моя родственная душа.

– Да, – соглашается Эван, почесывая свои темные волосы. – Эм, я вообще-то хотел узнать, не могла бы ты посидеть с ней в эту субботу вечером? Я иду на концерт, а няня занята.

– Да, конечно. – Я работаю в клубе по пятницам, но в остальные дни я вполне свободна. – Но только если ты замолвишь за меня словечко перед Лорной.

Эван хихикает, его сверкающая улыбка и глаза Пола Ньюмана не оставляют загадки относительно того, почему Лорна влюблена в этого мужчину.

– Я нравлюсь ей только потому, что подстригаю ее газон.

Ага, конечно.

– Привет, чувак, – приветствует Эван, наклоняясь и опуская руки на колени, а затем кивая Оливеру через открытое окно.

Оливер выглядит более чем потерянным.

– Здравствуйте.

Мы улыбаемся на прощание, поскольку Саммер уходит вперед своего отца, и я не могу удержаться от смеха, поднимая окно. Мы с Оливером обмениваемся веселыми взглядами.

– Увеселительные поездки обычно не такие насыщенные, – уверяю я его.

Оливер возится с коробкой передач, легкая улыбка озаряет его лицо.

– Встречи с тобой всегда насыщены событиями.

Вот и я пускаю слюни.

Через час мы уже сидим на диване, нуждаясь в отдыхе от палящей летней жары. И даже несмотря на приятный ветерок, идущий от кондиционера, я не могу полностью остыть, так как всем телом прижимаюсь к Оливеру, соприкасаясь с ним бедром и плечом.

Он напряжен, его руки крепко сжаты на коленях. И часть меня задается вопросом, не делаю ли я ему своими прикосновениями странных намеков. Однако такова я: всегда была любительницей обниматься и нарушать личное пространство. Я похожа на приливную волну, разбивающуюся о песчаную береговую линию даже в те дни, когда она хочет оставаться сухой.

И, может быть, мне просто не терпится впитать Оливера как можно больше.

Телевизор гудит с другого конца комнаты, – какая-то драма из реалити-шоу создает фоновый шум для нашего личного мгновения. Глаза Оливера время от времени скользят по мне. Я чувствую их так же, как чувствовала его самого в течение двух долгих десятилетий – шестым чувством. Покалывание под кожей, которое заставляло мои нервные окончания время от времени без предупреждения оживать.

Я смотрю вверх и ловлю его любопытный взгляд. Его глаза цвета корицы затемнены вихрем эмоций.

«Я видел, как он смотрит на тебя».

Боже, я тоже.

Прежде чем момент перерастает во что-то более серьезное, входная дверь распахивается, и голос Гейба приветствует нас из прихожей:

– Милый, я дома. Лучший понедельник в моей жизни. Я… – Его шаги затихают, когда он замечает меня, уютно устроившуюся рядом с Оливером на диване. – О. Привет.

Я поворачиваю шею как раз вовремя, чтобы увидеть, как он отводит от меня взгляд, проходит на кухню и бросает ключи от машины на столешницу.

– Привет.

Даже Оливер может почувствовать окружающее нас напряжение. Он вопросительно хмурится, глядя на меня сверху вниз.

Вздох срывается с моих губ, когда я понимаю, что нужно наконец покончить с этим. Прежде чем встать, я сжимаю бедро Оливера, отмечая, как все его тело напрягается от этого жеста.

– Я сейчас вернусь. Мне нужно кое о чем поговорить с Гейбом.

Его кивок провожает меня, и я плетусь на кухню, размахивая руками взад-вперед в тщетной попытке унять неловкость. Гейб бросает на меня короткий взгляд, прежде чем начать рыться в шкафу – я уверена, он ничего не ищет.

– Мы можем поговорить? – спрашиваю я, засовывая пальцы в свои задние карманы.

Гейб приостанавливает непродуктивные поиски, его грудь вздымается с покорным вздохом.

– Да, конечно.

Я киваю в сторону холла, призывая его следовать за мной, и вскоре мы стоим лицом к лицу за закрытой дверью его спальни. Я быстро нарушаю тишину:

– Мы можем прекратить этот отстой?

Скрестив руки на груди, он рассматривает меня со стоическим выражением лица.

В моих глазах мольба и сожаление, я выпячиваю нижнюю губу, мои ресницы трепещут, умоляя его сдаться.

– Ты же знаешь, что не можешь продолжать злиться на меня.

– Ты недооцениваешь меня.

Я еще раз жалостливо взмахиваю ресницами и сильнее выпячиваю нижнюю губу.

– Черт возьми, Сидни. – Его решимость падает, как одинокий метеор, разбившийся и сгоревший у наших ног. Подмигнув, я вытаскиваю его улыбку из-под обломков. – Иди сюда.

Меня заключают в крепкие объятия, подбородок Гейба опускается на мою макушку, когда он обнимает меня. Моя тревога рассеивается, ведь я знаю, что мой друг вернулся.

– Прости, – бормочу я в его розовое поло.

– И ты меня, – вздыхает он. – Мы с тобой повязаны на всю жизнь, Сид. Нам нельзя ссориться.

Кивнув в знак согласия, я отстраняюсь, – облегчение переполняет мои глаза.

– Значит, ты не ненавидишь мой язык?

Он посмеивается, закатывая глаза.

– У тебя фантастический язык. И это как раз то, о чем я беспокоюсь… – Гейб показывает большим пальцем через плечо на дверь – его намек ясен. – Просто действуй осторожно, хорошо? Я знаю, что вы оба взрослые люди. Знаю, что вы заботитесь друг о друге и всегда заботились. Я просто беспокоюсь, что что-то разобьет его на осколки еще до того, как он наконец будет собран воедино.

Я снова обрастаю броней, а резкие слова подступают к моему горлу. Я понимаю, почему Гейб обеспокоен… И я знаю, что мне не следовало целовать Оливера.

Оливер впечатлительный. Он ранимый. Он восприимчив к настоящим человеческим эмоциям, и я не имела права играть с ними, несмотря на благородные намерения.

Я проглатываю свою гордость и вздергиваю подбородок.

– Я не причиню ему вреда, Гейб.

Он слегка толкает меня кулаком в плечо и с печальной улыбкой тянется к дверной ручке.

– Я знаю, что ты этого не хочешь.

Глава 15

Оливер

Передо мной енот.

Он еще щенок – это все, что я могу сказать наверняка.

Он живой и смотрит на меня из стеблей кукурузы, у него любопытный взгляд, но не более моего. Я стою напряженно и неподвижно, переваривая эту находку после того, как потратил непомерно много времени на то, чтобы глаза привыкли к туманному полуденному свету. Как этот енот выжил, вдыхая токсины? Обладают ли животные иммунитетом к химическим веществам, содержащимся в воздухе?

У него дружелюбная мордочка с черной маской поверх ониксовых глаз, как у Уэстли из «Принцессы-невесты». Его лапы сжимают кусочек еды, он откусывает лакомство, изучая меня. Должно быть, я выгляжу весьма эффектно в своем защитном костюме и собственной необычной маске.

Но он не выглядит испуганным.

Я разделяю мгновение с этим существом, – краткое, но пронзительное. Этот енот был единственным живым существом, с которым я столкнулся почти за двадцать два года, не считая Брэдфорда. Если я выживу, то наверняка не забуду этого смышленого друга с глазами-бусинками и хвостом в полоску. Его лапа приподнимается, как будто он машет мне на прощание, когда я решаюсь продолжить свое путешествие.

Как только я поднимаю взгляд на стаю птиц, парящих над головой, до меня вдруг доходит: что-то кажется неправильным. Жилая спальня. Маленький деревянный домик с сантехникой, свежими продуктами и разными предметами роскоши. Мое сердце не переставало колотиться в груди с тех пор, как я взобрался по той лестнице.

Смесь страха и сомнения скручиваются у меня внутри.

Но мне нужно двигаться дальше. Эти кукурузные стебли кажутся бесконечными, и я понятия не имею, что делаю и куда меня приведет этот путь.

Я продолжаю идти вперед, пробираясь сквозь высокие стебли и тяжело дыша через маску, как вдруг необычный звук сзади доносится до моих ушей, и я оборачиваюсь. Я почти ничего не вижу. Моя маска полна тумана, и от нервов у меня кружится голова, но кажется, что в противоположном направлении, вдалеке, что-то происходит. Думаю, я услышал звуковой сигнал, или сирену, или пронзительный гудок. Возможно, это сигнал для оповещения остальных. Движение связано с извилистой гравийной тропой – длинной подъездной дорожкой. Может быть, это лабиринт.

Я чувствую, что должен следовать по нему.

Впереди какое-то движение и, должно быть, именно там я смогу найти остальных. После принятия решения мои надежды разрастаются еще сильнее, чем прежде. Я разворачиваюсь и начинаю свой путь к неизведанному.

Когда я оглядываюсь, чтобы попрощаться с енотом, то понимаю, что он исчез.

Я один.

* * *

Лето сменяется осенью, и это удивительное превращение. Воздух становится свежим, листья золотистыми, запах костров разносится при каждом легком дуновении ветерка. Бегать по утрам стало гораздо приятнее, поскольку липкая жара сменилась более мягкой погодой. Я даже оставляю окно в своей спальне открытым, особенно когда работаю над своими комиксами. Проникающий внутрь сквозняк освежает, а также усмиряет мысли в моей голове, помогая сосредоточиться.

– Тук-тук!

У меня мгновенно расплывается улыбка, когда ее голос достигает слуха.

Это одна из главных причин оставлять окно открытым.

Развернувшись на своем рабочем кресле, я замечаю, что она наклонилась вперед, опираясь на руки, и улыбается мне из окна своего кабинета. Ее волосы ниспадают на плечи спутанными волнами, танцуя под тихую песню осеннего ветра. Я подхожу к своему окну, моя кожа уже гудит от тепла, когда мы смотрим друг на друга – так всегда бывает, когда она улыбается мне.

– Кто там? – отзываюсь я.

– Йода леди.

– Йода леди – кто?

Ее указательный палец тыкает в моем направлении.

– Не знала, что ты умеешь петь йодлем, Оливер Линч[32].

О боже.

Сидни смеется над собственной шуткой, при этом ловя мое сердце при помощи невидимого лассо.

– Подожди, подожди… еще одна, – хихикает она, убирая с очков упавшие пряди волос. – Тук-тук.

– Кто там? – отвечаю я.

– Интрига.

– Интрига – кто?

Сидни замолкает, уставившись на меня, ее глаза загадочно мерцают.

– Интрига – кто? – повторяю я, нахмурившись.

Она продолжает пристально смотреть, напряжение нарастает…

Ох.

Я чешу затылок с искренним смешком, качая головой.

– Ты становишься мастером в этих шутках.

– Ага. Я очень хорошо гуглю, – подмигивает она в ответ. – Итак, над чем ты работаешь сегодня? Алексис примчалась мне на помощь, поскольку Безликий задержал тебя на заброшенном складе?

Сидни ссылается на мои комиксы, и ее интерес заставляет меня опустить голову. Меня охватывает робость. Я не стесняюсь комиксов как таковых, но я так долго держал эту историю в себе, что до сих пор чувствую свою уязвимость, когда говорю о них с кем-то.

Гейб мельком видел мои комиксы, но мне еще предстоит рассказать ему о них подробнее. Только Сидни посвящена в истории, которые оживают на этих страницах.

– Алексис захватили вместе со мной, – объясняю я, прикусывая внутреннюю сторону щеки. – Я планирую ввести нового персонажа, который спасет нас. Потенциально это будет персонаж с искупительной жертвой, который сам по себе отрицательный, но встает на сторону героев, когда это нужно.

Сидни лучезарно улыбается мне с расстояния в несколько футов, – блеск в ее глазах демонстрирует неподдельный восторг.

– Черт, мне нравится эта идея. Искупление – то, что нужно. Я всегда болею за антигероя, – заявляет она, наклоняясь вперед так, что ее топ опускается на два дюйма ниже.

Я отвожу глаза, поскольку верх ее груди, залитый октябрьским солнцем, дразнит меня. Эффект, который она оказывает на меня, как физически, так и эмоционально, за последние несколько месяцев вырос до смущающе высокого уровня.

Мы проводим много времени вместе. Неразлучники – вот слово, которым нас описал Гейб, и я склонен согласиться. Мы ходим гулять, играем с ее кошкой, смотрим фильмы, сидя слишком близко друг к другу на диване. Мы слушаем ее любимую музыку девяностых, иногда лежа на моей кровати и глядя на светящиеся в темноте звезды, которые все еще прикреплены к потолку. Я наконец-то привык спать в своей постели, и все благодаря Сидни и ее просьбе вздремнуть вместе одним поздним летним днем. Перспектива уснуть рядом с Сидни, ощущать рядом тепло ее тела, чувствовать ее запах и особую успокаивающую ауру, сделала погружение в сон намного легче. Теперь матрас, простыни и пружинный блок ассоциируются у меня с Сидни, а пол больше не кажется таким притягательным.

Мы шутим, дразнимся и рассказываем истории, и я часто ловлю ее на том, что она наблюдает за мной и изучает меня мерцающими, как голубое пламя глазами. Эти взгляды обжигают, пробирают до костей, оставляя за собой следы от дыма и ожогов.

Но когда я отвечаю ей таким же жадным и любопытным взглядом, она всегда отворачивается. Она возвращает нас в более прохладную атмосферу, как будто боится, что мы перегреемся.

Очевидно, что в последнее время моя привязанность к девушке по соседству приобрела гораздо более сексуальный оттенок. И хотя я всегда находил Сидни физически привлекательной, вплоть до того, что она часто появлялась в моих менее нравственных грезах, эти похотливые чувства усиливаются с течением времени. Они начали закипать в тот момент, когда ее рот встретился с моим, наши тела соединились невидимыми, только ощущаемыми силами, а огонь в ее глазах пожирал нас обоих.

Но Сидни выбралась. Она выбежала из того горящего здания, в то время как я оставался запертым внутри, едва переводя дыхание. Я все еще жду там, жажду узнать, вернется ли она когда-нибудь за мной, чтобы мы могли вместе встретить пламя лицом к лицу.

– Можно я зайду попозже? Устроим киновечер с «Криминальным чтивом» или «Бойцовским клубом»? – кричит Сидни из окна, выпрямляясь. – Мне нужно доделать этот веб-сайт, но после я вся твоя.

О, как бы я хотел, чтобы это было правдой.

Я киваю ей, благодарный за любое время, проведенное в ее обществе.

– Я могу нарисовать тебя, – отвечаю я, поднимая карандаш для рисования, который все еще сжимаю в руке.

Отсалютовав двумя пальцами, она исчезает из окна.

– Вы двое, честно говоря, просто отвратительны.

Поворачиваясь в своем кресле на колесиках, я замечаю Гейба, который прислонился к моему дверному косяку, скрестив руки на груди, с явно довольной ухмылкой на лице. Я прочищаю горло.

– Я немного очарован ею, – признаюсь я, хотя это откровение далеко не шокирующее.

Субботним вечером, примерно месяц назад, в постели Гейба появилась новая девушка. У него было множество девушек, которые приходили и уходили с тех пор, как сестра Сидни разорвала с ним связь. Но конкретно эта была довольно… громкой. Стук спинки кровати, смешанный с ее неистовыми стонами, заставили Гейба извиниться той же ночью, когда она ушла.

– Извини, чувак, – сказал он мне, все еще находясь под кайфом от спиртного и дури, которую курил весь вечер. – Это, наверное, было очень неловко. Я все еще привыкаю к тому, что живу не один.

Он стоял в дверном проеме точно так же, как сейчас, и я сжал карандаш в руке, отрывая взгляд от своих рисунков.

– Я рад, что ты хорошо проводишь время. Не нужно извиняться, это твой дом.

– Это наш дом. Мне следует быть более тактичным, – возразил он, быстро взъерошив свои золотистые волосы. – Ты знаешь… тебе стоит, эм, попробовать это как-нибудь.

Я моргнул, встревоженный этим предложением.

– Секс с человеком, которого я едва знаю?

– Ну, ты можешь сначала познакомиться с ней поближе. – Шарканье ног, за которым последовал кашель в рукав. – Я могу помочь, если ты хочешь. Я знаю много одиноких дам.

– Похоже на то.

– Из этого необязательно делать важное событие, Оливер. Может, тебе стоит просто сорвать пластырь?

Мои глаза сузились, пока я обдумывал это.

– Довольно грубый способ описать это.

– Может быть, – пожал он плечами. – Но это не всегда так, как показано в фильмах, с великой историей любви и драматичной музыкой. Иногда это просто… весело. Мне кажется, тебе нужно повеселиться.

– Мне весело, – сказал я ему.

– Тебе надо отвлечься.

Глаза Гейба многозначительно сверкнули, как будто он имел в виду что-то конкретное. Тогда я все понял и со вздохом откинулся на спинку стула.

– Ты думаешь, Сидни отвлекает меня от потенциальных возлюбленных.

Он сглотнул, переключив внимание на носки с «Симпсонами».

– Я думаю, тебе будет больно, если ты продолжишь следовать именно этому пути, – завуалированно подтвердил он.

Мой взгляд скользнул по сводному брату в его мешковатой футболке и спортивных штанах, по его мальчишеским чертам лица и взъерошенным волосам. Он был симпатичным молодым человеком, у которого, безусловно, не было проблем с победами на любовном фронте. Доказательством служили многочисленные отверстия, оставленные в стене его спальни от изголовья кровати.

Но игривый огонек в его глазах казался фальшивым – хорошо продуманная завеса для всего, что скрывалось за уловкой. Гейб был беззаботен, но я не верил, что он был по-настоящему счастлив. Женщины, алкоголь, дурь… Все эти пороки лишь смягчали его одиночество.

Поэтому его мнение показалось мне необоснованным.

– Я подумаю об этом, – сказал я ему, не собираясь действительно это делать.

Возможно, это была первая ложь, которую я когда-либо произносил.

Гейб смотрит на меня все тем же веселым взглядом, покачиваясь на цыпочках. В эту солнечную субботу он одет повседневно, готовясь к игре в гольф со своим отцом. Они пригласили меня присоединиться, но этот вид спорта мне не понравился. Трэвис посоветовал мне посмотреть несколько видеороликов в приложении «Ютуб», но в итоге я заснул.

– «Очарованный» – не совсем подходящее слово, – язвительно замечает Гейб, переводя взгляд с меня на открытое окно. – В Сидни определенно есть нечто особенное.

Это привлекает мой интерес, поэтому я встаю со стула и подхожу к своему столу, чтобы положить карандаш.

– Ты испытываешь к ней романтические чувства?

– Черт возьми, нет. Боже… она мне как сестра. К сожалению, я осознал это после того, как засунул свой язык ей в глотку. – Гейб ежится. – Очевидно, что она горячая штучка, но в этом плане мы друг другу не подходим. Я просто говорю, что видел слишком много парней, которые влюблялись по уши в эту девушку. Но каждый раз все заканчивалось тем, что их сердца были разбиты, когда она закрывалась от них. У нее аллергия на отношения.

– Странная аллергия. – Я стараюсь не обращать внимания на его слова, собирая свои наброски в папку. – Я ценю твою заботу, но я не такой, как ты. Я не могу включать и выключать свои чувства.

– Это потому, что вы постоянно находитесь рядом друг с другом. Может быть, стоит сделать перерыв. У тебя есть друзья в библиотеке, с которыми ты мог бы пообщаться?

Я молчу, убирая папку в ящик своего стола. По правде говоря, у меня не так много друзей на работе, потому что я держусь особняком. Все добры и дружелюбны, пытаются включить меня в свою компанию, но я все еще привыкаю. Я держусь на расстоянии. Хотя вокруг тихо и мирно, и я получаю удовольствие от самой работы, там все еще слишком много людей. Слишком много суеты, щелканья ключей, детского плача, нескончаемого шепота.

Сейчас у меня неполный рабочий день, всего двадцать часов в неделю, так что у меня мало возможности наладить связи, даже если бы я этого захотел. А я не хочу.

– Не особо. Я довольно сдержан.

Гейб поджимает губы, кивая мне.

– Да, не спеши. Я просто предложил. – Он постукивает подушечками пальцев по своим бедрам. – Ты уверен, что не хочешь поиграть в гольф со мной и стариком? Подышать свежим воздухом?

Отказ вылетает из меня сразу:

– Нет, спасибо. Я планирую вскоре отправиться на пробежку и понаблюдать за птицами. Приятного тебе дня.

Мой брат понимает намек и поворачивается, чтобы уйти, – его шаги поскрипывают по коридору. Его «увидимся позже» затихает, когда он исчезает в гостиной.

Прежде чем переодеться в спортивную одежду, я достаю папку из ящика и начинаю листать разрозненные наброски, пока не натыкаюсь на тот, на котором девушка находится в плену у Безликого. Мой указательный палец проводит по ее контуру, нанесенному карандашом и разноцветными штрихами, и я улыбаюсь этой обновленной версии ее персонажа.

Королева Лотоса больше не маленькая девочка с косичками, прижимающая к своему комбинезону потрепанного плюшевого мишку. Она взрослая женщина с растрепанными волосами, выгоревшими на солнце, и в черных очках и футболке Nirvana. Ее глаза подведены самым синим карандашом, который я смог найти, нос маленький, губы пухлые, фигура стройная, но с пышной грудью. Диалоги пропитаны ее шутками, ругательствами и остроумными репликами.

Она свирепая.

Она бестолковая.

Она красивая.

Она – Сид.

* * *

Передо мной енот.

Я наблюдаю, как он несется от соседского двора к моему, затем сворачивает за дом, пока я пытаюсь отдышаться после пятимильной пробежки. Мои брови хмурятся, на лбу выступает испарина, когда я замечаю, что животное, прихрамывая, ковыляет на задний двор.

Затем мои глаза останавливаются на маленькой дорожке из капель крови, что следуют за енотом и постепенно впитываются в гравий подъездной дорожки.

О нет. Животное ранено.

Недолго думая, я следую за существом на свой задний двор. Меня охватывает беспокойство. Я вижу, как енот падает рядом с кипарисом, как раз в тот момент, когда я начинаю замедлять шаги и осторожно приближаться. Когда я подхожу ближе, голова животного приподнимается, наши глаза встречаются на расстоянии нескольких метров.

Он молод, – скорее всего, еще щенок. Эти темные глаза кажутся знакомыми, и все же нелепо думать, что это тот самый енот, с которым я столкнулся во время побега. Только в округе насчитываются десятки тысяч этих млекопитающих.

Но я не могу не чувствовать притяжения – странную связь и непреодолимое желание помочь.

Я не ветеринар, но прочитал бесчисленное множество книг по этой теме.

Присев на корточки, я ищу у животного иные травмы и раны, кроме той, что на животе. Еноты ведут ночной образ жизни, поэтому тот факт, что он бодрствует в светлое время суток, потенциально может быть признаком бешенства или болезни.

Однако я не нахожу доказательств этому, поэтому использую шанс и подаюсь вперед – медленно и дружелюбно.

– Привет, друг. Меня зовут Оливер.

Мой голос остается тихим. Мягким и манящим. Это дикое животное должно было бы испугаться или даже напасть на меня в состоянии стресса, но оно просто продолжает лежать, царапая землю своими крошечными коготками.

– Я здесь, чтобы помочь тебе. – Я придвигаюсь ближе на коленях, испытывая свою удачу. – Мы раньше не встречались?

Я понимаю, что веду себя глупо – задаю вопросы дикому млекопитающему, как будто оно может ответить. Но я уверен, что вижу ответ в его черных глазах. Мне кажется, будто он узнает меня и даже дозволяет подойти ближе, – и я готов рискнуть, даже если все это плод моей богатой фантазии. Я собираюсь помочь этому еноту.

Обдумывая варианты, я решаю, что мне понадобятся перчатки и полотенце, дабы аккуратно взять в руки это существо. Мои инстинкты говорят, что он не причинит мне вреда, но быть уверенным в этом на все сто процентов я не могу. Безопасность превыше всего.

– Оставайся здесь, малыш. Я сейчас вернусь.

Через несколько минут я возвращаюсь с зимними перчатками Гейба и банным полотенцем, которое стащил из бельевого шкафа. Енот никуда не ушел, это заставило меня поверить, что он ждал моего возвращения. Глупо, знаю, но у него невероятно мудрые глаза. Это животное доверяет мне, я уверен в этом.

Придвигаясь ближе, я продолжаю говорить успокаивающим голосом, проклиная большие и неудобные перчатки. Я бы предпочел, чтобы енот учуял мой запах и попытался привыкнуть к нему, но тогда он все равно может укусить меня или расцарапать.

– Я собираюсь вылечить тебя, маленький енот. С тобой все будет хорошо. – Наклонившись, я наблюдаю, как животное слегка вздрагивает, прежде чем прижать передние и задние лапы к земле, ожидая прикосновения.

Я спешно, но аккуратно заворачиваю животное в алебастровое полотенце так, чтобы снаружи осталась только голова. Затем бережно прижимаю его к груди. Он тяжело и быстро дышит из-за волнения и полученной травмы. Одной рукой я обнимаю енота, а левой глажу его по голове, – шелковистый мех щекочет мои пальцы.

– Все будет хорошо. Я помогу тебе.

Дыхание животного начинает выравниваться от моего прикосновения.

Занеся енота в дом, я направляюсь в свою спальню и закрываю дверь. Мне не терпится осмотреть рану. Но только едва я успеваю устроиться, как моя дверь распахивается, и Сидни врывается внутрь, как ураган.

– Оливер?

Енот начинает вырываться, когда я поворачиваюсь к Сидни и приказываю:

– Закрой дверь. Быстрее.

Мой тон голоса, кажется, пугает ее, и она на мгновение колеблется.

– Прости… Я шла сюда и увидела, что ты несешь что-то, завернутое в полотенце. Хочешь, я позвоню кому-нибудь? Это животное?

– Да, енот. Он пострадал.

Сидни неуверенно приближается ко мне, закусив губу.

– Я не хотела мешать. Мне уйти?

– Нет, нет… Останься. Все в порядке. – Я глажу животное, успокаивая его шепотом и шипением. – Он был ранен.

– Мне вызвать ветеринара? Или службу по охране диких животных?

– Нет, я справлюсь. – Я опускаю енота на ковер и осторожно распутываю полотенце. Я сразу же замечаю две колотые раны вдоль его брюшка, когда кладу на бок, отбрасывая окровавленное полотенце. – На нем есть след от укуса. Возможно, койот.

– Надо наложить швы? – интересуется Сидни, опускаясь на колени рядом с нами, положив руки на бедра, обтянутые джинсами, и наблюдая за происходящим с осторожным любопытством.

– Нет. Колотые раны нельзя зашивать. Риск заражения слишком велик.

– Ох…

Я смотрю на нее, гадая, может ли она помочь.

– У тебя, случайно, нет ящика или переноски? Для Алексис, к примеру?

Сидни кивает, уже поднимаясь на ноги.

– Есть. Я сейчас вернусь.

– Спасибо.

Пока ее нет, я несу енота в ванную и обрабатываю рану, слегка надавливая чистым влажным полотенцем на места укусов, а затем промывая ее теплой водой. Животное не пытается убежать, когда я забираюсь вместе с ней в ванну и ложусь спиной на светло-коричневый кафель, прижимая ее к груди. Я определил, что это самка.

Она издает любопытные звуки, пока я глажу ее мех. Ее лапы обвиваются вокруг моего бицепса, когда она пытается взобраться на меня. Ее когти впиваются в мою футболку, ее маленькие лапки вытянуты и слегка дрожат.

– Все в порядке. С тобой все будет хорошо, – говорю я приглушенным тоном, биение моего сердца успокаивает животное, и в итоге оно успокаивается.

Раздается стук в дверь ванной, и я приглашаю Сидни внутрь. Я не могу удержаться от улыбки при виде изумления, промелькнувшего на ее лице, когда она видит меня внутри фарфоровой ванны. Енот прижался к моей груди, уткнувшись угольно-черным носом в изгиб моей подмышки. Должно быть, это странное зрелище.

– Эм, переноска уже в твоей спальне, – объясняет Сидни, засовывая кончики пальцев в задние карманы. Ее пристальный взгляд блуждает по мне с безмолвными вопросами. Она неуверенно приближается. – Я могу что-нибудь сделать? У меня нет подходящего опыта, но я бы хотела помочь… – предлагает она.

Я киваю в сторону зеркального шкафа.

– Там есть аптечка первой помощи. Не могла бы ты принести ее мне?

Сидни быстро выполняет просьбу и, вернувшись ко мне, опускается на колени рядом с ванной. Она открывает крышку и роется внутри, когда я прошу дать антисептик и бинт. Правой рукой я наношу тонкий слой крема с антибиотиком, левой крепко держу енота, – животное лишь мгновение извивается, прежде чем замирает и снова утыкается носом мне в грудь. Сидни накладывает повязку несколько секунд спустя, ее пальцы дрожат. Странно видеть, как она нервничает, в то время как я такой спокойный. Будто мы поменялись местами.

Сидни заканчивает перевязку и отходит, ее руки опускаются на край ванны, в то время как она с удивлением смотрит на довольного енота, мирно лежащего рядом со мной.

– Это невероятно. Ты словно заклинатель енотов, – выдыхает она, восхищение пронизывает каждое слово. – А ты не боишься, что у него может быть бешенство?

Быстро помотав головой, я отклоняю это предположение.

– Нет. У нее нет никаких признаков болезни.

– Это девочка?

– Да. Нам следует придумать ей имя, как считаешь?

Мы обмениваемся взглядами, и Сидни убирает выбившуюся прядь волос с глаз, заправляя ее за ухо. Она снова смотрит на енота с забавной улыбкой.

– Она выглядит смышленой, – решает Сидни, слегка наклоняя голову вправо. – У нее мудрые глаза. Как у тебя.

От ее комплимента мое сердце пускается в пляс, заставляя улыбаться. Мудрые глаза. Я подумал о том же самом.

– Афина, – говорю я. – Богиня мудрости.

Глаза Сидни мерцают в знак согласия, ее рука отрывается от ванны и тянется к животному в моих руках. Она колеблется.

– Можно мне ее погладить?

Я замечаю легкий румянец на ее щеках, закусанную нижнюю губу, кончики ее волос задевают мое плечо. Я сглатываю, соглашаясь.

– Да. Она очень покладистая.

Черты ее лица оживляются, подчеркивая ямочки на щеках и крошечную ямку под губой. Когда подушечки ее пальцев соприкасаются с шерстью за ухом Афины, Сидни прерывисто вздыхает, как будто этот момент важен для нее.

Она поворачивается ко мне, наши лица так близко, что я боюсь поднять на нее глаза. Притяжение слишком сильно, расстояние между нами слишком невелико. Если я посмотрю на нее прямо сейчас, то пропаду.

Но я смотрю. И пропадаю.

Ритм моего сердца сбивается, когда мы смотрим друг на друга. И не потому, что я лежу в ванне с диким млекопитающим на руках. Нет, это потому, что горячий взгляд Сидни прожигает дыру прямо во мне, ее глаза – голубые угольки, а ее очаровательная улыбка превращается в нечто непостижимое.

Ее взгляд скользит к моим губам, жест мимолетный, и все же он сжимает мое сердце и пригвождает меня к месту, пока я борюсь с желанием поцеловать ее. Будь проклят енот.

Это желание только усиливается, когда рука Сидни перемещается с головы животного на мою, убирая со лба прядь волос и накручивая ее на палец.

От ее прикосновений у меня мурашки бегут по коже, глаза закрываются. И я знаю, что не вообразил себе этот пьянящий заряд в воздухе, окруживший нас подобно волшебству. Даже Афина ерзает, беспокойно перебирает лапками.

Губы Сидни припадают к моей макушке в сладком поцелуе, ее ладонь прижимается к моему лицу, ее цветочный аромат, похожий на бутоны роз и полевые цветы, поглощает меня.

– Ты удивительный мужчина, Оливер Линч, – выдыхает она мне в волосы.

Ее грудь находится слишком близко к моему лицу, к моему рту, и мои запреты рассеиваются. Повинуясь инстинкту, я поднимаю подбородок в попытке поймать ее губы своими. Но в эту секунду Афина взбирается по моей груди на плечо и обвивает своими маленькими лапками мою шею. Это существенно портит атмосферу, заставляя Сидни отскочить назад и вздрогнуть. И я морщусь, когда когти Афины вонзаются в мою кожу. Негодяйка.

Рядом со мной раздается робкий смешок, когда Сидни поднимается на ноги. Ее нервный кашель, трясущиеся руки и то, как ее глаза отказываются фокусироваться на мне, наводят меня на мысль, что она догадалась о моих намерениях.

Румянец на ее коже говорит мне о том, что наши намерения, возможно, совпадали.

– Я возьму одеяло из твоей комнаты, – говорит Сидни дрожащим голосом. – Афина выглядит замерзшей.

Она выходит из ванной прежде, чем я успеваю ответить. Испустив долгий и прерывистый вздох, я убираю лапы со своей шеи, а затем переношу их на рубашку. Мои пальцы скользят по ее мягкому меху, а моя голова откидывается на кафельную стену.

– Мне нужна твоя мудрость, Афина. Что происходит между мной и девушкой по соседству?

Енот в ответ прижимает острый коготь, похожий на кинжал, прямо к моему сердцу.

Туше.

Глава 16

Оливер

– Простите, вы не могли бы помочь мне найти книгу?

Приятный, мелодичный голос привлекает мое внимание, поэтому я поднимаю голову от стопок, встречаясь с глазами цвета шоколада. Ее волосы ниспадают на плечи темными шелковыми волнами, а ее выражение лица кажется искренним.

– Ой, здравствуйте. Да, конечно.

Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, ее улыбка расцветает.

– Вам нужно название?

Я моргаю, затем опускаю голову, удивляясь, почему веду себя так глупо. Обычно я стараюсь избегать посетителей и занимаюсь расстановкой книг на полках в алфавитном порядке.

– Да, пожалуйста, – отвечаю я сквозь смущенный смешок. Ее руки обхватывают ручку коляски, в которой лежит крепко спящий ребенок.

– «О мышах и людях», – отвечает она с мягкой улыбкой. – Подруга настаивает, что мне необходимо ее прочитать, но она отдала свой экземпляр кому-то.

Мой взгляд перемещается влево, замечая миниатюрную блондинку с волосами такого же цвета, как у Гейба, уткнувшуюся носом в книгу. Я снова смотрю на женщину передо мной.

– Я читал ее. Довольно угнетающая, – говорю я, скрещивая руки на груди и пытаясь завязать разговор.

– За бесценные вещи приходится платить болью, – отвечает подруга-блондинка, ее дружелюбный взгляд скользит по мне.

У меня вырывается понимающий смешок.

– Любите Шекспира?

Она захлопывает книгу и ставит ее обратно на полку, неторопливо подходя к нам и подмигивая.

– Учительница английского языка.

– Это достойно восхищения.

Я перевожу взгляд с одной женщины на другую: обе очаровательны сами по себе. В каждой из них есть что-то такое, что отзывается во мне на другом уровне. Уровне, выходящем за рамки их физической красоты. В их глазах таятся истории, истерзанные и необузданные, и я уже видел эти глаза раньше.

Я вижу их каждый день, они отражаются в зеркале в ванной.

Из-за появившейся тишины и неловкости я прочищаю горло и киваю.

– Сюда.

Женщины следуют за мной вместе с коляской, и я стараюсь не подслушивать их шепот за моей спиной. Мы подходим к нужному стеллажу, и я вытаскиваю нужную книгу из моря романов. Она берет его, на ее лице все еще мерцает приятная улыбка.

– Вот. Вы можете записать ее на себя у Мелани на главной стойке, – объясняю я, указывая через ее плечо.

– Спасибо. Я действительно ценю вашу помощь, Оливер.

Нахмурившись, я опускаю взгляд на свой несуществующий бейдж с именем.

– Прошу прощения?

Она заправляет прядь блестящих волос за ухо, ее щеки заливает застенчивый румянец.

– Простите. Это прозвучало немного угрожающе.

Ее подруга хихикает, а собранные в хвост волосы подпрыгивают, когда она качает головой.

– Неправильная подача. Определенно жутковато.

– Извините, но я не совсем понимаю. Мы встречались раньше? – удивляюсь я, озадаченно сдвинув брови.

Беззаботное настроение улетучивается, и улыбки гаснут. Женщина с волосами цвета воронова крыла протягивает мне руку.

– Я Табита. Табита Брайтон. Это моя подруга – Кора.

Я колеблюсь всего мгновение, переваривая всю ситуацию, затем беру ее руку в свою.

– Приятно познакомиться с вами обеими. Я так понимаю, вы видели меня в новостях? – Это единственный вывод, который имеет смысл. Мой взгляд перемещается между женщинами, отмечая, как они напрягаются при этом вопросе. – Я не слишком часто выхожу из дома и уверен, что запомнил бы вас.

Понимая, что мое заявление звучит как флирт, я отпускаю ее руку и переступаю с ноги на ногу, почесывая затылок.

Табита снова улыбается, ее хватка на ручке коляски становится крепче.

– Я знаю вашу историю, – подтверждает она, с нежностью рассматривая меня. – Раз в неделю я хожу в библиотеку со своей дочерью Хоуп, и мы рассматриваем книжки с картинками и играем с деревянными пазлами. Я сразу узнала вас, но не была уверена, что мне следует завязать знакомство.

– Ох. Я рад, что вы подошли познакомиться.

Как ни странно, это правда.

– Хорошо, – говорит Табита, и ее облегчение вырывается тихим вздохом. – Я, эм… что ж, я прошла через нечто подобное. Меня тоже похитили, но моя история сильно отличается от вашей, если судить по тому, что я видела. Мы с Корой обе пострадали от рук злого человека, и мы знаем, каково это – спастись. Это может быть так же страшно, так же мучительно, как и само заключение.

Осознание происходит медленно, а затем ударяет меня, как тупой нож. Я чуть не давлюсь комом в горле, моя кожа становится липкой, во рту сухо, как будто туда насыпали песка. Не зная, что ответить, я облизываю губы и смотрю на линолеум под моими теннисными туфлями, сжимая левой рукой правое запястье.

– Мне очень жаль, если я расстроила вас, – мягко говорит Табита, в ее добродушном тоне сквозит извинение. – Я просто хотела, чтобы вы знали – вы не одни. Мы с Корой познакомились благодаря нашей общей трагедии, и теперь она моя драгоценная подруга. Хорошие вещи можно найти везде… даже в наших самых страшных кошмарах.

Я сглатываю комок в горле, заставляя себя кивнуть.

– Да, я… Спасибо. Я ценю ваши слова.

Она отпускает меня как раз в тот момент, когда ее ребенок просыпается, – его маленькие ножки дергаются под лавандовым одеялом. Табита щекочет пальчики на его ногах.

– Хоуп – прямое тому подтверждение, – бормочет она так тихо, что я ее почти не слышу. – В любом случае, извините, что беспокою вас во время работы. Но если вам когда-нибудь понадобится с кем-нибудь поговорить, я здесь каждый вторник в одиннадцать.

– Это очень мило с вашей стороны, – отвечаю я. Мой взгляд встречается с Корой, вызывая у нее улыбку – выражение ее глаз повторяет слова Табиты. – Было очень приятно познакомиться с вами обеими. Возможно, мы сможем как-нибудь поговорить за чашечкой кофе.

Предложение вырывается у меня неожиданно, и я слишком поздно понимаю, что это звучит так, будто я предлагаю романтическое свидание.

Гейб гордился бы мной.

Я собираюсь пойти на попятную, как раз в тот момент, когда Табита загорается согласием.

– Я не имел в виду…

– С удовольствием.

Я сглатываю.

– Хорошо. Мы можем провести собрание на следующей неделе.

Собрание. Ужасный выбор слова. Я, безусловно, все испортил.

Женщины обмениваются смешками, затем Кора, посмотрев на свой мобильный телефон, поворачивается к Табите.

– Дин хочет позвонить мне во время обеденного перерыва. Мы пытаемся определиться с планами на День благодарения на этой неделе, возникли трудности. Не возражаешь, если я выйду на секунду?

– Я пойду с тобой. Думаю, Хоуп проголодалась, – говорит Табита своей подруге. Она поднимает на меня взгляд, прежде чем отступить, ее теплые глаза цвета мокко разительно контрастируют с ее белым как снег лицом. – Увидимся на следующей неделе, Оливер.

– Да, я буду здесь, – подтверждаю я, нервно улыбнувшись и засунув руки в карманы цвета хаки. – Хорошего дня. И приятного чтения.

Они машут мне на прощание, оставляя меня стоять между стеллажами с книгами. Я гадаю, написал ли кто-нибудь историю, похожую на мою сложную жизнь. Мне не помешало бы какое-нибудь руководство.

* * *

Вернувшись домой после дневной смены, я снимаю свою флисовую куртку, раздумывая о сегодняшнем знакомстве с двумя девушками. После этого я иду в спальню, где меня с нетерпением ждет Афина.

Спустя три недели енот стал чувствовать себя гораздо лучше, поскольку позволял мне ежедневно промывать рану и накладывать свежие повязки, – и, к счастью, обошлось без инфекции. Она оказалась любопытной, ласковой и озорной малышкой. Гейб был не в восторге от того, когда узнал, что она будет жить с нами. Он убеждал, что Афина сбежит и разрушит дом, но мне удалось найти ей развлечения. Она остается в клетке, только когда я на работе или у Сидни. В остальное же время она свободно перемещается по спальне.

Я знаю, что пора выпустить ее обратно в дикую природу, но мне немного трудно отпустить ее. Мне кажется, привязанность – это одно из самых пагубных чувств. Теперь я это точно понимаю.

Когда я приближаюсь к переноске, из-за решетки выглядывают маленькие лапки, жаждущие игр и еды. Я наполняю ее миску малиной, яйцами, молодой морковью и орехами кешью, обновляю воду, затем некоторое время играю с ней на полу. Афина растягивается у меня на груди, когда я ложусь на спину. Ее колючие когти покалывают меня, ее писк и визг вызывают у меня очарованный смех.

Сегодня вечером у меня встреча с Сидни. По всей видимости, мы будем смотреть фильм под названием «Ловушка для родителей», который она давно очень хотела посмотреть со мной. Она не сказала, почему именно его, но сообщила, что приготовит огромное количество овсяного печенья.

Время идет, я быстро принимаю душ и переодеваюсь, готовясь отправиться в соседний дом. Прежде чем уйти, я останавливаюсь, чтобы оглянуться на Афину: ее темные, умоляющие глаза смотрят на меня сквозь тонкие металлические прутья. Ее лапа проскальзывает наружу и тянется ко мне, и я без сомнения знаю, что мне не хватает силы воли.

– Хорошо, Афина, – сокрушенно вздыхаю я, отпирая ее переноску и молча умоляя животное вести себя прилично. – Я вернусь через несколько часов. Не создавай проблем.

Я убеждаюсь, что дверь крепко закрылась за мной. Афина уже почти одомашнена, поэтому я почти уверен, что она будет вести себя хорошо.

Несколько минут спустя я захожу в дом Сидни и слышу звук включенного душа этажом выше. Взглянув на свой сотовый, я замечаю, что пришел немного раньше, и решаю скоротать время в спальне Сидни, пока она заканчивает принимать душ.

Ее кровать застелена покрывалом с принтом в виде мандалы[33], состоящей из темно-серого и аквамаринового цветов. Комната украшена классными плакатами, цилиндрическими свечами, различными безделушками и причудливым декором, а стены выкрашены в светло-мятный цвет, – во всем этом чувствуется Сидни.

Присев на край кровати, я складываю руки на коленях и жду, рассеянно оглядывая комнату. Мой взгляд падает на ее прикроватный столик. На мгновение отвлекшись на гипнотизирующую лавовую лампу, я переключаюсь на роман с закладкой. Поверх книги лежит устройство странной формы, которое заставляет меня нахмурить брови от любопытства.

Это любопытство берет надо мной верх, и я тянусь к предмету, изучая его со смесью заинтригованности и недоумения. Мой большой палец нажимает на кнопку, и хитроумное приспособление оживает, жужжа и вибрируя в моих руках. Вздрогнув, я отпускаю его, и оно с грохотом падает на деревянный пол. Должно быть, это какой-то электронный массажер.

Невероятно.

Я наклоняюсь, чтобы взять устройство, неловко выключаю его, затем быстро убираю в ящик прикроватной тумбочки. Мое внимание привлекает книга, поэтому я хватаю ее и начинаю листать страницы, – мне не терпится узнать, какие истории нравятся Сидни.

Вскоре правда раскрывается, и я разрываюсь между желанием спрятать книгу вместе с вибрирующим устройством или продолжить читать ее.

Боже правый.

У меня есть целый ряд жгучих вопросов, от которых мои щеки пылают, но один особенно любопытен:

Что такое влажный маффин?

Я настолько поглощен эротической прозой, что даже не слышу, как выключается душ и раздаются шаги. Тем не менее я слышу удивленный вздох из дверного проема спальни.

Резко поднимаю голову и вижу Сидни с широко раскрытыми глазами, стоящую в нескольких футах от меня в одной футболке. Ее волосы все еще влажные, вода капает на хлопчатобумажную ткань и деревянный пол.

Я прочищаю горло, выпрямляясь на декоративных подушках.

– Приношу свои извинения… Я зашел без разрешения.

Она моргает, ноги словно приклеены к полу.

– Я могла быть голой.

– Да, могу представить, это было бы крайне неловко. – Я изо всех сил стараюсь не представлять это. – Я видел твою книгу, и она показалась мне захватывающей.

Она нервно улыбается и прерывисто дышит.

– Понимаю.

– Твой вкус в литературе… неожиданный. – Я боюсь, что она собирается отругать меня, но поза Сидни начинает смягчаться, ее подбородок опускается на грудь, с губ срывается тихий смех. Все еще держа книгу в руке, я опускаю взгляд на открытые страницы и начинаю читать отрывок вслух: – Она сжимает его теплые яйца своей дрожащей рукой…

Румянец появляется мгновенно, стоит Сидни подойти ко мне, ее мокрые пряди волос оставляют за собой крошечные капельки.

Приблизившись, она пытается выхватить книгу у меня из рук, но я уворачиваюсь от нее.

– Почему температура имеет значение? – спрашиваю я с намеком на улыбку.

С ее губ срывается вздох раздражения и, возможно, подобие смущения.

– Это описание, Оливер. Помогает вовлечь читателя в происходящее.

Она протягивает руку. Я уворачиваюсь, держа книгу высоко над головой, а затем прочищаю горло, поддразнивая:

– Это были приятные семьдесят два градуса.

– Оливер! – Сидни приподнимается на цыпочки, ее смех завораживающе контрастирует с румянцем, заливающим ее щеки. Она тщетно пытается вернуть свой роман.

Я тоже смеюсь, все еще продолжая уворачиваться. Но она не сдается, поэтому забирается на меня сверху, оседлав. Я откидываюсь еще дальше назад, вытягивая руку так далеко, как только могу.

– Что такое влажный маффин?

– Прекрати! – Смех сотрясает ее тело, когда она прижимается ко мне. Ее грудь оказывается на одном уровне с моим лицом, и она вскакивает с моих колен в последней попытке вернуть свою книгу. – Ты ужасен, – говорит она с игривым упреком. Ее холодные волосы хлещут меня по щеке, когда она наконец сдается.

И тут до меня доходит, что все это время на ней, кроме футболки, были лишь тонкие трусики. На эту мысль мое тело начинает странным образом реагировать. Когда ее промежность сталкивается с твердой выпуклостью под моими брюками, у меня вырывается резкий вздох и напряженный стон. Мы оба забываем о книге.

Сидни замирает, улыбка медленно и завораживающе сходит с ее лица, подобно тому, как солнце садится за горизонт после великолепного летнего дня. Ее руки лежат у меня на плечах, а пальцы сдавливают ткань рубашки, – как будто она пытается удержать легкое, беззаботное настроение. Но оно улетучилось, прямо как выпавшая из моих рук книга, приземлившаяся на матрас рядом с нами. Теперь у меня появилась возможность схватить Сидни за бедра. Это прикосновение кажется мучительно знакомым.

Настала очередь Сидни прерывисто выдохнуть и издать полный похоти стон. Этот звук отдается приятным возбуждением в моем паху. В этот момент я понимаю, что если бы мог воссоздать одну из сцен ее книги, то умер бы счастливым человеком.

Ее глаза закрыты и скрывают правду, которая, как она знает, мне все равно известна.

– Сид… – я хрипло выдыхаю, скользя руками вверх по ее бедрам, талии, пока она не ловит их за секунду до того, когда я достигаю ее груди.

Глаза Сидни распахиваются, ее тело дрожит на мне, напряжение гудит и трещит, отчаянно пытаясь воспламениться.

– Идем смотреть фильм. – Ее слова звучат вымученно, фальшиво… напуганно. Ее влажные ладони сжимают мои, она наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. – Мы друзья, Оливер.

Ее волосы подобны льду, когда касаются моей разгоряченной кожи, заставляя меня дрожать. Сжимая ее руки в своих, я притягиваю ее назад, прежде чем она уйдет, мои губы приближаются к ее уху и шепчут:

– Я хочу большего.

Она сомневается. Ее бедра сжимаются вокруг моих. Ее дыхание прерывается, а дрожащий выдох согревает мою шею. Она растворяется во мне всего на мгновение – просто волшебное, продолжительное мгновение, которое я хочу заморозить во времени.

Но ее разум побеждает, и она отстраняется, как будто я только что обжег ее.

– Мы не можем, – говорит она, выдавливая слова через силу, почти с болью. Слезая с моих ног, а затем и с кровати, Сидни меняет тему: – Я испекла печенье.

Приподнимаясь, я стискиваю зубы и опускаю голову, вглядываясь в замысловатый узор покрывала. Я пообещал ей, что наши отношения не станут странными, что я не захочу большего, но сдерживать это обещание становится все труднее. Я вижу ее желания, и особенно четко они отражаются в том, как она смотрит на меня; как держит мою руку, когда мы гуляем; как засыпает у меня на плече, когда по телевизору идут «Ох уж эти детки!». Желания в ее смехе, в ее шутках, в том, как ее кожа нагревается и розовеет, когда я рядом. В том, как она стоит рядом со мной, когда я поднимаю взгляд, чтобы наши глаза встретились. И даже сейчас ее руки все еще дрожат, дыхание прерывистое, губы приоткрыты и требуют поцелуя.

– Я собираюсь одеться и спуститься вниз, – выдавливает она, вместо того чтобы сказать все то, что она скрывает. – Встретимся внизу.

Когда она отворачивается, из меня зачем-то вырывается:

– Сегодня я встретил девушку. В библиотеке.

Сидни замирает, повернувшись ко мне спиной и склонив голову.

Этот факт совершенно не имеет отношения к нашей ситуации, но я чувствую себя обязанным поделиться.

– Она была очень симпатичной. Тихой и доброй. Ее зовут Табита. Она была похищена, как и я.

Она медленно поворачивается, ее радужки сверкают от неведомого чувства.

– Табита Брайтон?

– Да. – Мы пристально смотрим друг на друга, и я понимаю, что жду реакцию. Какую-то. Я не знаю почему. – Вы с ней знакомы?

Быстрый кивок.

– Сводник. Он зарезал одиннадцать человек недалеко отсюда. Выжили трое, и она была одной из них. Другими были Кора Лоусон и Дин Ашер. На самом деле Клементина училась в том же колледже, что и Дин. Это была ужасная история. – Сидни чешет предплечье, ее челюсти сжаты. – Одно время я думала, не тот ли это человек, который похитил тебя, но детали не сходились. Я рада, что это был не он, учитывая истории, которые слышала…

Информация доходит до меня, заставляя меня ерзать и чесаться. Мой похититель никогда не был жестоким. Я даже представить себе не могу, через что прошли эти люди.

– На следующей неделе мы собираемся выпить кофе. Будет приятно пообщаться с кем-то, кто проходил через похожее.

Глаза Сидни слегка опухают, поблескивая от тоски. Но внезапно она вспыхивает и рассеивается, как будто ее вообще никогда не было.

– Это здорово, Оливер. Я рада за тебя.

Я почти уверен, что она лжет.

Было ли то, что я только что увидел в ее глазах, тем же самым, что я почувствовал, когда одним летним вечером наблюдал, как она целуется с другим мужчиной. Я никогда не рассказывал ей, как мое сердце сжималось от болезненных, вялых ударов, или как у меня перехватывало горло, а кожу неприятно покалывало. В ту ночь на крыльце своего дома я открыл для себя новое чувство, и это заставило меня скучать по уединенной жизни под землей.

– Да, я расскажу тебе, как все прошло, – наконец отвечаю я, не в силах оторвать от нее взгляда. – Я не очень хорош в подобных вещах.

Тоска возвращается в ее глаза, измученные и бирюзовые, и я осознаю подтекст своего заявления. Но я не отступаю и не исправляюсь.

– Я уверена, что у тебя все получится.

С этими прощальными словами Сидни выходит из комнаты и оставляет меня одного на своей кровати. Моя голова откидывается на спинку кровати, живот крутит от беспокойства, а сердце болит от изнеможения и усталости.

Она сказала, что хочет быть просто друзьями.

И я полагаю, если стремление к большему, а также желание и привязанность ощущаются именно так… То, возможно, Сидни была права с самого начала.

«Это разрывает людей на части».

Я уже чувствую себя разбитым вдребезги, а ведь это был всего лишь один поцелуй.

* * *

Несколько часов спустя я подхожу к своей входной двери после просмотра фильма, который не был «Ловушкой для родителей». Сидни передумала, поэтому вместо этого мы посмотрели «Большого Лебовски». Хотя фильм был забавным, наши мысли находились далеко. Я чувствовал расстояние между нами, а также рассеянность, замешательство, витающие в воздухе.

Мы не ели печенье. Мы не прижимались друг к другу на диване. Мы не смеялись, не дразнились и не танцевали под ее любимую музыку. Мы сидели в тишине, пока по экрану не пошли титры. А потом я ушел.

«Это разрывает людей на части».

Двигаясь вперед под аккомпанемент из разочарованных вздохов, я вставляю ключ в замок и толкаю дверь. Поднимаясь по лестнице, я щелкаю выключателем и замираю совершенно неподвижно, бледнея, когда мои глаза обшаривают комнату.

Разрушения. Массовые разрушения.

Изодранные диванные подушки, повсюду набивка, обкусанное дерево, поцарапанные стены, мусор, хлопья, битое стекло…

А на кухонной стойке сидит беззаботная Афина и жует банан.

Я думаю, сейчас самое подходящее время использовать слово «черт».

– Черт.

Гейб убьет меня.

Глава 17

Сидни

Он стоит на покрытой инеем траве с прижавшейся к его груди Афиной, лицом к деревьям, огораживающим его задний двор. Я нахожусь у окна своего кабинета.

Наблюдаю за ним.

Гейб рассказал мне о «Фиаско Енота», которое произошло четыре дня назад, когда Оливер вышел из моего дома с таким видом, словно я повалила его на землю, а затем с силой пнула. Это был первый раз в моей жизни, когда я не получила особого удовольствия от просмотра «Большого Лебовски». Мы молча сидели на противоположных концах дивана, и в моей голове крутилось только то, что происходило в моей спальне.

«Я хочу большего».

С тех пор эти прямые, честные слова не дают мне спать каждую ночь, погружаясь все глубже и глубже в неизведанные части меня. Я привыкла к тому, что люди обходят стороной свои чувства, танцуют вокруг правды. Я привыкла разгадывать загадки и стихи. Вычислять ложь.

Но Оливер Линч не умеет лгать.

И я совершенно уверена, что моя собственная правда проявилась в том, как отреагировало мое тело, когда наши пахи соприкоснулись на моей кровати. В том, как он был возбужден, прижавшись ко мне, и как его руки меня исследовали. Но мой рот предал меня, мой страх победил, и я сказала ему, что мы просто друзья.

Ложь – уже изученное искусство, и я хорошо ее преподаю.

Мои глаза стекленеют, когда я смотрю на него сквозь покрытое коркой льда стекло. За последние несколько дней температура резко упала, усиливая озноб, который уже пробежал по моей коже. Оливер одет в красновато-коричневое флисовое пальто, из которого выглядывает маленькая головка Афины, пока он нежно гладит ее. Его высокое, широкоплечее тело составляет приятный контраст с его манерами, – и это лишь одна из многих вещей, которые привлекают меня в нем.

Привлекают.

Это смертельно опасное слово, которого я упорно пыталась избегать последние несколько месяцев, поскольку мои чувства к Оливеру продолжают расти. Есть понятная разница между привлекательностью и влечением, и я переступаю эту черту каждый раз, когда седлаю его. Невозможно отрицать притяжение между нами или искры, которые мерцают и обжигают, как крошечные угольки, когда наши взгляды встречаются, как океан на закате. Хотя он мой друг – мой лучший друг – он также намного большее. Так было всегда, даже когда он был воспоминанием.

В том же месяце, когда его забрали у меня, я сказала ему, что однажды выйду за него замуж. Я спланировала нашу свадьбу, задокументировав ее в своем дневнике от Лизы Фрэнк[34], начиная с платья, которое я надену, заканчивая цветочными композициями и медовым месяцем на пляжах Мауи.

Высунувшись из окна душным летним утром, я спросила его, не хочет ли он тоже жениться на мне. Оливер ответил: «На ком бы я еще женился, как не на тебе?»

Наше будущее было высечено в камне. Жизнь была хороша.

А потом он исчез.

Быстро, в мгновение ока, без предупреждения Оливера вырвали из моих рук. Когда над головой вспыхнул фейерверк, что-то внутри меня умерло в ту ночь. Я почувствовала это. Чувство потери поползло по моей коже, как маленькие огненные муравьи, которые жалят и кусают, оставляя шрамы, превращающиеся в клеймо. И несмотря на то, что сейчас он вернулся, такой совершенный и красивый, я не уверена, что полностью оправилась от этой потери.

Оливер был не единственной жертвой в тот день.

Мои ребра болят, сердце увеличивается в два раза, пока я сверлю его взглядом. Оливер все еще стоит у себя во дворе, держа енота с той же нежностью, с какой он держит каждую частичку меня.

Я решаю присоединиться к нему. Я выгляжу непрезентабельно в своей мятой футболке с Cranberries и спортивных штанах, без макияжа, с растрепанными волосами, но я надеваю пуховик и ботинки и быстро выхожу через парадную дверь. Изо рта идет пар, и я засовываю руки в теплые карманы пальто, приближаясь к Оливеру, пока трава хрустит под моими подошвами.

Может быть, он меня слышит. Или, может, он чувствует меня так же, как я чувствую его.

– Это чертовски сложно, – говорит он, все еще лицом в противоположную от меня сторону, когда я подхожу к нему сзади. Его дыхание вырывается ледяными клубами.

Я рядом с ним, наши плечи соприкасаются – от этого становится теплее.

– Что именно? – интересуюсь я.

Оливер гладит Афину между ушами, его взгляд искажен печалью, когда он наблюдает, как когти животного впиваются в его рубашку спереди.

– Отпускать.

У меня перехватывает дыхание и сжимается горло. Те же самые глаза устремлены на меня, в них все еще видна сверкающая печаль. Я беру его свободную руку и переплетаю наши пальцы, как будто пытаясь физически противостоять его словам.

– С ней все будет в порядке? Сейчас так холодно.

– Она дикое животное. Она приспособится к непогоде. – Оливер опускает взгляд в землю. – Мы все учимся приспосабливаться.

Я сжимаю его руку.

– Адаптация и комфорт – это две совершенно разные вещи.

На этот раз я отвожу взгляд, не готовая к тому, что он разглядит мою уязвимость. Я чувствую, как его пальцы подергиваются, переплетаясь с моими. Наша горячая близость каким-то образом соперничает с холодной температурой.

Затем Оливер отпускает меня и приподнимает енота над собой – ее крошечные лапки раскидываются в стороны.

– Прощай, Афина. Счастливого пути. – Он опускает животное на землю и делает небольшой шаг назад. – Беги на свободу, ну же.

Афина подходит к Оливеру и обхватывает руками его икру, вставая на задние лапы, как будто пытается взобраться на него.

– Я думаю, она хочет остаться, – хихикаю я, тронутая их связью.

Оливер, похоже, не разделяет моей реакции. Он испускает вздох разочарования, смешанного с горем, и убирает ее лапы со своей ноги. Она тут же снова прижимается к нему.

– Афина, ты должна идти. Ты не можешь оставаться там, где тебе не место.

Почему мое сердце замирает каждый раз, когда он говорит это? Почему я ищу скрытый смысл в его словах?

Не в бровь, а в глаз.

За последние несколько дней мы не так много времени проводили вместе, и праздник был необходимым перерывом для нас обоих. День благодарения мы провели в кругу наших семей, если не считать вечернего тыквенного пирога с двумя моими любимыми мужчинами по соседству. В тот вечер, вернувшись домой от родителей, я заглянула к ним и устроилась между Гейбом и Оливером на диване в гостиной, пока мы наслаждались пирогом, украшенным взбитыми сливками. У нас с Гейбом это стало ежегодной традицией: уплетать пирог и смотреть «Санта-Клауса», чтобы поприветствовать Рождество. Я была очень благодарна Оливеру за участие в нашей традиции, хотя мы мало разговаривали и не прижимались друг к другу, как обычно. Я была благодарна тому, что он просто находился рядом.

А еще больше благодарна тому, что мне был дан второй шанс. И тому, что он выжил.

Но то, что мы отдаляемся друг от друга, убивает меня, и я знаю, что это моя вина.

Если бы только он понимал, что это для его же блага.

– Может быть, я смогу уговорить Гейба позволить тебе оставить ее, – предлагаю я, мои внутренности сжимаются при виде развернувшейся картины. Гейб не был счастлив вернуться домой и обнаружить, что дом разрушен. Главный диван, тот самый, который, насколько я помню, выбирали моя мама и Шарлин много лет назад, пострадал меньше, чем остальная мебель. Двухместный диван нуждался в замене, как и стулья в столовой. К счастью, Трэвис помог покрыть непредвиденные расходы. Оливер чувствовал себя ужасно.

Он быстро отвергает это предложение.

– Нет, это правильный поступок. Афине нужно жить самостоятельно. Я не могу вечно заботиться о ней.

Хорошо. Это задевает за живое.

– Эй… – Я снова поднимаю его руку, енот все еще держится за его ногу. – Ты хочешь о чем-то поговорить?

Оливер запинается, его взгляд медленно перемещается с Афины на меня. Его челюсти сжимаются из-за слов, которые он отказывается произносить.

– Спасибо, но со мной все в порядке.

Я заставляю себя кивнуть, несмотря на боль, и отпустить его руку.

– Ладно. Но надеюсь, ты знаешь, что я рядом. Я всегда буду рядом.

– Я ценю это, Сидни. – Оливер возвращает свое внимание к еноту, наклоняясь, чтобы оторвать лапки от своей лодыжки. – А теперь иди, Афина. Я настаиваю.

Животное колеблется, затем отворачивается и бросается к деревьям. Она останавливается только один раз, поворачивается и поднимает свои маленькие передние лапки, словно прощаясь. Затем она исчезает в кустах.

Мои глаза на мокром месте.

– Она действительно любит тебя.

– Да, – тихо говорит Оливер, его взгляд по-прежнему устремлен вперед. – Но не всякой любви суждено остаться. Иногда она служит лишь временной цели.

Мои веки закрываются, несколько мятежных слезинок просачиваются сквозь них. Я смахиваю их, дрожа от холода, который они оставляют после себя.

– Хороших выходных, Сид.

Оливер собирается уйти, и все внутри меня тянется к нему. Рука обхватывает его запястье, прежде чем он успевает отойти слишком далеко.

– Пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Я этого не переживу.

Мои слова застают его врасплох. Он хмурит брови и с ужасом смотрит на меня.

– Ненавидеть тебя? Боже, я никогда не смог бы… С чего ты это взяла?

– Я… – Его полные боли глаза останавливают поток слов, заставляя меня чувствовать себя дурой. Какая я жалкая. Качая головой сквозь нервный смех, я отвожу взгляд, все еще держась за него. – Прости. Кажется, гормоны разбушевались.

Его губы дрогнули, а затем:

– Ты не смогла бы сделать ничего такого, что заставило бы меня возненавидеть тебя, Сид. Ничего. – Оливер проводит костяшками пальцев по моей челюсти, вызывая вздох у нас обоих. – Пожалуйста, запомни это.

Все мое тело светится, как рождественская елка. Чертова жара. Будь проклят полярный вихрь. Возвращаясь к его взгляду, я шаркаю ногами по траве, медленно приближаясь. Его щеки, зацелованные холодом, покрыты светло-розовыми пятнами. Его глаза что-то ищут во мне. Его волосы восхитительно растрепаны, и мне ничего не хочется так сильно, как провести пальцами по прядям с медными нитями. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы удержаться, невольно притягивая его ближе.

– Оливер…

– Иди внутрь и согрейся. На улице довольно холодно.

Его рука отрывается от моей щеки, и я отпускаю его запястье, не зная, лучше ли согреться в доме или в его объятиях.

– Да… Ладно.

Оливер одаривает меня своей ослепительной улыбкой с ямочками на щеках.

Прежде чем он уходит, я окликаю его еще раз.

– Мои родители каждый год устраивают рождественскую вечеринку в выходные после Дня благодарения. Это своего рода большое событие для семьи, коллег и близких друзей. – Я наблюдаю, как блестят глаза Оливера, пока он ждет окончания фразы. – Я буду рада, если ты поедешь со мной в этом году.

– Ох. – Его мысли рассеиваются вместе с проносящимся ветерком, крадущим наше дыхание, и он молчит на два удара сердца дольше, чем нужно. Я уже хочу забрать предложение назад, задаваясь вопросом, не переступила ли черту, как вдруг он наконец отвечает. – Да. С удовольствием.

– Правда?

Сдержанная усмешка.

– Правда.

– Отлично. – Мои щеки растягивает улыбка, и я чувствую предвкушение. – Зайди около четырех часов дня в следующую субботу. Клем и Поппи поедут с нами.

– Буду с нетерпением ждать. Спасибо за приглашение.

Оливер бросает последний взгляд на лес, окаймляющий его задний двор, затем кивает мне.

Я улыбаюсь на прощание, мой собственный взгляд устремляется к деревьям позади меня, когда он сворачивает за угол. Я щурю глаза сквозь туманное утро, у меня перехватывает дыхание.

Афина сидит подле кипариса, наблюдая за происходящим издалека.

И когда я моргаю, она уже исчезает.

Глава 18

Сидни

Я наношу последний мазок туши, когда Поппи кричит снизу:

– Твой милый друг-мужчина здесь!

Завинчивая колпачок на тюбике и сбрызгивая себя спреем для тела с запахом леденца под стать красно-белым полоскам на моем платье, я в последний раз смотрю на себя в зеркало. В этом году я решила принарядиться, отказавшись от своей традиции надевать уродливые рождественские свитера и выбрав праздничное платье с вырезом в виде сердечка и расклешенной юбкой в стиле пятидесятых. Мои волосы завиты в красивые локоны.

Я не могу сдержать легкое волнение, которое пронизывает меня, когда я слышу, как Оливер внизу разговаривает с моей племянницей. Они общались только один раз, когда я нянчилась с соседской девочкой Саммер, и Оливер зашел посидеть с ними, чтобы я могла сбегать за кошачьим кормом. Я вернулась и обнаружила, что все трое читают, сидя в кругу посреди гостиной, – обе девочки наклонились к нему, полностью поглощенные его рассказом. Алексис сидела у него на коленях, не обращая внимания на мое возвращение, что было на нее совсем непохоже.

В Оливере есть что-то особенное, – одновременно завораживающее и вызывающее зависимость.

И когда я выхожу из ванной и спускаюсь по лестнице, мои пальцы с рубиновым маникюром скользят по перилам, я не могу не задаться вопросом, оказывает ли мое собственное присутствие на него такой же эффект.

Оливер обрывает фразу на полуслове, забывая о разговоре с моей сестрой. Его взгляд скользит по мне, – от лица к белым туфлям. Мои пальцы сжимают деревянные перила, в то время как мой живот сжимается из-за его реакции.

Я видела, как он смотрел на меня тысячью разных взглядов, но это что-то новенькое. Я купаюсь в смертоносной смеси обожания, благоговейного трепета и желания, от которого подгибаются колени. У меня спирает дыхание, и перила – единственное, что удерживает меня на ногах.

Наши взгляды не отрываются друг от друга, и тишина, окутавшая нас, настолько ошеломительная, что Клементина поворачивается на диване, чтобы выяснить, почему Оливер в мгновение ока онемел и оказался парализован.

– Черт возьми, сестренка, – восклицает она, после чего драматично присвистывает. Ее взгляд скользит по мне снизу вверх. – Я не получила письмо о том, что надо выглядеть так мило. По сравнению с тобой я выгляжу как бездомная.

Требуется больше усилий, чем я ожидаю, чтобы оторвать взгляд от Оливера и посмотреть на мою сестру.

– Решила в последнюю минуту. У меня где-то валялся этот наряд, и я решила, что мне следует извлечь из него хоть какую-то выгоду.

Я грязная маленькая лгунья. Я в панике купила его онлайн и заплатила невероятную сумму денег за двухдневную доставку.

– Ты прекрасно выглядишь, Сид.

Голос Оливера возвращает меня назад, на моих пунцовых губах расцветает улыбка.

– Благодарю вас, мистер Линч. Вы и сами выглядите довольно эффектно, – отвечаю я своим самым изысканным тоном, отчаянно пытаясь рассеять потрескивание электричества в воздухе.

И это чертова правда.

Он выглядит греховно привлекательным в зеленом свитере. Его грудные мышцы и бицепсы дразнят меня, темно-серая джинсовая ткань обтягивает его ноги. Завитки его волос слегка укрощены средством для укладки, в то время как щетина обрамляет его мужественную челюсть. Его глаза, похожие на каштаны и сталь, стреляют в меня, когда я, наконец, спускаюсь с шаткой лестницы.

Фух.

– Тетя Сид, ты можешь покрутиться, как принцесса? – щебечет Поппи, ее собственное изумрудное платье колышется из стороны в сторону.

– Конечно, дорогая племянница. С превеликим удовольствием.

Очевидно, я все еще говорю так, словно только что пила чай с плюшками с английской королевой. Это преображение ударило мне в голову. Я делаю быстрый поворот – юбка моего платья впечатляюще раздувается, и Поппи одобрительно хлопает в ладоши, стоя на коленях на диване. Я кланяюсь.

Ладно, хватит с меня быть роскошной. Время для пьянки и вульгарности.

– Готовы? – усмехаюсь я, потянувшись за своим зимним пальто, в то время как все расходятся, чтобы сделать то же самое. Когда мои руки проскальзывают в рукава, Оливер встает рядом со мной, засунув руки в карманы. Он пахнет всеми моими сексуальными фантазиями, смешанными с легким привкусом сосны. Мои губы растягиваются в нервной улыбке. – Я рада, что ты идешь с нами сегодня вечером. Если мои родственники начнут засыпать тебя вопросами, мы можем спрятаться в одной из спален.

Горло Оливера вздрагивает, его глаза на мгновение задерживаются на моих губах, прежде чем встречаются с моими глазами.

– Я не уверен, что это было бы разумно.

Смысл, стоящий за его словами, мгновенно совращает меня, заставляя мои ноги дрожать, как будто у них есть собственный разум. Во рту пересохло, а вот мое нижнее белье, наоборот – намокло. В ответ я лишь медленно моргаю и отворачиваюсь с робкой улыбкой на губах.

Клем появляется позади меня, прижимаясь локтем к моей руке.

– Холодно? Ты дрожишь.

Дурацкие ноги!

Взяв себя в руки, я отмахиваюсь от нее.

– Я в порядке. Пошли.

Когда мы выходим через парадную дверь, моя сестра шепчет мне на ухо насмешливым тоном:

– Потенциал.

– Захлопнись, – огрызаюсь я в ответ, доставая ключи от машины из сумочки. Я бросаю взгляд на Оливера, идущего рядом со мной. – Оливер получает дробовик[35].

Пока его мозг обрабатывает информацию, у него появляется хмурое выражение лица.

– Я не очень хорошо разбираюсь в огнестрельном оружии.

Мы дружно хихикаем, когда приближаемся к моему джипу.

– Это просто означает, что ты поедешь на переднем сиденье с тетей Сид, – заявляет Поппи, выскакивая перед нами и ныряя на заднее сиденье.

Мы с Оливером обмениваемся шутливыми улыбками, прежде чем садимся в машину и располагаемся поудобнее, готовясь к часовой поездке в дом Невиллов.

Все проходит быстро, атмосфера легкая и озорная, мы обмениваемся историями и шутками, в то время как рождественская музыка льется из динамиков. Даже Оливер разговорчив, задает вопросы и разделяет общее веселье. Его стены разрушаются понемногу, день за днем. Мне интересно, сыграла ли я в этом какую-то роль? Ответа я не знаю, но от этой мысли мое сердце трепещет.

Когда мы выезжаем на знакомую улицу и паркуемся, я беру Оливера за руку и тащу его через передний двор, освещаемый мерцающими огнями. Я слегка сжимаю его пальцы, тем самым молчаливо обещая, что с ним все будет в порядке. Но как только мы доходим до входной двери, я заставляю себя отпустить его.

Голос Клементины уже звучит у меня в ушах.

– Потенциал.

– Подруга, заткнись, – отвечаю я напряженным шепотом.

Ее смех прерывается, когда дверь распахивается: мой отец уже подвыпил, на нем свитер с Рудольфом и оленьи рога с огоньками.

– Мои прекрасные дочери приехали, – сияет он, его глаза остекленели от слишком большого количества рома. Затем он оборачивается, чтобы крикнуть: – Милая! Наши прекрасные дочери приехали!

Появившись, мама приглашает нас всех внутрь и заключает Поппи в крепкие объятия.

Меня так и подмывает снова взять Оливера за руку, чтобы подбодрить, но я не хочу весь вечер быть источником перешептываний и сплетен. Вместо этого я быстро сжимаю его предплечье, а моя мама набрасывается на него с еще одним яростным объятием. Аромат ее ядовитых духов быстро поражает мой нос.

– Ох, Оливер. Я не думала, что ты присоединишься к нам. Мы так счастливы, что ты смог прийти, – говорит она ему. Его одеревеневшие руки приподнимаются, чтобы ответить на объятие.

– Я польщен тем, что меня пригласили. Спасибо вам за доброту.

Моя мама широко улыбается, когда отстраняется, – ее короткие русые волосы лишь слегка тронуты серебром. Она оглядывает нашу группу.

– В этом году Гейба не будет?

Клементина прочищает горло, хватает Поппи за запястье и ведет ее внутрь шумного дома, чтобы пообщаться с друзьями и семьей.

Я качаю головой.

– У Клем и Гейба кое-что было…

Мама кивает, понимая намек.

– Без проблем. Почему бы вам двоим не взять себе что-нибудь выпить? Сидни, я уверена, Оливер был бы рад познакомиться с дядей Рори.

– Дядя Рори ужасен.

Я ни за что на свете не стану подвергать Оливера нескончаемым историям дяди Рори о жизни в Бронксе, когда он был бандитом-наркоторговцем, ставшим в итоге христианским священником.

Ой.

Но предложение выпить звучит фантастически.

– Мы будем поблизости, мам. Нас ждут закуски и гоголь-моголь[36].

– Наслаждайтесь! – кричит она нам в спину, когда я утаскиваю Оливера прочь.

Взяв его пальто и сняв свое, я вешаю их на пустой стул и бросаю взгляд на тележку с напитками. Когда я подхожу ближе, до меня доносится отталкивающий запах, от которого по спине пробегает дрожь: эвкалипт. Я смотрю на охапку сухих листьев и мигом проглатываю угнетающее воспоминание.

– Будешь гоголь-моголь? – спрашиваю я Оливера, беря себя в руки. Одновременно с тем я отмечаю его беспокойные ноги и блуждающий взгляд. Ему явно не по себе, и я его не виню – даже мне неуютно среди моих чокнутых родственников, и это о многом говорит, учитывая, что я… это я.

Оливер облизывает губы и, наконец, неохотно кивает.

– Давай.

Я наливаю два больших бокала и протягиваю ему один из них.

– Ваше здоровье.

– Да. За здоровье. – Он натягивает улыбку, когда мы чокаемся бокалами, затем делает большой глоток.

Он выплевывает напиток обратно в стакан.

– Не понравилось? – спрашиваю я сквозь смех.

Оливер смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Я думаю, что напиток испорчен. Мы должны предупредить остальных.

Я смеюсь еще сильнее и фыркаю.

– Оливер, это всего лишь ром. Это гоголь-моголь на спиртовой основе. – Боже, это выражение его лица, когда он обдумывает мой ответ. Облегчение, смех, намек на смущение. Ничто и никто не трогает мое сердце так, как Оливер Линч. – Но если тебе не нравится, я могу принести пепси или еще что-нибудь.

Он чешет затылок, переводя взгляд на меня.

– Все хорошо. Теперь я знаю, что это меня не убьет.

Наши улыбки похожи, что заставляет мою кожу гореть.

Почувствовав, что мы тонем друг в друге, моя сестра подходит и шлепает меня по заду – из моего горла вырывается вскрик. Она поднимает брови.

– Отойди немного влево и посмотри вверх. Я могу тебя подтолкнуть, если хочешь.

Мой взгляд убийственен.

– Омела. Класс. Мне не пятнадцать, Клем.

– Омлет? – спрашивает Оливер, вращая свой бокал длинными пальцами, затем делая еще один глоток. Он морщится, сглатывая.

– Это рождественский знак для поцелуев. Не обращай на нее внимания, она ребенок.

– Ох. – Еще один медленный глоток. Раздумья. – Я не уверен, какое отношение омлет имеет к поцелуям. Или Рождеству, если уж на то пошло.

Клем смеется рядом с нами, потягивая газировку из банки, поскольку она вызвалась отвезти нас домой.

– Это растение. Если тебя застукают стоящим под омелой, ты должен поцеловаться. Это традиция, – настаивает она, прищурив глаза. – Если ты не будешь соблюдать традиции, Сид, мне придется позвать сюда кузину Хэтти, чтобы она заменила тебя. А ты же знаешь, какой у нее становится язык, когда она пьет шнапс.

– Ты само зло, – говорю я сквозь зубы, прикидывая все способы, которыми я могу отомстить ей. Я поворачиваюсь к Оливеру, который с интересом наблюдает за мной, слегка нахмурив брови и приоткрыв губы в безмолвном вопросе. – Ладно.

Без долгих раздумий я приподнимаюсь на цыпочки, чтобы запечатлеть целомудренный поцелуй на его заросшем щетиной подбородке. Я ненадолго задерживаюсь, ровно настолько, чтобы Оливер повернул голову и завладел моими губами, его собственный поцелуй был таким же мягким и сладким, почти без давления.

Но я чувствую, как давление появляется внизу живота. Мои чувства обостряются, и он – это все, что я могу обонять, пробовать на вкус, осязать. Клянусь, я слышу биение его сердца у себя в ушах.

Или, может быть, это мое.

Может быть, это наши сердца, бьющиеся в унисон, как одно целое. И, может быть, так было всегда.

Когда я опускаюсь обратно на пол, глаза Оливера все еще остаются закрытыми, его губы приоткрытыми и слегка измазанными красной помадой. Я поднимаю большой палец к его нижней губе в попытке убрать маленькое пятнышко. Его глаза распахиваются: слова, написанные в его пылающих радужках, говорят мне все, что он хотел сказать этим поцелуем.

И я «слышала» его.

Мой большой палец покалывает, когда я отстраняюсь, и Клем быстро прерывает наш интимный момент.

– Молодец, девочка, – острит она, подталкивая меня плечом и подмигивая. Она шепчет то самое слово, выскальзывая из кухни: – Потенциал.

Оливер пристально смотрит на меня, его влечение очевидно, и я чувствую, что рушусь.

К черту все.

* * *

Наблюдать за тем, как Оливер становится пьяным, было забавно, – это заставляло меня улыбаться весь вечер. Мне не хотелось оставлять его, но как только гоголь-моголь подействовал, Оливер обрел уверенность в себе… и дядю Рори.

К счастью, Оливер, похоже, увлечен историей, которую я слышала примерно восемь миллионов раз за свою жизнь. Я не улавливаю никаких сигналов бедствия, поэтому оставляю его в покое, наблюдая издалека и потягивая свой согревающий коктейль.

Это тепло превращается в раскаленный добела жар, когда Оливер встречается со мной взглядом с другого конца комнаты. Он почувствовал меня. Он почувствовал на себе мой взгляд.

Дядя Рори продолжает болтать без умолку, не замечая, что Оливер выпал из разговора и ведет со мной совершенно отдельную беседу, находясь в десяти футах от меня. Тихую и бессловесную, – обо всем говорят наши глаза. Я понятия не имею, что говорят мои, но знаю, о чем молвят его. И это заставляет меня сжать бедра вместе от приятного тепла, появившегося внизу живота.

Оливер делает медленный глоток своего напитка, его взгляд по-прежнему горяч и непоколебим. Алкоголь делает его смелее – это очевидно. Он никогда не выдерживал мой взгляд так долго, так невозмутимо. Так беззастенчиво.

Черт, мне нужна передышка.

Натянув на губы легкую улыбку, я быстро отворачиваюсь и направляюсь вверх по лестнице, чтобы спрятаться в своей старой спальне и прийти в себя. Замешательство и тревога сливаются с мощным влечением, которое я, кажется, больше не могу игнорировать. Логика и разум умоляют меня отступить, я боюсь запятнать нашу дружбу и превратить ее во что-то, из чего мы никогда не сможем выбраться.

Случайный секс – это одно, но мои отношения с Оливером совсем не случайные.

Они – все.

Риск непоправимого ущерба слишком велик, и я отказываюсь переходить эту черту.

Закрыв за собой дверь, я подхожу к комоду и опираюсь на него ладонями, пытаясь замедлить сердцебиение. Я прижимаю одну руку к груди и закрываю глаза, сосредотачиваясь на дыхании, пока оно не успокаивается и меня не накрывает спокойствие.

Щелчок дверной защелки заставляет меня поднять голову, и мое сердце снова пускается в беспорядочный пляс, когда в дверном проеме я замечаю Оливера с полными пламени глазами.

– Привет, – хриплю я, прочищая комок в горле.

Он закрывает за собой дверь и направляется ко мне тяжелыми, целеустремленными шагами.

– Здравствуй.

Поворачиваясь к нему лицом и опираясь бедром о комод, я провожу языком по губам.

– Прости, что оставила тебя. Мне просто нужна была минутка.

– С тобой все в порядке?

Беспокойство искажает его черты, заставляя меня таять.

– Я в порядке. Толпа на меня давила.

– Я же не расстроил тебя?

Моя нежная улыбка и быстрое покачивание головой заставляют Оливера расслабиться от облегчения и приблизиться ко мне.

– Конечно, нет.

– Хорошо. – В ответ Оливер нежно и немного застенчиво улыбается. А затем опьяненный, он приближается ко мне, и наши носы едва ли не соприкасаются. Теперь я чувствую, как край комода впивается мне в поясницу. Его руки подрагивают, как будто ему до боли хочется прикоснуться ко мне. – Я кое-что принес, – говорит он тихо.

Его аромат – сосновые иголки и кедровое дерево – окутывает меня густым облаком, которое размывает каждую черту, которую я когда-либо проводила. Мои пальцы хватаются за комод, когда я прислоняюсь к нему.

– Что ты принес? – Я мысленно даю себе пощечину за дрожь в голосе, а затем отпускаю шутку, чтобы исправить ситуацию. – Надеюсь, не истории от дяди Рори.

Оливер тихонько хихикает, лезет в карман и вытаскивает крошечный букетик зеленых листьев, перевязанный на стеблях красным бантом.

Чертова омела.

Мой взгляд медленно перемещается от зелени к его лицу, грудь вздымается, хватка на краю комода становится крепче. Выражение его лица глубокое, а глаза пронизаны единственным вопросом, который заставил меня замолчать.

Оливер принимает это молчание за приглашение и кладет омелу прямо над моей головой – на книжную полку рядом с нами. Затем он переводит ладонь к моему лицу и проводит большим пальцем по щеке.

– Ты приворожила меня, – шепчет он с прерывистым, страстным дыханием – слова касаются моих губ, как прелюдия к поцелую, которого я жажду.

– Оливер…

Я пытаюсь сдержать себя, но тщетно.

Оливер придвигается ближе, пока наши носы не соприкасаются. Я облизываю губы, отмечая, как они дрожат в предвкушении.

Боже, мне не стоит этого делать.

Боже, я действительно, черт возьми, хочу этого.

Воспоминания о нашем последнем поцелуе захлестывают меня, как тайфун из чувств, и я инстинктивно вздергиваю подбородок – последнее разрешение, в котором он нуждается.

Пропасть между нами исчезает, когда его губы находят мои. И я даже до конца не уверена, чей стон доносится до моих ушей или чьи руки тянутся первыми. В мгновение ока Оливер поднимает меня и усаживает на комод. В ответ мои ноги обхватывают его талию.

Мы целуемся, переплетая языки сквозь сбивчивое дыхание. В порыве страсти я притягиваю его к себе, схватившись одной рукой за ворот свитера, а другой за волосы. А в эту секунду руки Оливера обхватывают мое лицо, и его поцелуй становится еще более необузданным и жадным. Наши дыхания сплетаются, и он стонет, когда я прикусываю его нижнюю губу.

Через мгновение, отстранившись, я отпускаю Оливера, и он прижимается своим лбом к моему, параллельно скользнув ладонями к талии. Далее его губы перемещаются к самому чувствительному месту – шее, из-за чего я выгибаюсь и слегка ударяюсь затылком о зеркало, висящее над комодом. Оливер продолжает целовать и покусывать мое горло, посылая ударные волны по моему телу.

– Сидни… – выдыхает он, касаясь моей чувствительной кожи, затем глубоко вдыхает. – Боже, ты пахнешь пионами и мятой.

Улыбаясь сквозь стон в момент, когда он прикусывает мочку моего уха, я отвечаю:

– Это потому, что сегодня я объелась леденцами.

Смех Оливера, звучащий около уха, грохочет во мне, поэтому я еще сильнее сжимаю его бедра ногами, ощущая твердое и нарастающее возбуждение в области паха. Оливер поднимает голову, и мы пристально смотрим друг на друга. Его глаза остекленели, в них отражаются и похоть, и благоговение, и слабость, и страсть – все то, что чувствую и я. Мы улыбаемся, когда он снова наклоняется, прижимаясь ко мне поцелуем. Мои губы приоткрываются, и когда наши языки снова встречаются, я таю, слабею и сдаюсь. На этот раз темп не такой торопливый, а медленный и обжигающий. Пальцы Оливера так крепко сжимают мою талию, как будто он пытается сдерживаться.

В этом есть что-то дико сексуальное.

Поцелуй становится еще глубже, стон перетекает из одного рта в другой, а мое лоно трется о его эрекцию, из-за чего сам Оливер начинает дрожать в моих объятиях.

Но тут раздается легкий стук в дверь спальни.

Мы отрываемся друг от друга как раз в тот момент, когда с другой стороны слышится тихий голос Поппи:

– Тетя Сид, ты там? Бабушка ищет тебя. Ей нужна помощь с десертом.

Чуть не поперхнувшись, я отвечаю сбивчиво и торопливо.

– Х-хорошо! Сейчас буду, – кричу я в ответ, мои руки скользят вниз по рукам Оливера, наш момент потухает.

Это к лучшему.

Оливер ослабляет хватку на моей талии, его лоб снова прижимается к моему, когда шаги Поппи затихают в коридоре. Он выдыхает шквал мыслей и чувств, которые я не могу расшифровать.

– С тобой все в порядке? – он спрашивает снова, осторожно и заботливо.

Я отвечаю кивком, приподнимая подбородок, чтобы дотянуться губами до его скулы.

Оливер вздыхает, когда отстраняется, и я разжимаю бедра, освобождая его из своей хватки. Он проводит пальцами по взъерошенным волосам, – его кожа ярко вспыхивает, когда он отводит взгляд с едва заметной усмешкой.

– Мне нравится омела, – говорит он.

Мой смех вызывает у него еще более широкую улыбку, и наши переполненные эмоциями взгляды встречаются.

Когда я вывожу его из спальни с зацелованными губами и промокшими трусиками, то молюсь Богу, чтобы члены моей семьи не заметили ничего подозрительного. Вместе с тем я задаюсь вопросом: что будет дальше? Я бы хотела сказать, что именно тогда все изменилось… но я знаю, что это неправда.

Все изменилось в тот момент, когда он вернулся.

Глава 19

Оливер

Чуть позже десяти вечера мы возвращаемся домой: Клементина находится за рулем, а Сидни расположилась на заднем сиденье вместе со спящей Поппи. Моя голова время от времени поворачивается, чтобы поймать взгляд Сидни, мои пальцы так и чешутся потянуться и взять ее за руку. Действие алкогольного напитка выветрилось, эффективно подавляя меня, оставляя при этом больше вопросов, чем мой усталый мозг может обработать в столь поздний час.

Когда я бросаю на Сидни еще один взгляд, в ее глазах появляется ободряющая улыбка, которая на время успокаивает мои спутанные мысли.

– Поппи, казалось, была очень увлечена тобой сегодня, Оливер, – заявляет Клементина сквозь тихий гул музыки по радио. – Ты умеешь общаться с малышами.

Этот комплимент трогает меня. Большую часть вечера я пользовался спросом среди молодого поколения и двух лабрадоров-ретриверов, которые жили в доме. Приятно, когда ты кому-то нравишься.

– Спасибо, – говорю я. – Она прелестна. Мы приятно провели время, читая вместе во время прошлой встречи.

Клем колеблется, прежде чем спросить:

– Ты уже был с ней знаком?

– Да. Сидни присматривала за Поппи и еще одной соседской девочкой, и я зашел.

– О, я и не знала.

– Сидни нужно было купить кошачий корм, поэтому я остался с детьми, пока ее не было.

Сидни вмешивается, зевая:

– Оливер так хорошо общался с ними. Совершенно естественно.

Воцаряется тишина, и это тяжелая тишина – та, которая, как я обнаружил, ядовита. Я смотрю налево, ожидая ответа Клементины, но она, кажется, глубоко задумалась. Похоже, ее беспокоят тревожные мысли. Ее руки чуть крепче сжимают руль, черты лица становятся жесткими и натянутыми. Спустя еще одну напряженную секунду она спрашивает Сидни:

– Ты оставила Поппи с ним наедине?

Мы с Сидни обмениваемся испуганными взглядами, будучи застигнутыми врасплох враждебностью ее тона. Я чувствую себя немного оскорбленным этим вопросом.

Сидни запинается, как будто пытается собрать воедино слова:

– Всего на десять минут. С девочками все было в полном порядке.

– Я оставила Поппи на твое попечение. Не Оливера. – Ее голос резкий и отрывистый. – О чем ты думала?

– Я думала, что мне нужен кошачий корм, – огрызается Сидни в ответ. – В чем проблема? Я доверяю Оливеру. Он чудесно с ними общался. Они просто читали вместе какие-то книги.

Клементина издает прерывистый смешок, качая головой.

– А я доверяла тебе.

Я чувствую себя очень потерянно и немного неуютно. Ерзая на кресле, я прочищаю горло, чтобы вмешаться:

– Уверяю тебя, я хорошо о них обеих заботился. Нам понравилось проводить время вместе.

Она пристально смотрит на меня со сжатыми челюстями, тем самым усиливая мое замешательство.

Сидни теперь наклоняется вперед между двумя передними сиденьями, одной рукой нежно сжимая мое плечо.

– Клем, ты ведешь себя крайне неуважительно по отношению к Оливеру. Он сидит прямо здесь. Клянусь, Поппи была в хороших руках.

– Неважно. Мне просто нужно пересмотреть список людей, которым я доверяю своего ребенка.

– Что за черт? Ты угрожаешь разлучить меня с племянницей?

– Я не угрожаю. Это ты угрожаешь безопасности моего ребенка.

Потрясенный вздох.

– Прошу прощения?

Мои инстинкты защитника прорываются наружу, заставляя меня вступиться за Сидни.

– Может быть, это и не мое дело, но Сидни прекрасно ладит с Поппи. Она никогда бы не поставила под угрозу ее безопасность.

Язвительный взгляд Клементины пронзает меня.

– Ты прав, это не твое дело. Ты ничего не знаешь.

– Ладно, нам нужно отложить этот разговор на время, – заявляет Сидни, откидываясь на спинку стула. Ее голос срывается, явно взволнованный. – Это нечестно по отношению к Оливеру. Мы обсудим это завтра.

– Прекрасно, – коротко отвечает Клементина.

А затем снова воцаряется ядовитое молчание, которое длится всю дорогу до дома. Мы испытываем облегчение, когда въезжаем на подъездную дорожку Сидни и выходим из машины. Всем нам необходима передышка.

Клементина переносит сонную Поппи в свою машину, не сказав ни слова ни мне, ни Сидни и не удостоив нас прощальным взглядом. Она хлопает дверцей своей машины и исчезает в ночи, оставляя нас обоих стоять на дорожке, сбитых с толку и ошарашенных.

Глаза Сидни блестят от слез, которые она сдерживала в течение долгих сорока минут, ее руки скрещены на груди, ноги беспокойно переступают. Она смотрит на меня снизу вверх с дрожащим подбородком.

– Мне так жаль, Оливер. Я понятия не имею, что все это значило. Пожалуйста, не принимай ничего из этого близко к сердцу.

Хотя слова Клементины и задели меня, прямо сейчас я гораздо больше беспокоюсь о Сидни. Я наклоняюсь, чтобы заправить выбившуюся прядь волос ей за ухо, наблюдая, как ее глаза закрываются и из них скатываются слезы.

– Не могу представить, каково это – быть родителем. Но мы защищаем тех, кого любим.

Ее глаза медленно открываются, встречаясь с моими. Она протягивает руку, чтобы взяться за мою и нежно сжать ее.

– Да, это так.

Наши продолжительные взгляды обжигают меня, и я вынужден отвести глаза в сторону. Как бы сильно я ни хотел продолжить то, что мы начали в той спальне, я понимаю, что сейчас не время.

– Что ж, спокойной ночи, – шепчу я, наклоняясь и целуя ее в висок. – Мы скоро поговорим. Отдохни немного.

Я одариваю ее улыбкой и собираюсь отвернуться, но она останавливает меня. Мое имя ударяется в мою спину, как будто оно сорвалось с ее губ случайно.

– Оливер.

Наши глаза снова встречаются, пламя все еще горит.

– Да?

– Я, эм… – Она отводит взгляд, почесывая ключицу, затем снова смотрит на меня. – Я, скорее всего, еще какое-то время не смогу заснуть. Ты… ты не хочешь зайти со мной внутрь? Мы можем посмотреть фильм, пока я успокаиваюсь?

– Ох. – Неожиданное предложение, но я совершенно не против. Волнение пляшет на ее красивом лице в лунном свете, когда она сжимает предплечья, впиваясь кроваво-красными ногтями в рукава пальто. Дыхание Сидни вырывается на воздух, как струйки дыма. – Хорошо. Фильм звучит замечательно.

Тревога в ее глазах улетучивается, как птица, и ее место занимает облегченная улыбка.

– Отлично.

Когда мы заходим внутрь, Алексис, как обычно, встречает нас у двери. Я заслуженно чешу ее за ухом, в то время как Сидни, слегка дрожа, сбрасывает пальто и туфли, а затем включает свет.

– Я все еще нервничаю, когда в доме темно, – говорит она, проводя руками вверх-вниз по своим рукам и быстро выдыхая. – Это случилось несколько месяцев назад, но мне до сих пор кажется, что он в моем доме, прячется, ждет, когда я ослаблю бдительность. Я не могу поверить, что его так и не поймали.

Полагаю, она говорит про напавшего на нее.

– Ты же знаешь, я не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Смелое обещание, и я вряд ли смогу его выполнить. Жизнь слишком непредсказуема.

Однако от этого заявления уголки ее губы приподнимаются, а взгляд наполняется благодарностью.

– Я хочу переодеться. Вернусь через несколько минут.

После моего кивка она медленно уходит, как будто покидает меня с неохотой. Затем до меня доходят ее слова, и мне приходится заставить себя отогнать мысли о том, как она переодевается.

Боже, это платье.

Больше, чем Сидни в этом платье, мне нравится только Сидни без этого платья. Этот образ заставляет меня шаркающим шагом подойти к дивану. Дыхание застревает у меня в горле, а кровь устремляется южнее. К счастью, Алексис с довольным мяуканьем сворачивается калачиком у моего бедра, и я временно отвлекаюсь, пока не возвращается Сидни, одетая в свою обычную футболку, которая почти полностью прикрывает ее хлопковые шорты. Ее длинные обнаженные ножки приближаются, и она плюхается рядом со мной на диван, – наши плечи соприкасаются. Она бросает на меня быстрый взгляд с самой застенчивой из улыбок, прежде чем нащупывает застрявший между подушками пульт.

– Фильм, – произносит Сидни, как будто ей нужно напоминание. – Хочешь посмотреть что-то конкретное?

Не сводя глаз с девушки рядом со мной, я не могу придумать ничего другого, на что предпочел бы смотреть. Вряд ли я могу сказать ей это, поэтому переключаю свое внимание на экран телевизора, на котором горит приложение «Нетфликс».

– Полагаю, мы могли бы посмотреть «Ловушку для родителей», – предлагаю я. – Я был немного разочарован, что мы не посмотрели его на прошлой неделе. Ты казалась очень воодушевленной.

Сидни ерзает рядом со мной, подтягивая ноги и обнимая колени.

– Было неподходящее время. Этот фильм особенный для меня.

– Почему? – интересуюсь я.

Она теребит свой носок в горошек, ее поведение меняется.

– Мы так и не смогли посмотреть этот фильм.

Я моргаю, обдумывая ее заявление. Сидни сосредоточена на своем носке, черном в белые точки. Она избегает моего взгляда, атмосфера тяжелая и удушающая. Придвигаясь к ней еще ближе, наши тела прижимаются друг к другу, а затем я касаюсь ее беспокойной руки, и начинаю баюкать ее пальцы в своей ладони.

– Мы собирались посмотреть его до того, как меня… похитили?

Быстрый кивок, за которым последовал прерывистый вздох.

– Мы говорили об этом тем утром, высунувшись из окон своих домов и ни о чем не волнуясь. Мы понятия не имели, что все вот-вот изменится.

– Сид…

– Я отказывалась смотреть его на протяжении многих лет, – говорит она мне. – Это просто глупый детский фильм, но… он так сильно напоминал мне обо всем, чему не суждено было сбыться.

Я провожу большим пальцем по костяшкам ее пальцев, чувствуя, как напряжение рассеивается.

– Мы можем посмотреть его прямо сейчас.

Сидни поворачивается ко мне, ее глаза мерцают, как кристаллы, и она кивает.

– С удовольствием.

Когда фильм оживает на экране, голова Сидни опускается на мое плечо, наши руки переплетаются. Меня заинтересовывает этот развлекательный фильм, но трудно быть полностью сосредоточенным, когда обожаемая мной девушка растворяется во мне, как будто так и должно быть. Мы не говорим ни о поцелуе в доме ее родителей, ни о его последствиях, и пока что меня устраивает это молчание. Мне не нужны никакие слова, когда Сидни вот так прижимается ко мне, – теплая и возбуждающая. Этого мне достаточно.

В середине нашего просмотра Сидни выпрямляется рядом со мной, вытягивает шею и массирует ладонью затылок.

Я бросаю взгляд в ее сторону, наблюдая, как подергиваются и напрягаются ее мышцы.

– Тебе нужна разрядка? – интересуюсь я вслух.

Сидни поворачивает голову в мою сторону, ее глаза расширяются.

– Что?

Должно быть, я употребил не то слово, поэтому прочищаю горло.

– Напряжение в твоей шее. Выглядит так, будто тебе некомфортно. Я могу… помочь. Если хочешь.

– Ох. – Ее губы приоткрываются, все еще блестящие от бальзама для губ, который она нанесла совсем недавно. – Конечно.

– Сядь между моих ног.

Сидни кашляет в кулак, румянец заливает ее щеки. Похоже, я выразился неправильно снова. Но на этот раз она не задает мне вопросов и встает с дивана, устраиваясь между моих бедер. Она движется робко, оглядывается через плечо, когда ее попка приземляется на самый край диванной подушки. Ее тепло и близость спирают дыхание, меня охватывает дрожь. Мои руки сжимают ткань джинсов, и я отодвигаюсь назад, оставляя между нами немного больше пространства.

– У меня болит шея с тех пор, как я проснулась этим утром, – бормочет Сидни, слегка наклоняя голову вперед. – Я думаю, это из-за картины, над которой я работаю. Я становлюсь такой напряженной и сосредоточенной.

– Возможно, – киваю я, убирая руки со своих бедер и укладывая их ей на плечи. Я растопыриваю пальцы и начинаю массировать ту область, которая ее беспокоит. – Не больно?

Сидни издает тихий стонущий звук, ее тело расслабляется.

– Все замечательно.

Звуки, которые она издает, вкупе с ее близостью оказывают на меня заметное физическое воздействие. Мое сердцебиение учащается, тело нагревается. Я опускаю руки немного ниже, массируя мышцы ее спины и наблюдая за тем, как ее голова мотается из стороны в сторону. Мои руки скользят вверх по ее позвоночнику, большие пальцы совершают круговые движения, пока она прижимается ко мне.

– Это так приятно, – шепчет она.

Моя челюсть напряжена до скрежета зубов. Запах ее волос, похожий на благоухающий луг, щекочет мне нос, когда она прижимается к моей груди. Предполагается, что ей от этого будет хорошо – так почему же и мне это нравится? Это невинный массаж.

Я аккуратно вожу ладонями от плеч к шее, нежно сжимая кожу.

– Мне нравится чувствовать тебя в своих руках, – бормочу я, не уверенный, что стоит это говорить. Мои слова целуют ее ухо, и несколько тонких прядей волос танцуют около ее виска.

Она извивается у меня между ног, ее бедро ласкает быстро формирующуюся выпуклость в моих штанах. Похоже, она этого не заметила, а если и заметила, то ее это совершенно не беспокоит.

– Мне нравится чувствовать твои руки на себе.

Ее слова вырываются на одном дыхании. Между нами возникает напряжение, а также эротичный и беззастенчивый поток тепла. Мое тело никогда раньше не подчинялось другому человеку – не таким образом. Наш поцелуй просачивается сквозь мои воспоминания, разжигая пламя.

Сидни продолжает двигаться – то ли инстинктивно, то ли намеренно. И я так привязан к этому моменту и этим чувствам, что мне совершенно все равно, какой из этих пунктов истинен.

Вместо этого я провожу руками по ее спине, рукам, шее и даже опускаюсь ниже, пока кончики моих пальцев не касаются ее груди. Я бросаю взгляд через ее плечо, понимая, что могу рассмотреть все под ее свободной футболкой с V-образным вырезом. Я сглатываю, быстро отводя глаза и решив, что это зрелище предназначено не для меня.

– Сид, – бормочу я. Я собираюсь сказать ей, что, возможно, мне следует перестать прикасаться к ней, так как это может показаться неуместным. И что, возможно, я чувствую то, чего не должен чувствовать от простого поглаживания шеи…

Но Сидни прижимается к моей эрекции, заставляя мои бедра дернуться вперед и сорваться с моих губ стону.

Я убежден, что это было сделано намеренно.

Моя хватка на ней усиливается, и ее голова откидывается на мое правое плечо. Я наблюдаю, как ее веки медленно закрываются, ее тело все еще движется, все еще трется о меня. Чем больше она двигается, тем больше тепла разгорается у меня в животе и ниже. Я с трудом могу сосредоточиться на массаже, и мои руки теперь просто сжимают ее.

Глаза Сидни остаются закрытыми, но ее движения не прекращаются.

– Ты можешь прикоснуться ко мне, если хочешь.

Я вдыхаю ее цветочный аромат, прижимаясь губами к ее волосам. Я уже прикасаюсь к ней, поэтому сначала нахожусь в замешательстве, но потом, кажется, понимаю.

Она хочет, чтобы я прикоснулся к ней так, как мужчина прикасается к женщине.

Если бы Сидни в данный момент не извивалась задом около моего пульсирующего возбуждения, я бы, наверное, сбежал. Я бы запаниковал. Но логика, похоже, покинула меня, и все запреты потеряли значение. Я позволяю своим рукам действовать самостоятельно, обвивая ее плечи и скользя вниз под ткань рубашки. Я смотрю, как мои ладони обхватывают ее груди под хлопком, мягкие и податливые, и она выгибается навстречу моим прикосновениям с распутным вздохом.

Я так сильно прикусываю свою нижнюю губу, что на лбу выступают капельки пота. Мое тело начинает дрожать от потребности, которой я никогда не испытывал. Я вытаскиваю руки из-под ее рубашки и провожу ими вниз по ее талии, пока не достигаю бедер. Одна скользит снизу вверх под ее футболку, в то время как другая теребит кромку ее пижамных шорт. Нерешительность смешивается с вожделением. И я не знаю, хочет ли она, чтобы я прикоснулся к ней там.

Но Сидни сжимает мою руку в своей и тянет ее еще дальше вниз, разрешая, в то время как сама прижимается ко мне.

– Все в порядке, – произносит она, ее голос хриплый и напряженный, слегка дрожащий от ее собственного желания.

Боже. Я никогда не подозревал о существовании таких чувств. Конечно, я и раньше испытывал порочные мысли и даже доставлял себе удовольствие собственными руками. Но это… это нечто совершенно иное. Это ощутимая, плотная и пьянящая связь. Это нечто большее, чем просто физиология.

Это бесподобно.

Одной рукой поглаживая ее грудь, другой я пробираюсь к ней под шорты, затем под нижнее белье. Капля страха и неуверенности пронзает меня, но она поглощается моим ненасытным любопытством и инстинктами моего тела. Ее тепло проникает в кончики моих пальцев, и в эту секунду мое порочное рычание сливается с ее всхлипом. Бедра Сидни двигаются быстрее, изгибаясь навстречу моей руке.

Она задыхается.

– Ох…

Я прижимаю ее ближе к своей груди, первобытное чувство собственничества охватывает меня. Ее грудь в одной руке, ее лоно в другой, ее горячее тело бьется между моих бедер. Все во мне кричит о том, чтобы расстегнуть брюки и спустить их вниз, а затем войти в нее. Я ослеплен жаждой – у меня почти кружится голова от этого.

Должен ли я это сделать? Могу ли я?

Именно к этому все и идет?

– Сид, я… – Я не знаю, как выразить свои мысли. Свои желания. Меня переполняют похоть, замешательство, размытые границы и разрушительная потребность. Сидни продолжает двигаться, продолжает терзать, мучить меня самым изысканным образом. – Я хочу…

Я пытаюсь подобрать правильное слово. Совокупление. Прелюбодеяние. Половой акт. Секс.

Все точно, но ничто не звучит достаточно правильно.

Так что я выпаливаю единственное, что имеет значение:

– Я хочу заняться с тобой любовью.

Она на мгновение замирает, ее глаза медленно открываются, словно в тумане. Наши взгляды встречаются – ее голова запрокинута назад, рот приоткрывается в легком вздохе.

Я снова прикусываю губу, продолжая прикасаться к ней самым интимным образом. Я ее расстроил? Обидел? Хочет ли она того же самого?

Сидни сглатывает, не разрывая взгляда.

Затем она снова начинает двигаться. Она не отвечает словами, и на мгновение я растерян. Но все мысли улетучиваются, когда она упорнее прижимается бедром к моему паху. Ее глаза все еще прикованы ко мне, мои руки скользят по ней, из-за чего напряжение во мне начинает расти.

Я ввожу в нее один из своих пальцев и двигаю им, позволяя ее хриплому стону приблизить меня к моменту наслаждения. Ее спина выгнута дугой, голова покоится на моем плече, и мы прижимаемся щекой к щеке. Глаза Сидни закрываются, пока она продолжает использовать свое тело как инструмент, ведущий меня к экстазу. Я обхватываю ладонью ее грудь, пощипывая затвердевший сосок, и стону в изгиб ее шеи.

Я чувствую, что достигаю пика, гоняясь за чувством, в котором так отчаянно нуждаюсь. Я обхватываю ладонью ее лоно, крепко прижимая ее зад к своему паху, пока она скачет на мне верхом.

И тут я взрываюсь.

Оргазм захлестывает меня, накрывая подобно приливной волне. Перед глазами мерцают звезды, и моя голова откидывается на спинку дивана, когда я содрогаюсь под ее весом. Я чувствую, как мои брюки наполняются теплом, мои бедра прижимаются к Сидни. Она замедляет свои движения, и я спускаюсь с высоты – потрясение все еще пронизывает меня. Мои конечности отяжелели, дыхание участилось.

Ее влага все еще скользит по моим пальцам, и я не уверен, что теперь делать – продолжать ли мне? Я хочу этого, и это кажется мне справедливым.

Я добавляю к пальцу еще один, заставляя ее взвизгнуть от удивления. Сидни тянется к моей руке, поворачивая голову, чтобы посмотреть на меня.

– Все в порядке, Оливер.

Хотя ее слова звучат как разрешение продолжать, тон ее голоса говорит об обратном.

Я думаю, она хочет, чтобы я остановился.

Моя челюсть напрягается, когда я поднимаю голову, встречаясь с ней взглядом. Я вытаскиваю руку из ее шорт, другая моя рука падает с ее груди, и я сглатываю.

– Прости. Я делаю это неправильно?

Сидни слезает с меня, обнажая мокрое пятно, которое просочилось на мое обтянутое джинсами бедро. Она улыбается, качая головой, и занимает свое место рядом со мной.

– Ты само совершенство.

Я совершенен, но она хочет, чтобы я остановился.

Я не понимаю.

Должно быть, она заметила замешательство и неприятие, отразившиеся на моем лбу, потому что вдруг решается прикоснуться к моей щеке.

– Это было только для тебя, – добавляет она.

– Для меня? – Я озадаченно наклоняю голову. Превращает ли ее сексуальное удовлетворение это во что-то другое? Что-то отличное от того, чем, по ее мнению, это должно быть? – Я не хочу, чтобы это было односторонне. Мне кажется, это неправильно. Ты можешь научить меня тому, что тебе нравится.

Мой голос хриплый, все еще наполненный похотью. Мысль о том, что она «учит» меня разным вещам, позволяя исследовать ее тело… возбуждает. Я ловлю себя на том, что снова завожусь.

Сидни проводит пальцами по моему подбородку, прижимая кончики пальцев к моей нижней губе. Она смотрит на мой рот, прежде чем отстраниться.

– Тебе следует пойти домой и привести себя в порядок.

Отвержение.

Разочарование и намек на гнев обжигают меня.

– Сидни, это не то, чего я хочу. Я не нуждаюсь в одолжениях или благодеяниях.

– Я не имела в виду… – Ее горло сжимается, когда она сглатывает. Дрожащие пальцы скользят вниз по моей груди и хватаются за материал моего свитера. – Ты хотел научиться.

– Речь больше не идет об обучении, – возражаю я, у меня давит в груди, эмоции беспорядочны. – А о том, что я чувствую к тебе.

– У меня тоже чувства к тебе, Оливер, – выдавливает она, избегая моего испытующего взгляда. – Очень сильные.

– Но не такие же? – Я не колеблюсь, несмотря на то, что мое сердце учащенно бьется. Мое желание знать ее мысли пересиливает страх того, что ее реакция может оказаться не такой, какой я хочу. – Пожалуйста, будь честна.

Сидни тоже не колеблется, укладывая мою руку ладонью вперед меж своих грудей.

– Ты знаешь правду. Она прямо здесь.

– Сидни… – Я сильнее прижимаю ладонь к торопливым ударам, которые вибрируют в кончиках моих пальцев. – Ты чувствуешь то же самое?

Глаза друг напротив друга, неразрывная связь. Кожа покраснела. Дыхания сплетаются и ранят. Проходит целая вечность, прежде чем она качает головой:

– Нет.

Я рассыпаюсь.

Она подхватывает меня.

– Ты никак не можешь чувствовать то же, что и я. Что я чувствую с того самого момента, когда Гейб сказал мне, что они нашли тебя. Что ты жив. Ты понятия не имеешь, каково это – быть преследуемой тобой в течение двадцати двух лет, а потом держать тебя в своих руках, из плоти и костей, как будто ты восстал из мертвых. Ты ничего из этого не можешь понять. – Пальцы Сидни крепче сжимают мой шерстяной свитер, ее взгляд полон муки. – Так что нет, Оливер… Мы не чувствуем одно и то же. Это невозможно.

Я поглощаю ее слова, чувствую, как они впитываются в мою кожу. В этот момент я понимаю, что Сидни тоже носит маску, очень похожую на маску моего брата. Она прячет за своим юмором и сарказмом защитный механизм, стратегию, позволяющую справиться со всеми призраками, которых она держит внутри.

Обхватив ее лицо ладонями, я чувствую ее смятение с каждым морганием, каждой дрожью, каждым измученным ударом сердца, застрявшим у нее в горле.

– Теперь я здесь, Сидни. Я рядом.

Еще одно энергичное покачивание головой.

– Хуже, чем не быть с тобой рядом, только быть рядом и снова разрывать тебя на части.

– Я не стеклянный. Ты не разобьешь меня.

– Ты не знаешь, что…

Сдавленный вздох вырывается у меня, когда я наклоняю голову, убирая руки с ее лица, на котором теперь пробегают мокрые полосы. Я не знаю, как развеять ее страхи. Я не в состоянии справиться с ее призраками. У меня нет подходящих инструментов.

Я двигаюсь, чтобы встать, когда Сидни соскальзывает с меня. Замираю, чтобы разобраться в своих эмоциях, прежде чем подняться на ноги. Она остается сидеть, почти дрожа от раскаяния и нерешительности.

– Я собираюсь пойти домой и привести себя в порядок, – мягко говорю я, повторяя ее предложение. Мне нужно очистить свое тело и разум. – Спасибо за прекрасный вечер.

Ее полный горя голос овладевает мной, когда я тянусь за своей курткой.

– Я не хочу терять тебя.

Сидни обхватывает себя руками, дыхание прерывистое, взгляд измученный. Я прикусываю губу, обдумывая свой ответ.

– Ты потеряешь меня, если будешь слишком сильно стараться не потерять меня, Сид. – Дрожащий вздох эхом отдается в моих ушах. – Доброй ночи.

Прежде чем повернуться, чтобы уйти, удрученный и сбитый с толку, я бросаю на Сидни последний взгляд.

В ее глазах бушует ураган, и он либо поглотит меня целиком, либо оставит потерянным и одиноким среди обломков.

Глава 20

Оливер

Часть меня ожидает – даже надеется – обнаружить Сидни по другую сторону моей входной двери, когда несколько дней спустя по дому разносится настойчивый стук.

Я не совсем в восторге оттого, что вместо нее нахожу Лорну Гибсон.

– Добрый день, Оливер, – приветствует она, протягивая несколько конвертов и рекламных объявлений, которые, должно быть, забрала из почтового ящика. – Я принесла тебе твою почту. Я хотел поблагодарить за то, что ты вчера расчистил мою подъездную дорожку, это было очень любезно с твоей стороны. Я уверена, Шарлин смотрит на тебя сверху, сияя от гордости из-за того, каким замечательным молодым человеком ты стал.

Я машинально тянусь за почтой, натягивая улыбку.

– Я, эм, не расчищал вашу подъездную дорожку, миссис Гибсон. Это была Сидни.

Образ Сидни, закутанной в одеяло, с обветренными щеками, все еще свеж в моей памяти. Накануне днем я застал ее заканчивающей доброе дело для капризной соседки. К тому времени, как я собрал свое зимнее снаряжение и застегнул молнию на куртке, она уже направлялась обратно в дом.

– Что ты сказал? – удивляется Лорна, и ее тон выдает недоверие. – Этого не может быть.

– Уверяю вас, это так. Я бы помог, но было уже поздно что-либо предпринимать.

Морщинки на лице Лорны разглаживаются, пока она обдумывает это открытие. Пожилая женщина смотрит налево, в сторону дома Сидни, ее брови, затененные тенями, задумчиво сдвинуты.

– Быть того не может, – говорит она тихо, как будто даже не может себе этого представить. Дымка рассеивается в ее глазах, прикрытых очками, и она возвращает свое внимание ко мне, расплываясь в беззубой улыбке. – В любом случае хорошего дня, Оливер. Скажи своему ужасному сводному брату, чтобы он не шумел.

– Вы про его музыку? – Я моргаю.

– Шум. – Она шаркает по посыпанной солью дорожке, шатаясь. – Хорошего дня.

Перед тем, как закрыть дверь, я еще какое-то время наблюдаю за ней, чувствуя на коже покалывающий холод. Просматривая письма, я поднимаюсь обратно по лестнице, Гейб неторопливо выходит из ванной, вытирая полотенцем копну волос. Прежде чем я успеваю поприветствовать его, мне бросается в глаза письмо со штампом и обратным адресом.

Это из полицейского управления.

– Кто приходил? – Гейб без рубашки, в шортах из полиэстера, низко сидящих на его худых бедрах. – Сидни?

– Она бы никогда не постучала, – рассеянно отвечаю я, мое внимание сосредоточено на вскрытии конверта. – Лорна принесла нам почту.

– О, черт побери. В конце концов, у этой старой летучей мыши внутри бьется сердце. – Насмешливая ухмылка Гейба исчезает, когда он замечает то, как я сосредоточен. – Есть что-нибудь интересное?

Да. Да, безусловно.

Я не могу сдержать расплывшуюся на лице улыбку, когда читаю это письмо.

– Мои комиксы. Я могу забрать их в полицейском участке.

– Дерьмо. Это превосходно. Они больше не нужны им в качестве улик?

Я быстро качаю головой.

– Они закрывают дело, – отвечаю я.

– Ох. Это… хорошо? – осторожно осведомляется Гейб, закидывая влажное полотенце на левое плечо. – Разве это не означает, что ты, вероятно, никогда не получишь никаких реальных ответов?

– Полагаю, так и есть.

Мой тон нейтрален, как и мои мысли по этому поводу. Я отчаянно нуждался в ответах в течение тех первых нескольких недель, даже месяцев, но теперь я успокоился. Я доволен. Я наконец-то принимаю то, что случилось со мной… Это больше не часть моего настоящего. Настоящего, которое мне все больше нравится, если не считать моего романтического интереса к девушке, которая сбивает меня с толку.

Я не вижу смысла возвращаться к прошлому. Ответы ничего не изменят. Они только помешают моему исцелению.

Так будет лучше.

Гейб прикусывает губу, изучая меня, пока его пальцы бесцельно теребят кончик банного полотенца.

– Ну, я собирался после работы съездить на Женевское озеро и поужинать с папой, но могу перенести, если хочешь. Вместо этого я отвезу тебя в участок.

Тронутый его великодушным предложением, я отрываю взгляд от письма, которое успел дважды перечитать.

– В этом нет необходимости, но я ценю инициативу. Вероятно, мы сможем поехать завтра.

– Можно и так. В противном случае, я уверен, Сидни подбросила бы тебя.

Моя кожа горит, и моя реакция, должно быть, заметна, поскольку я переминаюсь с ноги на ногу и отхожу положить почту на кофейный столик.

Гейб шипит:

– Ауч. Что-то случилось, не так ли?

– Что-то, да.

– Черт возьми, – ругается он, размахивая полотенцем у угла стены, где кухня переходит в коридор. Он издает рычащий звук, от него веет разочарованием. – Я сказал ей не заходить так далеко с тобой. Я сверну ей шею.

– Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал, – вздыхаю я, падая обратно на диван.

– Она обещала, что не ранит тебя.

Я чувствую, как Гейб подходит ко мне сзади, наклоняется вперед, опираясь на подлокотник. Черты его лица напряжены. Он, очевидно, заботится обо мне, и это приятное чувство – знать, что ему небезразлично мое благополучие.

– Вряд ли она этого хотела. Ее намерения чисты, но исполнение оставляет желать лучшего.

Смешок поддерживает меня, пока Гейб делает несколько шагов к тому месту, где я сижу, и плюхается на кресло с тяжелым вздохом.

– Это хороший способ сказать, что она горячая штучка. – Периферийным зрением я вижу, что он пытается прочитать мои мысли. – Итак, что произошло? Вы, ребята… переспали?

– Если ты так перефразировал половой акт, то нет. Не совсем.

– Что же тогда?

Воспоминания о Сидни, извивающейся меж моих бедер, о моих пальцах внутри ее, стонах, вздохах и взрывах – все это врезается в меня, заставляя мою шею гореть.

– Это личное, – выдавливаю я.

Гейб приподнимает одну бровь – вопрос и недовольство.

– Черт, ладно. Но я предположу, что это связано с сексом, потому что это Сидни.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что она сексуальна по натуре. В этом плане у нее нет недостатка в уверенности. Ее заставляют убегать другие вещи.

– Обязательства, – догадываюсь я.

– Обязательства. Эмоциональная привязанность. Вся эта слащавая любовная чепуха.

Интересно, почему так? Кто-то причинил ей боль? Предал ее доверие? Похоже, у Сидни есть глубоко укоренившиеся комплексы, когда речь заходит о сердечных делах, и я не знаю, как это исправить. Я откидываюсь на подушки, положив по одной руке на каждое колено.

– Мы не разговаривали четыре дня. Это ощущается неприятно.

Гейб сочувственно вздыхает рядом со мной.

– Что ж, теперь, когда ты понимаешь, что я хорош в советах, можешь воспользоваться какими-то из них – найти, чем отвлечься. С глаз долой, из сердца вон, понимаешь?

– Она всегда у меня в сердце.

– Только не тогда, когда у тебя в постели еще одно хорошенькое личико. Черт возьми, это даже необязательно должно быть связано с сексом. Сходи на свидание. Болтай и смейся, объедаясь гребаной итальянской едой или чем-то таким, – говорит он мне, его слова почти умоляющие. – Тебе это нужно, Оливер. Эта история с Сид… Она ни к чему не приведет. Ты навсегда останешься в этом душераздирающем подвешенном состоянии. Выбирайся и получай удовольствие.

Инстинктивно мне хочется воспротивиться его словам; сказать, чтобы он не совал нос не в свое дело; убедить, что больше всего удовольствия я получаю рядом с Сидни.

Но я этого не делаю, потому что его слова звучат довольно разумно.

Испуская еще один вздох, я киваю.

– Возможно, ты и прав. Есть кое-кто… Женщина, с которой я недавно познакомился в библиотеке. Она довольно милая.

– Ни фига себе, правда? – Гейб хлопает меня по спине с такой силой, что я вздрагиваю. – Вот так, приятель. Как ее зовут? Она горячая?

– Табита. Она очень красивая и добродушная. Она – одна из выживших жертв серийного убийцы, дело произошло не так давно, – объясняю я.

Гейб немедленно роется в карманах своих шорт в поисках сотового телефона, а отыскав, сразу же открывает поисковое приложение.

– Я знаю, о ком ты говоришь… – говорит он, проводя большими пальцами по цифровой клавиатуре. – Табита Брайтон. Эта цыпочка – она?

Бросив взгляд через его плечо, я киваю.

– Да, это она.

– Черт возьми. Где я могу достать такую? – шутит он, с одобрением разглядывая фотографию.

– Очевидно, в библиотеке.

Громкий смех.

– Она сногсшибательна. Молодец, дружище.

Я прочищаю горло от неприятного першения.

– Мы вместе пили кофе во время моего рабочего перерыва на прошлой неделе. Было немного тягостно, учитывая то, что нас объединяет. Это не совсем беззаботная беседа за чашкой кофе, но мне действительно нравилось ее общество.

– Я понятия не имею, что значит «тягостно», но это была чертовски хорошая песня[37], – небрежно отвечает Гейб, все еще глядя на фотографию Табиты на экране. Он моргает, выходя из транса, и засовывает телефон обратно в карман. – Своди ее куда-нибудь. Можешь одолжить мою машину, ты ведь теперь можешь водить легально.

Это почти правда. Я сдал экзамен на водительские права в конце лета, но пока не смог толком воспользоваться ими. Гейб разрешает мне брать его автомобиль для поездок в продуктовый магазин, однако меня гложет тот факт, что я пока не могу купить себе собственную машину. Еще один стресс-фактор, который давит на меня.

– Спасибо, – бормочу я, поднимаясь на ноги. – Кстати, если ты голоден, я испек блинчики.

– Ах, черт возьми, работа. – Гейб вскакивает с дивана, как будто я зажег под ним спичку. – Я все еще, блин, полуголый. Я захвачу немного блинчиков с собой.

Он указывает на меня двумя указательными пальцами, как я полагаю, в знак благодарности, а затем мчится по коридору в свою спальню.

Я делаю то же самое.

Я намеревался погрузиться в комиксы – мой любимый источник отвлечения, но вместо этого подхожу к кровати и достаю книгу из ящика прикроватной тумбочки.

Это один из романов Сидни, наполненный откровенными сексуальными сценами и развратом. Пусть она и в шутку одолжила мне целую стопку, но благодаря этим историям я лучше узнаю ее саму.

Я узнаю о том, какие качества она ценит в партнере-мужчине.

Герои на этих страницах не благородны и не добры. Это порочные, извращенные люди, иногда жестокие и яростные. Они берут, причиняют боль, наказывают.

Это то, что предпочитает Сидни? Неужели такого мужчину она желает? Я совсем не похож на героев ее фантазий.

Но, возможно, я смогу им стать.

Проходит час, и я закрываю книгу, мой разум неспокоен и взволнован. Недолго думая, я достаю свой сотовый и начинаю набирать электронное сообщение.

Я: Привет, это Оливер. Я поймал себя на мыслях о тебе, и мне интересно, не захочешь ли ты поужинать со мной, чтобы мы могли поговорить.

Через пару минут телефон, лежащий на покрывале, вибрирует.

Табита: С удовольствием.

* * *

Сорок восемь часов спустя снова раздается стук во входную дверь. Только на этот раз я точно знаю, кто это.

Я застегиваю пуговицы на своей бордовой рубашке, когда слышу крик Гейба:

– Я открою!

Он тоже точно знает, кто это. У меня вырывается смешок.

Когда я выхожу из спальни, Гейб стоит в коридоре, таращась на мою пассию на этот вечер. Ему удается найти в себе достаточно вежливости, чтобы впустить ее внутрь. Его глаза провожают ее, когда она с озадаченной улыбкой переступает порог. Они обмениваются милым приветствием, прежде чем Табита замечает меня, стоящего на верхней ступеньке.

– Здравствуй, – говорю я.

Ее улыбка становится шире, когда Гейб отходит, засунув руки в карманы.

– Привет, Оливер. Рада тебя видеть.

Табита выглядит сногсшибательно в черном платье с длинными рукавами, подол которого едва касается колен. Ее плащ распахнут, волосы струятся по обоим плечам, как обсидиановые водопады. Я перебираю пальцами мои собственные слегка уложенные волосы и прочищаю горло.

– Ты нашла няню для малышки Хоуп?

– К счастью, да. Моя двоюродная сестра объявилась в последнюю минуту.

Гейб перебивает, его глаза расширяются:

– У тебя есть ребенок?

– Да, – с нежностью отвечает она, не обижаясь на прямой вопрос. Ее взгляд перемещается на Гейба, радужки глаз сверкают, как блестящие монетки. – В следующем месяце ей исполняется год.

– Черт, это круто.

Мой сводный брат, похоже, нервничает или находится «не в своей тарелке», как он обычно говорит. Возможно, ему понравилась эта женщина. Должен признать, ее красота поражает.

Спускаясь по короткой лестнице, я жду, когда Табита снова обратит на меня внимание – и это занимает пару секунд.

– Ты готова идти? – спросил я.

– Я готова, – радостно кивает она.

Табита предложила заехать за мной, хотя я сопротивлялся такой странной смене ролей. Я не могу ничего поделать с тем, что теперь чувствую неуверенность из-за этого. Но она настаивала и казалась невозмутимой.

– Отлично, – говорю я с легкой улыбкой. – Спасибо, что заехала за мной.

– Не за что. Это вообще не проблема.

Я замечаю, как ее глаза на мгновение встречаются с глазами Гейба, прежде чем они быстро прощаются, и мы с Табитой выходим на улицу. На улице морозно, с неба сыплются легкие снежинки. Пока мы идем к автомобилю Табиты, луна отбрасывает на нее рассеянный свет, освещая ее молочно-белую кожу.

Резкий скребущий звук привлекает мое внимание. Я смотрю направо и обнаруживаю Сидни, которая счищает куски льда со своего лобового стекла, ее голые ноги дрожат под длинным зимним пальто. Меня охватывает нерешительность, когда я окликаю Табиту:

– Подожди секунду, пожалуйста. Приношу свои извинения.

Табита замечает источник моего волнения и с улыбкой кивает, а затем скользит на водительское сиденье.

– Не беспокойся. Я прогрею для тебя машину.

Сидни отрывается от своего занятия, пепельно-светлые волосы выбиваются из-под розовой бини[38], руки без перчаток почти совпадают по цвету с шапкой. Когда я подхожу, меня встречает вымученная улыбка.

– Ты выглядишь так, будто промерзла до костей, – говорю я, подходя к ней и беря скребок для льда. – Позволь мне. Садись внутрь, чтобы согреться.

Какое-то время Сидни колеблется, но в итоге все же уступает мне. После этого она бросает на меня мимолетный взгляд и уходит, пританцовывая.

– Все, чего я хочу на Рождество, – это научиться дистанционно запускать машину, – выдыхает она сквозь холодный и призрачный воздух. – Спасибо.

Улыбаясь в ответ, я наблюдаю, как она садится в машину, и заканчиваю счищать с окна тонкий слой инея. Когда все готово и оставшийся лед тает от заведенного автомобиля, я подхожу к водительскому месту и передаю ей инструмент через открытое окно.

– Я действительно ценю твою помощь. Я забыла прогреть машину и опаздываю на работу.

– Без проблем, – отвечаю я приглушенным и тоскливым голосом. Я призываю свои ноги отступить, и все же они не повинуются. Наши взгляды притягиваются друг к другу, как магниты, тепла между нами почти достаточно, чтобы заставить меня забыть, что я стою посреди тундры Среднего Запада. – Что ж, хорошей смены. Береги себя.

– У тебя свидание? – выпаливает она, прежде чем я отворачиваюсь. Ее глаза расстроенно мерцают под огромными очками, пальцы яростно сжимают руль.

Странный укол вины пронзает меня. Сидни ясно дала понять, что не заинтересована в романтических отношениях со мной.

– Да, с Табитой. Мы будем есть итальянские блюда.

Черты ее лица искажаются страданием, но она пытается скрыть свою реакцию, сверкнув мне зубами в натянутой улыбке.

– Замечательно. Желаю хорошо провести время.

Я отвечаю одобрительным кивком, прежде чем наклонить голову и засунуть руки в карманы.

– Ладно, что ж, хорошей ночи.

– Хорошей ночи. – Челюсть Сидни напрягается, ее глаза блестят, когда она смотрит прямо перед собой, все еще сжимая руль. Она окликает меня еще раз, прежде чем я возвращаюсь на свою подъездную дорожку: – Оливер…

Я замираю.

– Да?

Слова танцуют в глубине ее горла, – обжигающие, опаляющие, жаждущие освобождения. Но она проглатывает их, и ее слабая улыбка выражает прощание.

– Ничего. Увидимся.

Подняв стекло, Сидни съезжает с дорожки, оставляя меня один на один с множеством вопросов и снежинками в волосах.

* * *

– Любимый цвет? – спрашивает она меня, нарезая курицу на маленькие кусочки.

Я долго накручиваю лингвини[39] на зубцы вилки, из-за волнения у меня пропал аппетит. Табита сидит напротив меня в уютной кабинке, беседа непринужденная, вопросы простые. Она восхитительная собеседница, всегда улыбается и никогда не заставляет меня чувствовать себя неловко или не в своей тарелке. И все же мой желудок все еще скручивается в узел, пока я играю со своей пастой.

– Красный, наверное. Я никогда по-настоящему не задумывался об этом.

Табита одаривает меня широкой улыбкой.

– Это означает, что ты мужественный, уверен в себе, решительный и общительный.

– Ох. – Это не те прилагательные, которые я бы использовал для описания себя. – Это на меня не похоже.

– Нет? – Она отправляет в рот кусочек курицы, ее глаза сверкают. – Может быть, это то, кем ты являешься глубоко внутри, и эти черты были просто похоронены в силу обстоятельств.

Я моргаю, переваривая ее слова.

– Возможно.

– И ты определенно смелый. Любой, кто смог пережить подобное и выбраться, оставшись достойным человеком, чрезвычайно храбр.

Моя улыбка встречается с ее.

– Какой твой любимый цвет?

– Синий. Я миротворец.

– Мне кажется, это очень точно тебя описывает. Тебе нравится психология?

Она кивает, потягивая воду со льдом.

– Это моя специальность. Человеческий разум завораживает меня, особенно после того, как… – Короткая пауза, сопровождаемая задумчивым взглядом в мою сторону. – Особенно после выпавшего мне тяжелого испытания. Мой разум был моим единственным оружием в том подвале, и это спасло мне жизнь.

Острая печаль охватывает меня, когда я вспоминаю подробности, которые прочитал о ее деле. Табита наблюдала, как ее любимый мужчина умирал прямо у нее на глазах, беспомощная, не зная, что беременна его ребенком. Мне становится дурно от одной этой мысли. И я задумываюсь, как у этой женщины получается быть такой здравомыслящей и доброй. Она говорила, что я достойный человек, но это же можно сказать и о ней.

– Я очень восхищаюсь твоей стойкостью и красноречием. Твоей дочери повезло иметь такой пример для подражания.

– Это очень мило с твоей стороны, Оливер. Я надеюсь, что смогу заставить ее гордиться мной. Быть матерью-одиночкой – это ежедневная борьба, я даже почти не выхожу на улицу одна. Сегодняшний вечер – приятное исключение.

– Для меня честь, что ты решила провести его со мной.

Табита с робкой улыбкой прижимает подбородок к груди, размазывая плов по тарелке.

– На самом деле это мое первое свидание после похищения. Прошло почти два года.

– Ох, я понимаю. – Хотя в этом есть смысл, я все же немного удивлен ее заявлением. Табита окружена яркой, чарующей аурой, и ее внутренняя и внешняя красота хорошо заметна. – Я могу представить, как нелегко было на это решиться, учитывая твое прошлое. Необходимость двигаться вперед после потери возлюбленного похожа на тяжелое усилие. Даже невозможное.

Боже, я не могу себе такого представить. Я не могу представить, каково потерять Сидни. От этой мысли у меня сердце подступает к горлу.

Табита, кажется, на мгновение отвлекается, погружаясь в воспоминания, но в итоге все же возвращает ко мне свое внимание и кивает.

– Я никогда не смогу полностью оправиться. Он всегда будет частью меня и нашей дочери, – шепчет она, вертя в пальцах матерчатую салфетку. – Это невозможно забыть. Боль никуда не уходит. Ты просто… привыкаешь. Привыкаешь к пустоте и строишь свою жизнь вокруг этого недостающего фрагмента, надеясь, что однажды что-то появится и отвлечет ровно настолько, чтобы боль утихла… Даже если ненадолго.

Ее слова тяжелым грузом ложатся мне на сердце, и я снова думаю о Сидни. Думаю о ее словах, которые заполнили мое сердце: «Ты понятия не имеешь, каково это – быть преследуемой тобой в течение двадцати двух лет». Чувствовала ли она то же самое, что чувствует Табита? Был ли я такой пустотой?

Я даже не осознаю, что ушел в себя, пока Табита не накрывает мою ладонь на столе, а ее мягкий взгляд не возвращает меня в настоящее.

– Кого ты любишь, Оливер?

– Прошу прощения?

Прежде чем отпустить меня, Табита нежно сжимает мою руку.

– Этот взгляд в твоих глазах – я узнаю его. Я смотрела в такие глаза каждый божий день.

Еще одна давящая тяжесть, когда я сглатываю твердый комок.

– Кое-кто мне очень дорог. Но я боюсь, что она не чувствует того же самого.

– Соседка?

Я киваю с вопросом на лице.

– Да. Как ты поняла?

– У меня хорошо развита интуиция, – усмехается она, откусывая еще кусочек, затем добавляет: – Синий.

Мы негромко смеемся, и я поддразниваю:

– Значит, ты, должно быть, знаешь и об интересе моего брата к тебе. Он назвал тебя сногсшибательной.

– Ох, правда? – Невозможно не заметить румянец, заливающий ее щеки. – Я польщена. Он показался мне милым. Гейб, верно?

– Да. Он очень поддерживал меня на протяжении всего этого.

– Важно, чтобы люди были на нашей стороне, поддерживали нас, – соглашается она. Голова Табиты слегка наклоняется вправо, когда она заканчивает жевать курицу. – А иногда нам нужно самим быть своей группой поддержки.

Мои глаза следят за ее задумчивым выражением лица.

– Как это?

– Мы должны бороться за то, что в наших сердцах. Никто другой не сможет сделать это за нас, – многозначительно говорит она мне. – И если есть что-то на этой земле, за что стоит бороться, так это любовь.

Любовь.

Тепло разливается во мне, когда лицо Сидни захватывает мой разум, и я растворяюсь в ее улыбке, смехе, смелости, юморе, искусстве, а также в ее отвратительных танцевальных движениях. Я прокручиваю в памяти наши поцелуи, наполненные волшебством и возможностями. Я таю от каждой шутки «тук-тук», от каждого нежного объятия, от каждого киновечера, когда она лежит у меня на коленях так, как будто я ей дорог.

Как будто я принадлежу ей.

Я чуть не задыхаюсь от шквала мыслей и эмоций, когда смотрю на Табиту.

– Я не уверен, что делать, – признаюсь я торжественно, со страхом.

Ободряющая улыбка Табиты сияет мне в ответ.

– Будь смелым. Будь уверенным. Будь решительным, – говорит она, ее голос полон искренности, когда она снова тянется к моей руке. – Будь красным.

Глава 21

Сидни

Я обжималась со своим лучшим другом на диване, а потом разбила ему сердце.

Даже целая банка сухого шампуня на моей голове не спасет меня от темной ямы депрессии, в которую я ухитрилась погрузиться с головой. Я смотрю в стену своей спальни и поедаю огромные батончики «Сникерс» в комбинезоне с «Секретными материалами». Вчера мне потребовались все силы, чтобы собраться на работу, и даже тогда Брант и Ребекка дышали мне в затылок, удивляясь, почему я выгляжу так, будто моя кошка умерла.

Отлично. Вероятно, я только что воплотила этот ночной кошмар в жизнь, учитывая, какая у меня была неделя.

Я крепче прижимаю Алексис к своей талии, а другой рукой швыряю пустую обертку от конфет через всю комнату, испуская самоуничижительный вздох.

Что еще хуже, Клементина почти не разговаривала со мной после своего выплеска агрессии в прошлые выходные. Ее ответы на мои текстовые сообщения краткие и отстраненные. Она даже ответила «Ок», когда я сообщила ей, что купила Поппи билеты на «Дисней на льду». У меня болит голова и болит сердце.

И теперь у меня болит живот.

Застонав, я сбрасываю одеяло и выбираюсь из постели, решив, что душ мне не помешает. Конечно, именно в этот момент раздается звонок в дверь. Я снова стону, поправляю свой растрепанный пучок и очки, надеясь, что они скроют темные круги у меня под глазами.

Открываю дверь, и меня встречает Лорна Гибсон.

Лучшая. Неделя. В жизни.

– Очаровательный выбор одежды, дорогая, – говорит она, лишь слегка язвительно, ее прозрачные глаза осматривают меня с головы до ног. – По крайней мере, на этот раз все должным образом прикрыто.

Одна бровь презрительно выгибается. Сегодня я даже не могу притворяться, что принимаю ее оскорбления всерьез.

– Я могу вам помочь? Я нахожусь в самом разгаре кое-чего.

Ягодная помада размазывается чуть выше ее рта, когда Лорна поджимает свои тонкие губы.

– Я вижу, что прервала нечто захватывающее, – посмеивается она, игнорируя мои закатившиеся глаза. – В любом случае, мне сообщили, что на прошлой неделе ты расчистила мою подъездную дорожку, и я пришла выразить свою благодарность.

– О… – Я ошеломлена таким выражением благодарности, учитывая, что я и не подозревала, что она вообще знала. И что ж, это Лорна Гибсон. – Не за что.

– Мне рассказал Оливер, если тебе интересно. Его высокая нравственность и хорошие манеры, похоже, передаются и тебе. – Подумав, она добавляет: – Хвала Господу.

Пф.

– Ну, мне не в тягость. В тот день у меня закончились греховные дела, и мне стало скучно. Я имею в виду, существует лишь ограниченное количество незащищенного секса и сатанинских ритуалов, в которых девушка может принять участие, прежде чем ей понадобится переключиться на что-то другое, понимаете?

– Все шутишь, – ехидно говорит Лорна, все еще с отвращением разглядывая меня. Она собирается уйти, но останавливается, окидывая меня странным взглядом. Откашлявшись, она лезет в передний карман блузки и достает пачку фотографий. – И еще кое-что. Я нашла их на дне своей шкатулки для украшений и подумала, что они пригодятся тебе. Эдгару нравилось фотографировать вас, дети, на свою старую пленочную камеру… Эти поляроиды воскресили особенные воспоминания.

Сначала я хочу спросить ее, что еще он снимал на свою старую пленочную камеру, но в ее суровой внешности сквозит мягкость, и я не уверена, как на это реагировать. Я шаркаю пальцами ног по дверному коврику, затем протягиваю руку, чтобы взять фотографии из ее рук.

– Я ценю это. Спасибо.

Еще одна пауза, прежде чем она уходит.

– Знаешь, Шарлин всегда была к тебе очень привязана, – говорит мне Лорна, прищурившись, и в ее голосе слышится искренность. – Я думаю, она была бы счастлива узнать, что вы нашли способ вернуться друг к другу.

Я не в состоянии сдержать переполненный эмоциями вздох, который срывается с моих губ.

– Хорошего дня, дитя.

Лорна ковыляет прочь со своей тростью, не оглядываясь, оставляя меня со слезами на глазах и большим количеством воспоминаний.

* * *

Вечер сменяется сумерками, и я смогла принять душ и переодеться, прежде чем переместиться на диван с бокалом вина и картинками из прошлой жизни. Я просмотрела фотографии бесчисленное количество раз с тех пор, как Лорна принесла их, не в силах избавиться от чувства меланхолии, пронизывающего меня. Глядя на нашу с Оливером фотографию, я сдерживаю свою тоску в глубине горла, как горящий комок того, что могло бы быть. Я помню ясно, как божий день, как эта фотография была сделана.

Оливер одет в свой обычный комбинезон, клетчатую рубашку, скрывающуюся под заляпанной грязью джинсовой тканью. Его рука обнимает меня за плечи, притягивая к себе, в то время как я сжимаю в объятиях плюшевого мишку. Он целует меня в щеку, и я сопротивляюсь, но лишь отчасти, потому что я тоже тону в радости и смехе, о чем свидетельствует огромная зубастая ухмылка, расплывшаяся по моему загорелому лицу.

Когда я смотрю на потрепанную бурую медведицу, в моей голове всплывает воспоминание.

«У меня есть секрет, но я боюсь тебе его рассказать».

«Ты можешь рассказать моей плюшевой медведице. Она очень хорошо умеет хранить секреты».

«Ладно. Ты клянешься?»

«Клянусь. Могу даже принести клятву на мизинчиках».

Сцепив наши мизинцы вместе, Оливер наклоняется к моей любимой медведице и что-то шепчет ей на пушистое ушко…

Стиснув зубы, я делаю мысленную пометку спросить Оливера, помнит ли он, в чем состоял этот секрет. В то время мне было любопытно, но любопытство растворилось в воздухе в тот же момент, когда Оливер Линч сделал это.

Снова просматривая фотокарточки, я улыбаюсь при виде групповой фотографии, на которой мы, четверо детей, с нашими родителями. Мама обнимает Шарлин, в то время как Шарлин кладет руки Гейбу на плечи, его глупая ухмылка свидетельствует о том, каким мужчиной он станет.

Заключенные в объятия, мы с Оливером стоим в центре и улыбаемся ярче звезд. Клементина спряталась в конце, а позади нее Трэвис и папа с пивом.

Клем выглядит самой несчастной из всех нас – она была таким угрюмым, капризным ребенком.

Стук во входную дверь пугает меня, и я подскакиваю на месте. В последнее время я всегда на взводе… Особенно когда садится солнце. Бросив взгляд на свой наряд, дабы убедиться, что на мне действительно нет того позорного комбинезона, я выскакиваю в переднюю часть дома. Алексис следует за моими ногами.

Я приоткрываю дверь и выглядываю наружу.

Оливер.

Щель расширяется, когда я замечаю, что он стоит на моем крыльце, прислонившись плечом к косяку, пока его глаза изучают меня – от моих неоновых пушистых носков до свежевымытых волос. Выражение его лица мрачнее обычного, от него исходит совершенно незнакомая энергетика. Что-то очень не по-оливерски.

– Хей, – тихо приветствую я, отступая назад, чтобы он мог войти.

– Привет.

Даже его движения другие. Более обдуманные, менее настороженные.

Он смотрит прямо на меня, время от времени останавливая взгляд на моем декольте. Моя кожа горит.

– Все в порядке? – интересуюсь я, в моем голосе слышится робкая заминка.

– Да, – просто отвечает он.

Оливер протискивается внутрь, – его руки в карманах, а сам он пахнет вечнозелеными растениями и сосновыми шишками. Его запах согревает меня. Он наклоняется, чтобы погладить Алексис, а затем неторопливо проходит в гостиную. Его взгляд скользит по поляроидным снимкам, разложенным на кофейном столике. Я иду следом.

– Их принесла Лорна. У меня не так много фотографий с того времени – мама выбросила большую часть вещей, когда они переехали. Я весь день предавалась воспоминаниям, – говорю я ему со смешком, скрестив руки на груди.

Он берет в руки одну из фотографий, внимательно рассматривая ее.

– Это мы, – озвучивает он.

– И Коко.

Пауза.

– Мой плюшевый мишка, – ухмыляюсь я, придвигаясь ближе, чтобы рассмотреть фотографию в его руках.

Улыбка Оливера оживает, просачиваются следы его привычного характера, когда он внезапно подносит два пальца к виску, зажмурив глаза так, будто ему больно.

– Оливер? – Мои инстинкты защитницы срабатывают, и я сжимаю его предплечье, беспокойство пронизывает меня. – Что-то не так?

Он отстраняется от меня, качая головой, и листает фотографии.

– Я… в порядке. – Оливер останавливается на фотографии, где мы играем в захват флага во дворе перед домом. Он массирует висок, словно пытаясь физически вытащить воспоминание на поверхность. – В этот день кое-что произошло.

– Правда?

Между моими глазами залегают морщинки от замешательства. Я наклоняюсь и выхватываю фотографию из его пальцев, поворачивая ее, чтобы взглянуть на дату: 02.07.98. Я не могу вспомнить ничего существенного, что произошло в тот день. Но, с другой стороны, вся та неделя, на которой исчез Оливер, была как в тумане. Я помню, что Гейбу стало плохо, поэтому он остался дома с матерью Оливера, в то время как Трэвис повел остальных играть. Зашел мой отец, и они выпили по стаканчику на веранде.

Не было ничего, кроме смеха и глупостей, когда мы прятали американский флаг по всему двору. Оливер и я всегда должны были быть в одной команде.

Возвращая ему фотографию, я качаю головой из стороны в сторону.

– Не припоминаю ничего необычного.

Оливер щипает себя за переносицу и разочарованно выдыхает.

– Я знаю многое: факты, лица, чувства. Даты и время. Людей, которых я любил. Но все они пойманы в ловушку и похоронены внутри этого гроба. – Он тычет указательным пальцем себе в висок. – Я получаю вспышки то тут, то там. Размытые образы, голоса, знакомые ощущения. Определенные вещи вызывают фрагменты разговоров и взаимодействий. Но… Я не могу до них дотянуться, Сид. Не могу удержать. Они слишком глубоко.

– Эй… – Я убираю его руку от лица, наблюдая, как учащается его дыхание и как кожа покрывается испариной. – Все в порядке. Ты не думал о том, чтобы обратиться к психологу? Может быть, даже попробовать гипноз?

Оливер высвобождает руку и бросает фотографии на диван, отворачиваясь.

– Нет. Я не знаю. После выписки из больницы мне дали информацию о психологе, но я не воспользовался ею. Наверное, часть меня боится вспоминать.

Стараясь не обижаться за то, что он от меня отстранился, я отвожу глаза.

– Я понимаю.

– Ты не понимаешь. Никто не понимает.

Мои глаза впиваются в его спину, пока он сердито проводит пальцами по волосам.

– Что на тебя нашло? Ты будто… не в себе.

Оливер медленно оборачивается, в его глаза возвращается то тревожное выражение. Его взгляд опускается на мою грудь, затем снова поднимается вверх.

– Правда?

Я хмурюсь.

– Ты ведешь себя не так, как обычно.

– Но именно это ты предпочитаешь, да?

– Что? – Я крепче скрещиваю руки на груди, когда он подходит ко мне. – О чем ты говоришь? Что-то случилось на твоем свидании?

– Это было прекрасное свидание, – уверенно говорит он.

О боже, неужели он…

Едва выдавив из себя слова, я бормочу:

– Ты с ней спал?

– Нам было не до сна.

Желчь подступает к горлу, когда мое лицо вспыхивает от раскаленной добела ревности, жар распространяется по шее и груди. Я не имею права на эту реакцию – у меня был шанс, я от него отказалась. Оливер имеет полное право двигаться дальше. Но это не останавливает мой желудок от приступа тошноты, а на глаза наворачиваются горькие слезы.

– Ох.

В его маске появляется трещина, когда он замечает мою жалкую реакцию.

– Я расстроил тебя.

Я не могу не кивнуть, поскольку слезы текут ручьем. Смахивая их, я отвечаю с дрожащим подбородком:

– Да, но все хорошо. Я в порядке.

– Я не занимался с ней сексом, Сид. – Какую бы игру он ни затеял, она рушится при виде моей боли. – Мы разговаривали. Мы отлично поужинали. Мы остались друзьями, потому я хочу лишь одну девушку, и это не она.

Боль в моей груди проходит, сменяясь облегчением и легким замешательством.

– У-у вас не было секса?

– Нет.

– Боже, я подумала… – Я жалкая. Абсолютно жалкая, веду себя так, будто его девственность принадлежит мне, хотя я отвергла его из страха причинить ему боль. Но все, что я делаю, – это причиняю боль нам обоим, держа его на коротком поводке, дергая и толкая. – Прости, мне не стоило так реагировать. Я не имею права.

Он отводит взгляд, стиснув зубы.

– Я склонен согласиться с этим.

Я скриплю зубами, видя, что он снова надел маску. И мне это не нравится.

– Оливер, пожалуйста, прекрати это представление. Это не ты.

– Хорошо. – Оливер снова встречается со мной взглядом, делая несколько шагов вперед, пока нас не разделяет всего несколько сантиметров. – Мне так больше нравится, и тебе тоже.

– Что? Нет… Ты нравишься мне таким, какой ты есть. Я не понимаю, с чего ты это взял.

Он прерывисто выдыхает.

– У тебя была сексуальная близость с другими мужчинами – и не одна, судя по тому, на что намекал Гейб. Но ты отказываешься делать это со мной. Почему?

Ливень беспокойства снова обрушивается на меня.

– Потому что ты другой, Оливер. – Он отшатывается назад, как будто ему дали пощечину. Оскорбленный и обиженный. Мои глаза расширяются, и я быстро иду на попятную. – Нет, подожди… Нет, я не это имела в виду. Ты особенный. Ты особенный для меня. Секс… все усложняет. Тебе не понять.

– Потому что я такой простодушный?

– Нет, боже… это тоже не то, что я хотела сказать. – Я прерывисто вздыхаю, гадая, что же произошло, что изменилось. – Ни один другой мужчина никогда и близко не значил для меня так много, как ты.

– И все же ты все еще хочешь их. Все еще приводишь их в свою постель. – Глаза Оливера темнеют от густой, уродливой ревности, когда он приближается ко мне. – Ты беспокоишься, что я не смогу трахнуть тебя так, как они.

У меня вырывается громкий вздох.

– Прошу прощения?

– Хрупкий, неопытный Оливер Линч. Мальчик, который так и не вырос.

– Прекрати, – требую я, прикусывая губу, чтобы сдержать всхлип. – Я вижу тебя совсем не таким. Ты совершенен во всех отношениях.

– Похоже, не во всех.

Я молча покачиваю головой, будучи в ужасе оттого, что я каким-то образом разрушила человека, которого так старалась уберечь.

Разрушила.

– Ты думаешь, я не смогу тебя удовлетворить. – Оливер продолжает, подкрадываясь ко мне так, будто я его добыча. – Ты думаешь, я не смогу заставить тебя извиваться от удовольствия и выкрикивать мое имя, как ты читала в своих книгах.

Это из-за чертовых книг? Он думает, это то, чего я хочу?

Мы продолжаем двигаться назад, пока я не оказываюсь прижатой к дальней стене, верхняя часть моей груди вздымается при каждом затрудненном вдохе, задевая его рубашку спереди. Быстрым движением он хватает меня за запястья одной рукой, поднимая их над моей головой, и от удивления с моих губ срывается писк. Я наблюдаю, как его другая рука поднимается к моей щеке, костяшки пальцев скользят по линии подбородка, а его взгляд замирает на моем приоткрытом рте.

– Может быть, мне действительно не хватает опыта… Но есть кое-что, о чем ты забываешь, Сид, – говорит Оливер грубым, как гравий, тоном. Он наклоняется так близко, что мои волосы щекочут его нос. А затем он шепчет мне на ухо: – Я очень быстро учусь.

– Нет, – говорю я ему, изо всех сил пытаясь высвободить свои запястья. Воспоминания о том, как нападавший прижимает меня к матрасу, проносятся в моем сознании, повергая мое тело в панику. – Я не хочу, чтобы все было так. Я не хочу тебя таким.

Оливер наклоняется для поцелуя, но я высвобождаю руки и отталкиваю его от себя. Всплеск адреналина придает мне сил, и я случайно толкаю его слишком сильно. Он врезается в мой декоративный столик, опрокидывая рамки для фотографий, заставляя меня в ужасе прикрыть рот ладонью.

В ужасе оттого, что я непреднамеренно причинила ему боль.

В ужасе от того, что, черт возьми, только что произошло.

В ужасе от выражения его глаз, когда маска разрушается и мой Оливер возвращается. Его грудь тяжело вздымается, его виноватый взгляд прикован ко мне, а голова мотается из стороны в сторону.

– Сидни… Я не собирался… – Он встает со стола и закрывает лицо ладонью, словно пытаясь спрятаться от того, что он только что сделал. – Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста.

Я словно приклеена к месту, слезы текут по моим щекам крошечными водопадами, мое сердце бьется со скоростью мили в минуту. Я потрясена, сбита с толку, мне больно.

Оливер проводит рукой по лицу, обхватывая подбородок, в то время как его собственные слезы заслоняют мне взор.

– Я думал, это то, чего ты хочешь. Твои книги, я… – Он резко выдыхает от боли, которая пронзает, как кинжал. – В твоих книгах мужчины берут и давят, они эгоистичны и злы. Они совсем не похожи на меня. Я ошибочно предположил, что ты предпочитаешь таких мужчин.

Мне нужно справиться с растущей сердечной болью в горле, чтобы подобрать слова.

– Это всего лишь истории, Оливер. Фантазии. Вымысел.

– Я просто… – Его глаза широко распахнуты, он сломлен. – Я пытаюсь понять тебя, Сид. Я пытаюсь понять, почему ты отдаляешься от меня, почему я не могу достучаться до тебя. Почему ты убегаешь.

– Потому что я в ужасе оттого, что могу лишить тебя прогресса и отправлю обратно в ту дыру! – выпаливаю я. Печаль сочится из моих глаз, в горле першит. – Чувства приходят вместе с ожиданиями, Оливер. Я в этом не сильна.

– Ты исцеляешь меня. Каждый день ты собираешь воедино еще одну частичку меня, – настаивает он, пересекая комнату и осторожно приближаясь. – Почему ты связываешь привязанность со страданием и потерей?

Я открыто плачу в ладонь, качая головой.

– Боже, кто причинил тебе боль, Сидни?

– Ты! – Я кричу, незапланированно и несдержанно, истерика захлестывает меня с головой. – Что-то внутри меня, черт возьми, умерло в тот день, когда я потеряла тебя!

Оливер застывает на месте, его глаза вспыхивают, конечности полностью неподвижны. Он смотрит на меня, разинув рот, с самым уязвленным и растерянным выражением на лице.

– Я начала возводить стены вокруг себя всего в семь лет, – продолжаю я, мой голос срывается от выплескивающегося наружу горя, цунами из запертых призраков. Я устраиваю ему засаду на своем кладбище. – День за днем эти стены возводились из камня, кирпича, стали и тебя. Я никого не впускала, потому что не могла вынести того, что почувствовала после твоего исчезновения. Только не снова… никогда. Ты понятия не имеешь, что значил для меня. Что значишь для меня. – Тыльной стороной ладони я ударяю себя в грудь, стиснув зубы.

– Сид, я… – Он замолкает, не находя слов.

Я продолжаю:

– Я всю свою жизнь держала людей на расстоянии вытянутой руки, потому что именно так я справляюсь с проблемами и защищаю себя. И да, у меня были мужчины, это не секрет… Но это никогда ничего не значило. – Я нахожу его глаза, и они так же полны слез, как и мои. – С тобой это значило бы все, и это пугает меня до чертиков.

Оливер впитывает мои слова, изучает меня, изо всех сил пытаясь понять. Он смотрит вниз, на пол, усыпанный стеклом и обломками упавших рамок. Затем он очень нежно шепчет:

– Одна мудрая женщина однажды сказала мне, что красоту можно найти повсюду. Даже в том, что нас пугает.

Подбородок дрожит, я делаю резкий вдох и проглатываю эти слова, пробуя на вкус его правду.

– Оливер, мне жаль. Мне так жаль, что я запутала тебя и причинила боль, хотя я пыталась лишь защитить твое прекрасное сердце, – говорю я, делая шаг к нему.

Он отходит назад, подальше от меня.

– Я… Мне лучше уйти.

– Ты не хочешь говорить об этом?

– Нет, боюсь, я причинил достаточно вреда. – Оливер опускает взгляд к своим ногам, – там, где лежали осколки. – Прости меня, Сидни. Я не хотел тебя пугать.

– Подожди, все в порядке…

Он разворачивается к дверному проему.

– Оливер, я понимаю! – кричу я. – Я знаю, ты этого не хотел.

Взявшись за дверную ручку и чувствуя себя поверженным, он останавливается, чтобы взглянуть на меня через плечо.

– Похоже, мы продолжаем причинять друг другу боль, несмотря на огромные усилия не делать этого. Парадокс. – Взгляд Оливера скользит мимо меня, его лоб наморщен в задумчивости. Он испускает полный раскаяния вздох и открывает дверь. – Любовь – это парадокс.

Оливер оставляет меня с этими словами, со своим признанием, в то время как я падаю на осколки стекла, подтягиваю ноги и начинаю рыдать. В какой-то момент я добираюсь до дивана и сворачиваюсь калачиком рядом со своей кошкой, прижимая к ноющей груди нашу с Оливером фотографию.

За все эти годы я никому не отдавала своего сердца. Я говорила себе, что слишком разборчива, слишком независима, мои стандарты слишком высоки… Но это неправда.

Правда в том, что у меня не было сердца, которое я могла бы отдать.

Мое сердце было с призраком.

Глава 22

Оливер

Неделю спустя я лежу на незнакомом диване цвета морской волны, моя голова покоится на пуховой подушке. Я смотрю в белый потолок, а рядом со мной сидит женщина средних лет с голосом как нежная колыбельная, ее волосы собраны в свободный пучок. С ней я чувствую себя непринужденно, несмотря на нервозность.

– Здравствуйте, Оливер. Как вы знаете, меня зовут доктор Мэллой, и я дипломированный гипнотерапевт. Я здесь, чтобы помочь вам справиться с потерей памяти, – говорит она мне мягко и ритмично, почти завораживающе.

– Да. Спасибо, – отвечаю я, сцепив пальцы на животе.

После долгих месяцев откладывания я, наконец, решил обратиться к психологу. Хотя Сидни и Гейб внесли огромный вклад в мое психическое и эмоциональное выздоровление, я все еще чувствую, что чего-то не хватает. Я надеюсь, что эти сеансы откроют скрытые воспоминания, которые помогут мне в путешествии к исцелению.

Когда я поворачиваю голову налево, меня встречает улыбка.

– Я хочу, чтобы вы расслабились, сосредоточились и отбросили все страхи в сторону. Гипноз совершенно безопасен, и большинство моих пациентов поддаются гипнозу, исцеляясь. Примерно десять процентов этих пациентов в высшей степени поддаются гипнозу, и они уходят с невероятными прорывами.

Я сглатываю, кивая.

– Все случаи на этом диване не похожи друг на друга и индивидуальны. Вы можете рассказать мне о своих целях и конкретных проблемах, и мы будем работать вместе, чтобы обеспечить максимально возможный результат. Как вам план?

– Он замечательный, – отвечаю я шепотом.

– Отлично, Оливер. Не могли бы вы рассказать мне подробнее о том, чего надеетесь достичь сегодня?

Я глубоко вдыхаю приятный лавандовый аромат. Он меня успокаивает.

– В возрасте восьми лет меня похитил мужчина и держал в плену в своем подвале почти двадцать два года. Все это время меня пичкали ложью – ложью, которую я никогда не пойму. Ложь затуманила мои воспоминания снами и фантазиями, а к некоторым у меня вообще нет доступа. Я частично вспоминаю события прошлого, когда что-то провоцирует меня, но воспоминания исчезают прежде, чем я могу по-настоящему пережить их заново.

Доктор Мэллой мягко и задумчиво мычит, проводя карандашом по бумаге.

– Должно быть, это невероятно разочаровывает вас. Есть ли какие-то конкретные воспоминания, которые вы бы хотели вспомнить?

– И да, и нет, – отвечаю я. Затем выдыхаю: – Я бы хотел снова увидеть свою маму.

– Полагаю, она скончалась?

– Мне сказали, что ее не стало десять лет назад.

– Мне очень жаль. Я надеюсь, что смогу помочь вам, – говорит она мне убедительным тоном. Доктор Мэллой закидывает одну ногу на противоположное колено, ерзая в своем глубоком кресле. – Гипноз немного похож на перепрограммирование вашего подсознания. Внедрение, так сказать. Мы хотим немного изменить ситуацию, попытаться расшевелить то, как вы думаете и реагируете. И в вашем случае помните.

– Хорошо.

– Этот процесс похож на медитацию в том смысле, что вы войдете в фазу повышенной осознанности. Вы будете полностью бодрствовать, но ваш разум будет напряженно сосредоточен на задаче, – подробно объясняет она. – Почти как транс.

Мои глаза медленно закрываются, затем снова открываются.

– Я не буду без сознания?

– Нет, никоим образом. Вы будете находиться в состоянии глубокой концентрации, но вы также будете осознавать, что происходит прямо здесь, в этой комнате. Вы будете полностью в сознании. – Она делает еще несколько пометок, прежде чем продолжить: – Готовы начать?

– Думаю, да.

– Очень хорошо. – В комнате воцаряется тишина, единственными звуками являются мое тяжелое дыхание и легкий шум от потолочного вентилятора. – Оливер, я бы хотела, чтобы вы сосредоточились на своем дыхании, пока поднимаете правую руку над головой.

Сбитый с толку, я поднимаю руку, а затем вдыхаю и выдыхаю, концентрируясь на том, как моя грудь поднимается и опускается.

– Теперь поднимите свой указательный палец и посмотрите на него. Сконцентрируйтесь на этом пальце, но не опускайте руку.

Я смотрю на свой палец.

– Чем дольше вы смотрите, тем сильнее может казаться, что другие пальцы исчезают, превращаясь в размытое пятно. Вы почувствуете, что ваша рука становится все тяжелее и тяжелее.

Моя рука начинает чувствовать себя так, словно к ней привязали кирпичи. Когда мой взгляд сосредотачивается на этом одиноком пальце, мое дыхание все еще контролируемое и ровное.

– Продолжайте концентрироваться на своем пальце, Оливер. Почувствуйте, как ваша рука опускается вниз, становясь тяжелее, – говорит она, и ее голос отдается шумом моря. – Тяжелее…

Я плыву, невесомый и легкий.

– А теперь закройте глаза. Ваша рука медленно опускается… очень медленно…

Моя рука начинает падать, разум затуманивается, глаза закрываются.

– Как только ваша рука будет полностью расслаблена, все остальное тело войдет в состояние интенсивного расслабления. Позвольте своей руке продолжать медленно опускаться. Позвольте своему разуму погружаться вместе с этим все глубже и глубже…

Я чувствую, что угасаю.

– Глубже, глубже… глубже…

«Почему я не могу быть в твоей команде, Сид?»

«Потому что Оливер и Сидни всегда в одной команде. Ты же знаешь».

«Потому что он нравится мне больше, чем ты!»

Вспышка.

Я оглядываю двор – размытое пятно из движений и звуков, смеха и визгов.

Мистер Невилл и Трэвис пьют пиво на крыльце. Лорна Гибсон смеется вместе с моей матерью.

Муж Лорны, Эдгар, расхаживает по лужайке со старым фотоаппаратом и делает снимки.

В этот день кое-что произошло. Мне неуютно. Мою кожу покалывает от страха.

Успокаивающий голос доктора Мэллой проникает в мое подсознание.

– У вас был установлен защитный экран, но теперь вы можете вызывать воспоминания по своему желанию. Протяните руку и снимите каждый блок, каждый слой, все, что удерживает вас от этих важных воспоминаний. Когда вы почувствуете, что блок возвращается, сделайте глубокий, медленный вдох, и этот блок начнет исчезать.

Я делаю глубокий вдох, но момент ускользает.

– Я… я потерял его…

– Ш-ш-ш. Помнить – это ваш единственный приоритет прямо сейчас. Больше никакой борьбы.

Внезапно я оказываюсь на своей кухне. Оживает другое воспоминание.

Я плачу. Мне грустно. Я кричу.

Моя мама пытается утешить меня.

Ее глаза светло-карие, каштановые и медные.

У нее такие же глаза, как у меня.

Она что-то говорит, но я не слышу ее слов.

У меня истерика.

«Мне страшно».

«Милый, скажи мне, что не так. Расскажи, что случилось».

Я не знаю. Я не знаю.

– Вы извлекаете новую информацию. Вы можете вызывать воспоминания по своему желанию. Все, что вы видели или испытали на себе, доступно вам. Все, что вы слышали или чувствовали, находится прямо здесь, – говорит доктор Мэллой.

Я в парке с Сидни.

Она такая красивая, как солнце и арбуз в жаркий день.

Я люблю арбуз.

Я люблю ее.

«У меня есть секрет, но я боюсь тебе его рассказать».

«Ты можешь рассказать моей плюшевой медведице. Она очень хорошо умеет хранить секреты».

«Ладно. Ты клянешься?»

«Клянусь. Могу даже принести клятву на мизинчиках».

Наши мизинцы соприкасаются, ее улыбка сияет, как маленькие искорки света в ее глазах. Я подношу плюшевого мишку ближе к губам и шепчу: «Он увидел меня. Он увидел меня. Он увидел меня».

Безликий.

Я резко выпрямляюсь и сажусь, сжимая голову обеими ладонями.

– Все в порядке, Оливер, все в порядке. Сделайте глубокий вдох, – говорит мне врач, наклоняясь вперед с протянутой рукой. – Все, что вы только что испытали, теперь доступно вам. Вы можете получить эту информацию в любое время. Теперь это часть вас, и так было всегда.

– Я не могу, – выдыхаю я, перекидывая ноги через край дивана. – Я… Мне пора.

– Оливер, я клянусь, с вами все в порядке, – мягко настаивает она. – Если вам нужно остановиться, это совершенно нормально. Я не хочу, чтобы вам было некомфортно. Просто знайте, что это безопасное место.

Мое тело горит, конечности дрожат. Я бросаю на нее взгляд, прежде чем потянуться за своей курткой и неуклюже направиться к выходу.

– Я так не думаю.

* * *

Я просматриваю сотни и сотни старых комиксов, сделанных за годы моего заточения, воображение – мой единственный спутник. Гейб просовывает голову в комнату. Его глаза находят меня, сидящего на полу и прижавшегося спиной к изножью кровати.

– Привет, чувак. Как прошел прием сегодня? Какие-нибудь прорывы? – с интересом спрашивает он, небрежно положив руки на бедра.

Мой взгляд поднимается, я кладу огромную стопку комиксов рядом с собой на ковер.

– Это было довольно напряженно. Я не уверен, что хочу помнить все, – признаюсь я, прикусывая нижнюю губу. Я был измотан волнением и тревогой с тех пор, как недавно вернулся домой. – Гейб, ты помнишь что-нибудь ужасное, что происходило, когда мы были детьми? Может быть, какой-нибудь неприятный человек, шныряющий по соседству?

На его лице появляется хмурое выражение.

– Черт, насколько я помню, нет. У нас было хорошее детство.

Мой вздох встречает его обеспокоенный взгляд.

– Что случилось? Это был Брэдфорд? – Гейб делает несколько осторожных шагов по комнате, в уголках его глаз появляются морщинки от беспокойства. – Ты думаешь, он преследовал тебя до похищения?

– Возможно.

– Полиция, кажется, считает, что похищение было случайным, а не преднамеренным. Они никак не могли связать этого ублюдка с тобой или твоей семьей. Никаких связей не было.

– Да, я знаю. Они пришли к выводу, что он заметил меня в парке тем вечером, и я напомнил ему о его покойном сыне, поэтому он повел себя опрометчиво, – соглашаюсь я, и мои глаза перемещаются к стене напротив, когда я ясно вспоминаю их заявление.

– Но сейчас ты не так уверен…

– Полагаю, я ни в чем не уверен. Мой разум – настоящий лабиринт.

И это печальная правда. Гипнотерапия вызвала больше вопросов, чем ответов, оставив меня измотанным и неуверенным в чем-либо. Некоторые вещи лучше оставить нетронутыми.

– Черт возьми, Оливер. Я не могу представить, что ты чувствуешь, когда твои воспоминания пойманы в ловушку. Возможно, еще несколько сеансов помогут воскресить в памяти больше, – предполагает Гейб, почесывая свои отросшие волосы и ерзая в нескольких метрах от меня.

Ему не по себе от искренних эмоций, совсем как Сидни. Но он старается ради меня, и я ценю это.

– Возможно. Хотя я не уверен, что хочу снова туда идти.

Он кивает.

– Понял. То, чего мы не знаем, не может причинить нам вреда, верно?

– Действительно.

Спустя один удар сердца Гейб прочищает горло.

– Так, эм, папа зайдет сегодня на ужин. Ты не против?

– Конечно, я не возражаю. Я приготовлю стейки, – предлагаю я. Гейб упомянул, что Трэвис, возможно, заедет к нам на этих выходных, так что я купил в супермаркете продукты. – Я начну готовить.

– Чувак, мы можем заказать пиццу. Это не было завуалированной просьбой, – усмехнулся он, наблюдая, как я встаю со своего места на полу.

– Это не проблема. Мне нужно отвлечься.

Мой взгляд перемещается к окну моей спальни при слове «отвлечение». Кабинет Сидни темный и пустой, что вызывает у меня вздох.

Гейб замечает это и понимающе прищелкивает языком.

– В раю все еще проблемы?

– Да, так и должно быть, – отвечаю я, и стыд сквозит в каждом слоге. – Я почти напал на нее и напугал до полусмерти. Она никогда больше не будет мне доверять.

Мучительное молчание наводит меня на мысль, что Гейб не знал о нашей последней сложной ситуации. Я был уверен, что Сидни поделится с ним.

Я поворачиваюсь к своему сводному брату, который молча смотрит на меня.

– Ты не знал?

– Ни фига не понимаю, о чем ты говоришь.

– О.

Гейб прищуривает глаза, пытаясь сделать собственные выводы.

– Что ты имеешь в виду под «почти напал на нее»? В тебе нет ни капли жестокости, Оливер.

Сцепив пальцы за головой, я начинаю расхаживать по комнате, беспокойство охватывает меня, когда я вспоминаю предыдущую субботу. Я испускаю вздох сожаления.

– Я пришел к очень ошибочному выводу и отреагировал неразумно. Я никогда себе этого не прощу.

– Какому выводу?

Моя челюсть напрягается, коренные зубы скрежещут друг о друга.

– Я начал читать ее пошлые романы и подумал, что, возможно, ей нравится, когда с ней обращаются подобным образом.

Он моргает.

– Оу.

– Да. Я наговорил ей гадости, которые никогда не смогу забрать обратно.

– Что, например?

От воспоминания меня тошнит, и мой желудок переворачивается.

– Сказал ей, что я не привлекаю ее сексуально, потому что она боится, что я не смогу… трахнуть ее как следует. – Мое лицо пылает от стыда. – А потом я прижал ее к стене, о чем читал во многих ее романах, и попытался поцеловать ее.

Рот Гейба приоткрывается, пока он переваривает мое унизительное признание.

– Что ж, черт. Это довольно горячо. Ей это не нравилось?

– Конечно, нет. – Я посылаю ему хмурый взгляд, потрясенный его реакцией. – Я вел себя как варвар.

– Скорее всего, ты слишком остро реагируешь. Я имею в виду, что многим женщинам нравятся такие приколы.

– На нее это не произвело никакого впечатления.

Гейб проводит языком по губе, пытаясь придумать потрясающий совет, который, я уверен, успокоит меня.

– Полагаю, всегда есть Табита.

Он терпит сокрушительную неудачу.

Мой пристальный взгляд впивается в него, когда я издаю стон.

– Нам с Табитой понравилось свидание, но мы больше подходим друг другу как друзья. Я не могу добиваться другой девушки, когда я верен Сидни.

– Чувак, при чем тут верность? – настаивает Гейб, двигаясь ко мне. – Ты не в отношениях. Вы оба можете трахаться с кем хотите.

– Я не хочу быть близок ни с кем-то другим.

– Как скажешь, чувак, – вздыхает Гейб, пятясь назад и поднимая руки вверх. Он почти выходит из комнаты, но останавливается на полпути. – Слушай, это совершенно не в тему, но… поскольку ты не интересуешься Табитой, можно мне?

– Что?

Он поднимает брови, глядя на меня, и на его лице появляется лукавая ухмылка.

– Она на твердую десятку. Я отправлю ей запрос на добавление в друзья прямо сейчас, если ты разрешишь. Я придурок, извини, но эта девушка невероятна.

– Как ты передашь ей запрос о дружбе?

Я понимаю, что с момента моего возвращения технологии значительно продвинулись вперед, но передача мысленных сигналов кажется невозможной.

– «Фейсбук»[40], Оливер. Ты бы понял, о чем я говорю, если бы зашел на сайт больше одного раза. Все, что ты опубликовал, – это кривая фотография размытого енота.

– Я все еще привыкаю к функции камеры.

– Кроме того, у тебя всего два друга, и оба они – фейковые аккаунты.

– Они сказали, что у меня есть средства на счету умершего родственника, которые они помогут мне вернуть. Звучало многообещающе.

Резкий смех пронзает меня.

– Ты даже не принял мой запрос о дружбе.

– Ты не предлагал мне два миллиона долларов.

Еще один смешок, который вызывает мой собственный.

Гейб все еще улыбается, нетерпеливо надеясь – что я дам ему разрешение добиться женщины, которая мне не принадлежит.

– Гейб, ты можешь связаться с Табитой. Во всяком случае, мне показалось, что она немного заинтересована тобой.

– Ты что, издеваешься надо мной?

– Нет. Я заметил, что она с теплотой смотрела на тебя, а потом она покраснела за обеденным столом, когда я заговорил о тебе.

Он хлопает в ладоши и потирает ими, улыбка не сходит с его лица. А затем, прежде чем выйти из спальни, он указывает на меня.

– Ты крут, мужик.

Бедная Табита.

* * *

– Это фантастически, Оливер. Просто феноменально. – Трэвис вытаскивает салфетку из-за воротника рубашки, промокает ею рот и удовлетворенно стонет. – Ты приготовил этот чесночно-масляный маринад с нуля?

– Да, спасибо. Это довольно простой рецепт.

Еще один звук удовольствия.

– Фантастика, – повторяет он.

Убирая со стола, пока Гейб и Трэвис обсуждают предстоящий выездной матч по гольфу, я чувствую вибрацию в своем переднем кармане. Я вздрагиваю, чуть не роняя тарелку. Я почти не получаю телефонных звонков или текстовых сообщений. Только от прессы, пытающейся организовать интервью, к которому я все еще не готов, или от Сидни, которая в последнее время молчалива.

Ноющая пустота внутри меня жаждет услышать ее голос, держать ее за руку и смотреть, как ее глаза загораются подобно голубому небу на океанских волнах.

Электронное сообщение вспыхивает на экране смартфона, и я с трудом перевожу дыхание, когда вижу ее имя.

Сидни: Я скучаю по тебе. Очень сильно. Я не сержусь на тебя, совсем нет, я бы никогда не смогла. Пожалуйста, давай поговорим. Сегодня вечером я работаю в клубе, но, надеюсь, завтра у тебя будет немного свободного времени. xoxo[41], Сид.

У меня пересыхает во рту, когда я раз десять перечитываю цифровое сообщение. Мой язык прилип к нёбу, воздух застрял в легких, сердце наполнилось надеждой. Я поворачиваюсь к Гейбу, который все еще разговаривает со своим отцом за столом.

– Ты занят сегодня вечером?

Повернувшись на стуле, Гейб видит мою взволнованную фигуру в центре кухни. Он дважды моргает, обдумывая мой вопрос, его рука свисает со спинки стула.

– Ты хочешь потусоваться? Посмотреть фильм или еще что?

– Не совсем. Я подумывал о том, чтобы отправиться в то общественное заведение, в котором работает Сидни…

Его брови приподнимаются.

– Реально? Готов пообщаться с несколькими очаровательными дамами?

Я ерзаю от его нахального подмигивания.

– Вообще-то, только с одной.

– Она сегодня работает, не так ли? – Гейб вздыхает.

– Да.

Трэвис засовывает в рот пластинку жевательной резинки, поднимается со стула в столовой и направляется к бару с напитками. Раздается баритоновый смешок.

– Знаешь, Оливер, ты красивый молодой человек. Гейб рассказал мне, что ты немного помешался на этой девчонке Невилл, и он беспокоится, что твое сердце будет разбито. В море полно рыбы, может быть, тебе стоит заплыть немного дальше соседнего дома?

Я не могу удержаться от хмурого взгляда, который бросаю в сторону Гейба, узнав, что он обсуждал мои романтические отношения со своим отцом. Гейб отворачивается на стуле, поджав хвост. Быстро прочистив горло, я, наконец, ставлю грязную посуду в раковину и обращаюсь к моему отчиму:

– Я ценю твою заботу, но мне нравится именно эта рыба.

Позади меня раздается звон стекла, когда я открываю кран, чтобы ополоснуть тарелки, а Трэвис напевает веселую мелодию, готовя свой напиток.

– Я понял тебя, сынок.

Сынок. Он никогда раньше так меня не называл.

– Однако в этом я склонен согласиться с моим мальчиком. Эта девушка всегда была энергичной, и я боюсь, что она встряхнет тебя, а затем оставит с разбитым сердцем.

– Я не понимаю, почему все считают меня таким хрупким. Я прожил в подвале более двух десятилетий, имея лишь спальный мешок, ведро и пожизненный запас «Шефа Боярди»[42]. – Только моя спина обращена к двум мужчинам на другом конце комнаты, поэтому я не вижу выражения их лиц, когда делаю смелое заявление. – Я далеко не такой слабый, как вы все, кажется, думаете.

Последовавшая за этим тишина длится в такт звукам воды, наполняющей раковину.

Гейб вмешивается после нескольких тяжелых ударов сердца.

– Знаешь, ты абсолютно прав. Ты взрослый мужик. Мы просто беспокоимся о тебе, приятель.

Закрыв кран и вытирая руки праздничным кухонным полотенцем, я, наконец, поворачиваюсь к ним лицом. Трэвис прислоняется спиной к стойке, прижав к губам край стакана с виски, – его поза напряженная. Гейб приветствует меня, сверкнув белоснежными зубами, его поведение соответствует словам.

– Я ценю это. Спасибо.

– И, черт возьми, да, давай сходим в клуб сегодня вечером. Может быть, я смогу убедить Табиту быть моей спутницей, – заявляет Гейб, игриво подергивая своими темно-русыми бровями. – Мы уже обмениваемся сообщениями. Безумная химия.

– Ты ведь помнишь, что у нее есть ребенок, да?

Его лицо слегка бледнеет, когда его взгляд устремляется прямо поверх моего плеча, вероятно, он мысленно представляет все варианты, которые могут закончиться катастрофой.

Трэвис вмешивается, опрокидывая свой бокал и допивая ликер легким глотком.

– Что ж, я пойду и позволю вам, мальчики, принимать свои сомнительные жизненные решения.

– Спасибо за твою непоколебимую веру, – отвечает Гейб, хотя его тон доброжелателен.

Они обмениваются ухмылками. Трэвис проходит через кухню, чтобы поставить свой стакан в мыльную раковину, а затем поворачивается ко мне. Сильная рука ложится мне на плечо и сжимает его.

– Ты же знаешь, моя дверь всегда открыта, сынок. Если тебе нужно где-то остановиться, чтобы встать на ноги, у нас достаточно места, а также финансовых средств, чтобы помочь тебе. Может быть, смена обстановки пошла бы тебе на пользу.

Я не уверен, почему я вздрагиваю в ответ, но мысль о том, чтобы оставить свою комфортную рутину здесь, с Гейбом, оставить Сидни, – кажется мне невыносимой. Трэвис – член семьи, да, но мы едва знаем друг друга.

У меня в животе неспокойно.

– Это очень любезно с твоей стороны. Я подумаю об этом.

Натянутая улыбка встречается с моим усталым выражением лица, его рука опускается.

– А твои комиксы, Оливер… Их можно превратить в деньги. Тебе следует подумать о том, чтобы продать их.

– Прошу прощения?

– Люди заплатили бы за них большие деньги. Ты – национальная новость, твоя история все еще в тренде во всех социальных сетях. Прошло всего десять месяцев с тех пор, как ты сбежал. Не говоря уже о том, что они невероятны. Гейб прислал мне несколько их фотографий.

Я делаю шаг назад, опуская глаза на кухонную плитку.

– Я никогда не смогу их продать. Они часть меня.

– Они были частью тебя. Отпустить все и двигаться дальше – необходимый шаг в процессе исцеления, – объясняет Трэвис, и его дыхание с запахом виски окутывает нас. – Пожалуйста, подумай над моим предложением. Я бизнесмен, Оливер. Если кто-то и может помочь тебе достичь твоих целей и выбраться из рутины, так это я.

Шлепок по моему бицепсу заставляет меня снова вздрогнуть. Когда Трэвис отстраняется, его улыбка исчезает вместе с ним.

Жить с Трэвисом.

Нелепо.

Возможно, с ним бы у меня были некоторые преимущества, касающиеся финансов. В конце концов, моя зарплата в библиотеке вряд ли будет поддерживать меня вечно, не говоря уже о том, чтобы позволить мне приобрести автомобиль или подумать о переезде и обеспечении себя.

И я уверен, что, несмотря на его заявления об обратном, Гейб с нетерпением ждет того дня, когда у него снова будут личная жизнь и личное пространство. Скорее всего, он скоро захочет остепениться с женщиной – возможно, с Табитой, у которой маленький ребенок, – и мое присутствие здесь только усложнит ситуацию.

Я полагаю, что временный переезд не был бы концом света, если бы предоставил возможность обеспечить себе более комфортное будущее.

Жить с Трэвисом.

Нелепо… верно?

Глава 23

Сидни

Клем: Я люблю тебя, сестренка. Прости. Скажи Оливеру, что мне очень жаль… Клянусь, моя реакция не была направлена именно на него. Позвони мне, когда сможешь.:)

Облегчение, охватившее меня во время прочтения сообщения от сестры, заставляет мою руку так дрожать, что я нечаянно роняю рюмку, и она разбивается о барную стойку.

– Черт, – бормочу я, заслужив обеспокоенный взгляд Бранта и Ребекки.

Всех нас троих включили в расписание на сегодняшний вечер в преддверии предрождественского ажиотажа, но метель, должно быть, распугала потенциальных посетителей. Мы и близко не так заняты, как предсказывал Марко.

– Ты там в порядке, Невилл? – кричит Брант, смешивая «Виски сауэр». Янтарные глаза скользят по швабре, которую я только что схватила. Он снова смотрит на коктейль, как всегда, соблюдая пропорцию. – Ты кажешься нервной.

Выбрасывая осколки стекла в мусорную корзину, я бросаю на него быстрый взгляд.

– Просто много всего происходит. Ты же меня знаешь… Сплошной хаос.

Ребекка вмешивается, протягивая руку за бутылкой «Блю Лейбл», которая стоит больше, чем моя плата за машину.

– Милый хаос.

– Если под «милым» ты подразумеваешь, что мне потребовалось три дня, дабы наконец принять душ, не говоря уже о том, что мои глаза все еще опухшие от слез из-за повторного просмотра «Парень познает мир», тогда круто.

– Черт, – хихикает она, ее зеленоволосая голова качается взад-вперед. – Ты беременна?

Фырканье звучит в ответ ее веселому выражению лица.

– Ага, конечно.

Это невозможно. У меня даже секса не было с тех пор как…

Ух ты, сколько времени прошло? Месяцы? Чертовски много месяцев? Я не следила, но мне кажется, что прошла целая вечность.

А потом у меня трепещет в животе, когда я осознаю, сколько именно времени прошло.

Десять месяцев.

С тех пор, как он вернулся.

Как только приходит осознание, меня охватывает чувство – странная щекотка, шепот на моей быстро нагревающейся коже, как будто кто-то дышит мне в затылок. Это отрывает меня, и мой взгляд устремляется прямо вперед, туда, где стоит Оливер Линч, держа руки в карманах. Его кудрявые волосы растрепаны, а глаза прикованы ко мне.

Я, блин, чувствовала его.

Требуется смущающее количество времени, чтобы заметить Гейба, стоящего рядом с ним и глупо машущего рукой, пока к нему прижалась знакомая брюнетка. Моя рука поднимается в ленивом взмахе, когда я наблюдаю, как они втроем приближаются к бару. Подобный закату взгляд Оливера не отрывается от моего лица с отвисшей челюстью.

Щипок за бедро прерывает мой транс, и Брант усмехается, проходя мимо меня за тряпкой.

– Я повторюсь: нервная.

– Я интересуюсь своим окружением.

Он искоса бросает на меня насмешливый взгляд.

– Похоже, твое окружение столь же заинтересовано тобой.

Я прикусываю губу, когда Оливер встает передо мной. Нежная улыбка расплывается на его губах, ямочки на щеках проступают, взгляд сверкает. Одна только его близость заключает меня в теплые объятия, которых я жаждала всю неделю.

Жадно поглощая его без всяких извинений, я не могу не оценить его слишком обтягивающую сланцево-серую футболку с тремя маленькими пуговицами, расстегнутыми так, что видны светлые волоски на груди. Мышцы на его руках напрягаются, его глаза вспыхивают золотым пламенем, поскольку он реагирует на мое явное внимание к нему. Это похоже на укол адреналина и виски в мою вену. Я тянусь глубоко внутрь себя, чтобы найти свой пропавший голос.

– Оливер… – выдыхаю я самым жалким, тоскующим вздохом. – Что ты здесь делаешь?

Ямочки на щеках расцветают еще больше, когда он усаживается на барный стул, с любопытством оглядываясь по сторонам. Затем он фокусируется на мне.

– Я не смог дождаться завтрашнего дня.

Я пускаю слюни. И это настолько очевидно, что я пускаю слюни. Клянусь, все в клубе пялятся на меня, показывают пальцами, смеются над слюнявой девушкой, которая снова разучилась говорить.

– Перестань пускать слюни. – Слова Ребекки шутливо звучат мне на ухо, так что только я могу их услышать.

Черт побери.

Гейб, наконец, ловит мой взгляд, одна бровь с осуждением приподнята, его рука обнимает свою спутницу. Она поразительно хорошенькая, с тонкими чертами лица, волосами из рекламы шампуней и алебастровой кожей. Ее улыбка вспыхивает ярче, чем клубные огни.

– Это Табита, – представляет Гейб, убирая руку с ее горчичного свитера с открытыми плечами и наклоняясь вперед, опираясь на локти. – Она еще не знает об этом, но я планирую сделать предложение. Свадьба полностью спланирована, настоящая сказка, но я не знаю, какое кольцо выбрать, чтобы заполучить ее. Похожа ли она на девушку, которой подойдет бриллиант с огранкой «принцесса»? Или, может быть, один из тех розово-золотых бриллиантов? Розово-золотой цвет в тренде, верно?

Табита прячет лицо в ладонях, ее тело сотрясается от смеха.

– Видишь ли, это только наше первое свидание, так что я еще не очень хорошо ее знаю. Но у нас вся жизнь впереди, верно? – заканчивает он, подмигивая и игриво подталкивая ее локтем.

Я подпираю подбородок ладонью, мое собственное хихиканье смешивается со смехом Табиты.

– Ты такой дурак, – поддразниваю я, наблюдая, как румянец заливает щечки-яблочки спутницы Гейба, когда она опускает руки. Тогда я понимаю, что это девушка из дела Сводника, а также та, с кем Оливер встречался неделей ранее. Она выглядит застенчивой, немного настороженной, и ее глаза скрывают много тайн. А еще я вижу в них настоящую борьбу.

Они оба мило переглядываются, сияющая улыбка Гейба встречается с большими карими глазами Табиты, ее ресницы трепещут от застенчивого восхищения. В этом определенно что-то есть, и это заставляет мое сердце сжиматься от надежды. Гейб заслуживает этого.

Возможно, это их первое свидание, но я уверена, оно не будет последним.

Тем временем бедняга Оливер изучает меню с напитками так, словно читает введение в хирургию головного мозга. Я скольжу вдоль стойки, решив, что мне следует начать работать, пока мой босс не заметил, что я расслабилась, и не отругал меня.

– Что я могу для тебя сделать, Оливер?

Он откладывает меню, и находит мои небесно-голубые глаза. Кажется, на одно блаженное мгновение у него перехватывает дыхание.

– О, эм, это клубничное творение выглядит довольно аппетитно. К нему прилагается небольшое фруктовое ассорти.

Его глаза сверкают неподдельной радостью. Из-за фруктовой шпажки.

– Боже, я люблю тебя.

Эти три слова слетают с моего языка неожиданно и спонтанно. Груз, который тянет меня на дно, позлащает целиком тело и душу, заставляя задыхаться.

Вздохи, его и мой. И на мгновение я забываю, что мы смотрим друг на друга в переполненном ночном клубе. Музыка затихает, смех, голоса, шум – все это тонет вместе со мной, а потом я лежу на том поросшем травой холме с Оливером, и мы смотрим в звездное ночное небо, наблюдая за фейерверком.

«Должна ли я загадать желание?» – интересуюсь я, мой голос наполнен магией.

«Загадывать желания надо на падающие звезды, Сид. Не на фейерверк».

«Кто сказал?»

«Я не знаю. Думаю, никто».

Я поджимаю губы, глубоко задумавшись.

«Я загадываю желания на именинных свечах и семенах одуванчика. Фейерверк может достигать гораздо больших высот, чем они».

Мы лежим плечом к плечу, наши лица озаряются яркими красками, когда над нами вспыхивает фейерверк.

«Что значит “выше”?»

«Ну, знаешь, до человека, который исполняет наши желания. Он живет на небе».

Оливер выглядит ошарашенным.

«Правда?»

«Может быть».

«Тогда тебе следует загадать желание».

Наши головы поворачиваются одновременно, и мы оказываемся лицом к лицу.

«Хорошо».

Его глаза светятся красным, синим и пурпурным.

«Что ты загадала?»

«Я должна записать. Тогда это обязательно сбудется».

«Так запиши».

Я возвращаю себя к реальности, закрывая крышку своей коробки с грезами. Нет необходимости вспоминать прошлое, или погружаться в другую жизнь, или переживать из-за того, что могло бы быть, потому что глаза Оливера говорят мне все, что нужно знать.

Мое желание сбылось.

* * *

– Давай, Невилл, выкладывай. Ты рассеянная и несфокусированная, – говорит мне Брант час спустя, когда я пытаюсь сделать сложный заказ. Он не сердит и не раздражен – он обеспокоен.

Я выдыхаю и останавливаюсь, чтобы собраться с мыслями. Я весь вечер пыталась оставаться профессионалом, но Оливер не покидал бар, несмотря на похвальные попытки Гейба затащить его на танцпол или усадить за столик. Он ждет, когда я закончу работу, чтобы мы могли поговорить. И тогда я буду вынуждена подробно остановиться на этих трех словах, рушащих дружбу. Все мои чувства захлестнут его, и я не буду знать, что делать.

Я оглядываю толпу, завидуя тому, что Гейбу и Табите удается выглядеть так непринужденно. Они танцуют как дурачки, не обращая внимания на окружающих. Движения этих двоих самые худшие на танцполе, но, вероятно, им все равно, так как их лица озаряют широкие улыбки.

С последним вздохом захлопнув кассовый аппарат, я бросаю взгляд на Бранта.

– Помнишь, ты сказал, что я ношу свое сердце в глазах?

Он одаривает меня понимающей ухмылкой.

– Дай-ка угадаю. Твое сердце сидит через два стула слева, потягивая свой третий клубничный дайкири, и выглядит так, будто набирается смелости пригласить тебя на выпускной.

Я краснею, медленно моргая.

– Ты чертовски наблюдателен.

– Я же говорил тебе, что я хорошо считываю ситуацию. – Брант скрещивает руки на груди. Ухмылка на его лице расплывается, пока он обдумывает свой следующий шаг. Ему не требуется много времени, чтобы добавить: – Убирайся отсюда, Сид. Сердце ждет.

– Что? – Я озадачена его приказом, мои брови хмурятся. – У меня смена до одиннадцати.

– Твоя смена до этого момента. Я отвечаю за тебя.

Не то чтобы я жалуюсь, но:

– На каких основаниях?

– Старшинство. Кроме того, я готовлю «Лонг-Айленд» намного лучше, чем ты.

Притворный ужас.

– Отвратительная ложь.

– Иди, – ухмыляется он, дружески толкая меня в плечо. – Во всяком случае, сегодня вечером пусто. Мы с Ребеккой справимся.

Протягивая руку, чтобы сжать его предплечье, я одними губами произношу «спасибо» и отхожу. Мои глаза ярко сияют от благодарности. Разворачиваясь, мое сердце подскакивает к горлу. Я подхожу к Оливеру, допивающего через соломинку свой дайкири.

Он такой милый.

– Эй, красавчик. У меня хорошие новости, – говорю я, наклоняясь вперед со скрещенными руками. Его взгляд задерживается на моей груди, прежде чем перемещается выше.

Медленно. Очень медленно.

– Ты считаешь меня красивым? – он сияет.

Его глупая ухмылка и затуманенный взгляд приводят меня к одному выводу: он опьянел.

Такой чертовски милый.

– Да, – отвечаю я ему, не в силах избавиться от кокетливых интонаций в своем тоне. – Очень красивый. Ты также милый, добрый, умный, преданный, храбрый и еще тысячи других положительных качеств.

– Я довольно хорош в «Боггле»[43].

С моих губ срывается смешок, смешавшийся с грубым фырканьем, а затем я ударяю себя по лбу. Когда я поднимаю голову, то вижу милые ямочки Оливера и его взгляд, как у лани. Я оглядываюсь в поисках его стрелы Купидона, но не могу ее найти – вероятно, она уже застряла в моем сердце.

– Ты также хорош в том, чтобы пить клубничное пюре с алкоголем.

– Это восхитительно, и мне очень понравился гарнир в виде фруктового салата, – говорит он мне, слегка наклоняясь вперед, так что наши носы почти соприкасаются через стойку. – У тебя впечатляющий талант к кулинарному искусству, Сидни Невилл.

– Дерьмо. Я нашла свое призвание.

– Я бы, безусловно, поддержал это творческое начинание.

Десять сантиметров. Десять сантиметров – это все, что нужно, чтобы почувствовать его губы на своих.

Я отгоняю эту мысль.

– Итак, хорошая новость в том, что моя смена закончилась. Брант отправил меня домой пораньше.

– Ты можешь отбыть?

– Я могу отбыть. – Выпрямившись, я достаю из-под стойки свою сумочку и перекидываю ее через плечо. В мгновение ока я оказываюсь у прилавка, машу на прощание Бранту и Ребекке и беру Оливера за руку. – Готов?

В его глазах появляется озорной огонек.

– Закончим для начала здесь, – говорит он, беря мою ладонь в свою и начиная тянуть меня в противоположном направлении. – Танец.

– Оливер, нет, в тебе говорит ром. – Комичный визг срывается с моих губ, когда он игнорирует мои протесты и тащит меня на танцпол, залитый светом стробоскопов и извивающимися телами. – Ты ведь видел, как я танцую, верно? Плохо.

– И ты, конечно, видела, насколько я неуклюжий. Мы можем выглядеть глупо вместе, – говорит он, и его улыбка не исчезает, а только становится шире.

Гейб бочком подходит к нам, покрытый испариной, Табита прижимается к нему с пылающими щеками. Они стискивают друг друга в объятиях и пьяны от чистого счастья.

– Черт возьми, да, Оливер, – кричит он, прикрывая ладони ко рту и издавая радостный возглас. Он взмахивает кулаком в воздух, затем сопровождает это свистом, привлекая внимание других посетителей.

Мы все четверо смеемся, искренне, без стеснения, и я знаю, что этот момент запомнится мне на всю оставшуюся жизнь. Я и мои мальчики – мои милые, красивые мужчины, улыбающиеся и живые, вместе, сотрясающиеся от неподдельной радости. Последние два десятилетия смываются, как послание в бутылке: то, что содержало отчаянную мольбу из глубины моего сердца; письмо человеку на небесах, держащему мои желания в своих умелых руках.

Желания, все из которых сводились к одному-единственному, написанному тысячью разных способов.

Когда руки Оливера обхватывают меня, смело притягивая к своей груди, я проигрываю бой, в котором не собиралась побеждать. Я прижимаюсь к нему, мое собственное счастье вторгается в каждую частичку, которую я намеренно оставляла пустой слишком много лет. Эти кусочки были оставлены для него.

Только для него.

Я крепко обнимаю его, вдыхая древесно-кедровый одеколон и бодрящее мыло на его коже. Все танцуют вокруг нас, размахивая руками и смеясь под оптимистичную песню, а мы тонем, раскачиваемся, медленно плывем, поглощенные самим существованием друг друга.

Я смотрю на него снизу вверх, прижав подбородок к его груди и зная заранее, что он смотрит на меня сверху вниз своими каштановыми глазами.

– Оливер…

– Не надо, Сид. – Оливер запускает пальцы в мои волосы, его ногти слегка касаются моей кожи. Мы танцуем в такт музыке, но это наша собственная музыка – та, которую мы создаем вместе. Улыбка, которой он одаривает меня, – это прекрасное крещендо. – Просто позволь мне держать тебя.

Прерывистое дыхание оставляет меня на нетвердых ногах, мои руки и сердце сжимаются сильнее, чем когда-либо прежде.

– Меня трудно удержать, – признаюсь я, слова вырвались из клубка страха внутри меня.

Но улыбка Оливера становится только шире, когда он прижимает мою щеку к своей груди, его ладонь все еще баюкает мой затылок, как будто я его заветная мечта. Как будто я его недостающая часть.

– Ничто из того, за что стоит держаться, никогда не бывает слишком трудным.

Проходит совсем немного времени, и мы, спотыкаясь, входим в дом Оливера, оба возбужденные – он от дайкири, я от него. Мы снимаем наши заснеженные пальто и поднимаемся наверх. Я знаю, что мы не сможем поговорить сегодня вечером. Уже поздно, мы устали, а Оливер навеселе. Всю дорогу домой он просвещал меня случайными, бесполезными фактами, такими как: «Знаешь ли ты, что слово «set» содержит больше всего определений в словаре английского языка?»

Затем он начал перечислять их все. Мне пришлось остановить его на сотом с чем-то.

Оливер падает на кровать, когда мы добираемся до его комнаты, и я задерживаюсь в дверях, раздумывая, уйти мне или лечь с ним. Пока я колеблюсь, Оливер засыпает, мирно покоясь под своим одеялом.

Я переодеваюсь для удобства в одну из его футболок, а затем складываю свою клубную одежду аккуратной стопкой на его комоде, снимаю серьги и осторожно забираюсь в постель рядом с ним. Он не вздрагивает, когда я придвигаюсь ближе и прижимаюсь спиной к его груди, скручиваясь в клубок. Его ровное дыхание и тепло, исходящее от его кожи, согревают меня, пока я засыпаю.

Не успевает сон до конца овладеть мной, как рука Оливера обхватывает мою талию и притягивает ближе к себе, даря бесстыдное объятие. Его губы встречаются с моим затылком, – дрожь пробегает по телу, когда он шепчет «спокойной ночи», прижимая меня ближе к себе.

Удерживая меня.

* * *

Я не уверена, что меня разбудило, но этот звук ужасно похож на голос Гейба. Отгоняя от себя мир грез, я мгновение осознаю тот факт, что я не в своей постели – я в постели Оливера, и я действительно слышала Гейба.

Его голос затихает в коридоре по другую сторону двери, похоже, он только что вернулся домой из клуба. Затем я понимаю, что мой покой улетучивается, и я резко оборачиваюсь, ища Оливера.

Наши глаза встречаются сквозь туманный покров тьмы. Он сидит, прислонившись к спинке кровати.

– Оливер? – Мой голос хриплый, сонный, любопытный, когда я приподнимаюсь на корточки. – Ты проснулся?

Я могу разглядеть его улыбку.

– Да. Кошмар напугал меня, и я не смог снова заснуть. Вместо этого я решил посидеть здесь и подумать.

Прищурившись, я смотрю на свой мобильный телефон и замечаю, что уже почти два часа ночи, футболка Оливера задралась мне на бедра, поэтому я одергиваю ее, поворачиваясь к нему спиной.

– О чем ты думал?

– Об Афине, – легко отвечает он.

Я очарована.

– Ты скучаешь по ней, да?

– Да. Она была мне хорошим другом.

Скользнув дальше по кровати, я сажусь напротив него, так что мы оказываемся лицом к лицу. Мои очки валяются на его тумбочке, но чем ближе я подползаю, тем лучше его вижу. Его улыбка все еще не исчезает, его тело слегка напрягается, когда я сокращаю расстояние.

– Спасибо, что пришел навестить меня сегодня вечером. Я знаю, что большое скопление людей и шум вызывают у тебя беспокойство, так что это очень много значит для меня.

Пауза, прежде чем он кивает, отводя от меня взгляд.

– Я не был уверен, захочешь ли ты видеть меня после… – Его кадык подпрыгивает от беспокойства. – После моего поведения на прошлой неделе.

– Оливер, я не сержусь на тебя. Я просто была поражена, потому что знала, что это не ты, – настойчиво говорю я ему, придвигаясь еще ближе, моя рука тянется к его. – Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь чувствовал, что тебе нужно меняться – ни ради меня, ни ради кого-либо еще. Ты совершенен такой, какой ты есть.

Его пальцы сжимают мою ладонь, и мне кажется, что-то притягивает меня к нему, – либо он, либо я сама, либо невидимая сила, которая превратила нас в магниты. Оливер проводит ладонью по моей руке, деликатно посылая мурашки по коже.

– Так долго я был просто именем, высеченным на каменной стене. Я был картинкой на бумаге, созданной моим собственным затуманенным разумом, – признается он, и в его словах сквозит тоска, свидетельствующая о его многолетнем одиночестве. Но затем его глаза возвращаются к моим, и я вижу в них перемену. Я вижу надежду. – Ты заставляешь меня чувствовать, что я… кто-то.

– Ты кто-то, Оливер. Так было всегда. – Слезы вырываются из меня, и в них нет ничего постыдного. Только любовь. Так много проклятой любви, которую я хранила внутри себя почти всю свою жизнь. Я задыхаюсь от слов, которые вырываются из меня. – Когда мне было пять лет, я отдала тебе свое сердце на твоем крыльце, а ты отдал мне овсяное печенье, и я думала об этом моменте каждый божий день на протяжении более двух десятилетий. Даже когда ты ушел, ты все еще держал мое сердце.

– Я вернулся, Сид. – Его ладони находят мое лицо, обхватывают мои щеки. Слезы просачиваются сквозь его пальцы. – Я прямо здесь, с тобой, и я все еще держусь за твое сердце. Пожалуйста, не проси меня вернуть его.

Тихий всхлип вырывается наружу, и я целую его.

Я целую его, потому что должна, потому что это единственный выбор, потому что это единственное, что мне остается сделать. Я стою на коленях, сжимая его футболку, растворяясь в нем. Его руки все еще сжимают мою челюсть, когда наши рты сливаются. Я чувствую его стон, я пробую его на вкус, наши губы приоткрываются. Его язык скользит по моему собственному, оставляя привкус клубники, смешанный со страстью. И эта страсть начинает нарастать, когда одна рука опускается, чтобы погладить мою грудь через тонкий слой хлопка. Душевный момент превращается в наполненный похотью туман, мое тело инстинктивно выгибается навстречу ему, наши языки изголодались.

Я отстраняюсь, чтобы отдышаться, мое тело дрожит, когда я опускаюсь на колени рядом с ним, мои пальцы до побелевших костяшек сжимают его рубашку.

– Оливер… – Знакомый страх просачивается внутрь, когда я смотрю в его глаза, которые потрескивают от лихорадочного огня и знания того, что это все изменит.

Наши прекрасные отношения. Нашу драгоценную дружбу.

Когда я держу его на расстоянии вытянутой руки, мне намного легче сохранять его сердце в безопасности.

– Оливер, я боюсь, – признаюсь я, обнажая свою слабость, когда прижимаюсь лбом к его лбу.

– А я нет. – Он притягивает меня ближе, пока я неосознанно оказываюсь у него на коленях. – Я жажду тебя, Сидни, – хрипит Оливер, заводя одну руку мне за голову и сжимая мои волосы. – Я хочу быть внутри тебя больше, чем жаждал свободы за все эти двадцать два года, вместе взятые.

Черт возьми. Я чувствую внутри живота жар.

– Боже… – Я хнычу, охваченная желанием, наши пахи соприкасаются, когда я седлаю его. Я не могу удержаться от того, чтобы вертеть бедрами, тереться ими, умолять о прикосновениях. – Ты не можешь говорить такое.

– Почему нет?

Наши губы едва соприкасаются, и я выдыхаю в них новые слова.

– Потому что… моя сила воли висит на волоске, и я клянусь, что всего один страстный взгляд, одно прикосновение, еще одна гребаная, великолепная правда отделяют меня от того, чтобы выбросить логику в окно и никогда не оглядываться назад.

– В том, как бьются наши сердца, нет никакой логики, Сидни. Только магия.

– Оливер…

– Скажи мне, как развеять твои страхи.

Моя сила воли обращается в прах, когда его язык высовывается, чтобы провести по моим губам, губам, которые почти дрожат, соблазнительно прося о проникновении.

Я открываюсь, я принимаю, я подавляю свои страхи, сомнения, неуверенность в себе и крепко целую его.

Я развеиваю эти чертовы страхи по ветру.

Он чувствует, что я сдаюсь, когда наши языки снова встречаются с удвоенным пылом. Я чувствую это по тому, как дрожит его тело, как его руки блуждают по моим изгибам, отчаянно желая исследовать неизвестное. Я слышу это в стоне, который он издает мне в рот, когда жар меж моих бедер прижимается к его твердой, как камень, эрекции.

Наши рты отрываются, чтобы я могла стянуть его рубашку через голову. Пальцы скользят по его груди, и его губы вновь ловят меня. Я терзаюсь, царапаюсь, хнычу. Его руки ныряют под подол моей рубашки, пока не находят обнаженную грудь. Он обхватывает их ладонями, настойчиво поглаживая, его большие пальцы обводят напряженные соски. Из меня вырываются звуки, которых я никогда раньше не издавала во время прикосновений Оливера.

Я наклоняюсь, чтобы снять свою собственную рубашку, волосы ниспадают волнами, мое тело, наконец, открыто для него. Его глаза пылают чем-то первобытным, – диким огнем, и он распространяется между нами быстро и яростно. Он мгновенно наклоняется, беря в рот мою грудь, затем другую. Его язык обводит каждый сосок, и мое нижнее белье наполняется влажным желанием.

И тогда начинается отчаянная гонка за преодолением последних барьеров. Я отстраняюсь, чтобы нащупать пряжку его ремня, но пальцы дрожат от слепого вожделения, когда Оливер запускает руки в мои волосы, как будто не хочет отпускать меня. Я расстегиваю ремень и начинаю стягивать с него брюки и боксеры. Он помогает мне, приподняв свои бедра.

Его член высвобождается, и, боже мой, он прекрасен. Длинный, толстый, полностью твердый и жаждущий меня. Не удержавшись, я обхватываю его рукой и провожу большим пальцем по влажному кончику. Голова Оливера откидывается на спинку кровати, его стон сливается с моим. Я желала сделать с ним очень много вещей, но больше всего я хотела почувствовать его в себе.

Я отпускаю Оливера, стаскиваю трусики и двигаюсь вперед, пока не оказываюсь прямо над кончиком его члена. Это дразнит меня до глубины души – и в этот момент наши глаза встречаются сквозь туман огня и безумия. Рука Оливера обвивается вокруг моей шеи, снова сближая наши губы, в то время как мои собственные руки перебирают его спутанные волосы.

Вращая бедрами, я трусь клитором о его эрекцию, желание накатывает низко и глубоко, заставляя его собственные бедра приподниматься. Его хватка на мне усиливается.

– Боже, Сидни… пожалуйста.

– Ты уверен? – бормочу я, слова переплетаются с моими нуждающимися вздохами, мои губы оставляют след поцелуев вдоль его подбородка.

Оливер в ответ пристраивается к моему входу, проскальзывая внутрь едва-едва, всего на мучительный сантиметр, вырывая бесстыдный стон из моего горла. Однако он колеблется, его глаза вспыхивают.

– Я… У меня нет контрацептивов, – говорит он низким и напряженным голосом, с трудом сдерживая желание войти до конца.

– Я принимаю таблетки, – отвечаю я, мой голос не меняется. – Все в порядке.

Шипение вырывается из его стиснутых зубов, когда я протягиваю руку между нами, чтобы схватить его член, а затем сесть на него. Мы оба смотрим, как я опускаюсь все ниже, вбирая его в себя, сантиметр за сантиметром крадя его достоинство. Это самое эротичное, что я когда-либо видела. И я, черт возьми, чуть не кончаю прямо здесь и сейчас, когда протяжный стон Оливера доводит меня до финишной черты. Но я сдерживаюсь, кусая свои губы, когда наши тазы наконец соприкасаются, и он погружается до самого конца.

– Черт… – шепчу я сдавленно и обрывисто.

Кажется, это что-то в нем пробуждает, и его руки мгновенно сжимают мою талию, пальцы впиваются в меня, когда он начинает двигать бедрами. Приподнимаясь, я снова соскальзываю вниз, сильнее, чем раньше, затем делаю это снова. И снова. Быстрее, требовательнее, движимая всепоглощающим голодом. Целой жизнью, полной тоски по нему. Он нужен мне ближе, ближе, чем когда-либо. Я отчаянно хочу почувствовать каждую частичку, которую он готов отдать. Каждый дюйм теплой и живой кожи, бьющееся сердце, пульсирующую кровь.

Притягивая его лицо к своей груди, я увеличиваю темп, чувствуя, как его член наполняет меня, растягивает, а его руки обхватывают мою спину и крепко прижимаются. Я знаю, что должна быть нежна, должна действовать медленно. Нам нужно насладиться этим моментом, но, боже, я не могу… Я не могу. У меня нет сил на прелюдию, на сладкие ласки, на мысли о том, что я лишаю его девственности, а вместе с этим должна прийти нежная сдержанность.

Но я не могу сдерживаться, и он тоже.

Мы оба начинаем кружиться, тонуть, наши тела соприкасаются.

Одной рукой вцепившись в его волосы, другой – в столбик кровати для опоры, я оседлала его жестко, быстро и безжалостно. Его лицо зарывается меж моих грудей, заглушая стоны, в то время как спинка кровати ударяется о стену снова и снова.

Рука Оливера скользит вверх по моей спине, приземляясь на мои мокрые от пота волосы, и он поднимает подбородок, чтобы найти меня среди этого поэтичного хаоса. Он хочет убедиться, что я все еще здесь, что я с ним.

И я здесь, я здесь, я здесь.

– Скажи мне еще раз, – выдыхает он, пытаясь поймать воздух среди наших толчков и стонов. – Пожалуйста.

Взгляды слились в пронзительном объятии, я уже знаю, о чем он просит. Я точно знаю, что он хочет услышать, и произношу эти слова без колебаний, без единой задней мысли.

– Я люблю тебя, – шепчу я ему в губы.

Оливер прижимается своим ртом к моему, как будто пытается вдохнуть эти слова, проглотить их, чтобы они жили внутри его вечно – чтобы он никогда больше не был одинок. Мои бедра замедляются, совсем чуть-чуть, наши языки двигаются в такт томным движениям. Я чувствую, как искры разгораются внутри меня, умоляя взорваться, и именно в этот момент Оливер отстраняется от моего рта, его глаза крепко зажмурены.

– Сид, я… я хочу, чтобы ты… – Он сжимает меня, одной рукой обхватывая мое бедро, другой запутываясь в моих волосах. – Я не уверен, сколько еще смогу…

– Я тоже. – Я прижимаюсь к нему тазом, придвигаясь ближе, наши тела содрогаются, мы на самом краю. И когда он тянет меня вниз и зарывается лицом в мою шею, покусывая и посасывая, едва держась, я разбиваюсь вдребезги. – Боже, Оливер…

Мой бесстыдный стон стимулирует его собственное высвобождение, и Оливер напрягается, пульсируя внутри меня и прижимаясь ко мне так близко, как только может. Его хриплый стон отзывается в изгибе моей шеи. Находясь в экстазе и прижимаясь к нему, я пропускаю его волосы между пальцами.

Мы спускаемся одновременно, затаив дыхание. Сердца учащенно бьются, легкие горят, конечности невесомы. Я ослабляю хватку на его кудрях, провожу пальцами по влажным прядям и целую его в макушку. Пока мы обдумываем наши чувства, я отстраняюсь, чтобы найти его глаза.

Они остекленели, ярко горят и улыбаются мне.

– Я люблю тебя, Оливер Линч.

Я произношу его имя, я произношу его громко и ясно, потому что он реален – он кто-то.

Он для меня – все.

Глава 24

Оливер

Когда на следующее утро солнце щекочет мои веки, я с удивлением обнаруживаю, что лежу в постели, прижавшись к другому теплому телу. Я пододвигаюсь ближе, мои губы касаются волос цвета шампанского. Они пахнут орхидеями и весной, смешиваясь с пьянящим запахом пота и… меня.

Моргая, я пробуждаюсь к жизни, мои чувства обостряются, когда воспоминания захлестывают.

Сидни.

Моя рука обнимает ее за талию, ее обнаженная кожа купается в сверкающих солнечных лучах, проникающих сквозь занавески. Ягодицы Сидни прижаты к моему заду, а одна нога находится между ее бедрами. Ее левая рука баюкает мою, а другая лежит под ее щекой. Мы идеально переплетены, удовлетворены и связаны нитями намного более крепкими физических.

Я не могу поверить, что у меня был секс.

Я не могу поверить, что занимался сексом с ней – с этой красивой, жизнерадостной и свободной девушкой. Она отдала мне себя, разум, тело и душу. Она сказала, что любит меня.

Сидни любит меня.

И я люблю ее так сильно, так мучительно… Всегда любил. Я говорю ей это тем, как держу ее, смотрю на нее, произношу ее имя. Она – моя любимая часть меня.

Не желая будить ее, ведь она так мирно спит, я осторожно выпутываюсь и незаметно выскальзываю из кровати. Прежде чем выйти, чтобы приготовить ей завтрак, я укрываю ее погруженное в сон тело. Моя кожа теплеет, когда я вспоминаю эту ночь.

Произнесенные слова, ее чувства, любовь, которой мы занимались.

Приведя себя в порядок, Сидни забралась обратно в постель рядом со мной в одном нижнем белье, ее грудь прижалась к моему торсу, из-за чего мне было очень трудно снова заснуть. Мне хотелось только исследовать ее, вновь ощутить каждый изгиб ее тела, каждый стон, сорвавшийся с ее губ.

Но она мгновенно погрузилась в сон, никогда еще не выглядя такой довольной. Ее голова покоилась на сгибе моего плеча, а ровное дыхание успокаивало мое сердце. Я уверен, что эту ночь я не скоро забуду.

Это была лучшая ночь в моей жизни.

Тихо выйдя из спальни, я осторожно закрываю дверь и отправляюсь на кухню готовить Сидни завтрак. Я мало чем могу побаловать ее, но я знаю, что ей нравится моя готовка. Когда я подхожу к холодильнику, чтобы просмотреть имеющиеся ингредиенты, то чувствую чье-то присутствие у себя за спиной.

Обернувшись, я вижу Гейба и Табиту, которые смотрят на меня с понимающими улыбками, сидя за обеденным столом и попивая кофе с пончиками.

– Ох, простите, если помешал. Доброе утро.

– Доброе, – говорит Гейб, его голос гораздо бодрее, чем обычно в ранние часы. Он подмигивает мне, пока жует.

Щеки Табиты краснеют, когда она наклоняет голову, ковыряя маленький картонный держатель вокруг стаканчика кофе.

– Привет, Оливер. Мы с Гейбом не спали всю ночь и разговаривали, – рассказывает она мне со скромным смешком. – Мы не занимались, эм… ты знаешь…

– Понятно, – киваю я, удивляясь, почему она чувствует необходимость успокаивать меня. Возможно, из-за нашего разговора за ужином. Или, более конкретно, из-за слов про то, что она не торопится заводить новые отношения. Но я не из тех, кто может судить. Прочищая горло от неловкости, я отвечаю: – Сидни и я… ну, мы…

Они отвечают в унисон:

– Мы знаем.

Ох.

Мои собственные щеки, несомненно, краснеют от такого намека. Мы с Сидни не то чтобы сдерживались в проявлении чувств, как и не думали о других обитателях дома. Теперь я понимаю, почему Гейб и его подружки всегда были такими шумными.

– Приношу извинения за доставленный шум, – смущенно бормочу я, поворачиваясь обратно к холодильнику в попытке спрятаться.

Я готовлю завтрак: омлет в форме сердечка, сбоку выкладываю свежую клубнику и бананы, а также порцию картофельных оладий. Пока я раскладываю еду по тарелкам, до меня долетают обрывки разговора Гейба и Табиты. В основном она объясняет ему, что ей нужно домой к Хоуп, которая осталась с ее родителями – очевидно, они приехали из Юты погостить на праздники. Гейб благодарит ее за чудесный вечер, и в его голосе слышится неподдельная тоска, которую я узнаю лучше, чем могу выразить словами. Она ему действительно нравится. Она отличается от всех остальных, и это делает меня безмерно счастливым за них обоих.

Я не пропускаю насмешливого взгляда, который Гейб бросает на меня, когда я выхожу из кухни с двумя полными тарелками. И я уверен, что он будет настаивать на подробностях позже, когда обе девушки уйдут.

Тихонько пробираясь в спальню, я нахожу Сидни, все еще свернувшуюся калачиком под одеялом, – только теперь она одета в мою футболку. Она поворачивается ко мне лицом, когда дверь со скрипом открывается. Сидни расплывается в улыбке, наши глаза встречаются.

– Ты проснулась, – сияю я в ответ, закрывая дверь ногой.

Сидни потягивается, откидывая одеяло, чтобы показать свои обнаженные ноги.

– Ага. Я решила, что ты либо бросил меня, либо встал, чтобы приготовить завтрак. Я начала склоняться ко второму варианту, когда почувствовала запах яиц. – Ее глаза искрятся весельем, когда она похлопывает по матрасу рядом с собой. – Иди сюда. Покорми меня.

– Какую именно часть тебя?

Она пристально смотрит на меня, обдумывая вопрос. Затем она фыркает от смеха, прикрывая рот ладонью и качая головой в ответ на мою глупость. Я с облегчением обнаруживаю, что игривая атмосфера не исчезла, несмотря на стертые границы.

Я на коленях переползаю через кровать и протягиваю ей одну из тарелок.

– Ты прикрыта больше, чем я надеялся, – поддразниваю я, окидывая ее пристальным взглядом. Ее волосы в беспорядке, под глазами размазан макияж, одно колено приподнято, из-за чего футболка задирается. Я сглатываю, вспоминая, каково это – находиться прямо между этими бедрами. – Ты прекрасна, Сид.

Сидни сжимает тарелку в руках, у нее перехватывает дыхание от моих слов.

– Ты сам не так уж плох, Оливер. Хотела бы я выглядеть так же, как ты, с самого утра. – Ее голубые глаза окидывают меня оценивающим взглядом.

Я моргаю.

– Как мужчина?

– Нет! – Ее смех заполняет комнату, и она откидывает голову на спинку кровати. – Боже, перестань смешить меня. Мне нужно в туалет. Я имела в виду, что ты все еще чертовски сексуален, в то время как я выгляжу так, словно только что пережила десять казней египетских.

– Ты довольно хорошо смотришься в язвах[44].

Рука хлопает меня по плечу, еще больше смеха заполняет мои уши, прежде чем она опускает взгляд на еду, которую держит. Она замолкает, на мгновение залюбовавшись завтраком.

– Он в форме сердца.

– Да, – соглашаюсь я, медленно придвигаясь ближе, пока мы не оказываемся плечом к плечу. – Тебе нравится?

В мгновение ока ее тарелка отставляется в сторону, ее руки обхватывают мою шею в страстном объятии, и мы оба падаем на матрас. Она зарывается лицом в мою шею.

– Ты самый очаровательный мужчина на свете. Я тебя не заслуживаю.

Я лежу на спине на кровати, Сидни растянулась на мне, я беру ее лицо в ладони и заставляю посмотреть на себя.

– Ты всегда заслуживаешь того, что тебе предназначено. И если чему-то суждено быть, так это нам, – говорю я ей искренне, со сквозящей в голосе страстью. Мои большие пальцы скользят по ее скулам.

– Ты слишком хорош для меня, – хрипит она в ответ.

Смелым движением, не позволяя себе думать, я переворачиваю нас, пока Сидни не оказывается подо мной. Волосы разметались по голубому одеялу, солнечный свет играет на воде. Ее глаза распахиваются от этого действия, а губы издают судорожный вздох, когда мои пальцы скользят вниз по ее животу, чтобы проникнуть под нижнее белье. Наклоняясь губами к ее уху, я шепчу:

– Я хочу, чтобы ты научила меня всему. Как прикасаться к тебе, пробовать тебя на вкус, поклоняться тебе. – Мои пальцы скользят по ее влажному жару, два из них входят в нее, в то время как мой большой палец обводит ее самую чувствительную точку. Сидни выгибается дугой на кровати, вцепившись руками в мои волосы. Ее глаза крепко зажмурены. Ее реакция заставляет мои спортивные штаны натянуться, член пульсирует, страстно желая заменить пальцы. – Тебе нравится?

– Да… Боже, да. – Она прижимается к моей руке, умоляя о большем. – Вот тут…

Я не эксперт ни в прелюдиях, ни в женской анатомии в целом, но я читал книги. Я просматривал журналы.

Когда я стал подростком, Брэдфорд принес мне стопки журналов, чтобы я посмотрел их, сказав, что я сам разберусь. Мое тело отреагировало подобающе, я был заинтригован, когда пролистывал откровенные фотографии. И когда после моего возвращения я обнаружил на компьютере Гейба видеозаписи реконструкций, очень похожих на те картинки в журналах, мое любопытство только усилилось. Мой сексуальный аппетит начал расти. Я часто представлял себе Сидни, когда исследовал свое собственное тело, представляя ее вместо женщин на кадрах.

Я никогда не ожидал, что эти фантазии воплотятся в жизнь.

Прикусывая зубами мочку ее уха, я двигаю пальцами быстрее, водя большим пальцем с нажимом. Мое горячее дыхание касается ее уха, мое возбуждение почти болезненно. Наблюдать за тем, как она выгибается и извивается подо мной – просто невероятное наслаждение.

– Ты великолепна, Сид… – Я дышу ей в шею, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы доставить ей удовольствие, а не на ноющей эрекции между моих ног. Она стонет, мечется и готова взорваться. Я сжимаю ее волосы в кулак другой рукой. – Тебе нравится, как я прикасаюсь к тебе?

Неразборчивый стон – ее ответ. И я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть, как она доходит до пика. Ее колени начинают дрожать, ее кожа розовеет, когда тыльная сторона моей ладони заменяет большой палец. Я начинаю лихорадочно поглаживать ее, а затем мои пальцы погружаются глубоко в нее.

– Оливер… черт, твою ж… поцелуй меня, черт возьми, – хрипло выдыхает она, все ее тело балансирует на грани. Сидни притягивает меня к себе за волосы, ее рот приоткрыт и жаждет меня. И когда наши языки с настойчивостью соприкасаются, она сдается.

Сидни достигает оргазма, ее ногти впиваются в кожу моей головы, ее стоны, запертые у меня во рту, ползут вниз по горлу, когда я погружаю свой язык в ее рот. Она дрожит, блаженно ломается, изо всех сил цепляясь за меня.

И я наслаждаюсь каждым мгновением этого. Я улыбаюсь от осознания того, что ответственен за ее экстаз. От осознания того, что я хочу быть единственным, кто ответственен за ее экстаз… всегда.

Сидни тяжело дышит подо мной и сотрясается после оргазма. Я убираю руку с ее нижнего белья, наши рты приоткрываются, чтобы глотнуть воздуха. Я смотрю в ее остекленевшие глаза, мой собственный разгоряченный взгляд раздувает пламя. И как раз перед тем, как я снова ее целую, она берет мою руку – липкую и блестящую – и подносит к моим губам.

Она хочет, чтобы я попробовал ее на вкус.

Не сводя с нее глаз, я погружаю эти два пальца в рот, пробуя на вкус свидетельство ее удовольствия. Я лижу их и посасываю, не смея разрывать нашу крепкую связь. Это грубый, опьяняющий момент: я вижу, как она наблюдает за мной, как ее собственный язык высовывается, чтобы облизать губы. Ее возбуждает увиденное.

Когда я снова наклоняюсь, чтобы завладеть ее губами, Сидни уже стягивает с меня спортивные штаны, и дрожь предвкушения и трепета проходит по мне.

Вскоре я снова оказываюсь внутри ее, наши руки переплетены над ее головой, матрас скрипит, стоны смешиваются, сердца связаны и заклеймены ударами друг друга.

Утро пролетает мимо нас, и мы оба понимаем, что совершенно забыли про завтрак.

* * *

Сидни дремлет в моей постели, вымотанная нашим утренним занятием любовью. Мои глаза тоже закрываются, когда Гейб падает рядом со мной на диван, пугая меня.

Возвращаясь в реальность, я устало вздыхаю, не готовый к лекции, которую мне вот-вот предстоит выслушать.

– Тебе необязательно что-то говорить. Я уже знаю твои мысли по этому поводу, – говорю я ему, проводя ладонями по бедрам.

Взглянув налево, Гейб прищуривает глаза и проводит языком по зубам, а затем улыбается.

– Я больше не буду тебя доставать по этому поводу, чувак. Очевидно, вы двое – гребаные магниты. – Он откидывается назад, с тяжелым выдохом роняя голову на подушку. – Кроме того, в противном случае я был бы большим лицемером.

– В смысле? – интересуюсь я.

– Одно свидание… одно чертово свидание, и я уже без ума от этой девушки. По сути, я Сид, а она в некотором роде твоя девчачья версия, и, похоже, я не могу прислушаться ни к одному из своих собственных советов. Но я неподходящий парень для нее, понимаешь? Я сплошная катастрофа… как Сидни.

– Никто из вас не катастрофа. Вы оба удивительно добрые, щедрые, забавные – я влюблен в Сидни точно так же, как Табита влюблена в тебя, полагаю.

– Я просто в ужасе оттого, что могу сломать ее после того, как она столько всего пережила. И, черт возьми, чувак… она столько всего пережила. Все то дерьмо, которое она доверила мне прошлой ночью…

Я криво улыбаюсь в знак понимания.

– Трудно сломить того, кто уже пережил самое худшее в жизни. Мы, как правило, довольно стойкие.

Гейб смотрит на меня с чем-то похожим на уважение, черты его лица расслаблены, взгляд мягкий.

– Знаешь, я искренне рад, что ты выбрался оттуда. Я рад… – Его губы дергаются, он встревожен собственной ранимостью. – Я искренне рад, что мы снова братья.

Я отвечаю взаимностью.

– Вы с Сидни, безусловно, были моей путеводной звездой среди всех проблем, с которыми я столкнулся. Я очень благодарен за то, что ты рядом со мной.

Гейб кивает, явно тронутый, его подбородок опускается вниз.

– Я не силен в этом сентиментальном дерьме, – посмеивается он, проводя рукой по волосам и ерзая на месте. – Итак, я меняю тему на что-то более приемлемое: секс. Подробности, чувак.

Теперь моя очередь нервничать.

– Мне неудобно обсуждать наши интимные отношения, Гейб.

– Да ладно, Оливер, это был твой первый раз. Как тебе? Снесло крышу?

Жар пробегает по моей шее, но я не могу сдержать легкую усмешку, которая растягивает мои губы.

– Это было… довольно приятно.

– Довольно приятно? – дразнит он, показывая пальцами кавычки. Бровь знакомо приподнимается вместе с изгибом его рта. – Ты обязан мне что-нибудь рассказать.

– И не подумаю.

– Брат за брата, такое за основу взято. – Гейб прикладывает руку к сердцу. – Клянусь могилой своей матери, я никому не скажу. Всего одна деталь из прошлой ночи.

– Твоя мать живет в Делавэре.

– Чувак. Метафорически.

Я вздыхаю сквозь смех. Какой упорный.

– Хорошо, скажу только одно… – Повернувшись к нему, я склоняю голову набок и ухмыляюсь. Какое-то время я молчу, создавая драматическую атмосферу, и только после продолжаю: – Сидни Невилл делает замечательный клубничный дайкири.

Он смотрит на меня целых три секунды, медленно осознавая мой ответ. Затем мы оба разражаемся смехом, плечи трясутся, связь между нами ощутима. Впервые в жизни я по-настоящему и исключительно счастлив. У меня есть семья. У меня есть свобода, возможности, свежий воздух и солнечный свет. У меня есть надежда. У меня есть смысл существовать.

У меня есть она.

Когда мы погружаемся в уютное молчание, Гейб снова меняет тему, закидывая ноги на кофейный столик и скрещивая.

– Итак, ты не думал о том, чтобы пожить со стариком? Не то чтобы я хотел, чтобы ты съехал, но не могу отрицать, его предложение звучит привлекательно… От взрослой жизни один стресс. Если бы он предложил мне бесплатную комнату в своем доме на озере и финансовую помощь, я бы, вероятно, согласился. Возможно, у меня никогда больше не будет секса, ну и к черту его, – смеется он, скрещивая руки на груди.

– Я думал над этим, – признаюсь я, вспоминая, как снова и снова прокручивал в голове этот сценарий, с большим трудом отказываясь от такого щедрого предложения. Это было бы временным бременем в обмен на реальное будущее. Хотя Сидни не кажется материалисткой, в какой-то момент она наверняка захочет подарков, путешествий и свиданий, которые не связаны с ее диваном в гостиной. Наша дружба и влечение завели нас так далеко до того, как препятствия успели просочиться внутрь. Мои главные проблемы заключаются в отсутствии карьеры, транспортного средства и стабильного дохода. – Ты думаешь, я должен согласиться?

Задумчивая пауза, прежде чем Гейб пожимает плечами.

– Ну, я буду чертовски скучать по тебе, но, возможно, это в твоих интересах. Нелегко начинать с нуля в тридцать лет. Иногда нам нужен толчок. А у большинства людей нет такого толчка, как предлагают тебе, понимаешь?

Я киваю, понимая, к чему он клонит.

– Да. Это кажется разумным поступком. Я обсужу с Сидни и…

– Ты уезжаешь?

Ее голос заставляет меня повернуться на диване, и я встречаюсь с полными бури глазами, блестящими, как лужи после ливня.

– Сидни… ты проснулась, – радуясь ей, улыбаюсь я. И теперь моя реакция на ее появление будет такой всегда.

Сидни обнимает себя, все еще одетая в мою футболку и свои кожаные штаны, которые были на ней прошлой ночью. Она прикусывает нижнюю губу.

– Ты уезжаешь, Оливер?

– Я… Я не знаю. Я надеялся, что мы могли бы обсудить это.

Ее ответ – медленный кивок, сопровождаемый сжатыми челюстями.

– Я и не думала, что нам есть что обсуждать.

– Прости, это было неожиданное развитие событий. – Она злится. Ей больно. Я чувствую исходящие от нее мрачные эмоции, которые почти душат меня. – Сид, я просто пытаюсь понять, что для меня лучше. Для нас.

Гейб молчит, отвлекаясь на свой сотовый телефон, в то время как Сидни начинает искать свои туфли. Она шмыгает носом и спускается за ними по лестнице.

– Все в порядке. Я ухожу… Мне нужно проверить, как там Алексис.

– Сидни. – Я вскакиваю на ноги и спускаюсь вслед за ней по ступенькам. Беспокойство пронзает мое сердце. – Сид, пожалуйста. Я не хотел причинять тебе боль.

Она обувается, не обращая на меня внимания.

– Пожалуйста, не отгораживайся от меня. Я бы хотел поговорить об этом.

Сидни бросает на меня обиженный взгляд и тянется за своим пальто.

– Здесь не о чем говорить. Мы не на одной волне, и это моя вина.

– Это совсем не так, – пытаюсь возразить я, мое беспокойство нарастает. – Женевское озеро находится менее чем в часе езды отсюда – у нас все получится. Это временные меры.

– И что, будем все выходные трахаться в гостевой спальне Трэвиса, а потом возвращаться к нашей раздельной жизни? – Сидни откидывает прядь распущенных волос с глаз, щеки краснеют от негодования. – Нет, спасибо. Я на это не подписывалась.

– Я и не знал, что мы подписывали соглашение! – Впервые на моей памяти чувство возмущения покалывает кожу. Моя кровь кипит от гнева, отчаяния, болезненного чувства разрушения. Она все неправильно поняла. – Я хотел сделать это ради тебя, Сидни. Я пытаюсь стать лучшим мужчиной – мужчиной, которым ты могла бы гордиться. Мужчиной, у которого есть средства позаботиться о тебе.

Сидни застегивает молнию на куртке, делая паузу, чтобы осознать мои слова, ее взгляд направлен куда-то мимо меня. Ее подбородок дрожит, пока она обдумывает свой ответ. Сглотнув, она, наконец, отвечает:

– Ты знаешь меня, Оливер. Мне не нужно, чтобы кто-то заботился обо мне. – Ее голос погружается в тихую задумчивость, а пронзительный взгляд устремляется на меня. – Все, чего я хочу, – это ты. Все, чего я когда-либо хотела, – это ты.

Мое сердце сжимается, когда она поворачивается, чтобы выйти через парадную дверь. Как после шестнадцати часов, которые мы провели вместе, она может вот так просто уйти? Она даже не дала мне возможности все объяснить. Я окликаю ее, протискиваясь без обуви и пальто через дверь.

– Сидни!

– Мне просто нужно немного побыть одной, Оливер, – отвечает она через плечо, топая через двор к своему дому. – Мне просто нужно подумать.

Я смотрю на ее удаляющуюся спину, глаза щиплет, кожу обдувает зимний ветер. Она больше ничего не говорит и исчезает за входной дверью, заставляя меня рухнуть на ступеньку крыльца, обхватив голову руками. Разочарование снедает меня, я не знаю, что делать дальше. Я не ожидал от нее такой реакции. Я не ожидал ничего подобного, учитывая ту близость, которую мы недавно разделили.

Пока я сижу и мучаюсь от странных, новых эмоций, пробирающихся внутрь меня, я подношу руки к лицу, постукивая кончиками пальцев по губам.

Сидни хочет пространства. Я могу дать ей пространство. Я дам ей все, что она попросит.

Прежде чем я поднимаюсь на ноги, мое внимание привлекает какое-то движение с левой стороны двора. Я хмурюсь, оглядываю окрестности в поисках источника.

Я и не догадываюсь о том, что увижу.

Афина.

Моя маленькая подружка примостилась в нескольких метрах от меня и грызет что-то, зажатое между двумя передними лапами. Она поворачивается ко мне, ее темные глаза-бусинки пристально смотрят на меня, как будто она ждет, что я подзову ее.

Это, безусловно, Афина. Я чувствую это нутром. Немногие еноты активны в светлое время суток, и вряд ли кто-то из них наберется смелости подойти ко мне.

– Афина, – шепчу я, и в моем голосе слышится приглашение. – Ты вернулась.

Енот приближается, сначала медленно, а затем преодолевает остаток пути вприпрыжку, пока не вцепляется мне в ногу. В ее обществе мое угрюмое настроение рассеивается.

– Я скучал по тебе, Афина, – говорю я ей, поглаживая ее пушистую головку и наблюдая, как она утыкается носом в мою голень. – Я так волновался.

Она взбирается на бетонное крыльцо и садится рядом со мной, как это сделал бы человек. Я в восторге от ее сообразительности, а также от ее способности находить общий язык с человеком. Это не то чтобы нормально, и уж точно не распространено. Она – настоящая загадка.

Мой сотовый телефон начинает вибрировать в переднем кармане, и я достаю его, бросая взгляд на экран. Я не ожидал увидеть ее имя и удивляюсь, почему она просто не заговорила со мной вживую. Я прямо у нее под окном.

Сидни: Ты не сказал это в ответ.

На лбу залегают морщинки, когда я перечитываю ее слова, моя рука все еще прочесывает шерстку между ушами Афины.

Что я не сказал в ответ?

Эти загадки и двусмысленные сообщения сбивают меня с толку, заставляя чесать затылок и перебирать все наши предыдущие разговоры. Афина тычется носом мне в ребра, и я не могу удержаться от улыбки, пока мои мысли блуждают где-то далеко. Она делает это снова, и по какой-то причине я смотрю вверх.

Сидни стоит у окна своего кабинета, смотрит на меня сверху вниз, прижав кончики пальцев к стеклу.

И каким-то образом именно в этот момент до меня доходит ее намек. Мой желудок скручивается в узел.

Любовь.

Я никогда не говорил ей, что люблю ее.

Глава 25

Оливер

ЛОТОС

Это слово выведено у меня на руке черным маркером. Я не знаю, почему оно там и что значит. Это воспоминание похоронено слишком глубоко.

– Вы сами написали его у себя на руке, Оливер?

Доктор Мэллой мягко расспрашивает меня, пока в моем сознании проносятся воспоминания о подвале.

– Я не… Я не могу вспомнить.

– Это важное слово? Символизирует ли этот цветок частичку вашего детства или определяющий момент в вашей жизни?

Лотос, лотос, лотос…

«С тобой все будет хорошо, малыш. Мне просто нужно во всем разобраться».

Это моя первая ночь в подземной камере. Чувства ужаса и растерянности пронизывают меня, я отползаю назад на попе, пока не вжимаюсь в темный угол. Я обхватываю руками колени, затем прячу лицо за ними.

«Мне страшно, сэр. Когда я смогу вернуться домой?»

Мужчина расхаживает взад-вперед по каменному полу.

Туда-сюда. Туда-сюда.

Он тянет себя за волосы, его кожа блестит от пота.

«Полный бардак. Полный чертов бардак… – бормочет он сам себе. – Что, черт возьми, я наделал?»

«Я хочу к своей маме. Я хочу к Сид», – умоляю я.

«Прекрати разговаривать. Я пытаюсь думать».

По моему лицу начинают течь слезы.

«Как вас зовут?»

Он останавливается, поворачивается ко мне и проводит грязной рукой по подбородку. Это высокий мужчина – великан, с большим лбом и черными как смоль волосами.

«Зови меня Брэдфорд».

– Где ты сейчас находишься, Оливер?

До меня доносится голос доктора.

– Я в подвале… в самую первую ночь. Брэдфорд выглядит испуганным. Мы оба напуганы.

– Он хочет причинить тебе боль?

– Нет.

Пауза.

– Посмотри на свою руку, Оливер.

«лотос»

Это что-то значит.

Я не могу забыть, я не могу забыть.

В моем кармане есть пенни, поэтому я вытаскиваю его после того, как Брэдфорд оставляет меня наедине со спальным мешком и черным ведром. Здесь, внизу, холодно. Я скучаю по солнечному свету.

Зажав пенни дрожащими пальцами, я начинаю вырезать буквы на каменной стене рядом со своим спальным местом. Я начинаю со своего имени.

Оливер Линч.

Я не могу забыть, я не могу забыть.

Требуется много времени, чтобы написать имя. Пенни врезается недостаточно глубоко.

Затем я пишу слово «лотос».

Что это значит?

Я произношу это слово вслух, шепчу его в одинокой камере, освещаемой только фонариком: «Лотос».

Это слово звучит странно на моем языке, незнакомо.

Я не знаю, что оно значит, но я думаю…

Я думаю, оно значит все.

Я крепко зажмуриваюсь, мой разум тянется к воспоминаниям. Только это воспоминание почему-то кажется иным – не утерянным, а скорее… несуществующим.

Обретя дар речи, я выдавливаю:

– Я не знаю, что для меня значило в то время это слово.

– Все нормально, Оливер, – мягко говорит доктор Мэллой. – Возможно, ваш похититель был замешан в чем-то очень серьезном, и это было какое-то кодовое слово. Что вы об этом думаете?

– Возможно.

– Он когда-нибудь упоминал что-нибудь в этом роде?

– Нет.

Ручка царапает по бумаге.

– Давайте на минутку выберемся из этого подвала, – говорит она. – Давайте вернемся немного назад.

Изображение оживает…

Моя мама.

«Вот так. Идеально».

Добрый голос мамы и ободряющие слова вызывают улыбку на моем лице. Мы сидим в саду, измазавшись в грязи, пока она учит меня сажать овощи.

«Мне придется есть помидоры, которые растут?» – обеспокоенно спрашиваю я.

Ее смех доносится до меня с летним ветерком.

«Нет. Но тебе придется съесть огурцы!»

Она щекочет меня, и я хихикаю.

«Гадость! Сид не любит огурцы, и я тоже».

«Что ж, может быть, вам обоим понравятся эти огурцы. В конце концов, они невероятно особенные».

«Почему, мама?»

«Потому что они посажены тобой, конечно».

Я смотрю на свою маму, запоминая ее волосы цвета карамели, всегда собранные в красивый пучок. Ее глаза похожи на мои, – теплые и нежные, как овсяное печенье. Моя мама такая красивая, и она очень сильно меня любит.

Я втыкаю миниатюрную лопатку в почву, наблюдая, как несколько муравьев танцуют на земле. Солнце опаляет своим жаром, а птицы щебечут на соседнем дереве. Я люблю работать в саду со своей мамой. Это одно из моих любимых занятий.

«Так нормально, мама?» – спрашиваю я, сгребая маленькие кучки из земли.

«Ты отлично справляешься, Оливер, – говорит она мне, затем любяще обнимает рукой за плечи. – Тебе только нужно копнуть немного глубже…»

Я открываю глаза.

– Что вы видели, Оливер?

Сажусь, сердце бешено колотится, я не могу сдержать улыбку, которая расцветает на моих губах, – совсем как драгоценный сад моей матери. Воспоминания о ней возвращаются, окутывая меня теплыми объятиями, знакомой улыбкой, уютом, которого, сам того не сознавая, мне очень долго не хватало. Слезы наворачиваются на глаза, ужасное чувство потери смешивается с приятными воспоминаниями.

Гоняться за бабочками, печь печенье, работать в саду, делать поделки с Сидни за кухонным столом, смотря «Винни Пуха» на том же диване в гостиной. Сказки на ночь, бои щекоткой, настольные игры, качели на детской площадке. Праздники и костры. Катание верхом на плечах и пение в унисон. Пузыри в ванне. Смех.

Любовь.

Моя мама. Моя прекрасная мама.

Боже мой, как она, должно быть, скучала по мне.

Она никогда не узнает, что со мной все в порядке.

Она никогда, никогда не узнает.

Слезы текут по моему лицу. Доктор Мэллой молча сидит в глубоком кресле напротив меня, скрестив колени, ее улыбка задумчивая и понимающая. Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями, сориентироваться и вернуться в настоящее. Испуская горестный вздох, я сглатываю, проводя ладонью по влажному лицу.

– Я помню ее, – тихо шепчу я.

Доктор Мэллой кивает, кладя блокнот рядом с собой на маленький столик.

– Вашу маму.

– Да. – Мое горло сжимается и саднит от сожалений. – Я… Я думаю, что надо закончить. Я имею в виду, эти сеансы.

Она снова кивает.

– Я не уверен, что мне нужны еще ответы. Я чувствую умиротворение от воспоминаний, которые восстановил, – объясняю я, облизывая губы и пробуя на вкус соленые слезы, которые собрались на них. – Дыра, которую я чувствовал, заполнилась – она была всем, что я искал.

Когда я беру свою куртку и благодарю доктора Мэллой за ее услуги, она протягивает мне руку для рукопожатия.

– Я рада, что смогла помочь вам, Оливер. Я очень восхищаюсь вашей силой.

Сила.

Раньше я думал, что сила заключается в борьбе.

Достижении целей. Способности выдержать то, что пытается нас уничтожить.

Но истинная сила – это необязательно про победу в битве. Это про то, как именно мы сражаемся. Дело не в самом мече, а в том, как мы им владеем.

А иногда речь идет вообще не о выживании. Речь идет о том, чтобы пережить самую страшную из возможных потерь, душевную боль и горе, независимо от того, доберемся мы до другой стороны или нет. Моя мать пережила невообразимую трагедию. Опустошающую потерю.

В конце концов она не выжила.

Но хотя она и не пережила саму битву, я уверен, что она владела своим мечом с изяществом, достоинством и любовью.

И это истинная сила.

* * *

После приема у психолога я решаюсь навестить Сидни. Прошло три дня с момента нашей ссоры, и я не очень хорошо справляюсь. Она хотела пространства, и я пообещал себе, что дам ей все, в чем она нуждается. Но я не думаю, что ей на самом деле нужно пространство – ей нужна уверенность. Обещание, что я больше не покину ее. Подтверждение того, что я отвечаю ей взаимностью, которая, как мне казалось, была совершенно очевидной. Но я не хотел сообщать о таком важном чувстве посредством электронного сообщения, равно как и не хотел нарушать ее стремление к уединению.

Однако прошло уже три дня… Мне не терпится избавить ее от переживаний, несмотря на ее ошибочную просьбу о том, чтобы побыть наедине.

Конечно, я люблю ее. Я люблю ее больше, чем свежий воздух.

И что ж, сегодня канун Рождества, и у меня есть для нее подарок.

Сидни открывает дверь, она взъерошена и измазана краской. Ее очки сидят криво, волосы в беспорядке, одежда мятая и изношенная.

Она идеальна.

– Счастливого Рождества, – говорю я ей, опуская одну руку в карман, а другой засовывая ее подарок под мышку. – Могу я войти?

Слезящиеся глаза скользят по завернутому подарку, на губах появляется намек на улыбку. Она кивает.

– Конечно. – Сидни отступает в сторону, пропуская меня внутрь и постукивая пальцами перед собой. – Счастливого Рождества.

Моя собственная улыбка приветствует ее, демонстрируя, как сильно я скучал по ней последние несколько дней. Я смог прикоснуться к ней, попробовать на вкус, обладать ею, а затем внезапно лишиться, – то, что мне теперь приходится чувствовать, я не могу точно описать. Это потеря, которая причиняет боль моей душе.

– Я понимаю, что ты просила о личном пространстве, но… – Я опускаю глаза, подыскивая правильные слова. – Ну, я не согласен, что это в интересах кого-либо из нас. Мы провели слишком много лет порознь. Нет никакой пользы в том, чтобы намеренно избегать друг друга.

Сидни похожа на туго намотанный клубок эмоций, который только и ждет, чтобы разорваться. Она поджимает губы, переминается с ноги на ногу и теребит рукав своей рубашки.

– Мне тоже не нужно пространство, Оливер. Но если оно будет навязано мне силой, мне нужно отступить сейчас. Я уже безнадежно привязалась к тебе, – выдыхает она, в глазах видны слезы, которым суждено пролиться. – Если я утону еще глубже, то никогда не выплыву. Я не оправлюсь, потеряв тебя дважды.

– Сид… – Я закрываю дверь и кладу подарок у своих ног, приближаясь к ней с протянутыми ладонями. Обхватывая ее лицо, я шепчу: – Речь никогда не шла о том, что ты можешь потерять меня. Я лишь хотел попытаться стать наилучшей из возможных версий самого себя, даже если это означало временную жертву. Переезд не был бы постоянным и рассматривался только из-за моих чувств к тебе.

Она кладет свои руки поверх моих.

– Но что, если мы отдалимся друг от друга, или ты встретишь кого-то другого, или…

– Ш-ш-ш, это вздор, – твердо говорю я ей, смахивая большими пальцами ее слезы. – Это все лишь твое воображение. Для меня есть только ты.

Опустив подбородок на грудь, Сидни прерывисто вздыхает, выскальзывая из моих объятий. Сначала я боюсь, что она отстраняется, отвоевывает себе место, защищает свое сердце от несуществующей потери, но вместо этого она тянется к моей руке, слегка улыбаясь.

– Пойдем со мной. Я как раз заканчивала твой рождественский подарок.

Я поднимаюсь за ней по лестнице в кабинет, держась за руки, любопытство на какое-то время пересиливает мое волнение. Ее краски разложены в ряд на приставном столике, а Алексис свернулась калачиком на компьютерном столе в углу, грея клавиатуру. На нем также стоит крошечная рождественская елка – единственное праздничное украшение в комнате.

Сидни отпускает мою руку, подходит к своему мольберту и наклоняется, чтобы взять холст, повернутый от меня лицевой стороной.

– Все почти закончено, – говорит она мне. – Есть небольшая деталь, которую я хочу добавить, но думаю, она готова к просмотру.

Сияя от предвкушения, я шагаю вперед, не в силах скрыть широкую улыбку.

– Ты написала мне картину?

– Да. Я долго работала над ней, – взволнованно кивает она. – Я добавила кое-что, надеюсь, тебе понравится.

– Я буду в восторге.

Она выглядит нервной и измотанной – как будто есть вероятность, что мне может не понравиться. Сидни могла бы нарисовать мне портрет Лорны Гибсон, и я бы с гордостью повесил его у себя на стене.

Сидни теребит свои волосы, прикусывая губу, а затем делает глубокий вдох и сильный выдох.

– Ладно, держи. Счастливого Рождества, Оливер.

Я нетерпеливо тянусь за холстом, ловя ее испуганный взгляд, а после переворачиваю его и смотрю на картину.

Воздух застревает в моих легких, и мне приходится напоминать себе, что нужно дышать.

Внизу холста нарисован розовый цветок лотоса, переходящий в сказочную сцену: маленький мальчик в комбинезоне держится за руки с маленькой девочкой с солнечными косичками. Они стоят на вершине поросшего травой холма и наблюдают, как фейерверк озаряет небо. Красный, синий и фиолетовый разбрызганы по верхней части картины, проливая цвет и красоту на изображение из книги сказок.

И рядом с маленькой девочкой сидит оранжевый полосатый кот, в то время как рядом с мальчиком отдыхает енот.

Это мы.

Я, Сидни, Алексис и Афина.

Мы вместе смотрим на фейерверк.

Внутренний пожар пронзает мое сердце, душит меня. Чувства, бушующие в моей груди такие сильные, что я едва могу их вынести.

Радость и благодарность за искусный, продуманный подарок. Меланхолическое сожаление за все те года, что мы провели порознь в разных мирах. Надежда на будущее, которое я могу представить себе более четко, чем любое воспоминание, хранящееся в моей голове. Страстное стремление к жизни, которая, как я думал, никогда не стать реальностью.

И прежде всего, любовь.

Любовь к ней.

Я отрываю взгляд от картины и вижу Сидни с широко раскрытыми влажными глазами, – встревоженную, наблюдающую за тем, как я перевариваю эмоции, бурлящие в моей крови.

Она сглатывает, почти дрожа от тревоги.

– Боже, Оливер, скажи что-нибудь…

Мои глаза закрываются на несколько ударов сердца, пытаясь сдержать собственные слезы.

– Я в восторге. Мне так нравится, спасибо тебе… – Затем я опускаю холст, прислоняя его к столу, и заключаю ее в объятия. Я обнимаю ее, прижимаюсь к ней, лелею ее, мои пальцы перебирают ее волосы, в то время как мои губы оставляют поцелуй на ее виске. – Я не уйду, – тихо бормочу я, крепче обнимая ее. – Я не могу… Я не могу оставить тебя, Сид.

Ее вздох напряженный, надтреснутый, сдавленный всхлип облегчения. Сидни утыкается лицом мне в грудь, вдыхая мой запах, в то время как ее руки переплетаются у меня за спиной.

– У нас все получится, я обещаю. Ты – все, что мне нужно, Оливер, – хнычет она. – Ты – это все, что мне нужно.

Мы долго обнимаем друг друга, хлопковая ткань моей рубашки намокает из-за слез Сидни, в то время как мои губы осыпают шквалом поцелуев ее волосы. Когда мы отстраняемся, я обхватываю ладонями ее лицо и откидываю назад льняные локоны. Наши взгляды пересекаются. Я собираюсь попытаться сказать что-нибудь проникновенное, но меня отвлекает большое пятно краски у нее на лбу.

Вместо этого у меня вырывается смешок.

Сидни хмурится.

– Что? Мои волосы?

Моя ухмылка становится шире.

– Нет, у тебя тут… немного краски… – Я указываю на ее лоб, и она быстро начинает вытирать его. Еще больше смеха разносится между нами, когда она размазывает ярко-малиновую краску по линии роста волос.

– Я делаю только хуже, не так ли?

– Хуже – это субъективно. Я думаю, из тебя получился прекрасный холст.

Я облизываю большой палец и стираю им капли краски с ее кожи, тем самым вырывая из ее губ резкий выдох. Я бросаю взгляд на эти губы, моментально отвлекшись, и внезапно чувствую, как тыльная сторона ее ладони касается моей щеки, оставляя за собой что-то холодное и скользкое. Ее хихиканье наполняет меня, атмосфера становится игривой.

– Оранжевый тебе идет. Подчеркивает глаза, – дразнит Сидни, размазывая краску по моей челюсти.

Я не могу удержаться, чтобы не нанести ответный удар, – поэтому обнимаю ее и макаю два пальца в лоток с краской, а затем окрашиваю ее в яркий оттенок синего. Вода стекает по волосам и шее Сидни, вырывая визг из ее горла.

Она по-доброму шлепает меня по плечу, затем поворачивается, чтобы отомстить. Пальцы Сидни покрыты оранжевым и желтым, когда она возвращается, и мы смотрим друг на друга с озорством.

У меня внутри все горит от распирающего счастья, наши улыбки широкие и яркие.

– Я сильнее тебя, – говорю я ей.

– Я быстрее. – Она размазывает краску по моей шее, проводя ладонью вниз по моей рубашке.

Я тянусь за новой краской, пока она убегает, смех следует за ней по пятам. Бирюзовый и фиолетовый на моих руках смешался в темный, грязноватый оттенок. Я быстро обхватываю Сидни руками за талию и притягиваю к своей груди, проводя руками по передней части ее тела. Сидни смеется громче, ее визг взмывает вверх, когда она пытается выбраться из моей хватки.

Она вырывается, и я думаю, что она собирается выбежать из комнаты. Я думаю, она собирается сбежать.

Вместо этого она целует меня.

Не успеваю я опомниться, как пальцы Сидни обхватывают мою футболку спереди, притягивая мои губы к своим, – знакомым и сладким.

Мы оба стонем от удивления и желания, когда жестко и быстро сталкиваемся. Сдаваясь и заявляя права. Я обхватываю ее лицо своими измазанными краской ладонями и притягиваю ее еще ближе, пробуя на вкус глубже. Сидни ахает, обвивая руками мою шею и утягивая нас назад. Я натыкаюсь на стул, опрокидывая его, пока наши языки сражаются друг с другом. Затем хватаюсь за стол, чтобы не упасть, но случайно опрокидываю поднос с красками на пол, окрашивая ее деревянный пол радужными узорами.

Я игнорирую устроенный беспорядок, поскольку зашел слишком далеко, и стягиваю ее футболку через голову, бросая в хаос у наших ног. Я тянусь, чтобы расстегнуть ее лифчик, наши рты все еще слиты воедино, в то время как Сидни пальцами расстегивает пуговицу на моих джинсах. Она тянет вниз молнию как раз в тот момент, когда ее лифчик падает, обнажая грудь. Я прерываю поцелуй, и мы соприкасаемся лбами. Мой взгляд устремляется на юг, чтобы посмотреть, как она стягивает мои брюки и боксеры.

Взгляд Сидни останавливается на моей эрекции. Ее глаза расширяются, распухшие губы приоткрываются при резком вдохе. Я отстраняюсь только для того, чтобы снять свою рубашку, прежде чем снова завладеть ее ртом.

Здесь нет места колебаниям. Мы просто действуем, мы сдаемся, мы берем.

Как только мой язык находит ее, Сидни подходит ко мне ближе и поскальзывается на мокрой краске. Я пытаюсь подхватить ее, но мне мешают спущенные на колени брюки, и мы оба падаем. Мои руки разворачивают ее в полете, так что она падает на меня сверху. Мы снова начинаем целоваться, улыбаясь, и я перекатываю нас, пока не нависаю над ней, наши конечности и кожа скользят по краске.

Скидывая свои трусы, я стягиваю с нее легинсы, пока мы оба не оказываемся голыми, незащищенными и уязвимыми. Я опускаюсь на колени между ее ног, глядя сверху вниз на эту девушку, измазанную краской, ее бедра и улыбку, распростертые передо мной.

Она, безусловно, величайшее произведение искусства.

Я склоняюсь над ней, перенося свой вес на руки по обе стороны от ее головы. Мы смотрим друг на друга, касаемся носами, теплое и тяжелое дыхание обдает наши лица. Я наклоняюсь, чтобы прижаться к ее сердцевине, ее влажный жар скользит по моему кончику и заставляет меня содрогнуться. Я продолжаю целовать ее, скользя внутрь и постанывая, когда наши языки танцуют вместе, наслаждаясь ощущением ее рук, обвивающих мою шею и прижимающих меня к себе.

Мои движения медленные, мой ритм соблазнительный и чувственный. Я наслаждаюсь ею, преклоняюсь перед ней. И когда я поднимаю голову, чтобы встретиться с ней взглядом, то понимаю, как мы сильно связаны друг с другом. Прижимаясь лбами и не сводя глаз, я горячо шепчу:

– Я люблю тебя, Сид. Я любил тебя раньше, я люблю тебя сейчас, и я буду любить тебя до конца своих дней.

Нет никаких вопросов, никаких сомнений.

Я люблю эту девушку.

Руки Сидни обхватывают мое лицо, из уголка ее глаза скатывается слеза. Ее зацелованные губы растягиваются в улыбке.

– Я ждала двадцать пять лет, чтобы услышать это от тебя.

Я провожу тыльной стороной пальцев по ее скуле.

– Тебе не придется больше ждать.

Наши губы соприкасаются, ее ноги обвиваются вокруг моей талии, мои пальцы путаются в ее волосах, когда мы двигаемся вместе в идеальном ритме. Мы занимаемся любовью прямо там, на полу ее кабинета, покрытые краской, потом и поцелуями. Наши сердца наконец-то успокоились, ведь все, что встретится нам на пути, будет происходить по-нашему. Мы встретим все испытания лицом к лицу вместе – как команда.

У Черного Лотоса наконец-то появилась королева.

* * *

– Я думаю, что у меня в шейке матки ультрамариново-синий цвет.

Мы стоим в душе, приводим себя в порядок и наблюдаем, как вода переливается всеми цветами радуги. Я усмехаюсь, втирая шампунь в ее волосы.

– Звучит неприятно.

– Оно того стоило, – вздыхает она.

То, что должно было стать быстрым ополаскиванием, оборачивается почти часом смеха, мыльных боев, объятий под струями душа, прослушивания сердцебиений друг друга. Я рассказываю ей о возвращении Афины и о том, что Гейб позволил мне пока оставить енота у себя – при условии, что она постоянно будет в своей переноске, когда нас нет.

И как раз в тот момент, когда я думаю, что мы готовы выйти, Сидни опускается на колени между моих ног и берет меня в рот… И я на сто процентов понимаю, почему это считается привлекательным.

Мое сексуальное восстановление, кажется, проходит удивительно быстро, когда я с ней.

Чистые, удовлетворенные и готовые вздремнуть, мы наконец выходим из ванны и вытираемся насухо. Сидни надевает свежую футболку и рождественские пижамные штаны, готовясь к вечернему празднику в кругу семьи. Как вдруг она вскакивает на ноги и выбегает из спальни.

– Мой подарок!

Я со смешком следую за ней, очарованный ее энтузиазмом, смутно припоминая, как в детстве просыпался рождественским утром и испытывал похожее ощущение. Я спускаюсь по лестнице, а Сидни уже тащит большую коробку к дивану, разрывая декоративную бумагу. Сидя рядом с ней, я нервно наблюдаю, как она прокалывает скотч своими длинными ногтями и отрывает клапаны.

– О, боже мой… – Когда она достает декоративную бумагу, то на мгновение замирает, не сводя взгляда с содержимого. – Это что?..

– Да, – тихо говорю я. – Я забрал их из полицейского участка недавно. Я даже не перечитал их все – немного трудно пережить все заново.

Сидни вытаскивает огромную стопку комиксов, которые я создал, пока был в плену. Только творчество помогало сохранить мне рассудок, было моим единственным настоящим лекарством от скуки. Этот воображаемый мир подарил мне дружеское общение и не дал сгнить под землей. Это действительно спасло мне жизнь.

– «Летопись Лотоса», – будучи очарованной и ошеломленной шепчет она, проводя кончиками пальцев по верхней странице. – Что бы ни означало это слово и почему оно имело такое значение… это дало тебе цель, Оливер. – Полные слез глаза Сидни впиваются в мои, когда она сжимает комиксы в руках. – Ты хочешь, чтобы они были у меня?

Я киваю.

– Ты фигурируешь в каждой из этих историй, Сид. Ты была частью меня там, внизу.

На ее глазах вновь проступают слезы, и мы проводим остаток дня, перелистывая страницы и теряясь в рассказах. Я с трудом могу вспомнить, как создавал некоторые из них, поскольку это было очень давно. Но просмотр их рядом с Сидни, держащей меня за руку, облегчает боль от воспоминаний о тех мучительных, одиноких годах, запертых в моей голове.

Сидни просматривает очень старый комикс, страницы которого потускнели и потрескались по краям, когда внезапно замирает. Я наблюдаю, как напрягается ее тело и перехватывает дыхание, поэтому озабоченно хмурю брови.

– Что такое?

– Это я? – удивляется она, в ее голосе слышится что-то похожее на… ужас.

Перегнувшись через ее плечо, я рассматриваю изображение, которое привело ее в замешательство. Сначала его трудно расшифровать, так как мои художественные способности еще не были отточены, но это явно изображение Безликого. Он был злодеем во всех моих рассказах – человеком с почерневшим, размытым пятном на месте лица.

На фотографии маленькая девочка со светлыми волосами.

Сидни крепче сжимает бумагу.

– На каждом рисунке у меня были косички. Почему у меня нет косичек?

– Я… – Мои глаза в замешательстве изучают изображение дальше. И когда мой взгляд опускается, я замечаю, что именно так расстроило Сидни.

У маленькой девочки шорты спущены до лодыжек.

А Безликий запускает руку в ее нижнее белье.

Боже мой… зачем я это нарисовал?

Сидни прикрывает рот ладонью, приглушая всхлип, и тошнотворное осознание одновременно захлестывает нас.

– Клем.

Глава 26

Сидни

После того, как меня дважды вырвало в мусорку на кухне, я накидываю пальто и надеваю ботинки. Затем целую Оливера на прощание и мчусь к родителям на рождественский ужин с покрасневшими глазами и пылающими от стыда щеками, все еще в своей праздничной пижаме. Мои рыдания почти заставляют меня несколько раз съезжать на обочину, когда отчаяние пытается задушить меня.

Отчаяние. Ужас. Вина.

Сбивающее с толку неверие.

Я даже не догадывалась. Я, черт возьми, даже не догадывалась.

Я ее сестра, и я подвела ее. Я не замечала никаких знаков. Клементина всегда была тихим, капризным ребенком, и мы беспощадно дразнили ее за это. Она была застенчивой, неуверенной в себе, отчужденной – Клем всегда была белой вороной в нашем маленьком кругу друзей.

Причина в этом? Как долго моей сестры домогались прямо у нас под носом?

Оливер стоял позади меня, неуверенный, как помочь, но его рука нежно гладила меня по спине. Горячие слезы потекли по моему лицу, голова закружилась, внутренности разрывались на части.

– Сидни… Мне жаль. Я не помню, чтобы рисовал это, – сказал мне Оливер после того, как меня вывернуло в мусорное ведро. И когда я подняла на него взгляд, то увидела, что его собственная вина отражается во мне. Чувство ответственности. Он цеплялся за эту правду, выплескивая единственным возможным для него способом.

А потом он забыл.

Все исчезло – защитный механизм, подавленные воспоминания в сочетании с многолетними психологическими травмами, ложью и посттравматическим стрессовым расстройством. У жертв с ПТСР встречается потеря памяти, к тому же Оливер стал свидетелем травмирующего события еще до похищения.

В этом есть смысл.

Рассеянная и сломленная, я сделала все возможное, чтобы избавить его от угрызений совести. Я обхватила его лицо ладонями и поцеловала в лоб, нежно прошептав:

– Мне жаль, что я должна идти, но выслушай меня, – взмолилась я. – Не возлагай на себя ответственность за это. Тот, кто несет ответственность, черт возьми, заплатит сполна, я обещаю.

Он уставился на меня сверху вниз, не говоря ни слова.

– Я люблю тебя, Оливер. Спасибо тебе за прекрасный подарок.

Его глаза заблестели, его собственные слова любви слетели с губ, когда я оставила его стоять на моей кухне, не подготовленная к душераздирающему разговору, который мне предстоял.

Когда я въезжаю на знакомую подъездную дорожку, то вижу машину Клементины. Она всегда рано приходит на семейные встречи, поскольку любит помогать нашей маме с ужином.

Однажды я случайно подожгла кухню, когда положила прихватку на горячую конфорку. Это был пасхальный бранч[45], и я пыталась помочь приготовить простой соус. Но этот соус обернулся визитом пожарных, ущербом на тысячи долларов и постоянным запретом пользоваться плитой родителей после того, как я в панике швырнула прихватку, и от нее загорелись занавески. Это воспоминание только усиливает мою тревогу.

Когда я врываюсь в парадную дверь в своих громоздких снегоступах и с опухшими глазами, Поппи сразу приветствует меня в своем очаровательном праздничном платье. Это вызывает мой нервный срыв еще до того, как я переступаю порог прихожей.

– Тетя Сид, что случилось? Тебе не нравится мое платье?

Поппи дважды поворачивается, и я рыдаю сильнее.

При моем драматическом появлении из-за угла кухни выходят мама и сестра с одинаковыми выражениями лиц и в фартуках с оленями.

Клементина смотрит на меня с беспокойством, и я понимаю, что это первый раз, когда мы видим друг друга лично после ее вспышки гнева в машине.

И теперь эта вспышка гнева приобретает чертовски много смысла.

– Мне так жаль, – выдавливаю я, почти задыхаясь, когда смотрю на свою сестру широко раскрытыми глазами. – Я не знала. Не знала…

Ее глаза вспыхивают, в них мелькает что-то мрачное.

– Давай поднимемся наверх.

– Что, черт возьми, происходит? – требует мама, откладывая в сторону кусок индейки и скрещивая руки на груди, ее обеспокоенный взгляд блуждает между нами. – Что случилось? Дело в Оливере?

Клем уже поднимается по лестнице.

– Сидни, объясни, – настаивает она. – Ты бледная как смерть.

– Я и чувствую себя мертвой. Мы скоро спустимся.

Поднимаясь по лестнице, как две бомбы замедленного действия, мы проскальзываем в спальню для гостей. И Клем закрывает дверь, на мгновение переводя дыхание, а затем медленно поворачивается ко мне лицом. Она заикается, все ее тело дрожит.

– Т-ты знаешь?

Мои чертовы слезы не перестанут литься, как маленькие непослушные кинжалы, прокладывая себе путь по моим щекам и оставляя шрамы.

– Почему ты мне не сказала? Как ты могла мне не сказать?

– Я не могла. Я… – Ее голова качается с неистовой силой, собственные слезы льются ручьем. – Я просто не могла.

– Кто это сделал? Кто, черт возьми, причинил боль моей сестре?

Ее горло сжимается от натужного сглатывания, голова все еще мотается из стороны в сторону.

– Это не имеет значения.

– Это имеет значение! – вскрикиваю я, вскидывая руки вверх. – Это, черт возьми, имеет значение, потому что я собираюсь выследить и кастрировать этого ублюдка.

– Прекрати, сестренка. Говори потише, – резко шепчет она, оглядываясь на дверь через плечо. – Это было очень давно, ясно? Это случилось, и это в прошлом. Забудь.

– Как ты можешь так говорить? Я никогда не забуду. Никогда.

– Ты должна. Пожалуйста.

– Назови мне чертово имя, Клементина.

– Я не могу! – Она подходит к гостевой кровати, садится на край и закрывает лицо руками. – Как ты узнала?

Я следую за ней, опускаясь на колени между ее ног.

– Оливер забрал свои комиксы, которые он рисовал в плену, – выдыхаю я. – Мы просматривали их вместе, и он нарисовал сцену, где безликий мужчина… прикасался к тебе.

Меня чуть не начинает тошнить, когда это слово вырывается из меня.

Клем слизывает слезы, собравшиеся на ее губах, а затем вскидывает голову, глядя на меня сверху вниз с шокированным выражением лица.

– Ч-что? Оливер… видел? Он видел нас вместе?

Кивок.

– О, боже мой… Я даже не подозревала. – Она плачет в ладони, шмыгая носом и хватая ртом воздух. – Я была напугана, Сид. Я была чертовски напугана. Мне было всего десять лет.

Наши рыдания смешиваются, когда я сжимаю пальцами ее колени.

– Пожалуйста, скажи мне, кто причинил тебе боль. Пожалуйста.

– Это не важно. Он больше не причинит мне вреда, – говорит она прерывающимся голосом.

– Кто? Черт возьми, Клем, кто?

Бурный кобальтово-голубой взгляд скользит по моему лицу, мечась взад-вперед, пока ее мысли путаются. Затем она выплевывает имя:

– Рэймонд Форд.

Осознание занимает минуту. Когда это происходит, мои глаза вылезают из орбит.

– Похититель Оливера?

Она отводит взгляд.

Рэймонд Брэдли Форд.

Брэдфорд.

– Что? – Это шепот, вопрос, отчаянное отрицание. Я приземляюсь на пятки, моя кожа горит, а живот сводит.

Оливер видел их. Вот почему он забрал его. Боже мой, вот почему… Когда мое внимание возвращается к сестре, я вижу, как она все еще пытается избегать моего взгляда, теребя нитку на покрывале кровати.

– Клем…

– Не говори маме и папе, – умоляет она. – Пожалуйста, Сид, никому не говори.

– Черт побери, почему? Нам нужно обратиться в полицию.

– Нет! Он умер, и моя тайна умерла вместе с ним. И я бы предпочла, чтобы все осталось так, как есть. Я смирилась с этим.

– Ты заслуживаешь справедливости.

– Справедливости нет.

– Клементина… черт! – Я поднимаюсь на ноги, дергая себя за волосы. Как я могла не знать, что происходит? Как я могла не заметить, что этот незнакомец шныряет поблизости, приставая к детям? Ничто не имеет смысла. Ничто. Когда мой взгляд падает на ее поверженную фигуру, скрючившуюся на кровати, у меня внутри все сжимается. – Ты должна была сказать мне, – мягко говорю я.

Клем резко усмехается.

– Тебе было семь лет, Сидни. Семь. Меньше всего я хотела впутывать тебя, – говорит она мне. – Потом Оливер исчез, и ты была опустошена. Я ни за что бы не стала взваливать на тебя еще одну ношу.

– А как насчет мамы и папы? Полиции? Кого-нибудь?

– Я была напугана, ясно? Господи, он угрожал мне. Он сказал, что причинит вред моей семье, если я кому-нибудь расскажу.

Мое горло горит от желчи, я сжимаю зубы.

– Я была, черт побери, просто маленьким ребенком, Сидни. Я не… Я даже не понимала, что происходит.

Надлом в ее голосе, тошнотворный надлом, снова заставляет мои эмоции вскипеть. Клем прикрывает рот дрожащей ладонью, и я нахожу в себе силы приподняться и обнять ее почти до хруста костей. Моя сестра соскальзывает с края кровати, и мы обе падаем на пол спальни, вцепившись друг в друга. Слезы текут ручьем, тела сотрясаются от горя, гнева и нереальности происходящего.

Мы прижимаемся друг к другу еще очень долго, а затем откидываемся на спинку кровати, опустошенные. Моя голова опускается ей на плечо, пока мы погружаемся в нашу собственную демоническую какофонию.

– Ты поссорилась с Оливером, – говорит Клем, нарушая наше мучительное молчание. – Ты обвинила в этом меня.

Я смотрю на нее, нахмурившись.

– Что?

Она, не мигая, смотрит прямо перед собой.

– Когда мама и папа будут допрашивать нас, скажи им, что ты поссорилась с Оливером. Мы поднялись наверх, чтобы разобраться.

Мои глаза горят и слезятся, когда я качаю головой, не понимая, почему она так хочет сохранить этот секрет, а не рассказать о нем родителям?

Клементина продолжает:

– Мы хорошо поужинаем. Посмотрим «Эта замечательная жизнь» около рождественской елки, пока Поппи засыпает у меня на коленях, мечтая о гребаных сахарных сливах. Мы будем смеяться, петь рождественские песни и объедаться ореховым пирогом до тех пор, пока у нас не заболят животы. – Она, наконец, бросает на меня взгляд, а затем поднимается на ватные ноги. – И мы никогда больше не будем говорить об этом.

* * *

На следующий день я все еще пребываю в растерянном недоумении, когда пробираюсь на кухню, чтобы сварить кофе. Сейчас рождественское утро, но с таким же успехом это мог быть Судный день.

Алексис приветствует меня дружелюбным мяуканьем, и маленький звенящий ошейник, который я надела ей на шею, – единственное, что приносит мне подобие радости.

Пока варится кофе, я просматриваю свой список контактов, чтобы написать Оливеру, и обнаруживаю, что от него пришло сообщение всего несколько минут назад.

Оливер: Доброе утро. Это я, Оливер.

Боже, я люблю этого мужчину.

Оливер: Я беспокоился о тебе и не мог уснуть. Я надеюсь, что мы сможем увидеться сегодня, потому что единственное, чего я желаю на это Рождество, – это держать тебя в своих объятиях.

Он дополняет сообщение набором смайликов с изображением рождественской елки и маленьких сердечек, а также размытой фотографией Афины в шляпе Санты. Моя моментальная и искренняя улыбка на мгновение смывает вчерашнее потрясение. Я вернулась домой только после двух часов ночи и вырубилась от усталости на диване в гостиной, забыв сообщить Оливеру, что добралась до дома без происшествий.

Почувствовав прилив сил, я быстро печатаю ответ, а затем отправляюсь наверх, чтобы принять душ и переодеться.

Я: Я хочу точно того же в этом году. Скоро приду. хохо, Сид.

Час спустя мы вместе, свернувшись калачиком на диване, смотрим «Рождество Гарфилда», предварительно утопив мои печали во французских тостах и мимозе. Гейб все еще спит, так что у меня есть время рассказать Оливеру о моем опустошающем разговоре с Клементиной.

Но когда он спрашивает меня, кем был нападавший, мой язык отказывается двигаться.

Я понятия не имею почему. Оливер имеет полное право знать, почему Брэдфорд похитил его, но, похоже, я не могу назвать его имя. Пока что нет. Сейчас Рождество, и эта бомба правды разорвет его в клочья.

Поэтому я лгу ему, и крошечная частичка меня увядает вместе с чувством вины:

– Она мне не рассказала.

Не могу сказать, что полностью сожалею о принятом решении, потому что это невероятное утро. Мы можем отодвинуть травмирующее испытание в сторону в обмен на временный покой и возможность насладиться друг другом.

Насладиться нашим первым совместным Рождеством более чем за двадцать два года.

Мы сидим на ковре в спальне Оливера и играем с Афиной, когда раздается стук в дверь.

– Йоу, – окликает Гейб. – Счастливого Рождества, засранцы. Санта пришел.

Обменявшись улыбками, мы присоединяемся к Гейбу в гостиной для скромного обмена подарками. Мы с Гейбом каждый год дарим друг другу одно и то же: алкоголь.

– Черт, Сид. Это убойно, – говорит он, разрывая оберточную бумагу и вытаскивая свой коньяк «Реми Мартин». Он смотрит на меня с пола, пока мы с Оливером устраиваемся поудобнее на диване. – Это были твои деньги на покупку продуктов? Ты теперь на продуктовые талоны[46] живешь?

Я швыряю в него подушкой.

– Не будь ослом. Возможно, я потратила все чаевые с выходных, но так уж вышло, что мой парень – отличный повар. Я больше никогда не буду голодать. – Подталкивая Оливера локтем, я украдкой улыбаюсь ему.

Его глаза расширяются от тревоги.

– Парень?

– Ага. Мы обмениваемся оргазмами и преданы друг другу.

Гейб давится.

– Подруга. Я так начну пить раньше положенного.

– Оргазмы, – повторяю я своим самым чувственным голосом, соблазнительно поигрывая бровями.

Подушка возвращается к моему лицу.

Оливер вмешивается, тянется за подарком, лежащим у его ног, и передает его Гейбу, который все еще театрально засовывает палец себе в горло, испытывая отвращение.

– Что ж, полагаю, сейчас самое подходящее время подарить тебе мой знак благодарности.

– О, черт возьми, чувак. У тебя есть для меня подарок?

– Это не дорогой алкоголь, но я был немного стеснен в средствах. Надеюсь, тебе понравятся.

Гейб с нетерпением открывает тщательно упакованный подарок и вытаскивает…

Журналы «Плейбой»?

Я, хрюкая, смеюсь, падая на колени Оливера, и наблюдаю за выражением замешательства на лице Гейба. Он разглядывает журналы, переворачивая их вверх ногами и пролистывая, просто чтобы убедиться, что он действительно получил на Рождество журналы с обнаженкой 2003 года выпуска.

Оливер обнимает меня за талию, ерзая и откашливаясь.

– Они были выпущены во время моего пребывания в плену. Их вернули вместе с моими комиксами, – объясняет он. – Я обнаружил на твоем компьютере несколько файлов, содержащих откровенные видеозаписи, поэтому пришел к выводу, что тебе может понравиться просматривать эти брошюры. Я помню, что материал был довольно возбуждающим.

– Оливер! – Я шлепаю его по бедру.

Гейб роняет журналы, как будто они самопроизвольно воспламенились.

– Господи, если там будут сомнительные пятна, клянусь богом, меня стошнит…

Это только заставляет меня смеяться еще сильнее.

Оливер выглядит искренне озадаченным.

– Уверяю тебя, они в хорошем состоянии. На тридцать третьей странице есть блондинка, которая…

Я снова шлепаю его.

– Оливер! Господи, я не хочу об этом слышать.

Гейб немедленно открывает тридцать третью страницу, его глаза выпучиваются.

– Что ж…

– Ладно, я прерываю твое сближение со стояком. Ты сможешь насладиться своим подарком позже, Гейб.

Он показывает большой палец в направлении Оливера, а затем опирается на ладони и тянется за моим подарком под елкой. По форме он напоминает бутылку алкоголя, и я с радостью обнаруживаю, что это действительно бутылка шампанского.

– Ты негодяй, это моя любимая марка! – Прижимая бутылку «Боллинджера» к груди, я сверкаю своими жемчужно-белыми зубами.

Подмигнув мне, Гейб бросает Оливеру последний подарок. Он подрывается, чтобы поймать его, и это так очаровательно, что у меня заходится сердце.

– Это очень любезно с твоей стороны, Гейб, – глубокомысленно произносит Оливер, с осторожностью открывая подарок. Когда он видит то, что внутри, его улыбка становится такой же широкой, как и у меня. – Фантастика. Спасибо.

– Что это? – удивляюсь я, морща нос.

– Я не уверен, но очень благодарен.

Похоже, это какая-то шлейка.

– Ошейник для собаки?

– Я люблю собак.

– Черт, это для Афины, – хихикает Гейб, собирая оберточную бумагу и сминая ее в огромный комок. – Я ни фига не смыслю в домашних енотах, но я подумал, что ты, возможно, захочешь взять ее на прогулку, когда потеплеет.

Я наблюдаю, как в глазах Оливера вспыхивают огоньки, – такие же яркие, как на елке. Они освещают его изнутри. Выражение его лица чем-то сродни волшебной причуде: немного задумчивое, может быть, даже ошеломленное. Ненадолго замолкнув, он смотрит на маленькую фиолетовую шлейку и проводит большими пальцами по нейлоновой ткани.

Мои пальцы мягко сжимают его колено, заставляя его вернуться к нам.

– Куда ты исчез?

Оливер набирает в грудь воздуха, кивает с дрожащей улыбкой в сторону Гейба, затем переключает свое внимание на меня.

– Никуда, – мягко отвечает он, его прикосновение скользит по тыльной стороне моих пальцев. – Совсем никуда. Я прямо здесь.

* * *

Мы решаем спонтанно устроить импровизированный рождественский пир. Оливер берет бразды правления в свои руки, а я подбадриваю его со стороны.

Я выпила слишком много шампанского и начинаю сочинять нелепые стишки чирлидерш, пока расхаживаю по кухне с двумя длинными стеблями сельдерея в качестве самодельных помпонов. Я шлепаю Оливера сельдереем по ягодицам, и он разражается смехом, помешивая соус на плите.

Вот почему я начинаю пожары.

Час спустя мы ужинаем втроем на полу в гостиной, под кайфом от смеха и выпивки, цитируем «Рождественские каникулы» и вспоминаем старые добрые времена, когда мы были детьми. Сочельник я всегда проводила с родственниками, а вот Рождество предназначалось для подарков от Санты и друг другу. После позднего завтрака я отправлялась в соседнюю комнату, чтобы вместе с Оливером рассмотреть наши новые игрушки. В то время Гейб был раздражающим дошкольником, но обычно он пробирался в спальню Оливера, и мы рисовали, смотрели новые фильмы, играли с Lite-Brite[47] или воображаемым кухонным гарнитуром.

Стук во входную дверь заставляет Гейба вскочить на ноги, кряхтя и потирая живот.

– Черт возьми, я слишком много съел. Мое уважение шеф-повару.

– Мне только в удовольствие, – отвечает Оливер, доедая последний кусочек лазаньи. Он мило улыбается в мою сторону, ставя свою тарелку.

Приятное опьянение от шампанского заставляет мое лицо расплыться в ленивой, глуповатой улыбке, когда я опускаю подбородок ему на плечо.

– Возможно, это лучшая ночь в моей жизни, – выпаливаю я. – Рождество с двумя моими лучшими друзьями, домашняя еда, сексуальный парень рядом со мной. – Я беру его под руку для пущего эффекта. – Единственное, что могло бы сделать эту ночь лучше, – это…

– Совокупление?

Оливер объявляет об этом как раз в тот момент, когда Трэвис Веллингтон поднимается по лестнице с Гейбом, и мои и без того пунцовые щеки краснеют еще сильнее. Прочищая горло и повышая голос на октаву выше естественного, я лепечу:

– Нет! Как ты смеешь намекать… какое греховное кощунство. Мы все чисты и непорочны, незамужни… ходим в церковь. – Кашель. – Здравствуйте, мистер Веллингтон.

Он на мгновение колеблется, оценивая меня взглядом. Конечно, он думает, что я сумасшедшая.

– Мисс Невилл. Я не ожидал увидеть тебя сегодня вечером.

Вмешивается Гейб:

– Извини, пап. Совершенно не ожидал, что ты зайдешь на десерт.

– Я делаю так каждый год.

Я встаю, слегка пошатываясь, и стряхиваю с бедер крошки от чесночного хлеба. Я такая чертовски шикарная.

– Рада снова видеть вас, сэр. Прошло много времени.

Он окидывает меня взглядом от пушистых носков-тапочек до украшенного огнями ободка в виде рождественской елки. Клянусь, в его темно-карих глазах светится неодобрение, ведь он стоит там в своем жилете от Burberry.

И когда Оливер встает рядом со мной, обнимая меня за талию, я уверена, что не ошиблась. Трэвис Веллингтон считает, что я недостаточно хороша для Оливера.

Вздор.

– Да, ну, я занятой человек, – говорит Трэвис отрывистым тоном. Он кивает в сторону Оливера. – Счастливого Рождества, сынок. Ты хорошо выглядишь.

– Спасибо. – Рука Оливера крепче сжимает мою талию, притягивая ближе. – У нас с Сидни отношения, так что мне придется с уважением отклонить твое предложение о проживании. Тем не менее я очень признателен.

Мои глаза вспыхивают, жар пробегает по шее.

Ой.

Гейб хлопает отца по спине и от души хохочет.

– Да, итак, пирог. Совсем свежий, прямо из пекарни Walmart.

Трэвис засовывает руки в передние карманы, когда Гейб ведет его на кухню, вздыхая так, как может вздохнуть снисходительный богатый человек. Я не знаю других богатых людей, поэтому могу только предполагать.

Я помню, что Трэвис был намного круче, когда я была ребенком. Повернувшись к Оливеру, я надуваю губы.

– Твой отчим ненавидит меня.

– Конечно, нет. Это невозможно. – Нахмурившись, он страстно и жадно сжимает мои бедра. – Ты восхитительна во всех отношениях.

Восхитительна.

За всю мою почти тридцатилетнюю жизнь это прилагательное ни разу не использовалось для описания меня.

Беспорядочная. Сложная. Саркастичная. Богохульная.

Эти слова мне знакомы, но «восхитительная»? Я растворяюсь в нем, мои губы касаются центра его груди, в то время как пальцы Оливера впиваются в мою талию. Его близость, его мужественный запах, его тепло, его восхищение, переходящее в меня… это опьяняет.

Я люблю его.

И я действительно хочу, чтобы он был голым.

Руки скользят вверх по его рубашке и опускаются на плечи, я наклоняюсь и шепчу:

– Я хочу, чтобы твои губы были на мне.

Оливер громко сглатывает, его глаза темнеют.

– Где конкретно? – спрашивает он с запинкой.

– Два слова… – Я сдерживаю хихиканье и пытаюсь говорить как самая популярная секс-бомба в мире. Бровь выгнута дугой, грудь выпячена, я дышу ему в шею: – Влажный. Маффин.

Небольшая пауза, а затем Оливер разражается смехом, его лоб прижимается к моему, а плечи трясутся.

– Ведьма.

– Очень влажная ведьма. Пошли. – Схватив его за руку, я тащу его к лестнице, крича на прощание Гейбу и Трэвису. – Счастливого Рождества! Мы отчаливаем.

Трэвис нерешительно машет рукой со своего насеста у кухонной стойки.

– Рад был снова увидеть тебя, Сидни.

– Черт, подождите. – Гейб подбегает к нам, зажимая в зубах кусочек жвачки. Он сжимает плечо Оливера, прежде чем притянуть меня к себе за нос Рудольфа[48] на моем уродливом рождественском свитере. – Спасибо за крутой подарок, Сид. Ты же знаешь, что я рад выпить с тобой в любое время.

– О, ты же знаешь, что я…

Что-то во мне замирает, и мои ноги приклеиваются к ковру, когда я наклоняюсь к Гейбу, чтобы обнять его на прощание. Внутри меня что-то хрустит, как будто ветка дерева ломается под моим ботинком.

А потом я замерзаю, промерзаю до костей.

Я в своей спальне, прижатая к матрасу твердым телом, колено зажато меж моих бедер, чтобы удержать меня на месте. Я борюсь, я размахиваю руками, я вырываюсь, я беспомощна.

Он нависает надо мной, мрачный и решительный.

«Тебе было просто необходимо все усложнить».

Нет, нет, нет.

Незнакомец рычит, плюется, одолевая меня с ужасающей легкостью.

Он дышит на меня.

Он дышит на меня, и его дыхание пахнет странно, как будто… эвкалипт.

Жевательная резинка Гейба.

Мои руки упираются ему в грудь и отталкивают его назад с пугающей силой. Он отшатывается к стене, а его лицо превращается в маску крайнего замешательства. Рука Оливера обвивается вокруг моего предплечья и оттаскивает меня в сторону. Все смотрят на меня. Гейб взбешен, обижен и тяжело дышит, гадая, что, черт возьми, только что произошло.

Нет, нет, нет.

– Ты, – бормочу я, мой голос ломается от предательства.

Гейб просто таращится на меня, качая головой.

– Какого черта, Сид?

– Сидни, что не так? Что случилось?

Оливер пытается привлечь мое внимание, но все, на чем я могу сосредоточиться, – это тот факт, что мой лучший друг напал на меня.

Всхлип вырывается наружу, когда мои колени слабеют. Оливер подхватывает меня, прежде чем я падаю, мое сердце разбивается на мелкие осколки. Я выкрикиваю:

– Это был ты.

Глава 27

Сидни

Гейб отрывается от стены, его глаза широко распахнуты и наполнены возмущением, абсолютным недоумением.

– Не потрудишься объяснить, что, черт возьми, происходит? – выпаливает он, разведя руки в стороны. Трэвис делает шаг вперед, бросая хмурый взгляд в мою сторону.

Оливер удерживает меня от падения, положив одну руку мне на плечо, а другой сжимая бедро, пока слезы льются рекой. Я ошеломленно смотрю на Гейба.

– Это был ты, – обвиняю я, каждое слово режет его сильнее предыдущего, пронзая острой, как бритва, яростью. – Т-ты был там той ночью.

Удар.

– Ты был там.

Глубже.

– Ты напал на меня.

Убийство.

У Гейба почти подкашиваются ноги, ноздри раздуваются, лицо краснеет, губы приоткрыты, когда вздох недоверия прорывается наружу и долетает до меня. В его глазах ужас, чистый ужас, как будто он даже не может осмыслить то, что я говорю.

– Ты что, шутишь? – Он произносит эти слова полушепотом, слишком задетый, чтобы произнести их громче.

Я все еще сгибаюсь и дрожу, моя спина прижата к груди Оливера, он сжимает меня крепче.

Выражение лица Гейба…

Этот взгляд будет преследовать меня вечно.

Боже, нет, это не может быть правдой. Его парализовало недоверие.

Оливер пытается быть миротворцем, бормоча успокаивающие слова мне на ухо:

– Возможно, нам следует обсудить это. Должно быть, произошло какое-то недоразумение.

– Недоразумение? – язвительно повторяет Гейб, раны на наших ногах все еще кровоточат. Трэвис кладет ладонь на плечо сына, показывая, на чьей он стороне. – Моя лучшая подруга только что назвала меня гребаным монстром в моем собственном доме, на глазах у моей семьи, на Рождество.

Тот же нож, который я использовала против него, вонзается в мой собственный живот. Отводя глаза, я хриплю:

– Где ты был, Гейб? – Я не могу смотреть на него, я не могу смотреть на него, я не могу смотреть на него. – Оливер услышал мой крик. Где ты был?

Слизывая слезы со своих губ, я, наконец, бросаю на него взгляд.

Взгляд Гейба выражает крайнюю оскорбленность.

– Я не могу поверить, что мне нужно оправдываться сейчас, – шипит он, мотая головой из стороны в сторону. – Но я слушал музыку в наушниках, как я делаю это каждую гребаную ночь. И ты это знаешь.

Я вздрагиваю в ответ.

– И откуда ты это знаешь, Сид? – продолжает он, очень медленно продвигаясь вперед, прижав сжатые кулаки к телу. – Может быть, потому что мы были лучшими друзьями в течение двух чертовых десятилетий? И ты знала, что я слушаю музыку каждый вечер. Знаешь, что я люблю кофе. И ты знаешь мое любимое пиво, мою первую машину, мой размер обуви, мой нелепый страх перед обезьянами, и что я презираю соус ранч почти так же сильно, как музыку кантри.

Желчь, застрявшая у меня в горле, почти душит меня, и я вцепляюсь ногтями в волосы, опуская подбородок. Стыд разрывает меня пополам. Что я наделала?

О чем, черт возьми, я только думала?

– И мне хотелось бы думать, что кто-то, кто не знает меня даже на йоту лучше, чем ты, знал бы со стопроцентной гребаной уверенностью, что я бы никогда не ворвался в дом моей лучшей подруги, не запугал ее и не напал на нее.

Он прав. Он совершенно прав.

О боже, он абсолютно прав.

Из моего горла вырывается душераздирающий, виноватый всхлип, и я прикрываю рот рукой, чтобы сдержать остальные. Мой взгляд перемещается с Гейба на Трэвиса, на лицах обоих отражается разочарование, прежде чем я оборачиваюсь к Оливеру. Он молчаливо и обеспокоенно наблюдает за мной, пытаясь собрать воедино то, чего я сама не понимаю.

Я поворачиваюсь обратно к Гейбу.

– Мне так чертовски жаль, – хнычу я. Жалкое извинение за роковую ошибку. – Жвачка… твоя жевательная резинка, я… я думала… О, боже мой. – Прерывисто дыша, я на нетвердых ногах иду вперед, тянусь к нему. Гейб с отвращением отшатывается в сторону. – Гейб, пожалуйста, пойми. Твоя жвачка пахнет точно так же, как у человека, который напал на меня… эвкалиптом. Этот аромат врезался в мою память с той ночи, и он просто… спровоцировал меня.

Взгляд Гейба скользит по моему лицу, его лоб напряжен от гнева, губы сжаты в тонкую линию. Он не отвечает.

– Я просто отреагировала. Я не задумывалась, я просто…

Мне нечего сказать. Ущерб нанесен.

Все это нацарапано на его лице, выжжено в его пылающих нефритовых глазах – глазах, которые всегда искрились юмором и добродушием по отношению ко мне… до этого момента.

Да, ущерб нанесен, и я буду разбирать завалы, отчаянно пытаясь ухватиться за потускневший кусочек того, что у нас было, до конца своей жизни.

– Жвачка была в кухонном ящике, – наконец говорит Гейб, теперь его тон убийственно спокоен. – Я думал, она принадлежит Оливеру, но, вероятно, она осталось с одной из моих вечеринок. А теперь убирайся из моего дома, Сидни. Я, черт побери, не могу на тебя смотреть.

Я сглатываю.

– Пожалуйста.

– Убирайся к чертям собачьим!

Трэвис делает шаг вперед, указывая пальцем на входную дверь, как будто я провинившийся ребенок.

– Ты слышала моего сына. Тебе нужно идти.

Вздрогнув, я отступаю на шаг назад, натыкаясь на Оливера. Я едва могу разглядеть выражение его лица сквозь пелену слез, но его руки скрещены на груди, тело напряжено. Вероятно, он чувствует себя таким же преданным, как и его брат, и гадает, не отвернусь ли я от него в следующий раз.

– Прости, – говорю я тихим, подавленным писком. Затем я пробегаю мимо него вниз по лестнице, даже не потрудившись захватить свои ботинки или пальто.

Мне просто нужно выбраться, мне нужен воздух, мне нужно исчезнуть.

Я бреду по снегу в носках-тапочках. Жгучий комок стыда внутри меня отгоняет ледяной ветер, который пытается сбить с ног. Оливер подбегает ко мне, как только я подхожу к своему крыльцу, и бросает мои ботинки и пальто рядом с нами.

– Сидни…

Когда я падаю на Оливера, он заключает меня в объятия. Тут же из меня вырывается болезненный вой, и я разбиваюсь вдребезги, постепенно слабея. Осознание моего преступления целиком вонзается в меня мощными зубами, поэтому я начинаю крепко прижиматься к Оливеру и рыдать в его рубашку.

Прильнув ко мне щекой, он обнимает меня и целует волосы, пока я разламываюсь на части.

Он ничего не говорит, и я за это благодарна. Он просто позволяет мне плакать. И этот плач был невероятно уродливым и очищающим от иных уродств.

Руки Оливера гладят меня по волосам, его тихий шепот – успокаивающий саундтрек к моему горю, а луна и звезды – наши единственные свидетели. Я тихо бормочу:

– Спасибо.

Спасибо тебе за то, что вернулся за мной.

Спасибо за то, что простил меня.

Спасибо, что любишь меня, мои уродливые стороны и все остальное.

* * *

Мы лежим, свернувшись калачиком, на моем диване. Настроение мрачное и тихое. Алексис удовлетворенно мурлычет на коленях у Оливера, не обращая внимания на охвативший нас хаос. Я измучена, повержена, и у меня не осталось слез, чтобы плакать. Есть только свист ветра за моим окном, опухшие глаза и сердцебиение Оливера под моим ухом. Его рука не отпускает меня с тех пор, как мы больше часа назад, спотыкаясь, вошли в теплый дом. Его жест и внимание были подтверждением того, что он со мной и не отпустит меня. Его пальцы скользят по моему предплечью, его теплое дыхание касается моих волос.

Прижимаясь ближе, я тянусь внутрь себя, чтобы обрести голос и, наконец, нарушить наше молчание.

– В том, что я тогда сказала, не было ни логики, ни разума, ни ясной мысли, – бормочу я сквозь пересохшее горло. – Я словно была одержима. Я будто вновь переживала этот кошмар и просто выплевывала неосторожные слова, когда мое тело отреагировало на спусковой крючок.

– Сидни, не ищи смысл в травме, которую получила. – Оливер понимающе сжимает мою талию. – Травма подобна яду. Она просачивается, когда ты меньше всего этого ожидаешь, и остается надолго даже после того, как осядет внутри тебя, тем самым нанося еще больше урона и разрушений. Это порочный круг.

– Как ты так хорошо справляешься? – интересуюсь я.

– Я справляюсь ничуть не лучше тебя, Сид… просто по-другому, я полагаю. Я провел двадцать два года, сражаясь в одиночку. К этому я привык. Так я устроен. Ты же выражаешь свои эмоции.

Я киваю ему в знак понимания, мои глаза закрываются с прерывистым вдохом.

– Я хотел бы сказать тебе, что у твоей боли есть срок годности, но я никогда не буду тебе лгать, – нежно говорит мне Оливер. Он целует меня в висок. – Всегда будут моменты, которые застигнут тебя врасплох и из-за которых у тебя перехватит дыхание. Фейерверк, например. С точки зрения логики я знал, что мне ничего не угрожает, точно так же, как ты знала, что Гейб никогда не причинил бы тебе вреда.

Я шмыгаю носом.

– Он никогда меня не простит.

– Я поговорю с ним. Это займет время, но если я что-то и знаю, это то, что надежда никогда не исчезает.

– Он ненавидит меня.

– Нет, Сидни, он любит тебя. Вот почему ему больно.

Я вынуждена прикусить нижнюю губу, чтобы она не дрожала, а затем снова и снова начинаю прокручивать в голове выражение лица Гейба. Все, чего я хочу, – это отключиться и забыть о своей разрушительной ошибке.

– Думаю, мне следует немного поспать. Я эмоционально опустошена.

– Я тоже устал, – со вздохом соглашается Оливер и начинает вставать с дивана, из-за чего мне приходится слезть с него. – Я собираюсь принять душ. Мне придется сбегать домой и позаботиться об Афине, но потом я присоединюсь к тебе в постели.

Улыбка расплывается при мысли о том, чтобы провести с ним ночь.

– Хорошо.

Оливер наклоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на моих губах. Он не спешит, благодаря чему я чувствую исходящие от него восхищение и его безусловную любовь ко мне. Он убирает тонкую прядь волос с моего лба, его губы скользят вверх, а руки обхватывают мое лицо.

– Ты пройдешь через это, Сид, – шепчет он в мои волосы. Уверенность пронизывает его слова. – Ты можешь пережить все, что угодно. Ты – королева Лотоса.

Отстранившись, он вместе со мной улыбается. Его глаза показывают мне, сколько всего он вкладывает в эти слова. Я преисполнена надеждой.

Мы гуськом поднимаемся по лестнице. Оливер направляется в ванную, а я зажигаю несколько свечей в своей спальне для создания атмосферы, после чего падаю на кровать и зарываюсь под простыни. Я несколько минут смотрю в потолок, когда включается душ – успокаивающий фон для моего беспокойного разума. Слезы и ностальгия смешиваются во мне, и я переворачиваюсь на другой бок, открываю ящик прикроватной тумбочки и достаю фотографии от Лорны.

Я сосредотачиваюсь на снимках Гейба, провожу пальцем по его счастливой, глуповатой ухмылке – всегда шутник, всегда душа вечеринки, даже когда был маленьким ребенком. А еще есть бедняжка Клем, у которой совсем нет улыбки, ее свет погас от рук злого человека.

Это все равно не имеет никакого смысла. Как я раньше не замечала, что Брэдфорд разгуливал поблизости, не говоря уже о нападении на мою сестру? И как полиция не обнаружила ни единой улики, которая связывала бы его с нашими семьями?

Боже, мне нужно сказать Оливеру. Мне нужно сказать ему сегодня. День уже безвозвратно испорчен… хуже не станет.

Пока я просматриваю фотографии, на глаза снова наворачиваются слезы, и что-то тревожное привлекает мое внимание. Я вижу Клементину на групповом фото в тот день, когда мы играли в захват флага во дворе перед домом. Я изучаю ее напряженную позу, угрюмое выражение лица… мужчину, стоящего позади нее и обнимающего ее за костлявое бедро.

Я пролистываю еще несколько фотографий.

Мы с Оливером пускаем мыльные пузыри. На заднем плане Клем сидит у него на коленях.

Шурх, шурх, шурх.

Он держит ее за руку.

Он сидит рядом с ней.

Он стоит рядом с ней.

«Ты в моей команде, Клементина».

Она надувает губы, поглядывая в мою сторону.

«Почему я не могу быть в твоей команде, Сид?»

«Потому что Оливер и Сидни всегда в одной команде. Ты же знаешь», – говорит он ей.

«Потому что он нравится мне больше, чем ты!» – кричу я в ответ, ничего не замечая.

Ох, дерьмо.

Рвота подступает к моему горлу, и я скатываюсь с кровати, выплескивая ее в мусорное ведро у кровати.

– Оливер! – кричу я, ползая на коленях, чтобы дрожащими пальцами собрать разбросанные фотографии. Он не слышит меня из-за шума работающего душа, поэтому я поднимаюсь, спотыкаясь, и выбегаю из спальни. – О, боже… – рыдаю я, подходя к двери ванной. Мой кулак поднимается, готовый начать колотить, я кричу: – Это Трэ…

Твердая ладонь зажимает мой рот в тошнотворно знакомой хватке, а затем притягивает к чьей-то груди, уводя из ванной. Когда он тащит меня назад, в комнату, мои глаза расширяются от ужаса, и я выставляю ногу, едва задевая дверь пальцами. Я кричу как резаная в его ладонь, но звуки почти не слышны, поэтому я начинаю царапать его руку и упираться пятками в ковер. Сердце колотится, кровь бурлит, мысли рассеяны. Он разворачивает меня, когда мы добираемся до спальни, – его большая рука все еще крепко прижата к моему рту.

Наши взгляды встречаются, и мне еще никогда не было так страшно.

– Ты всегда была темпераментной, Сид, – усмехается он. Его слюна пачкает мое лицо, когда мои тщетные рыдания встречаются с его закрытой ладонью.

Трэвис захлопывает дверь ногой, и прежде чем я понимаю, что ударило меня, все погружается во тьму.

Глава 28

Брэдфорд

2 июля 1998 года

Стук во входную дверь прерывает мой марафон «Царя горы», и я разражаюсь проклятиями, когда ставлю пятую бутылку пива рядом с собой, содержимое выплескивается из горлышка.

– Черт возьми, я иду, – бормочу я, полупьяный, но в основном раздраженный вторжением.

Подойдя ко входу своего уединенного фермерского дома, я с хмурым видом распахиваю дверь.

– Рэй Форд?

Мои глаза сужаются, когда я смотрю на хорошо одетого незнакомца, стоящего в нескольких футах от крыльца. Недовольный, я прислоняюсь плечом к раме и пристально смотрю на него сверху вниз.

– Кто спрашивает?

– Кто я такой, не имеет большого значения.

– Это важно для меня, потому что у меня куча дел, а ты мешаешь.

Мультфильм гремит у меня за спиной, выдавая мои планы на вечер.

– Да, хорошо, я постараюсь сделать так, чтобы это стоило твоего времени. Могу я войти?

Мужчина стоит передо мной в своих дорогих брюках и футболке с V-образным вырезом. Он выглядит как чертов ребенок – самое большее, лет двадцати с небольшим. Его светлые волосы зачесаны назад при помощи геля для укладки, а тонкую шею украшает золотая цепочка. Этот засранец кричит о деньгах, и от него пахнет, как от рекламы одеколона из каталога JCPenney.

– Давай быстрее.

Когда я впускаю его внутрь, его темные глаза обшаривают скромную гостиную, обращая внимание на беспорядок из грязной посуды, груды почты и хлама.

– Милое местечко.

– Завали. Что тебе нужно?

На его губах появляется ухмылка.

– Мне нужна услуга.

– Я не делаю одолжений.

– Я слышал, ты оказываешь некоторые услуги, – говорит мужчина, изучая свои тщательно ухоженные ногти. – Я узнал твое имя от одного парня.

У меня сводит челюсть, я скрещиваю руки на груди.

– Какого парня?

– Эрл Хаббард.

Что ж, у этого ублюдка определенно есть связи. Мое лицо остается безразличным.

– Чертов Эрл. Я не разговаривал с этим уродом со времен колледжа.

– Он все еще говорит о тебе.

Проклятье. Черт возьми. Я массирую ладонью затылок, отворачиваясь от придурка передо мной, пытаясь заранее отговорить себя от того, для чего он хочет меня нанять.

– Я больше не занимаюсь этим дерьмом, – бормочу я, глядя на стопку счетов, сваленных на моем обеденном столе.

– У каждого есть своя цена.

Я резко разворачиваюсь и подхожу к нему, тыча пальцем в его самоуверенное лицо.

– Я заплатил за это цену и продолжаю платить. Убирайся к черту из моего дома, парень.

Он напряжен, неподвижен, прямой, как шомпол[49]. Ублюдок не дрогнул, как и его улыбка.

– У меня проблема, и мне сказали, что ты тот человек, который может ее решить.

– Я больше не тот человек.

– Ах да, – протягивает он и наклоняет голову влево – почти снисходительно. – Я слышал об ужасном вторжении в твой дом, которое дорого тебе обошлось. Мои глубочайшие соболезнования.

Он оказывается прижат к стене прежде, чем успевает перевести дух. Мои пальцы сжимают его нелепую дизайнерскую рубашку.

– Не смей говорить ни слова о моей семье, или я оставлю дыру в твоем хорошеньком мальчишеском личике, ты понял? – Я киплю, шипя сквозь зубы. – Убирайся к черту.

До меня доносится смех. Мужчину, похоже, не смутила моя угроза.

– Мне нравится эта твоя сторона. Это именно то, что я ищу.

Возмущение сжигает меня, но я отступаю назад, резко отпуская его футболку из полиэстера и наблюдая за тем, как он спотыкается. Вздох срывается с моих губ, одна моя рука ложится на мое бедро, а другая проводит по подбородку. Я раздумываю об условиях своей жизни – плесень, протечки воды, слои грязи, покрывающие каждую комнату в этом забытом богом доме.

Доме.

С того самого дня, как их у меня украли, это больше не мой дом. Одна неверная сделка, и мою жизнь отнял ствол револьвера сорок пятого калибра какого-то анонимного урода.

Моя жена. Мой сын. Даже мой чертов попугай.

Я сказал себе, что с меня хватит – черт возьми, с меня более чем хватит. Я был на расстоянии одного глотка «Джима Бима» от того, чтобы засунуть свой собственный пистолет в горло. Иногда я жалею, что был таким чертовым трусом.

Качая головой, я подаю ему знак направляться к выходу.

– Я не буду этого делать. Возьми свое предложение и засунь в свою претенциозную задницу.

Он кривит губы в ухмылке, молча оценивая меня сверху донизу.

– Ты думаешь, я молод и глуп.

– Да, помимо всего прочего. По большей части, я думаю, ты направился по ложному следу.

– Мне нравится этот след.

– Этот след нельзя купить.

До меня доносится долгий вздох.

– Сколько ты получил за свое последнее дело?

– Ты имеешь в виду, сколько я потерял? – огрызаюсь я в ответ. – Пошел ты. Убирайся.

– Десять, двадцать, тридцать?

Моя челюсть сжимается.

– Двадцать пять.

– Это большие деньги, – кивает он, расхаживая по моему грязному полу в своих блестящих ботинках. Он засовывает руки в карманы и несколько секунд молчит, обдумывая следующий шаг. – Я слышал, твоя жена была основным кормильцем семьи. Уверен, что ее смерть легла на тебя тяжелым финансовым бременем.

– Я справляюсь, – выдавливаю я, не впечатленный.

– Их похороны, вероятно, отбросили тебя назад, да?

Я собираюсь броситься на него, но он отступает, поднимая руки ладонями вперед.

– Воу, эй, я просто пытаюсь разобраться с этим вместе с тобой. Похоже, настали трудные времена. Я хочу помочь.

– Ты хочешь помочь самому себе.

Легкомысленное пожатие плечами.

– Я большой поклонник взаимовыгодных соглашений. Во мне говорит бизнесмен.

– Ты не можешь быть таким уж великим бизнесменом, если стоишь сейчас передо мной.

Его губы подергиваются, когда он почесывает слегка заросшую щетиной щеку.

– У меня есть свои недостатки. Кое-кто увидел то, чего не должен был видеть.

– И теперь ты просишь меня решить твою проблему.

– Я заплачу тебе за то, чтобы ты решил мою проблему.

Медленно выдыхая, я опускаю подбородок на грудь и сжимаю переносицу, мое сердцебиение ускоряется в предвкушении дела. Раньше я жил ради этого дерьма – охоты, выброса адреналина, денег. Я жил ради этого, пока это не похоронило мою семью.

Но, черт возьми, что мне теперь терять? Их больше нет. Я на мели, мне смертельно скучно, и на самом деле мне насрать, если меня бросят в тюрьму или убьют. От перспективы того и другого у меня по спине пробегают мурашки.

Быстро покачав головой в знак согласия, я поворачиваюсь лицом к незнакомцу, который приветствует меня самодовольной ухмылкой и глазами, поблескивающими тайнами.

– Назови мне цену.

– Пятьдесят, – отвечает он с величайшей беспечностью.

Господи боже.

Мне не нужно взвешивать все «за» и «против» – он знает, что я в деле.

– Подробности.

– Понимаете, вот тут-то все и становится немного противоречивым, – заявляет он, пока продолжает расхаживать по комнате. Попутно он вытаскивает сигару из заднего кармана и предлагает мне. Получив мое согласие, он прикуривает нам обоим и бормочет сквозь трубочный табак: – Мой пасынок.

О, черт возьми, нет.

– Ребенок? Ни в коем случае. Я вне игры.

– У меня есть план.

– Пошел ты, к черту твой план, к черту твою вкрадчивую гребаную рожу. Уходи.

– Сто.

Цифра срывает возражение с моих губ, и я колеблюсь. Я, черт побери, сомневаюсь, стоит ли брать маленького ребенка. Мои дела всегда были чистыми и без чувства вины – наркоторговцы, сомнительные корпоративные засранцы, лживые отморозки. Я умею отделять бизнес от морали, свою работу от своей совести.

Но это монстр другого уровня.

Однако это число.

Черт, черт, черт.

Это изменило бы мою жизнь.

Я смог бы начать все сначала, выбраться к черту из этой дыры, встретить кого-нибудь, создать новую семью.

Один ребенок.

Один. Ребенок.

Черт возьми, я отправляюсь прямиком в ад. Мой голос срывается, глаза устремлены в пол, я хриплю сквозь облако густого дыма:

– Подробности.

* * *

4 июля 1998 года

Фейерверк начинает раскрашивать небо, когда я прибываю в назначенное место. Это местная игровая площадка, на которой находятся несколько детей и родителей, наблюдающих за зрелищем у подножия высокого холма.

Устроившись на водительском сиденье своего «Доджа Интрепида», я смотрю на фотографию, зажатую между пальцами, и на лбу у меня выступает пот. Я чертовски нервничаю, и это очень раздражает. Я никогда не нервничаю, когда собираюсь выполнять работу.

Но это совсем другое дело.

Это та работа, которая изменит все. Пути назад нет.

Я изучаю поляроид в своей дрожащей руке, ногти у меня грязные из-за сегодняшней работы в поле. Я решил, что именно там избавлюсь от тела. Мой дом находится в уединении, а яма, которую я вырыл, – почти в пятистах ярдах от посевного поля. У меня нет никакой связи с этим ребенком, поэтому я уверен, что он будет числиться пропавшим без вести довольно долгое время.

Оливер Линч. Он милый маленький парнишка – напоминает мне моего мальчика Томми. У него такие же лохматые каштановые волосы и челка, которая почти закрывает улыбающиеся глаза. Его переносица украшена россыпью веснушек, а щеки двумя ямочками. На фотографии еще есть счастливая девочка с косичками. Все они лижут свое мороженое, сидя на качелях.

Томми любил фиолетовое фруктовое мороженое.

У меня вырывается прерывистый вздох, и я засовываю фотографию в карман рубашки. У меня есть четкое изображение мальчика, а также описание того, во что он будет одет сегодня вечером: красно-белая клетчатая рубашка на пуговицах, джинсовый комбинезон и кроссовки с подсветкой и изображением черепашек-ниндзя. Мне сказали, что он, скорее всего, будет рядом с девочкой с фотографии. И когда я заглядываю сквозь медленно танцующие листья гигантского платана, то вижу Оливера, лежащего рядом с маленькой светловолосой девочкой на вершине поросшего травой холма. Рядом с ними расположен рюкзак. Оба ребенка уставились на фейерверки.

Я нахожусь на приличном расстоянии, но все равно делаю вывод, что они выглядят одинокими.

Резкий треск заставляет меня подпрыгнуть на своем месте, и я мысленно шлепаю себя за то, что веду себя как слабак. Я выполнял десятки заданий, а это ребенок. Дети доверчивы. Дети не затевают драк.

Это будет проще простого.

Я припарковываюсь в тупиковом переулке, который выходит к озеру, а затем, взяв себя в руки, выпрыгиваю из машины и закрываю дверцу, оценивая обстановку. Холм нависает над моей головой, а два тихих голоса едва пробиваются сквозь шум фейерверка. Листья и камни хрустят под моими ботинками, когда я пытаюсь разглядеть их сквозь деревья.

– …до человека, который исполняет наши желания. Он живет на небе.

Это все, что я могу разобрать, прежде чем раздается еще один взрыв, окутывающий верхушки деревьев фиолетовым сиянием. Маленькая девочка начинает рыться в своем рюкзаке и вытаскивать принадлежности для рисования. Но ее прерывает Веллингтон, возникнувший откуда-то слева. Его голос пронзителен на фоне фейерверков:

– Сидни, твои родители хотят, чтобы ты немедленно вернулась домой! – кричит он им. Что происходит дальше, я не вижу, ибо ветки деревьев, колышущиеся от ветра, загораживают мне обзор.

Я иду по обочине гравийной дороги, медленно приближаясь к концу линии деревьев.

– Секундочку, почти закончила! – отвечает приятный голос. – Ладно, иду. Пока, Оливер!

Мои глаза замечают, как она бежит вниз по склону, перекинув свой радужный рюкзак через плечо, и машет рукой, чуть не спотыкаясь. Ее косички подпрыгивают при каждом неуклюжем шаге.

Затем я слышу, как он кричит в ответ:

– Пока, Сид. Увидимся завтра.

Чувство вины пронзает меня изнутри, и я чувствую тошноту.

Черт возьми, это будет ужасно.

Веллингтон окликает Оливера, как только девочка исчезает из виду.

– Оливер, пора идти. Я отведу тебя домой.

– Да, да, я иду, – говорит он.

Я наблюдаю, как он съезжает с холма на попе, заставляя Веллингтона терять терпение:

– Сейчас же, Оливер.

Оливер встает и пробегает оставшуюся часть пути.

– А теперь мы можем взять мороженое?

– Нет. Пошли, от тебя одни проблемы.

Проблемы. А это намек для меня.

Внутри все сжимается от беспокойства, тревога сильнее, чем когда-либо. Я отхожу назад, в кусты, а затем начинаю выглядывать из-за толстого ствола дерева. Веллингтон и мальчик неторопливо подходят ко мне, и как только они оказываются в нескольких футах от меня, Веллингтон тихо ругается:

– Черт, я забыл свой бумажник на игровой площадке. Подожди здесь, Оливер, – приказывает он. Темные глаза на секунду встречаются с моими сквозь черноту ночи – смертный приговор. – Я сейчас вернусь.

– Да, хорошо.

Оливер пинает камень и вздыхает, оглядывая темную боковую улочку. Проходят мгновения, подстраиваясь под мое бешено колотящееся гребаное сердце, когда Оливер начинает напевать мелодию «Puff the Magic Dragon». То же самое сердце, холодное и мертвое, сжимается при воспоминании о том, как мы с Томми вместе читали книгу у камина, пока песня звучала из нашего кассетного проигрывателя.

Эта песня всегда доводила меня до слез, и я с ужасом ждал того дня, когда Томми вырастет и променяет свой конструктор «Лего» на игры «Нинтендо» и экшен-фигурки на катание на скейтборде со своими приятелями.

Теперь же… Я бы все отдал, чтобы посмотреть, как он растет.

Я обильно потею, влажный июльский воздух, спертый и густой, сдавливает мои легкие, как петля. Я вытираю лоб тыльной стороной перепачканной в грязи ладони, подавляя нерешительность и приступая к действию.

Подбородок Оливера вздергивается, когда хрустит ветка, его бесцельное мычание уносится с очередным порывом горячего воздуха.

– Привет?

Я действую быстро, ловлю испуганный взгляд его бордовых глаз, прежде чем набрасываюсь на него, одной рукой обхватывая его за талию, а другой заглушая его вопль своей ладонью.

– Ш-ш-ш, все в порядке. Будь тихим и перестань дергаться. – Пока я тащу мальчика до машины, его ноги скользят по камням и грязи. В итоге, запихнув нас обоих на заднее сиденье, я захлопываю дверцу. Затем защелкиваю защищающие от детей замки и достаю с пола свою сумку с веревкой. – Я сделаю это быстро, малыш. С тобой все будет хорошо.

– Кто вы такой? Где мой отчим?

– Он хотел, чтобы я отвез тебя в кое-какое совершенно особенное место. Но тебе нужно быть хорошим мальчиком, договорились?

За пыльными окнами вспыхнул еще один фейерверк, осветив выражение ужаса в глазах маленького мальчика.

– Мне… Мне страшно, мистер. Я не думаю, что хочу идти.

– Ты должен. Это действительно приятный сюрприз. – Зажав в зубах перочинный нож, я пытаюсь связать руки парнишки за спиной, веревка туго и неумолимо врезается в его нежную кожу. Капли пота стекают вниз, оседая на его пальцах. – Ты не должен издавать ни звука, или мне придется заткнуть тебе рот кляпом, – твердо говорю я ему. – Просто сиди сложа руки и наблюдай за фейерверком, пока мы не приедем, хорошо?

Он соглашается робким кивком. После этого я забираюсь на водительское сиденье и шарю по карманам в поисках ключей, готовясь к дороге на ферму, которая расположена в пятидесяти километрах отсюда.

Это долгая, болезненная поездка.

Парень ведет себя тихо, как ему и было сказано, и я ненавижу это.

Почему он не мог ослушаться? Почему он не мог быть маленьким засранцем и попытаться выцарапать мне чертовы глаза? Тогда это было бы намного проще.

– Все в порядке, малыш. Все будет хорошо, – бормочу я, больше для себя, в то время как мои пальцы сжимают руль мертвой хваткой. Я кручу колесико громкости на радио, отчаянно желая отвлечься, и в итоге радуюсь, когда раздается свежая мелодия шестидесятых.

Поднимая взгляд к зеркалу заднего вида, я наблюдаю, как Оливер смотрит в окно большими, растерянными глазами, полными слез. Он молчит, но дрожит, и я начинаю во всем сомневаться.

Но как я могу теперь повернуть назад? Я уже вляпался в это. Мне заплатили половину денег, парень видел мое лицо, и угроза Веллингтона не выходит у меня из головы…

«Эрл сказал мне, что ты чистюля и тихоня, так что я не сомневаюсь, что все пройдет хорошо. Но просто чтобы внести ясность – если мой пасынок сбежит, уверяю, последствия будут плачевными для тебя. Я не чистоплотен и не спокоен, – сказал Веллингтон перед тем, как покинуть мой дом два дня назад. Он остановился в дверях, прищурив глаза и уродливо ухмыляясь. – И мальчик все равно умрет, так что не стройте из себя героя, понятно?»

Я кивнул, медленно и уверенно.

«Тебе не нужно беспокоиться об этом».

«Хорошо. – Он фыркнул. – Больше всего на свете я ненавижу незавершенные дела».

Некоторое время спустя мы въезжаем на мою длинную извилистую подъездную дорожку. Я выключаю фары, протирая ладонями влажное лицо и прерывисто дыша. Я измотан, нервничаю, и меня подташнивает.

Я оглядываюсь на Оливера, который совершенно неподвижно и безмолвно смотрит в окно.

– Ты в порядке, малыш?

Еле заметный кивок. Он сосредоточен на чем-то за окном, едва различимом в темноте ночи. Его тело, кажется, расслабляется, во взгляде появляется искра облегчения.

– Это и есть сюрприз?

Я прослеживаю за его взглядом, и у меня сводит желудок.

Велосипед Томми.

Он все еще стоит во дворе перед домом, блестящий и красный, шины слегка изношены и покрыты засохшей грязью. У меня никогда не хватало духу сдвинуть его с места, не говоря уже о том, чтобы избавиться от него.

Минута раздумий проходит долго и мучительно.

Всего лишь минута, но она невероятно значима для меня. Минута, изменившая мою жизнь – подобна той, когда я сидел привязанный к кухонному стулу и наблюдал за гибелью моей жены и ребенка.

Чертовски много всего может произойти за одну минуту, и я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

Вытаскивая повязку из кармана, я выхожу из машины и, обогнув капот, сажусь на заднее сиденье. Оливер вылезает, когда я приказываю ему, и я осторожно завязываю ему глаза куском ткани. Его тело снова напрягается, конечности начинают дрожать.

– С тобой все будет хорошо, я обещаю.

Оливер начинает плакать, его слезы впитываются в ткань повязки.

– А Сид может пойти с нами?

– Нет. Сид не сможет прийти.

Еще один всхлип, когда я тяну его вперед за запястье.

– Но как человек на небе исполнит наше желание?

Вместо того чтобы отвести мальчика за дом, к его могиле, я тащу его через двор, и мы направляемся к входной двери. Мой собственный затуманенный взгляд останавливается на брошенном велосипеде, когда мы проходим мимо, и я отвечаю:

– Единственный человек, исполняющий желания сегодня, – это я, малыш.

Глава 29

Оливер

Я ощущаю стук в голове, поэтому просыпаюсь. И я никак не могу вспомнить тот момент, когда вообще ложился спать.

Я помню, что был в душе.

Раздался странный звук – какой-то грохот.

Сидни поранилась?

Я надел боксеры и чистую футболку, вытер волосы полотенцем и пошел выяснять причину шумихи.

А потом… темнота.

Застонав, я поднимаю голову со своего плеча и тут же понимаю, что мой язык утопает в какой-то непонятной жидкости. Когда я облизываю губы, до меня доходит, что их покрывает что-то терпкое и металлическое, по вкусу напоминающее медные монетки.

Кровь?

Шум прорывается сквозь тупую боль, пульсирующую в моем виске. Из-за этого мои глаза трепещут, а тело парализует сильной болью.

Сидни?

Мне кажется, я слышу, как она зовет меня, но ее голос звучит приглушенно и издалека. Инстинктивно я пытаюсь пошевелить руками, но не могу потянуться к ней, поскольку мои руки связаны.

Веревка?

– Сид… – Ее имя вырывается как мучительный вздох, когда я сплевываю жидкость, все еще наполняющую мой рот. Это, безусловно, кровь, и она должна быть напрямую связана с пульсацией в моей височной доле. Боже милостивый, что случилось? Я еще раз дергаю руками, встречая сильное сопротивление, когда мои веки, наконец, полностью открываются.

Меня встречает размытое дуло пистолета всего в пяти сантиметрах от моего лица.

– С возвращением, – говорит человек, держащий оружие, его голос и образ все еще скрыты тенью, в то время как реальность медленно начинает обретать очертания. – Снова.

– Сидни.

Она – моя главная забота.

Боль пронизывает меня насквозь, от корней волос до связанных ног, но, несмотря на это, я поворачиваю голову вправо и обнаруживаю рядом с собой Сидни, привязанную к кровати. Ее рот закрыт банданой Nirvana, тушь стекает по вишнево-красным щекам, а гортанный визгливый звук заглушается тканью.

Мы в ее комнате, привязанные к каркасу кровати.

Мое тело реагирует само, и я дергаю грубую бечевку, плотно обмотанную вокруг моих запястий и лодыжек, ноги дрыгаются, туловище изо всех сил прижимается к спинке кровати.

– Не поранься, Оливер.

Я поворачиваю голову в сторону нападавшего, его голос и черты лица, наконец, становятся знакомыми. Маска растворяется, темное пятно вместо лица превращается в человека, которому я стал доверять.

Безликий явил себя.

– Трэвис, – хрипло шепчу я, так как мой рот не завязан. Полагаю, Трэвис знает, что устремленный в мою голову револьвер может заставить меня молчать лучше любого кляпа. – Что происходит?

Трэвис издает протяжный вздох досады, присаживаясь на край матраса рядом с моими ногами.

– Это, – повторяет он, указывая руками на хаос, который он создал. – Это то, что я называю незавершенными делами.

Мои внутренности скрутило узлом так же, как и конечности. Сплевывая кровь слева от себя, я замечаю, что его жесткий взгляд прикован ко мне, а пистолет он держит твердой хваткой. Смятение проливается кровью из-за предательства, но все это перекрывается душераздирающим беспокойством за любимую женщину, беспомощно лежащую рядом со мной.

Сидни корчится на месте, все ее тело дрожит от слез и ужаса, когда она безуспешно пытается вырваться.

– Я вытащу нас отсюда, – говорю я ей, удерживая ее взгляд своим. Крошечные искры, которые я обычно вижу в отражении, превратились в пепел. – Я спасу тебя. Я всегда спасаю тебя.

Холодный металл револьвера целует мой подбородок, возвращая мое внимание к Трэвису. Раздается веселый смех, когда он начинает постукивать дулом пистолета по моей челюсти.

– Ах да, – легко произносит он с ухмылкой на лице. – Твои комиксы. У тебя всегда было очень яркое воображение, Оливер.

– Пожалуйста, не причиняй ей вреда, – умоляю я, дергая за веревки. – Боже, пожалуйста, отпусти ее.

– Я уважаю твою благородную просьбу, но, боюсь, мне придется отклонить ее.

Волна защитного гнева захлестывает меня, достигая кульминации в яростном рычании, срывающемся с моих губ. Я пытаюсь броситься на него, но Трэвис переворачивает пистолет в руке так, что приклад врезается мне в челюсть, оставляя кровавую струйку на простыне.

Сидни разражается еще более подавленными криками, кровать сильно трясется из-за нее. Она выкрикивает мое имя сквозь скомканную бандану у себя во рту, и, боже мой, я ничего так не хочу, как облегчить ее страх и боль, смыть поцелуями потеки слез, блестящие на ее скулах.

Трэвис встает с кровати, пистолет все еще направлен на меня.

– Уверяю вас, совсем не на такой праздник я рассчитывал, когда проснулся этим утром, – протягивает он, поднимая одну руку в притворной защите. – На самом деле, я надеялся, что до этого вообще не дойдет.

– В чем дело? Почему ты напал на нас? – требую я ответ сквозь стиснутые зубы, грудь тяжело вздымается.

Его усталый вздох доносится до нас, когда он чешет голову оружием.

– Тебя не должно здесь быть, Оливер, – отвечает Трэвис. – И я хотел бы вернуть этого труса к жизни, просто чтобы снова вышибить ему мозги за то, что он оставил на меня весь это беспорядок.

– Брэдфорд.

– Да, Брэдфорд. Рэй Форд, человек, которому я по глупости доверил решить мою проблему.

Я качаю головой от замешательства.

– Я не понимаю.

– Полагаю, так и есть, – говорит он с нерешительным смешком. – Представьте мое удивление, когда сын сообщил мне, что твои воспоминания были стерты начисто. Я был чертовски уверен, что ты выболтаешь мои секреты своей маленькой подружке о том, что видел в тот день. Я думал, что со мной покончено. Черт возьми, я даже собрал свои чемоданы, готовый начать все сначала в Белизе под новеньким псевдонимом.

Трэвис подходит ко мне, приставляя приклад пистолета к моей голове сбоку. Я морщусь, презрительно шипя.

– Ты напал на нее.

Его плечи безразлично пожимаются, прежде чем он отстраняется, пережевывая кусочек жевательной резинки.

– Это не входило в мои планы. Я по возможности избегаю необходимости пачкать руки, но я должен был убедиться, что она ничего не знает.

– То есть ты решил выбить из нее ответы?

Трэвис мерит шагами спальню, невозмутимый и собранный.

– Я собирался только поставить жучок на ее компьютер – я как раз устанавливал подслушивающее устройство, когда ей приспичило сунуть свой нос куда не следует. Она вынудила меня, прямо как и сейчас.

– Боже мой, послушай себя, – выплевываю я, его грубые слова сплетают комок страха у меня в животе. – Никакая тайна или неосмотрительность не стоят этого.

– Ты такой наивный, сынок, – язвит он.

– Я тебе не сын. – Слушая его тираду, кусочки мозаики начинают вставать на свои места, и каким бы умным я себя ни считал, я не могу поверить, что никогда не замечал ни одного из признаков. – Гейб сказал мне, что в последнее время ты проводишь с ним больше времени. Ты следил за мной, используя своего собственного сына для получения информации.

Его ехидная ухмылка служит мне ответом.

– Ты хотел, чтобы я жил с тобой, чтобы присматривать за мной… таким образом я был бы у тебя под пальцем, и ты мог бы следить за восстановлением моей памяти.

Трэвис отвечает резким смешком, подтверждая мои подозрения. И когда он снова направляется ко мне, я реагирую инстинктивно, перекидывая связанные ноги через край кровати и пиная тумбочку, которая врезается ему в колени. К сожалению, это почти не причиняет ему вреда, просто замедляет его на достаточно долгое время, чтобы вызвать новую волну гнева. Свесив нижнюю половину тела с кровати, я напрягаюсь, когда Трэвис бросается на меня, с силой тыча пистолетом в живот. Приглушенные крики Сидни переплетаются со словами Трэвиса:

– От тебя всегда были одни проблемы.

«От тебя одни проблемы, Оливер».

Вспышки воспоминаний захлестывают меня, открывают огонь по моим нейронам.

«Ты в моей команде, Клементина».

Вспышка.

«Они очень долго прячут флаг».

«Может, тебе стоит пойти шпионить за ними? Я останусь здесь со своей плюшевой медведицей».

Я крепко зажмуриваюсь, ослепленный.

Я на цыпочках обхожу дом сбоку, следуя на звук голоса моего отчима. Они прячутся за садовой решеткой.

«Все в порядке, малышка. Я не причиню тебе вреда».

Клементина отвечает грустно и испуганно:

«Это странно. Я хочу к своей маме».

«Ш-ш-ш. Ты же знаешь, мы никому не можем об этом рассказать. Ты ведь знаешь это, верно? Это было бы очень, очень плохо».

«Я знаю».

Ее шорты спущены до лодыжек. Он прикасается к ней в самых непристойных местах.

«Молодец, малышка. Это то, что мне нравится слышать».

Больше вспышек. Больше света. Больше звуков. Больше ужаса.

Трэвис замечает меня через плечо Клементины.

Выражение его глаз… О нет, о нет, о нет.

У меня большие неприятности.

Я убегаю.

Вспышка.

Я сижу на кухне в истерике, и моя мама очень беспокоится обо мне.

«Мне страшно», – плачу я.

Я рыдаю, кричу, схожу с ума.

Он так зол на меня. Он собирается наказать меня. Я не смогу играть с Сидни еще очень, очень долго. Может быть, недели.

«Милый, скажи мне, что не так. Расскажи, что случилось».

Моя мама.

Она пытается утешить меня.

И тут он оказывается там, позади меня, его рука сжимает мое плечо так сильно, что слова застревают у меня в горле.

«От тебя одни проблемы, Оливер, – он обращается к моей матери с упреком в голосе. – Я обнаружил, что Оливер жульничает во время нашей игры в захват флага. Он и сам знает».

«О, милый, ты же знаешь, что это лишает игру всего удовольствия».

«Это неприемлемо, – говорит Трэвис, крепче сжимая мое дрожащее плечо».

Он лжет. Он хочет, чтобы я тоже солгал. Может быть, меня не накажут, если я солгу.

«М-мне жаль. Я больше не буду».

Еще одна вспышка, и я в своей спальне.

Я чувствую, что он там, стоит в тени, нависая надо мной, пока я смотрю на светящиеся в темноте звезды на моем потолке.

Трэвис шепчет мне на ухо смертельный приказ:

«Если ты когда-нибудь кому-нибудь расскажешь о том, что видел сегодня, я отошлю Сидни навсегда, и ты никогда ее больше не увидишь. Ты понимаешь?»

Нет, нет, нет.

Только не она. Только не Сид.

Я киваю, из моих глаз текут слезы:

«Я понимаю».

Вспышка.

Он увидел меня. Он увидел меня. Он увидел меня.

Но я никогда не смогу об этом рассказать…

Мои глаза распахиваются, дыхание прерывистое, когда последние два десятилетия достигают тошнотворной кульминации. Трэвис в нескольких сантиметрах от моего лица, на его искусанных губах играет улыбка. Пот смешивается с кровью, когда я провожу языком по собственной верхней губе.

– Я бы никогда никому не рассказал, – говорю я ему, и это правда… это правда.

Он знал, что Сидни была моей слабостью.

Как и сейчас.

Его глаз дергается.

– Я не мог так рисковать. Моя жизнь, мое будущее, все, что я строил для себя, было бы разрушено болтливым ребенком, – небрежно говорит он. – Не стоит недооценивать серьезность своего положения, Оливер. Нет ничего такого, на что я бы не пошел, дабы избежать тюрьмы – ни тогда, ни сейчас. Я полностью отдаю себе отчет в том, что там со мной произойдет.

– Ты чудовище.

– Я предпочитаю называть это инстинктом самосохранения, – возражает он.

Я шиплю на него, утробный рык вырывается из моего горла, приправленный горючим и раскаленным добела гневом.

– Она была всего лишь ребенком. Ты испортил ей жизнь.

Трэвис пожимает плечами, как будто его поступок был самой обычной вещью в мире.

– Поверь мне, я подумывал о том, чтобы избавиться и от нее, но я не идиот. Двое детей, которые живут по соседству друг с другом, пропали без вести в одно и то же время? Я не мог рисковать сплетнями и подозрениями. Подозрение порождает вопросы, копание и ковыряние во всем – это неприятно, – говорит он бойким тоном. – Кроме того, Клементина была моей любимой игрушкой. Я хорошо ее обучил и знал, что она никогда никому не скажет об этом ни слова.

– Ты болен, – киплю я.

В ответ на меня смотрит злая ухмылка.

– Я борец за выживание, и я сделаю все возможное, чтобы защитить себя. – Трэвис выпрямляется, убирает пистолет с моего бока и засовывает его за пояс своих синих джинсов. Холодные серые глаза скользят между мной и Сидни, прежде чем он снова начинает мерить шагами комнату. – Самой большой ошибкой, которую я когда-либо совершал, было довериться этому ублюдку Эрлу, когда он сказал мне, что дело сделано. Форд, должно быть, расплатился с ним. Глупец. – А затем он достает зажигалку из переднего кармана и щелкает колесиком, пока не вспыхивает пламя. – Но я не повторю одну и ту же ошибку дважды. На этот раз я увижу своими собственными глазами, как ты сгоришь.

Его намек не ускользает ни от кого из нас. И я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Сидни, ее глаза полны извинений, любви, раскаяния и стольких вещей, которые мы еще не успели сделать. Наши мечты скоро превратятся в пепел и будут похоронены вместе с секретами Трэвиса Веллингтона.

Трэвис неторопливо подходит к окну, что-то бормоча себе под нос и продолжая крутить металлическое колесо.

– Ни свидетелей, ни отпечатков пальцев, ни мотива…

Его слова затихают, когда я сосредотачиваюсь на Сидни.

Ее слезы льются сильно и быстро, капая на ткань банданы, ее глаза прикованы к моим. Сидни слегка откидывает голову назад, и я перевожу взгляд на ее запястья, пока Трэвис отвлекается на другой конец комнаты, проговаривая свой план.

Она трет веревку о кусок расколотого дерева, ворс распадается, ее путы ослабевают. У меня перехватывает дыхание, ведь в ее глазах пляшет безумная надежда, пока она в безмолвном исступлении распутывает узлы.

Сидни сказала мне, что Алексис в последние недели царапала столбики кровати – ее непослушание теперь может быть нашим единственным шансом выбраться отсюда живыми.

Трэвис все еще занят тем, что осматривает место нашего захоронения, шагая из одного конца в другой. Он начинает напевать жизнерадостную мелодию, перспектива нашей мучительной смерти его мало расстраивает.

Зло. Трэвис Веллингтон – чистое зло.

И в этот момент я понимаю, что Брэдфорд похитил меня не потому, что я напоминал его сына.

Он пощадил меня, потому что я напоминал его сына.

Брэдфорд знал, что Трэвис ни перед чем не остановится, чтобы сохранить свои секреты – моя жизнь всегда была бы в опасности, я всегда был бы под угрозой, если бы меня не прятали… если бы я не стал секретом.

Но у меня нет времени обдумывать это открытие, потому что Трэвис неторопливо возвращается к моей стороне кровати. И как раз перед тем, как он добирается до меня, я слышу справа тихий щелчок – нить оборвалась.

Так звучит надежда.

Так звучит шанс на победу.

Спасибо, Алексис. Ты замечательная напарница.

Глядя прямо перед собой, чтобы не выдать нас, я делаю наполненный эмоциями вдох, когда он приближается ко мне.

– Ты не обязан этого делать, – тщетно пытаюсь я образумить его. – Ты достаточно нас припугнул – мы никому ни слова не скажем.

– Незавершенные дела, Оливер, – выпаливает он. – Они мне не нравятся.

– Пожалуйста…

– У тебя разве нет суперсил или чего-то в этом роде? – издевается Трэвис, забираясь через меня на кровать, оседлав мою талию и с помощью второй катушки веревки крепче привязывая мои запястья к столбику кровати. Боковым зрением я улавливаю слабое движение, но Трэвис этого не замечает. – Черный Лотос, верно? Пугающе… – Он смеется. – Разве ты не должен спасать девицу, попавшую в беду?

Я сглатываю.

– В реальности Сидни оказалась совсем иной – не такой, как я ее себе представлял во время заключения.

Сидни замирает, когда Трэвис бросает на нее насмешливый взгляд.

– Тут я с тобой соглашусь. Эта девочка просто фейерверк.

– Да… и у меня есть суперсилы, Трэвис. – Привлекая его внимание обратно к себе, я впечатываю колени в его пах, заставляя его выгнуться на мне с воем боли.

– Ты тупой ублюдок, – рявкает он сквозь стиснутые зубы. Длинные пальцы обхватывают мое горло, препятствуя дыханию. – В чем твоя суперсила, Оливер? А? Если только это не способность магически избавляться от веревок, я бы сказал, что ты сейчас по уши в дерьме.

– Я довольно… – Кашель. – …хорошо… – Хрип. – …предсказываю будущее.

Трэвис ослабляет хватку, в нем разгорается любопытство.

– И что именно, по твоему прогнозу, произойдет, кроме того, что пожарные будут разбирать ваш пепел на рассвете?

Выражение моего лица остается непроницаемым, глаза прикованы к нему.

– Я предсказываю, что тебя вот-вот ударят по голове настольной лампой.

На мгновение он в замешательстве морщит лоб, прежде чем в его глазах вспыхивает понимание.

Но уже слишком поздно.

Тыщ.

Сидни бьет его лампой по затылку, и на этот раз она попадает в яблочко, чему и сама удивляется, так как замирает с открытым ртом, наблюдая за тем, как Трэвис без сознания падает с кровати на пол. Затем она смотрит в мою сторону и опускается на колени рядом со мной.

– Срань господня.

Несмотря на обстоятельства, улыбка растягивает мои губы, когда наши взгляды встречаются.

– Не будет ли тебе в тягость развязать меня?

Она моргает, прогоняя дымку, а затем отбрасывает лампу в сторону и приступает к делу.

– Черт, извини.

Сидни садится на меня верхом, руки дрожат, когда она пытается ослабить путы. Наши лица так близко друг к другу, ее теплое дыхание на моей щеке – величайшее утешение из возможных. Это дыхание прерывается крошечными вздохами недоверия. Когда слезы выступают и падают на мою кожу, ее тело сотрясается надо мной.

– Я пытаюсь… Боже, она такая тугая… – заикается она, время от времени поглядывая на неподвижное тело Трэвиса.

– Просто позвони в полицию, Сид. Он недолго будет без сознания.

Ее пальцы продолжают работать.

– Он забрал наши телефоны.

– Иди за помощью, – настаиваю я. – Сбегай в соседний дом и приведи моего брата. Не беспокойся обо мне.

Глаза Сидни распахиваются, встречаясь с моими, но она игнорирует просьбу и продолжает возиться с веревками.

– Я не уйду без тебя.

– Это абсурд…

Мои слова обрываются, когда Трэвис с рычанием бросает Сидни на матрас и зажимает ей рот ладонью.

– Ты фейерверк, Сид, – шипит он, его слова разлетаются в воздухе, как токсичные отходы. Тем временем я продолжаю вырываться из своих пут. – Петарды предназначены для того, чтобы воспламеняться.

Двое скатываются с кровати, и я начинаю во все горло звать на помощь. Сидни выглядит растерянной, испуганной и отчаявшейся, – поэтому я вырываюсь еще сильнее. Они дерутся, задыхаются и рычат, а затем поднимаются на ноги и заваливаются на комод Сидни, над которым на выступе стены стоят свечи. Одна из них падает, когда Трэвис бросает Сидни на пол и забирается на нее сверху.

И затем, словно в замедленной съемке, разгорается маленькая оранжевая искорка, оживающая в углу спальни. Она цепляется за шторы на окне, – и та вмиг расцветает мандариновым пламенем.

Ее свеча зацепилась за ткань. О нет.

Нет, нет, нет.

Кажется, что все исчезает на одну нереальную минуту.

Всего лишь минута, но она невероятно значима для меня. Минута, изменившая мою жизнь, подобна той, когда я связанный сидел на заднем сиденье чужого автомобиля, смотрел на фейерверк за окном и задавался вопросом: видит ли Сидни то же самое, что и я. В ту минуту я понял, что все изменилось. Жизнь, какой я ее знал, закончилась… и уже тогда я начал скучать по ней.

То же самое чувство душераздирающего разрушения впивается в меня своими когтями.

Я закрываю глаза и загадываю желание, пока пламя мерцает и поднимается вверх, угрожая испепелить жизнь, которую я с таким трудом восстановил, Я загадываю желание на фейерверках, каждой падающей звезде, праздничных свечах и семенах одуванчиков. Я молю человека на небе от всего своего сердца, каждой скатывающейся слезой…

«Секундочку, почти закончила! – отзывается Сидни, заканчивая загадывать желание. Она улыбается мне, укладывая в свою сумку книги и оглядываясь через плечо. – Мне нужно идти».

«Да… – бормочу я сквозь разочарование. – Что ты загадала?»

Светло-голубые глаза Сидни мерцают ярче всех звезд на небе.

«Нас».

Прежде чем я успеваю расспросить ее, она уже вприпрыжку спускается с холма.

«Ладно, иду», – говорит она Трэвису, который ждет внизу.

Она машет мне рукой в последний раз.

«Пока, Оливер!»

Я машу в ответ, когда надо мной взрывается фейерверк.

«Пока, Сид. Увидимся завтра».

Я загадываю завтрашний день и тот, что будет после него.

Я загадываю провести все наступающие дни… вместе с ней.

* * *

Сидни

Его пальцы обвиваются вокруг моей шеи, нижняя часть его тела вдавливает меня в ковер, как будто я тряпичная кукла. Мои запястья, ранее порезанные веревкой, испачкались в крови, в глазах мерцают звезды из-за нехватки кислорода, а горло горит от криков, которые заглушает кляп.

Подождите.

Огонь.

Мою кожу обдает волной жара как раз в тот момент, когда Трэвис ослабляет хватку, его внимание переключается на что-то через мое плечо в другом конце комнаты. Потом я чувствую запах дыма, и все, о чем я могу думать, – это Оливер.

Он все еще связан.

Он, черт побери, в ловушке.

Подавляя всхлип, я наблюдаю, как противоречивое выражение отражается на лице Трэвиса, когда он решает: сбежать ему или закончить начатое. Он самопровозглашенный борец за выживание, но он также ненавидит незавершенные дела.

Останется ли он здесь, чтобы убить меня, рискуя своей жизнью? Или он сбежит, дав нам шанс спастись и раскрыть его секреты?

Его пальцы крепче сжимают мое горло, глаза с презрением прищуриваются, и я понимаю, что он принял решение – убить. Я до крови царапаю его руки, впиваясь ногтями в мерзкую плоть, – но он никак не реагирует на это. Он не отстраняется и не ослабляет хватку.

Все кончено.

Но как только эта мысль приходит мне в голову, становится легче.

Я могу дышать.

И я предполагаю, что он передумал, решил перестраховаться и сделать перерыв, но нет… он наваливается на меня сверху, без сознания.

Я сама чуть не отключаюсь, когда вижу Лорну Гибсон, стоящую надо мной с высоко поднятой тростью – благородным оружием.

Быть этого не может.

– Никогда не стоит недооценивать любопытную соседку, – заявляет она, протягивая мне руку. – Полиция уже в пути.

Я отталкиваю Трэвиса от себя, как кусок дерьма, которым он и является, и беру ее протянутую ладонь, чтобы подняться на ноги. Мой краткий миг передышки быстро проходит, когда я вижу, как быстро распространяется пламя, охватывая стены, почти отрезая нам пути к отступлению. Я поворачиваюсь к Лорне, в моих глазах мольба.

– Найдите мою кошку и отнесите в безопасное место. Мне нужно помочь Оливеру.

Лорна запинается, кашляя, когда дым вытесняет чистый воздух.

– О, дитя мое…

– Пожалуйста, спасите Алексис. Идите. – Вдалеке завывают сирены, посылая мне проблеск надежды. Я наблюдаю, как она со слезами на глазах кивает мне, возможно, прощаясь. А затем я бегу к кровати, где лежит Оливер с закрытыми глазами. – Оливер… – окликаю я его, задыхаясь от дыма, который с каждой секундой становится все гуще. Я забираюсь на него сверху и трясу его за плечи.

– Я загадываю желание, – тихо говорит он, распахивая глаза с улыбкой.

Я начинаю рыдать.

Я ничего не могу с собой поделать – мне нужно сосредоточиться, мне нужно собраться, мне нужно быть сильной и вытащить нас отсюда к чертовой матери.

Мне нужно быть гребаной героиней.

Но я плачу, ломаюсь и разваливаюсь на части, мои бедра сжимают его торс, мои руки скользят вверх по его рукам и сильно дрожат, пока я распускаю узлы.

– Я… я вытащу тебя отсюда, Оливер, – хнычу я, увядая.

Оливер, кажется, возвращается к реальности – он словно возвращается из волшебного места, которое было далеко отсюда. Может быть, луна, может быть, соленое море, может быть, тот поросший травой холм, озаряемый фейерверком.

Или, может быть, его спальня в прошлое воскресенье, где мы впервые занимались любовью и ели омлет в форме сердечка. Тогда, завернувшись в одеяла, обещания и друг друга, мы просто смеялись с пренебрежением ко всему внешнему миру.

Затем его лицо меняется, и ужасающая реальность погружается глубоко внутрь.

– Сид…

– Я пытаюсь. Я пытаюсь, – всхлипываю я, впадая в истерику.

Чертова веревка!

– Сидни, что ты делаешь? Уходи отсюда.

Оливер, обезумев, пытается оттолкнуть меня от себя. Я крепче сжимаю его бедрами.

– Я никуда не пойду без тебя.

– Нет… нет. – Его глаза обводят комнату, пламя отражается в его золотисто-карих глазах, делая их похожими на настоящий закат. – Сидни, отпусти меня. Сейчас же.

– Нет.

– Уходи, пожалуйста… Боже, пожалуйста.

– Нет! – Я вскрикиваю, мои ногти загибаются назад, кусочки веревки впиваются в кожу. Я продолжаю тянуть, дергать, ослаблять, повторять по кругу.

Лицо Оливера искажено паникой, чистым ужасом. Его тело тщетно пытается оттолкнуть меня от себя.

– Не смей этого делать. Не смей.

Слезы собираются в уголках его глаз, скатываясь по раскрасневшимся щекам. А затем сдавленный, болезненный стон разрушения прорывается сквозь огненное кольцо.

Мы плачем вместе, мы умоляем вместе, мы загадываем желания вместе…

Мы умрем вместе.

– Сидни… Я не могу позволить тебе сделать это, – настаивает он, его тело извивается, поворачивается, неустанно надеясь, что я ослаблю хватку и оставлю его здесь умирать в одиночестве.

Не за все деньги мира, черт побери.

– Я никуда не уйду.

– Черт возьми, Сид… у тебя вся жизнь впереди. Влюбись снова, заведи детей, твори, живи, смейся, – умоляет он, отчаянная последняя просьба. – Не поступай так. Я умоляю тебя.

Наши рыдания сливаются.

Я шмыгаю носом сквозь бурю слез. Мои попытки развязать его веревки слабеют по мере того, как дым окутывает меня, вызывая головокружение.

– Я именно там, где хочу быть.

Он выгибается на кровати, его голова запрокинута назад в агонии.

– Нет, нет, нет.

Я обхватываю его лицо ладонями, уже зная, что не смогу освободить его. У меня недостаточно времени, у меня нет инструментов, и мой разум кружится, превращаясь в туман. Кашляя и отплевываясь, я наклоняюсь, запечатлевая поцелуй на его блестящих от слез губах.

– Я люблю тебя, Оливер Линч, – я выдыхаю слова привязанности ему в рот и наслаждаюсь тем, как он наконец сдается, перестает сопротивляться и целует меня в ответ.

– Я люблю тебя, Сид.

Мое желание сбылось, и меня не волнует, что мы провели вместе всего десять месяцев – это были лучшие десять месяцев в моей жизни, и я бы ничего не стала менять.

Я загадала нас… и вот мы здесь.

Я держу его, пока все вокруг нас горит.

Лучше и быть не могло.

Но как только я смирилась со своим концом, две сильные руки обвивают мою талию, и сначала я думаю, что это Трэвис портит наш последний, прекрасный момент вместе. Я сопротивляюсь, я кричу, я цепляюсь за Оливера, обхватив его своими бедрами и впившись ногтями в его плечи.

– Нет!

Руки сжимаются сильнее, слишком сильно, чтобы я могла выдержать, и меня отрывают от любви всей моей жизни. Меня тащат прочь сквозь стену пламени, моя кожа горит, мои руки тянутся к нему, мое сердце превращается в пепел внутри этой комнаты. Я брыкаюсь, и дерусь, и проклинаю, и плачу во весь голос.

– Оливер! Нет! Отпусти меня! Отпусти меня!

Я кричу как банши[50], сумасшедшая, совершенно потерявшая контроль.

Оливер все еще борется на кровати, пытаясь вырваться, и теперь я едва могу его видеть, поскольку слезы и дым застилают мне глаза, и мы отступаем все дальше и дальше.

– Отправляйся в ад! – Я кричу, размахивая ногами, царапаясь ногтями. – Я ненавижу тебя! Ненавижу! Отпусти меня! Оливер!

Его имя состоит из дюжины душераздирающих слогов, мой крик отдается эхом, когда меня несут вниз по лестнице и через гостиную.

– Иди, Сид. Убирайся отсюда к чертовой матери.

Гейб.

Это Гейб.

Он выталкивает меня за дверь, пока я не падаю навзничь, приземляясь на бетонное крыльцо, и в изумлении наблюдаю, как Гейб разворачивается и направляется обратно внутрь.

О, боже мой.

О, боже мой.

К месту происшествия подъезжают пожарные машины, красные и синие огни напоминают о дне, который никогда не уйдет у меня из головы. Мои руки сморщенные и ярко-розовые, часть волос опалена, а одна сторона лица как будто тает. Но мне все равно, мне абсолютно все равно, потому что два моих любимых человека заперты в горящем здании, а я здесь.

– О боже, – причитаю я, откидываясь на асфальт и глядя в звездное небо. – Пожалуйста, я умоляю тебя. Всего лишь еще одно желание. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Я жду.

Все как в замедленной съемке, соседи выбегают из своих домов, чтобы занять места в первом ряду, а Лорна Гибсон приседает рядом со мной, держа Алексис на руках. Пожарные и полицейские патрульные машины останавливаются вдоль обочины, люди в форме выходят из машин со шлангами и в теплозащитных костюмах. Их рты шевелятся, произнося беззвучные слова, которые я не понимаю. Все звучит где-то далеко, как под водой.

Все, что я могу видеть, – это звезды.

Все, что я могу слышать, – это мое желание, повторяющееся в моей голове снова, и снова, и снова.

– Ох, Сидни… смотри.

Голос Лорны заставляет меня заморгать и вернуться в настоящий момент. Я приподнимаюсь на локтях, издавая чертов крик радости, когда Оливер и Гейб, спотыкаясь, выходят из моей парадной двери, покрытые слоем пепла и сажи, с ожогами на коже.

Они живы.

Мое тело слишком ослабло, поэтому я просто ложусь на землю и вою, моя душа рыдает от ошеломляющего, ни с чем не сравнимого облегчения. Мои мальчики падают рядом со мной на бетонную дорожку, – Гейб сбоку, а Оливер в мои руки. Я переворачиваюсь и обнимаю их обоих так сильно, как только могу. Наши слезы сливаются воедино – гимн, песня, чудесная мелодия.

К нам приближаются медики, в то время как пожарные пробегают мимо и врываются в дом. Тем временем я не перестаю плакать, сжимая самых дорогих мне людей.

– Спасибо, – хриплю я, уткнувшись в двух мужчин. Оливер целует мои волосы, его пальцы запутались в растрепанных прядях, в то время как Гейб тянется к моей руке и крепко сжимает ее. Я смотрю на небо. – Спасибо, спасибо, спасибо.

Глава 30

Оливер

Знакомый звук молнии и пластика заставляет меня оторвать подбородок от груди, отложить в сторону свои комиксы и посмотреть на мужчину передо мной. Брэдфорд снимает маску и смотрит сверху вниз на меня, сидящего в углу с подтянутыми коленями.

– Ты привезешь сегодня еще припасов? – интересуюсь я вслух, поднимаясь на ноги и наблюдая, как едва уловимо блестят капельки пота, увлажнившие его волосы.

Брэдфорд сейчас старше, как и я, и на его лбу видны едва заметные возрастные морщинки, в то время как в его темных волосах видны следы серебра. Он проводит большой ладонью по волосам и приближается ко мне, зажав маску под мышкой.

– Да, малыш. Я постараюсь найти ингредиенты для вкусного торта – в конце концов, у тебя день рождения.

Этим утром я проснулся уже восемнадцатилетним. Я официально мужчина.

– Я был бы тебе очень признателен, – говорю я ему, волнение охватывает меня, пульс учащается. Я с трудом могу вспомнить вкус праздничного торта, но мой рот до сих пор наполняется слюной при мысли о нем. Я делаю несколько шагов по направлению к своему опекуну, и еще один вопрос щекочет мне язык. – Брэдфорд, я… я думаю, возможно, мне следует сегодня отправиться в путь вместе с тобой. Учитывая, что я теперь взрослый, я могу быть полезен.

Мое учащенное сердцебиение встречается с болью в его янтарных глазах.

– Оливер, ты же знаешь, я не могу выпустить тебя в мир. Это небезопасно. Ты бы даже его не узнал.

– Я быстро учусь, – настаиваю я. Я приближаюсь к нему, в моем тоне слышится отчаяние. – Пожалуйста, дай мне шанс доказать, что я на это способен.

– Это не… – Брэдфорд отводит взгляд в угол комнаты, лампа с витамином D освещает бетонные стены, завешенные вырезками из журналов и иллюстрациями к комиксам. Пространство украшают два растения в горшках, а также стопки книг и видеокассет. Он вздыхает, напряженно и устало. – Ты не понимаешь. Я не смогу защитить тебя там, наверху.

– Я довольно силен, Брэдфорд. Я много тренировался. Пожалуйста, одолжи мне свое защитное снаряжение, и я заставлю тебя гордиться собой.

– Я не могу этого сделать, малыш, – он качает головой. – Ты все, что у меня есть. Уберечь тебя от беды – это единственное, на что я еще гожусь…

Его слова щемят мне сердце.

– Я вернусь. Ты же знаешь, я тебя не брошу. И… может быть, однажды, Оливер… Может быть, когда-нибудь там для тебя будет безопасно, но сегодня, к сожалению, не тот день, – объясняет Брэдфорд с напряженным выражением лица. – Ты мне как сын, малыш. Ты особенный… ты важен.

– Как Черный Лотос?

– Да, – он сглатывает, медленно кивая. – Как Черный Лотос.

Он прав. Я понятия не имею, как устроен мир, не говоря уже о том, куда бы я пошел или как бы я справлялся с угрозами и неизвестностью. Если бы со мной что-то случилось, Брэдфорд остался бы совсем один, а я не мог так поступить с ним. Мои плечи смиренно опускаются, губы поджимаются.

– Да. Полагаю, ты прав.

– Это к лучшему, – шепчет он, опустив взгляд на зеленый ковер под своими ботинками. – Но я принесу тебе праздничный торт, хорошо?

Я прочищаю горло от разочарования.

– Спасибо. Я буду рад.

– И, эй, еще кое-что… – Брэдфорд еще немного расстегивает молнию на своем костюме, затем достает из кармана две коричневые сигары. Задумчивость пробегает по его тонким морщинкам, когда он рассматривает сигары и передает одну мне. – Ты знаешь, я всегда с нетерпением ждал того дня, когда смогу выкурить сигару со своим мальчиком Томми. Я сказал себе, что позволю ему это в тот день, когда ему исполнится восемнадцать.

Оглушительная скорбь заполняет пространство между каменными стенами, когда я сжимаю свернутую бумагу между пальцами, с любопытством разглядывая ее.

– Не выкуришь ли ты со мной сигару, Оливер?

Я с грустью улыбаюсь.

– Да, конечно. Спасибо тебе, Брэдфорд.

Когда он поджигает кончик сигары, я нахожусь в недоумении. Тлеющие угольки, клубящийся дым… И когда я делаю глубокую затяжку, то брызгаю слюной. Я задыхаюсь и давлюсь, от странного вкуса меня начинает подташнивать.

Брэдфорд сочувственно смеется, непринужденно затягиваясь собственной сигарой.

– Если привыкнуть, то это не так уж и плохо.

– Я поверю тебе на слово, – выдавливаю я между приступами кашля, возвращая ему сигару.

Слабая ухмылка расплывается на его широком лице, когда он что-то бормочет, вертя в руках самокрутку табака.

– С днем рождения, малыш.

Дым от сигары Брэдфорда клубится вокруг нас, окутывая плотным туманом. Он становится таким густым, что я едва могу его видеть, у меня с трудом получается дышать. Мой приступ кашля превращается в неистовую потребность в воздухе, в борьбу за кислород, когда жар обжигает мою кожу и все начинает исчезать.

Я снова в спальне Сидни, прикованный к столбикам кровати, безнадежно пойманный в ловушку. Она целует меня, любит меня и отказывается отпускать.

Она умирает вместе со мной.

Боже, я не могу позволить ей сделать это. Я не могу позволить ей уйти таким образом.

Сидни зовет меня по имени сквозь пелену дыма, стену смерти, и мое имя на ее языке – единственное подобие сладости, которое я могу сейчас получить.

– Оливер…

– Оливер!

Я вздрагиваю и просыпаюсь рядом с ней, понимая, что она на самом деле зовет меня по имени. Сидни ищет меня в темной спальне и в какой-то момент начинает паниковать, ведь ее рука не сразу хватает меня. Переводя дыхание и придвигаясь ближе, я обнимаю ее за талию и прижимаю к своей обнаженной груди.

– Я здесь, Сид, – выдыхаю я в мягкую мочку ее уха, находя утешение в том, как она расслабляется в моих объятиях. Тепло ее тела впитывается в мою кожу, как ранние утренние лучи солнца.

Все, что хотел сделать я, – это держать ее в своих объятиях.

Все, что хотела сделать она, – это держать меня.

Прошло больше двух недель с тех пор, как мы с Сидни вместе встретили огонь, и мы были неразлучны с тех пор, как нас выписали из больницы. Нас лечили от ожогов второй степени и вдыхания дыма. Но физические шрамы, оставшиеся после той ночи, гораздо менее страшны, чем эмоциональные, которые врезались в саму нашу сущность.

Я думал, что пережил худшее в жизни, когда мне промыли мозги и держали в плену в подвале незнакомца более двух третей моей жизни… Но, боже мой, как я ошибался.

Худшим было выражение глаз Сидни, когда она приняла решение покончить с собой, потому что ей была невыносима мысль снова жить без меня. В ту ночь она приняла сознательное решение умереть. Сгореть.

Из-за меня.

Это тяжелый, неподъемный груз – валун для моего сердца и молот для моих легких. Это нож в моем животе и кулак на моем горле. Трудно не утонуть в этих темных водах, когда к каждой частичке меня привязан якорь.

Поэтому я удерживаю ее.

При каждом удобном случае я обнимаю ее, и мне удается продержаться на плаву еще немного.

Крепко прижимая Сидни к себе, я накручиваю прядь ее коротких волос на кончики пальцев, тем самым обнажая шею. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее любимое место, – прямо между плечом и линией подбородка. Это великолепная арка, обтянутая шелковистой кожей и усыпанная веснушками, напоминающими Млечный Путь.

Сидни этого не знает, но каждый раз, когда я целую эти крошечные звездочки, я загадываю желание.

– Тебе приснился кошмар? – шепчу я, проводя пальцами по ее обнаженному животу, сильнее прижимая к себе.

Она прижимается задом к моему паху, когда мой язык скользит по чувствительной коже вдоль ее шеи.

– М-м-м-х-м-м, – мычит она, и вслед за этим раздается стон.

Моя рука поднимается выше, обхватывая ее грудь, и она извивается, упираясь в мою эрекцию в ответ.

Справедливо будет сказать, что мы были ненасытны с тех пор, как вернулись домой. Мы дали обещание не торопиться, позволить нашим телам и разуму исцелиться, и это обещание мы нарушили через семь минут после того, как переступили порог моего дома и быстро взобрались на обеденный стол.

Я надеюсь, что это единственное обещание друг другу, которое мы когда-либо нарушим.

С тех пор мы не могли оторваться друг от друга. Это всегда отчаянный, первобытный вид занятий любовью, безумие сердцебиений, вдохов, прикосновений и теплой плоти. Каждый раз это кажется вопросом жизни и смерти, и мне интересно, как долго это будет продолжаться.

Это выходит за рамки секса.

Это первобытно.

– Ты мне нужен, – говорит мне Сидни жарким шепотом, поворачиваясь ко мне лицом.

Мы всегда оказываемся лицом к лицу, глаза в глаза, заменяя тот мучительный момент в ее горящей спальне чем-то более сладким.

Я двигаюсь вниз по ее телу, проводя губами по нежной коже и параллельно стаскивая с себя нижнее белье. Когда мое лицо оказывается меж бедер Сидни, я ощущаю, как она выгибает спину и постанывает, зарываясь пальцами в мои волосы. Я тут же начинаю жадно поглощать ее.

В какой-то момент обе мои руки скользят вверх по ее телу, желая погладить груди. Я поднимаю глаза, чтобы понаблюдать за каждым эротическим толчком, который приближает ее к экстазу, а затем опускаю одну руку и погружаю в Сидни свои дразнящие пальцы.

Сидни ахает:

– О боже… Оливер…

Я знаю, когда она близка к оргазму. Это понятно по тому, как ее бедра сжимаются вокруг моего лица, а руки теребят мои волосы. Ее стоны временно стихают, как драматическая прелюдия к крещендо[51].

Сидни прижимается к моему языку, и когда наши стоны сливаются, я испытываю наслаждение от ее удовлетворенности. В последнее время я понял, что мы оба достигаем оргазма довольно быстро, – как будто находимся в спешке за ощущениями и чувствами, которых в прошлом, думали, уже не получим.

Сидни медленно опускается, ее слезы манят меня поползти вверх по ее телу и расцеловать их, пока они не исчезнут.

– Все в порядке. Я здесь, Сид.

Я пишу слова любви на ее лице, прогоняя воспоминания, которые пытаются украсть ее у меня.

– Займись со мной любовью. Пожалуйста.

Я не колеблюсь, освобождаюсь от боксеров и толкаюсь внутрь. Прижавшись лбом ко лбу и не сводя глаз, я двигаюсь жесткими, обдуманными движениями, нуждаясь почувствовать самые потаенные уголки ее тела.

– Ты со мной?

Она кивает, обхватывая ладонями мои щеки.

– Я с тобой.

Мне крайне важно знать, что она здесь, а не… там.

Я целую ее изголодавшимися губами, наши языки вступают в поединок и танцуют, а наши тела двигаются вместе в идеальном ритме. Наша близость не имеет себе равных. Мы так искусно сплетены и растворяемся друг в друге, что, кажется, ничего другого не существует.

Когда удовольствие охватывает меня, я со стоном падаю на Сидни и начинаю осыпать поцелуями ее Млечный Путь из веснушек. Покусывая мочку уха, я тихо шепчу:

– Я любил тебя раньше, я люблю тебя сейчас, и я буду любить тебя до конца своих дней.

Я перекатываюсь рядом с ней и притягиваю ее к себе, пока торопливые удары наших сердец становятся более спокойными. Сидни мгновенно засыпает, прижавшись ко мне, и я в последний раз целую веснушчатый изгиб ее шеи, загадывая свое желание.

Она – воплощение любого желания.

* * *

Сегодня день, когда Гейб возвращается домой после лечения в ожоговом отделении в городе. Мой брат перенес более серьезную травму, чем я и Сидни. И одна мысль о том, что он дважды вбегал в горящую спальню, почти не думая о собственной безопасности, чтобы спасти двух дорогих ему людей, наполняет меня благоговейным трепетом.

В течение последних нескольких недель мы регулярно навещали его, поскольку ему сделали пересадку кожи из-за особенно уродливого ожога третьей степени в верхней части правой руки. Он был в хорошем настроении, потому что в этом весь Гейб.

Предательство со стороны его отца – это настоящая травма, которая сеет хаос в его сердце.

Пожарным удалось вытащить Трэвиса из спальни вовремя, чтобы спасти ему жизнь, так как Гейб даже не видел его сквозь густую завесу дыма, но Трэвис получил серьезные ожоги и до сих пор находится в реанимации. Если он выживет, то сядет в тюрьму на очень долгий срок.

Действительно, достойный конец для него.

– Он здесь!

Сегодня Сидни особенно резво бежит вприпрыжку по коридору. Ее волосы теперь длиной до плеч, уложенные в очаровательную прическу боб после того, как пламя опалило заметный участок ее светлых локонов. Она получила довольно большие ожоги на обеих руках и левой стороне лица, но, слава богу, они были всего лишь второй степени, поэтому хорошо заживают.

Что касается меня, то я вышел из этого испытания с ожогами обоих бедер, а также левой кисти и предплечья. Но я считаю их не более чем досадной царапиной, учитывая ужасающую альтернативу.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорю я Сидни, и искренняя улыбка озаряет ее лицо. Ее очки сидят на носу, который игриво морщится, когда она неторопливо подходит ко мне в огромном темно-синем свитере и обтягивающих легинсах. Она сегодня веселая. Оживленная.

Она снова Сидни.

– Ты очень добр. – Сидни приподнимается на цыпочки, чтобы подарить мне нежный поцелуй. – Я похожа на Фредди Крюгера.

Я моргаю.

– Я не знаком с ним, но могу предположить, что он очарователен. Особенно если он так же хорошо смотрится в эластичных брюках.

Фырканье достигает моих ушей, когда ее лоб прижимается к моей груди, а пальцы вцепляются в ткань моей футболки. У меня вырывается вздох, и ее голос целует меня в грудь.

– Я чувствую себя лучше.

– Правда? – Мои руки откидывают ее волосы назад, подбородок покоится на ее макушке. – Эмоционально?

Кивок.

– Он дома. Мы все дома.

Дом.

Сидни и Алексис временно переехали к нам, пока в их собственном доме идет ремонт. Это займет много времени, ведь хозяйская спальня была превращена в руины и пепелище. К счастью, пожар был потушен до того, как пламя распространилось слишком далеко и причинило больший ущерб остальным комнатам.

И я совсем не жалуюсь на то, что Сидни каждую ночь находится в моей постели.

Даже Афина прониклась к ней и ее кошке симпатией. Хотя Алексис все же старается избегать озорную енотиху. Обычно ее можно найти прячущейся в комнате Гейба под его кроватью или за диваном. Я надеюсь, что однажды эти двое животных смогут сблизиться, поскольку они будут соседями всю жизнь.

Гейб протискивается через парадную дверь, Табита плетется за ним, а Сидни ерзает рядом со мной, у нее перехватывает дыхание при виде его.

Он наш герой.

Лорна тоже. Соседка побежала за Гейбом, предупредив его о ситуации, которая едва не привела к летальному исходу. Мой брат, недолго думая, схватил свой перочинный нож и прыгнул в пламя, чтобы спасти нас. Ни один из нас не был бы сейчас здесь, если бы не их сообразительность и смелость.

– Еще раз спасибо за все, – бормочет Гейб Табите, стоящей в дверях в таком же черном и длинном пальто, как и ее волосы. В глазах девушки появляется влюбленное выражение, когда Гейб наклоняется ближе к ней, чтобы поцеловать ее лоб, нос и розовые губы. – Ты была моей опорой.

Табита закрывает глаза, ее пальцы обвиваются вокруг его запястий, а улыбка становится еще ярче.

– Я просто очень рада, что с тобой все в порядке.

Мы стали свидетелями интимного момента. И это знакомая близость – та, к которой я стремился и страстно желал. Это сокровище, которое выпадает раз в жизни; настоящий подарок и падающая звезда, отделяющаяся от всех остальных и летящая свободно. Я улыбаюсь вместе с ними.

– Стукнись кулачками с Хоуп за меня, – поддразнивает Гейб, в последний раз целуя ее в лоб и отстраняясь, подмигнув. – Я позвоню тебе вечером.

Зачарованный кивок – вот ее ответ. Прежде чем уйти, Табита дружески машет нам, пока мы смотрим на них сверху вниз через перила.

В итоге Гейб закрывает за ней входную дверь, в нерешительности прижимая руку к окрашенной в хаки стали. Склонив голову, напряженные от эмоций, мы ждем, когда он повернется к нам лицом. Он собирается с мыслями – обуздывает разнообразные чувства, которые, несомненно, бушуют в нем.

У Сидни, похоже, кружится голова, она вот-вот перевалится через металлические перила, поэтому я успокаивающе касаюсь ее плеча и ободряюще сжимаю.

Гейб, наконец, поворачивается на месте, тяжело вздыхая. И когда его взгляд скользит между нами, поначалу нечитаемый, на губах появляется усмешка, и эти глаза искрятся любовью.

– Вы, придурки, в большом долгу передо мной.

Из Сидни вырывается облегчение еще до того, как я успеваю услышать слова брата. Пока Гейб поднимается по лестнице, Сидни мчится к нему навстречу. В итоге он одной рукой заключает ее в крепкое объятие, – да такое сильное, что приподнимает над полом.

– Я подумываю о бесплатной закуске из тако на всю жизнь, – говорит Гейб, подмигивая мне через плечо, когда ее ноги, наконец, касаются земли. – Я бы добавил что-то еще в меню, но я почти уверен, это единственное, что ты можешь приготовить.

Сидни вытирает слезы, усмехаясь.

– Ты не можешь притворяться, что тебе не понравились мои кексы с сосками.

– Я имею право хранить молчание. – Гейб отпускает ее, все еще улыбаясь, и подходит ко мне. – И ты, старший брат. Я думаю, может быть, ты мог бы нарисовать меня в одном из своих комиксов в роли сильного полубога, который излучает невероятную привлекательность и сверхсексуальность.

Его бровь игриво подергивается. Не удержавшись от чувств, я притягиваю его к себе, чтобы тоже обнять. И я не знаю, хочу ли смеяться или плакать в этот момент, но полагаю, в этих обоих эмоциях и есть весь смысл.

Я стараюсь не касаться раненой руки Гейба. Ожог такой сильный и большой, что след от него выглядывает из-под ворота футболки и следует к самой челюсти.

– Я рад, что с тобой все в порядке, Гейб. Я всю жизнь буду благодарить тебя за твою храбрость.

Он посмеивается мне в плечо.

– Учитывая, что у тебя больше жизней, чем у кошки Сидни, ты будешь занятым парнем.

Алексис мяукает с подлокотника дивана, как будто знает, что мы говорим о ней. Услышав его слова, я отстраняюсь.

– Алексис столкнулась с многочисленными смертями?

– Она очень заинтересована движущимися транспортными средствами. – Сидни прочищает горло. – И был инцидент со снегоуборочной машиной.

– Ох.

Еще одно понимающее мяуканье.

Мы втроем направляемся в гостиную и проводим много времени, просто сидя в уютной тишине – убедительном доказательстве нашего спасения. В какой-то момент Сидни приносит закуску из тако, и наш разговор переходит от смеха и шуток к слезам и неверию, а затем возвращается к искрометной атмосфере. Сидни сидит между нами на диване, ее рука в моей, а голова примостилась на здоровом плече Гейба, пока мы предаемся воспоминаниям и вместе скорбим.

Приближается вечер, Сидни достает свой сотовый телефон и набирает электронное сообщение.

– Есть еще один человек, которому нужно быть здесь, – мягко говорит она нам.

Этим человеком является Клементина, которая в итоге приходит час спустя. И тут до меня доходит, что с того момента, как я вернулся, мы впервые собрались все вместе в одной комнате. Это подходящий момент для воссоединения нашей компании детства, несмотря на серьезные обстоятельства, которые все еще нависают над нами подобно серому облаку.

Мы в гостиной: Гейб прислонился спиной к дивану, Клементина сидит рядом, подтянув колени, а Сидни устроилась между моих ног посредине ковра. Мы заказываем пиццу, поскольку наш разговор становится напряженным.

Клементина прерывисто вздыхает, крутя носок на лодыжке, чтобы отвлечься от боли.

– Я чувствую себя ответственной за все, – бормочет она в какой-то момент, откладывая пиццу, к которой даже не притронулась. – Я знала, что он больной урод, но я понятия не имела, что он способен на…

Мы все отводим глаза, и мои руки нежно обнимают Сидни.

– Он был моим чертовым отцом, – сокрушается Гейб, проводя обеими ладонями по лицу. – Я все еще не свыкся ни с чем из этого.

– В этом никто не виноват, кроме него, – говорит Сидни, прижимаясь ко мне спиной и сжимая мою руку.

Клементина смахивает слезу.

– В глубине души я это знаю, но это не снимает с меня вины. Я не могу объяснить ту власть, которую он имел надо мной, или тошнотворную хватку моего секрета. Я чувствовала столько стыда, столько унижения и отвращения к себе. – Ее дыхание прерывистое, слова колючие, пронзающие всех нас своей серьезностью. – Чем больше проходило времени, тем хуже я себя чувствовала. Тем труднее становилось. Трэвис всегда говорил мне, что никто никогда мне не поверит, и я принимала это за истину.

Сидни быстро сжимает мою руку, а затем поднимается на ноги и подбегает к дивану, чтобы обнять свою сестру.

– Сестренка, я так сильно люблю тебя, – плачет она, уронив голову на плечо Клементины. – Почему ты сказала мне, что это был Брэдфорд?

Клементина ерзает, бросая взгляд в мою сторону, ее радужки мерцают извинением.

– Было легче обвинить в этом мертвеца, – признается она шепотом. – Наверное, я все еще пыталась сохранить наш секрет… мой секрет. Я не могу этого объяснить, Сид, но чувство стыда так сильно. Даже говоря об этом прямо сейчас, я чувствую, что предаю какую-то извращенную, глубоко укоренившуюся часть себя.

– Ты хочешь поговорить наедине? – Сидни шмыгает носом.

После минутного раздумья она качает головой:

– Нет. Каждый в этой комнате заплатил высокую цену за годы моего молчания. Вы все заслуживаете знать почему.

Откидываясь назад, я пытаюсь поставить себя на место Клементины. Она чувствует себя ответственной. Она тащила на себе чувство ответственности за случившееся с ней в течение многих лет, и теперь к этому грузу добавились еще более серьезные последствия. Мое похищение, нападение на Сидни, пожар, шрамы, как эмоциональные, так и физические. Я могу только представить демонов, которые преследуют ее, пытаются утащить на дно и утопить.

Я прочищаю горло, сглатывая.

– Ты не виновата, – тихо говорю я ей, привлекая взгляды всех троих. – Власть Трэвиса заканчивается здесь, прямо сейчас, в этой комнате.

Шесть глаз смотрят на меня в ответ, впитывая мои слова. И мне кажется, что на краткий миг мы все перенеслись в прошлое, в более простые, невинные дни – дни солнечного света, фруктового мороженого и бесконечных летних ночей. До Трэвиса. До моего исчезновения. До того, как мужчина вонзил свои отвратительные когти в одну маленькую девочку и сформировал сотню разных вариантов будущего.

Клементина, Сидни, Гейб, я сам.

Моя мама.

Брэдфорд.

Невозможно сказать, сколько жизней было изменено, запятнано, уничтожено. Его когти вонзились глубоко, но сейчас мы их вырвем.

Мы не можем изменить прошлое, но мы, безусловно, можем сформировать наше будущее, и Трэвис не будет в нем участвовать. Мы восстанем из пепла с дымом в легких и шрамами на коже, но мы выстоим. Мы будем процветать.

Эти шесть пар глаз смягчаются, как будто мы все вместе преодолели невидимый барьер – невидимую силу, но ощущающуюся каждой потускневшей частичкой наших душ.

Мы вместе орудуем нашими мечами, находя истинную силу друг в друге. Мы будем сражаться.

Мы будем жить.

* * *

После нескольких часов оживленного обсуждения и даже легкого смеха, Клементина уходит. Гейб на вечер закрывается в своей комнате, в то время как мы с Сидни уединяемся в нашей собственной спальне. Заперев дверь, мы выпускаем Афину из клетки. Следующие часы мы проводим в смехе, общаясь с игривым созданием, изучающим окружающую обстановку. Мы кормим ее орехами и фруктами, наблюдая за тем, как она держит клубнику в своих маленьких лапках, откусывая маленькие кусочки. Я улыбаюсь, завороженный ею.

Некоторое время спустя Сидни забирается на кровать и манит меня к себе.

– Хочешь посмотреть фильм? – предлагает она, слегка подпрыгивая на матрасе.

Недавно я принес в свою комнату телевизор, чтобы хотя бы как-то разбавлять наши часы безумной страсти.

Присоединяясь к ней на кровати и прижимаясь к ней носом, я киваю.

– Это был трудный день. Просмотр фильма – замечательная идея.

Мы устраиваемся поудобнее, и Сидни включает фильм о встрече выпускников средней школы с двумя блондинками, которые ведут себя странно и попадают в комичные ситуации. Фильм заставляет Сидни смеяться, а меня записать его в список любимых картин.

Решив не терять времени, я наклоняюсь к прикроватной тумбочке и достаю из ящика блокнот для рисования. Я рисую детали новой сцены для своего комикса. Вооружившись горстью фломастеров, я добавляю ярких красок к фейерверку, освещающему ночное небо на картинке.

Сидни с любопытством заглядывает через мое левое плечо.

– Это наш холм?

– Да. Ты загадала желание на фейерверке.

Тихий вздох целует обнаженную часть моего предплечья.

– Ты помнишь?

– Образы все еще немного перемешаны, но после моих сеансов гипнотерапии появилось больше деталей. Я стараюсь переносить картинки на бумагу всякий раз, когда у меня появляется более четкое видение. – Я добавляю темно-фиолетовые полосы к одному из фейерверков, что напоминает верхушки деревьев, окутанные фиолетовым. – Ты загадала нас.

– Ты сказал мне записать это, чтобы точно сбылось.

Я не помню эту часть.

– Правда?

– Конечно, – усмехается она, и в ее голосе слышатся нотки ностальгии. – Вот почему все сбылось.

Улыбаясь, я продолжаю создавать рисунок, наслаждаясь ощущением ее теплого дыхания на моей коже. Когда я добавляю больше цветных линий, Сидни наклоняется и выхватывает маркер у меня из пальцев. В ее глазах появляется игривый огонек, и я решаю, что раскрашу один из фейерверков точно в такой же оттенок синего. Если этого цвета не существует, мне просто придется его создать.

– Не двигайся, – говорит она.

Я ерзаю, когда кончик фломастера скользит по внутренней стороне моего предплечья.

– Щекотно, – говорю я сквозь смех. – Что ты пишешь?

– Свое желание.

Я с весельем перебираю ассортимент фломастеров и цветных карандашей другой рукой, пытаясь найти идеальный синий цвет, который соответствовал бы звездочкам в ее глазах.

– Вот так, – шепчет она. – Закончила.

Хлопок колпачка фломастера возвращает меня к ней. Я усмехаюсь, когда смотрю вниз на свою руку, бормоча:

– Сид, ты…

Время замирает, и я вместе с ним. Мои слова затуманиваются, кожу покалывает. Сидни обращается ко мне, но я едва слышу ее из-за бешеного сердцебиения.

Мой взгляд устремляется на ее растерянное лицо.

– Зачем ты это написала?

– Что? – Она моргает, ее улыбка тускнеет. – Что не так?

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю вниз на свою руку, а также на знакомое слово, что глядит на меня в ответ:

лотос

– Сид, пожалуйста, скажи мне, зачем ты это написала, – умоляю я, почти задыхаясь от своих слов. – Почему «лотос»? Что это значит?

Я чувствую себя обезумевшим, совершенно сбитым с толку, мой взгляд дико мечется между девушкой, которую я люблю, и словом, которое преследовало меня и направляло более двух долгих десятилетий.

Это была она.

Все это время. Именно она написала его у меня на руке. Но почему, черт возьми, она мне ничего не сказала?

И почему она смотрит на меня так, будто понятия не имеет, о чем я вообще говорю?

– Оливер, я-я не… – Сидни качает головой, нахмурив брови. – Я написала не «лотос». Я написала…

Затем она всхлипывает и из нее вырывается сдавленный крик неверия и удивления, который она приглушает ладонью. Ее глаза округляются от внезапного осознания.

Сидни перелезает через меня, затем смотрит на буквы с противоположной стороны.

– О, боже мой… – хрипло выдыхает она. – Оливер… Я написала не «лотос». Ты смотрел на слово не с той стороны.

– Что? – Слово почти застревает у меня в горле, когда я моргаю, уставившись на те же каракули, которые я вырезал на каменной стене. Я знал, что это что-то значит, знал, что это каким-то образом важно, но тогда я этого не понимал.

И истина дошла до меня только сейчас, когда Сидни вновь написала это слово… только на этот раз правильной стороной вверх.

Она прерывисто вздыхает, ее слезы капают на чернила.

– Это наши инициалы, Оливер. Я загадала нас.

Вот оно, на самом видном месте, пристально смотрит на меня снизу вверх:

СН + ОЛ[52]

«Что ты загадала?» – спрашиваю я.

«Я должна записать. Тогда это обязательно сбудется».

«Так запиши».

Сидни садится и тянется к своему рюкзаку, расстегивает его и достает из коробки черный маркер Crayola.

«Дай мне свою руку», – говорит она.

Я поднимаю ладонь и смотрю, как она выводит буквы на моей коже.

«Сидни, твои родители хотят, чтобы ты немедленно вернулась домой».

Раскатистый голос моего отчима прерывает нас.

Сидни надувает губы и высовывает язык, пытаясь сосредоточиться. В итоге ей все же удается дописать свое желание.

«Секундочку, почти закончила! – кричит она в ответ. Она улыбается мне, закручивая колпачок на фломастере и застегивая сумку с книгами. – Мне нужно идти».

«Да… – Разочарованный, я бросаю взгляд на странное слово, написанное у меня на руке. – Что ты загадала?»

«Нас».

Прежде чем я успеваю расспросить ее, она уже вприпрыжку спускается с холма.

«Пока, Сид. Увидимся завтра».

Я проговариваю буквы в своей голове: л-о-т-о-с.

Лотос?

«Оливер, пора идти. Я отведу тебя домой», – приказывает Трэвис.

Я не хочу идти с ним, но он обещал мне мороженое.

Нахмурившись при виде незнакомого слова, подсвеченного фиолетовым фейерверком, я кричу в ответ:

«Да-да, я иду!»

Лотос.

Что это значит?

Я должен буду спросить Сидни завтра.

Сидни сидит у меня на коленях, обнимает меня и плачет, уткнувшись мне в грудь.

Все эти годы это была она.

Она была со мной в том подвале двадцать два года в форме детского желания.

Написанные у меня на руке черными чернилами, неправильно истолкованные и перевернутые вверх ногами, эти буквы превратились в единственного настоящего друга, который был у меня в той дыре. Это слово создавало страницы за страницами историй и приключений, составляло мне компанию, сохраняло мой рассудок, поддерживало мою жизнь в течение стольких лет.

Это была она.

Это всегда была она.

С нашими инициалами на моей руке и клеймом в моем сердце, я крепко прижимаю Сидни к себе, покрывая поцелуями ее волосы и шепча слова любви ей на ухо.

Сидни Невилл + Оливер Линч

Это всегда были мы.

Глава 31

Сидни

Шесть месяцев спустя, 4 июля

– Тук-тук!

Я высовываюсь из окна своего кабинета, провожая взглядом Оливера, который бегает трусцой по лужайке с Афиной на коротком поводке. Он пользуется популярностью среди соседей. Недавно его титул сменился с «тот пропавший мальчик» на «тот, кто выгуливает енота». Дети стекаются к ним, и я думаю, Оливер начал наслаждаться вниманием так же сильно, как и Афина.

Солнце светит прямо на мужчину, которого я люблю, освещая легкий блеск пота, стекающего по его точеному лицу, а также улыбку, которая расплывается при виде меня. Неподдельная радость, которую я вижу в этой улыбке, никогда не угасает, стоит его взгляду остановиться на мне.

Оливер, слегка запыхавшись, смотрит в окно.

– Тук-тук!

– Кто там?

– Я.

Очаровательная улыбка с ямочками на щеках сияет мне в ответ.

– Кто «я»?

– Та, кто наблюдает за феноменально сексуальным мужчиной, который бродит по этим улицам, и та, кто отчаянно мечтает, чтобы он занялся со мной нежной любовью. – Я стараюсь подмигнуть ему наиболее соблазнительно, но уверена, что выгляжу так, будто у меня припадок, поэтому заменяю это на приманивание пальцем. – Сейчас, пожалуйста.

Его рот приоткрывается, а затем он тяжело сглатывает.

– Ох. Хорошо.

Почувствовав, что Оливер отвлекся, Афина поспешила воспользоваться этим и, высвободившись из его рук, направилась прямиком к кормушке для птиц, которую мы установили на прошлой неделе. Хлопая крыльями и разбрасывая перья, птицы улетают в безопасное место, когда Афина с впечатляющей скоростью взбирается на кормушку и опрокидывает ее. Птичий корм рассыпается повсюду.

Оливер следует за ней к обломкам, ругая животное:

– Афина, фу! Плохой енот. – Она уворачивается от него, ныряя носом в грядку и выкапывая наши только что высаженные овощи. – Афина!

Я решаю помочь в поимке нашей пушистой нарушительницы спокойствия, совсем забыв, что на мне только футболка и нет штанов. Я выбегаю из двери как раз в тот момент, когда Оливер в попытке поймать Афину спотыкается и падает в грязь.

Вздрогнув, я бегу к нему, случайно оставив дверь открытой. И Алексис тут же выскакивает и направляется прямиком к движущимся машинам.

– Алексис, вернись сюда!

Бесштанные ноги несут меня к улице, и я проношусь мимо Лорны Гибсон, которая сжимает в руках четки, наверняка моля Бога спасти мою душу от вечных мук. Я быстро машу ей рукой как раз в тот момент, когда черный «Мустанг» резко останавливается.

Это Эван, писатель. Потрясающе.

– Господи, Сидни, ты в порядке? – Нахмурившись, он опускает взгляд на мои голые ноги. – Потеряла что-то?

– Свою кошку.

Алексис переходит на другую сторону дороги, и я вздыхаю с облегчением.

– Мне нужно начать записывать, в какие передряги вы попадаете, – шутит он, замечая, как Оливер преследует Афину в кустах. – Из вас, ребята, получится довольно грандиозный материал для книги.

– Пожалуйста, сделай меня крутой и со способностями к кулинарии. – Я машу рукой Саммер, которая ухмыляется с заднего сиденья. – Надо идти ловить мою кошку-самоубийцу.

Тьфу. Она забрела в чей-то гараж.

Перебегая дорогу босиком и неловко приплясывая на цыпочках из-за того, что галька и камешки впиваются в подошвы, я выскакиваю на подъездную дорожку и начинаю орать.

– Алексис! Ты – негодяйка. Никакой кошачьей мяты – по крайней мере неделю.

Она ныряет под автомобиль, и срабатывает сигнализация.

Пропади пропадом моя жизнь.

Задница задрана вверх, голова спрятана под «Тойотой Королла», поскольку моя дикая кошка устроилась поудобнее в нескольких сантиметрах от меня. Появляется домовладелец с бейсбольной битой, выглядящий так, словно он только что вышел со съемочной площадки «Сынов анархии».

Я поднимаю пристыженный взгляд на свое нижнее белье с «Динозаврами» и надписью «Ты не мама!», выставленное на всеобщее обозрение.

– М-мне так жаль, – выдыхаю я, отползая назад по асфальту. – Моя кошка убежала и выбрала в качестве нового дома ваш… суперуютный гараж с… – Мой пристальный взгляд пробегается по окружающей обстановке, и меня охватывает паника, когда я вижу оружие и чучела, украшающие стены. – …топорами и о-отрубленными головами…

К тому времени Оливер подбегает к нам с зажатой в объятиях Афиной и с грязью, размазанной по его лицу. Слава Богу, он спасет меня от будущего эпизода «Медицинского детектива».

– Сид… ты в порядке?

– Оливер! Мой парень. Мой очень мужественный, сильный и заботливый парень. – Улыбка, которую я выдаю, натянутая и определенно безумная. – Простите за вторжение.

Мускулистый байкер опирается на бейсбольную биту, веселая улыбка изгибает шрам вдоль его подбородка.

– Мне нравилось это шоу.

Я моргаю.

– «Медицинский детектив»?

Подождите, нет, я не говорила это вслух.

– «Динозавры», – отвечает сосед с грубоватым смешком. – Этот гребаный ребенок был настоящим дебоширом.

Мои нервы начинают сдавать как раз в тот момент, когда моя кошка вылезает из-под машины, обвиваясь вокруг моих лодыжек и моля о прощении. Не сегодня, сатана. Я подхватываю ее на руки и подхожу к Оливеру, который стоит за пределами гаража, выглядя как олень в свете фар. Мои щеки наполняются воздухом, и я выдыхаю:

– Готов?

Оливер поджимает губы и коротко кивает.

– Полностью.

Мы забираем наш зоопарк и направляемся через улицу обратно домой. Я иду с выпяченной задницей, а Оливер выглядит так, словно участвовал в свиных бегах и проиграл. Афина и Алексис извиваются в наших объятиях, и я клянусь, они пытаются дать друг другу пять за хорошо выполненную работу.

– Веселое утро, – невозмутимо произношу я, когда мы переступаем порог и выпускаем животных. Алексис и Афина бегут друг за другом вверх по лестнице, вызывая улыбку на моих губах. Несмотря на хаос, я не могу не чувствовать себя восхищенной той связью, которую они создали за последние шесть месяцев. Я никогда не думала, что Алексис проникнется теплотой к озорной енотихе, но каким-то образом они подружились.

Поднимая глаза на Оливера, я понимаю, что иногда самая прекрасная дружба возникает у самой неподходящей пары.

Оливер проводит ладонью по лицу, размазывая грязь и прерывисто вздыхая. Его взгляд перемещается на меня, останавливаясь на моих обнаженных ногах.

– Сид, ты почти голая. У этого негодяя, несомненно, были нечистые мысли.

Невозможно не заметить легкую морщинку, которая появляется между его бровями, заставляя мое сердце чуть ли не остановиться.

– Оливер Линч, ты что, заявляешь на меня права?

Так горячо.

– Да, немного. – Протянув руки, он обхватывает мои бедра и притягивает вплотную к себе. Его ладони скользят под мою футболку, обхватывая мой зад. – Мне не нравится, когда другие мужчины пялятся на тебя. Это наводит меня на жестокие мысли.

– М-м-м. – От него пахнет потом и кедром, смешавшимися с нотками подкормки для растений. Наши пахи соприкасаются, когда мои пальцы исчезают под его майкой для бега и скользят по кубикам его восхитительно рельефного пресса. – Ты невероятно сексуален, когда ревнуешь.

Приподнимаясь на кончиках пальцев, я соединяю наши рты, мой язык мгновенно ищет его. Он крепче сжимает меня сзади, его возбуждение отдается в моем животе и вызывает волну жара, устремляющуюся на юг.

Черт возьми, я не могу насытиться этим мужчиной.

Мы не можем насытиться друг другом.

Оливер переехал ко мне после завершения ремонта в моей спальне, устранившего весь ущерб, нанесенный в ту роковую рождественскую ночь. Конечно, повреждение оштукатуренных стен было легко исправить, но вот только повреждения, которые все еще остаются в наших костях, никогда полностью не заживут.

Трэвис Веллингтон пережил пожар. После многочисленных пересадок кожи и обширных операций он в конце концов был арестован и обвинен в поджоге, покушении на убийство, убийстве по найму и сексуальных домогательствах к моей сестре. Меня всегда охватывает искра восторга, когда я думаю о его судьбе. Он не только физически изуродован, но и, скорее всего, проведет остаток своих жалких дней за решеткой… А мы все знаем, что происходит с педофилами в тюрьме.

События того вечера изменили нас, но наша ненасытная жажда жизни и друг друга – это величайший дар, который мы извлекли из пепла и за который мы благодарны каждый день.

А еще у нас много секса.

Рот Оливера находит чувствительный участок кожи на моей шее, даря мне «Поцелуи Млечного Пути». Мои колени превращаются в желе, когда я прижимаюсь к нему.

– Хочу почувствовать тебя внутри… – Я всхлипываю ему в плечо, вдыхая его землистый запах.

– Прямо здесь? – Поцелуй. – У входной двери? – Укус. – Пока я весь потный и грязный? – Засос.

– Боже, да.

Обхватив пальцами пояс его спортивных шорт, я стягиваю их вниз, пока его эрекция не освобождается, и моя ладонь не обхватывает его, поглаживая и отрывисто двигаясь.

Стон Оливера ласкает мое ухо, посылая волну дрожи по моему бедному, изголодавшемуся по сексу телу. Прошло всего пять часов, но я ужасно проголодалась.

Я падаю перед ним на колени как раз в тот момент, когда входная дверь распахивается позади меня.

– Черт возьми, нет, господи боже, твою ж…

Гейб извергает поток ругательств, и я вскакиваю обратно, рявкая на него:

– Чтоб тебя, Гейб! – Помогая Оливеру натянуть шорты, я рычу сквозь румянец смущения, заливающий мои щеки. – Ты можешь хоть раз постучать? Боже!

Гейб стоит там, бледный и обездвиженный.

– Я никогда не ненавидел свое идеальное зрение так, как сейчас.

Оливер нащупывает свой мобильный телефон, лихорадочно нажимая на кнопки и держа его вверх ногами.

– Боже мой, мне нужно разобраться с кучей уведомлений. Скоро вернусь.

Сквозь мое раздражение проскальзывает смешок, когда Оливер поспешно выходит из комнаты.

– Что, черт возьми, сегодня происходит?

– Не уверен, но я предлагаю начать день заново. Я зашел за пивом для сегодняшней вечеринки и наткнулся на какой-то извращенный уровень ада, который не могу развидеть. И ты когда-нибудь носишь штаны?

Пф.

– Пиво на кухне. Моя могила на заднем дворе, вырыта и готова к засыпке.

– Могу присоединиться к тебе, – смеется он.

Мы обмениваемся довольными улыбками и покачиваем головами в коллективном вздохе.

Моя восстановленная дружба с Гейбом стала еще одним благословением, которое помогло мне выбраться из руин. Я все еще чувствую себя ужасно из-за своих нелепых обвинений в его адрес, и я знаю, что никогда по-настоящему не прощу себя за это. Но если мы вообще чему-то научились, так это тому, что жизнь слишком мимолетна, слишком драгоценна, чтобы принимать одну секунду как должное – мы слишком драгоценны.

Трэвис имел порочную власть над каждым из нас. Он был мастером манипуляций, приносил разрушения. Никто из нас не вышел невредимым, но все мы стали лучше. Сильнее.

Сплоченнее.

Гейб обнимает меня одной рукой – той самой, которая удивительно хорошо зажила за последние шесть месяцев, несмотря на то, что остались шрамы и мучительные воспоминания, которые всегда будут физическим напоминанием о той ночи. Он называет это своей потрясающей боевой раной.

Я называю это любовью.

Гейб улыбается, почувствовав, что я на мгновение погрузилась в свои мысли.

– Я бы хотел там оказаться?

Склонив голову на грудь другу, я улыбаюсь ему в ответ, благодарно выдыхая.

– Нет. У нас и здесь все хорошо.

* * *

Вокруг нас бушует наша традиционная вечеринка по случаю Дня независимости США, в то время как мы с Клементиной прихлебываем шоты-желе из крошечных пластиковых рюмочек. Она хихикает, растягивая губы в голубой улыбке, которая подходит к ее волосам.

– В такие моменты мне нравится иметь сестру-бармена, – заявляет она, подмигивая.

Клем выглядит потрясающе, здоровая и сияющая, добившаяся невероятных успехов в выздоровлении за последние несколько месяцев. Она проходила интенсивную терапию, а также выступала в местных школах и на мероприятиях и даже появлялась в различных медийных передачах. Я знаю, что моя сестра никогда полностью не оправится от перенесенной ею травмы. Травмы, которая возникла из-за сексуального насилия и длилась на протяжении шести лет. Травмы, которая по эффекту домино перешла в десятилетия боли…

Но ее прогресс уже вдохновляет. Она моя героиня.

В моей жизни много героев.

Кстати, об одном из них: Гейб проскальзывает на нашу вечеринку с шотами-желе и чокается своей бутылкой пива с моим пластиковым стаканчиком. Он подмигивает Клем и ударяется с ней кулачками, и я улыбаюсь этому жесту. Я рада, что им удалось возродить дружбу после конфликта.

Теперь все имеет смысл: почему моя сестра запаниковала и сбежала из-за прозвища «малышка», и почему она не смогла продвинуться дальше с Гейбом, несмотря на свои чувства к нему. Хотя Гейб не имеет абсолютно ничего общего со своим отцом, их связь никогда не ослабнет.

Кроме того, все получилось. Гейб и Табита счастливы как никогда, а Клементина пока довольна жизнью матери-одиночки. Она сосредоточена на себе, своем пути к исцелению и своей невероятной дочери.

– Где твоя женушка? – спрашиваю я Гейба, забирая у него пиво и делая глоток. Я называю Табиту его женой, хотя они и не в таких отношениях пока что. Но это произойдет на сто процентов.

Он забирает пиво обратно, отмахиваясь от меня.

– Она не смогла найти няню для Хоуп, но мы встретимся позже.

Хоуп. Господи, если бы мои яичники уже не работали на пределе от сладких поцелуев Оливера, слов восхищения и волшебства, которое таится в его штанах, то от наблюдения за тем, как Гейб превращается из холостяка в любящего отца для маленькой Хоуп, я бы наверняка забеременела.

Детская лихорадка реальна.

– Кстати, твоя лучшая половинка ищет тебя, – добавляет Гейб, смотря танцующими бровями поверх горлышка бутылки.

– Лучшая половинка? – Я пристально смотрю на него, прежде чем мои плечи опускаются от поражения. – Верно и справедливо.

Клем отхлебывает еще одну желатиновую смесь, настоянную на спирте, и встает со стула.

– Оливер пропал без вести какое-то время назад, – говорит она. – Мне кажется, я видела, как он уходил с сексуальной таинственной девушкой.

Я бледнею.

– Что?

– Господи, просто шучу, – фыркает она. – Этот мужчина не заметил бы другую женщину, даже если бы она упала с небес, голая, лицом к нему на колени. Он рисует в гостевой комнате.

Я ударяю ее по руке, и мой пульс возвращается к менее тревожному ритму.

– Потаскушка.

– Шлюшка. – Она посылает мне воздушный поцелуй и исчезает на кухне.

Грубо.

Я быстро прощаюсь с Гейбом и направляюсь по коридору в старую спальню Оливера. Он выглядит просто восхитительно в своей рубашке в красно-белую полоску, и я подумываю о том, чтобы запереть нас в комнате на остаток вечера по… важным причинам.

Сидя на корточках, он застегивает молнию на маленьком рюкзачке и смотрит на меня, стоящую в дверях, с самой милой, самой взволнованной улыбкой. И я, честно говоря, ни за что не стала бы менять эти планы. Даже ради множественных оргазмов.

Скорее всего.

– Пора? – Я ухмыляюсь, моя улыбка сияет.

– Похоже на то. Они скоро начнутся. – Оливер перекидывает черный рюкзак через плечо и тянется к моей руке. – Идем.

Прогулка к нашему секретному холму полна хихиканья и крепко сцепленных рук, прохладного воздуха и неуклюжих ног, напоминающих о наших детских походах в это же место. И когда мы взбираемся по знакомому холму, я не могу не думать о том, как далеко мы продвинулись.

Два года назад я сидела здесь в полном одиночестве, загадывая желания на фейерверке и умоляя о том, чему, как я думала, никогда не суждено сбыться.

Год назад мое желание исполнилось, но Оливер все еще был таким хрупким, полным недостающих кусочков. Но он был у меня, он вернулся ко мне, и с тех пор я каждую минуту благодарю звезды.

И в этом году…

Этот год – только начало целой жизни, полной фейерверков, обещаний и заветных желаний.

Мы лежим бок о бок под ярким сиянием ночного неба, когда оно вспыхивает яркими красками. Я тянусь к руке Оливера, – фейерверк превращается в размытые пятна, пока мои глаза привыкают к насыщенности момента.

– Ты должен загадать желание, – говорю я ему тихо, мой голос грохочет в такт небу. Повернув голову, я обнаруживаю, что он уже пристально смотрит на меня.

– Хорошо.

Его пристальный взгляд удерживает меня в поразительном захвате, в его глазах цвета заката отражаются красные, желтые и синие тона.

– Тебе следует его записать. Тогда обязательно сбудется.

Оливер улыбается, и, клянусь, я вижу, что его губы дрожат от волнения. Слегка кивнув, он перекатывается на противоположный бок и берет свой рюкзак, расстегивает его и достает блокнот для рисования. С трудом дыша, он проводит указательным пальцем по верхней странице.

– Я так и сделал, – отвечает он, передавая мне блокнот.

Мы оба сидим прямо, в то время как бабочки оживают в моем животе, трепеща крыльями. Я беру протянутый блокнот и, прежде чем развернуть его, бросаю на него быстрый взгляд, наполненный любопытством.

– Я работал над новой сценой для комикса и подумал, что именно эта часть может тебя заинтересовать.

Я рассматриваю его прекрасно выполненные наброски с фейерверком в качестве ночника. Первый квадратик – это рисунок, на котором мы, держась за руки, идем по знакомой улице. Второй – это то, как мы взбираемся на этот самый холм. Третий – изображение фейерверка над головой, в то время как мы лежим под ним точно так же, как сейчас.

Четвертый – Оливер, роющийся в своем рюкзаке.

Пятый – это я, просматривающая комикс, этот комикс. Он запечатлел именно этот момент, вплоть до фантастического блеска в моих ярко-голубых глазах.

И шестой квадрат…

Шестой квадрат.

Всхлип вырывается наружу, моя рука взлетает ко рту и ловит мятежные слезы.

– Сид…

Мои глаза крепко зажмурены, все мое тело дрожит. Я набираю в легкие побольше воздуха и поворачиваюсь к нему лицом, раскрасневшаяся и ошеломленная.

– Оливер, – выдыхаю я.

Он сидит с кольцом в руке, бриллиантами в форме цветка лотоса.

Оливер приподнимается на одно колено, пока цвета льются дождем, окутывая бриллиант ослепительными оттенками, одновременно подчеркивая выражение благоговения на его лице.

– Сидни, – говорит он, переплетая мои пальцы со своей свободной рукой и поднимая кольцо. Оливер находит мои глаза, – мои заплаканные, влюбленные глаза, и крепко удерживает взгляд. – Я любил тебя раньше, я люблю тебя сейчас, и я буду любить тебя до конца своих дней. Ты моя лучшая подруга. Ты моя королева, – шепчет он, слова льются как стихи. – Станешь ли ты и моей женой?

Я набрасываюсь на него, обхватываю руками и почти забираю воздух из его легких. Когда мы оба падаем навзничь, я осыпаю его лицо тысячей крошечных «да».

– Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Да, да, да. Пожалуйста, женись на мне.

Оливер ухмыляется в ответ на мою атаку поцелуями, затем переворачивает нас, пока не нависает надо мной. Он берет меня за руку и надевает бриллиантовый лотос на мой безымянный палец, а затем вытирает мои слезы.

– Я очень рад, что ты сказала «да», – шепчет он, наши лбы сталкиваются.

– За кого бы я еще вышла замуж? – Я дразняще морщу нос, повторив его ответ, который он дал мне много лет назад.

Улыбка становится шире.

– Это также было бы немного неловко для людей, ожидающих у подножия холма.

Что?

Затем я поворачиваюсь, смотрю вниз, – мой взгляд падает на собравшуюся толпу. Наши друзья и семья разражаются радостными возгласами, зажигаются бенгальские огни, Гейб свистит нам, обнимая Табиту, которая восторженно машет маленькой ручкой Хоуп. Клем хлопает сквозь слезы, и даже Лорна Гибсон кивает с одобрительной улыбкой. Знакомые соседи – некоторые из них участвовали в поисках и спасении Оливера – радостно кричат. И мои слезы текут так же сильно, как и мое сердце на крыльце Оливера двадцать пять лет назад.

Оливер поднимает меня на ноги и, обхватив своими сильными руками, прижимает к своей груди. Мы медленно танцуем под музыку фейерверков, радостные возгласы снизу и прекрасное биение наших сердец.

Когда мы обнимаем друг друга под звездным небом, я протягиваю руку, наблюдая, как бриллиантовый лотос искрится и переливается с каждым всплеском сверху. Я думаю о его значении и о том, как он самым изысканным образом олицетворяет нашу историю любви.

Цветок лотоса великолепен, даже если его корни находятся в самой грязной воде.

Я обнимаю Оливера Линча, утыкаясь лицом в успокаивающее тепло его груди. Теперь он мой лучший друг навечно.

И именно там, на нашем тайном холме, мы танцуем, мы плачем и снова влюбляемся.

Именно там мы расцветаем.

Эпилог

Оливер

Два года спустя

– Это голова? Это должна быть голова?

Да. Конечно, да. Я знаю это, потому что все, что я делал, – это изучал роды последние тридцать девять недель и пять дней.

Это голова – голова моей дочери, украшенная пучками темно-русых кудрей.

А также изрядное количество крови и непонятной жидкости, из-за которой я шатаюсь на обеих ногах, а перед глазами мерцают маленькие звездочки, вызывающие головокружение.

О боже.

– Ты теряешь сознание? Оливер! Не смей… – Боевой клич Сидни прерывает ее требования, поскольку она продолжает выталкивать крошечного человечка из своего чрева. Она сжимает мою руку так, ногти впиваются в нее.

Появляется голова.

Вместе с большим количеством крови и жидкости.

Так много жидкости.

Я бормочу, все еще чувствуя тошноту.

– Как будут проходить плечи? Как они вообще могут пролезть?

Это беспокоит меня. У меня сдавливает грудь, ноги похожи на колеблющихся медуз. Все мои исследования превращаются в пыль, когда я сжимаю руку своей жены сильнее, чем она сжимает мою.

Ее пыхтение тоже беспокоит меня, поэтому я моргаю, отгоняя звезды, и пытаюсь сосредоточиться на ней. Я наклоняюсь, убирая пальцами мокрые от пота волосы с ее лба, пока медицинский персонал помогает ей пережить роды.

– Ты в порядке?

Сидни свирепо смотрит в мою сторону.

– Такое ощущение, что я выталкиваю чертов товарняк из крошечной дырочки. – Еще один вопль. – Мои внутренности снаружи. – Еще один толчок. – И моя вагина буквально разрывается на части, как Моисей раздвигает Красное море.

Я совершаю серьезную ошибку, оглядываясь в этот момент на красное море, и тут же сожалею о своем решении.

Звезды побеждают, и я иду ко дну.

* * *

– Я все еще не могу поверить, что ты упал в обморок.

Три дня спустя мы дома, сидим бок о бок на диване в гостиной и вместе смотрим «Ловушку для родителей». Наша дочь крепко спит у меня на груди, ее маленькие губки сложены в форме буквы «О», а щека прижимается ко мне. Капля слюны пачкает мою рубашку, и лепетание наполняет меня удовлетворением.

После кульминационных схваток и родов я был должным образом реанимирован, потеряв сознание всего на тридцать секунд. Тем не менее это воспоминание заставляет мою кожу гореть от смущения.

– Я никогда не перестану извиняться за то, что выбрал крайне неудачное время, – бормочу я, голова моей жены лежит на моем плече, наши руки переплетены. Я поворачиваюсь и вижу, что она весело улыбается мне. – Никакое количество книг не смогло бы подготовить меня к… ну, к… – Я сглатываю. – Там было очень много жидкости.

Сидни хихикает, утыкаясь в меня носом, ее пальцы танцуют по моей руке и тянутся к нашему маленькому свертку. Она накручивает мягкий локон на указательный палец.

Несмотря на мой кратковременный срыв, главным событием того дня стал самый необычный подарок от моей жены-супергероини. От этого воспоминания у меня перехватывает дыхание, когда я смотрю сверху вниз на женщину, которую выбрал. Женщину, которую я выбираю каждый день.

– Боже, Сид, ты была невероятна.

Она снова криво улыбается, вздергивая подбородок.

– Намного лучше, чем ты.

– Да, намного лучше. – Я целую ее в макушку, вдыхая цветочный аромат ее шампуня, пока перевариваю тот факт, что я отец. Мы родители. – Это кажется чем-то нереальным… у нас есть ребенок.

Наши взгляды встречаются, тысячи безмолвных чувств проносятся между нами, прежде чем мы переводим взгляд на маленькое сокровище, лежащее в моих руках.

Шарлин.

Мы назвали нашу дочь в честь моей покойной матери.

Сидни нарисовала потрясающую фреску, на которой мы с мамой сажаем овощи в ее драгоценном саду, и мы повесили ее в детской – дань уважения женщине, по которой я скучаю каждый день. Я знаю, что она смотрит сверху на свою внучку и наблюдает за ней точно так же, как наблюдала за весенним цветением деревьев.

– Мне кажется, она заснула… – тихо бормочет Сидни, поглядывая на люльку рядом. – Надо положить ее.

Я киваю в знак согласия, осторожно поднимаюсь и укладываю запеленатую новорожденную в ее кровать. Вздох облегчения вырывается у нас обоих, когда Шарлин остается неподвижной, несмотря на перемещение. Затем моя бровь озорно выгибается, когда я бросаю взгляд на Сидни, оглядывая ее с головы до ног. Боже мой, она прекраснее, чем когда-либо, – стоит передо мной с усталыми глазами, в мешковатой одежде, а на блузке виднеется отрыжка.

– Она спит, – говорю я ей, подмигивая. – Ты знаешь, что это значит, да?

Лукавый блеск встречается с моим собственным.

– У нас есть около тридцати минут, чтобы насытиться овсяным печеньем и эпизодами «Ох уж эти детки!».

– Я подумал, что мы могли бы, наконец, побаловать себя одной из семнадцати запеканок, которые приготовила для нас Лорна, но соглашусь и на печенье, – отвечаю я в шутку.

Мы направляемся на кухню, и Алексис следует за нами, обвиваясь вокруг ног. Понимая намек, мы выпускаем ее наружу, к Афине, сидящей на открытом воздухе в манеже, который нам сделали на заказ. Это была необходимость, ибо нам нужно время, чтобы енотиха привыкла к ребенку.

Животные гоняются друг за другом по кругу, пока я беру две тарелки для печенья.

Сидни поднимает палец вверх.

– Подожди, еще кое-что.

Мгновение спустя кухня наполняется музыкой The Barenaked Ladies. Мне еще предстоит выучить эту песню наизусть, но меня очень веселит тот факт, что Сидни уже знает ее. Она хватает меня за руки и начинает водить нас по кухне, вторя потоку нелепых стишков и заставляя нас обоих смеяться до боли в животе. Мы наступаем друг другу на пятки, пока я неуклюже кружу ее. Затем она растягивается у меня на груди, – запыхавшаяся и чудесная.

Когда песня замолкает, мы все еще продолжаем держаться друг за друга, мягко покачиваясь под звуки борьбы наших питомцев за игрушечную мышь и крик проснувшейся Шарлин, которая взвизгивает подобно слоненку. Мы обмениваемся веселыми взглядами.

Когда я собираюсь сходить за нашей дочерью, Сидни тянет меня обратно к себе.

– Дай мне еще всего одну минуту, – шепчет она, нежная мольба приглушается моей рубашкой. Я крепко сжимаю ее, запуская пальцы в ее волосы. – Ты отец, Оливер. Я всегда знала, что когда-нибудь ты изменишь мир.

Уголок моего рта приподнимается, – я тронут.

– Мы сделали это вместе, Сид. Из нас получилась довольно хорошая команда.

Конечно, получилась.

Сидни по-прежнему делает индивидуальные веб-сайты для авторов, а также занимается своей истинной любовью – живописью. Ей удалось создать множество произведений искусства для высокопоставленных клиентов после того, как наша история любви стала всеобщим достоянием, – а все потому, что Гейб разместил страницы моих комиксов в социальных сетях. Его пост стал вирусным, как и наша история.

Хотя я так и не смог продать свои оригинальные комиксы, я подписал контракт с издательством на выпуск нового издания «Летописей Лотоса». Полученный мной аванс стал большим облегчением, позволив мне приобрести свой первый автомобиль и обеспечить растущую семью.

В историях фигурируют знакомые лица, такие как сверхсильный полубог, излучающий ослепительную привлекательность, а также его невеста снежная королева. Есть синеволосая волшебница с мистической лягушкой и дочерью-ясновидящей, назойливая старуха с волшебной тростью и чудаковатый ученый, который живет под землей со своим маленьким сыном.

А еще есть я, Черный Лотос, сражающийся за правое дело вместе с изворотливой рыжей полосатой кошкой в качестве помощницы и коварной енотихой, которая пытается сорвать наши планы. Там есть волшебство, приключения, дружба и великая любовь.

Единственное, что изменилось, – это роль Сидни, королевы Лотоса.

Она все еще моя королева, но она больше не девушка в беде.

Сид – героиня, как и я, и мы побеждаем злодеев бок о бок, рука об руку. Она мой партнер, моя компаньонка, равная мне… другая половина моего сердца.

Мы спасем мир вместе.

Я нежно целую ее в лоб и протягиваю руку, переводя взгляд то на ее предплечье, то на свое.

Наши одинаковые татуировки улыбаются нам в ответ:

СН + ОЛ

Благодарности

Однажды поздно ночью, когда я пыталась заснуть, слово «лотос» всплыло у меня в голове. И по какой-то причине я была уверена, что это название моей следующей книги.

Как? Без понятия. На тот момент я почти ничего не планировала. Я только знала, что книга будет о человеке, который сбегает из плена спустя двадцать два года, и про его лучшую подругу детства, которая пытается его исцелить. Когда я нашла значение этого цветка, я убедилась в этом еще больше… но этого все равно было недостаточно.

Поэтому я начала играть с идеей о том, что это какой-то код или неправильно истолкованное слово. Вверх ногами, задом наперед, все вперемешку. Ничего не сработало, но я отправила текстовое сообщение своему мужу, описав свои идеи. Через несколько минут он поднялся наверх и сказал: «Если ты готова изменить их имена, то у меня есть идея».

Изначально у Оливера и Сидни были другие имена. Но когда мой муж поделился со мной своей идеей перевернуть слово вверх ногами и сделать его их ЧЕРТОВЫМИ ИНИЦИАЛАМИ, я чуть не упала в обморок. Затем я засела за написание этой работы, потому что была очень взволнована процессом.

Это подводит меня, как обычно, к моей первой благодарности: моему мужу Джейку.

Ребята, может быть, я и записываю слова, но этот авторский материал – совместная работа. Мой муж – мой соучастник в преступлении, мой собеседник и моя лучшая половина. (Верно и справедливо.)

Он супергерой.

Еще один ошеломляющий, гигантский привет трем моим первым читательницам: Э. Р. Уайт, Челли Шульц и Ванессе Шитс. Честно говоря, я не знаю, где была бы эта книга без вас, дамы. Вероятно, сожжена. Надеюсь, что нет, но возможно. Спасибо вам за то, что держали меня за руку во всех сложных моментах сюжета, давали мне мудрые советы, подбадривали и вдохновляли меня, а также за то, что помогли мне с правками. Так много делается для того, чтобы сделать историю как можно лучше, и я очень благодарна, что вы принимаете участие в этом процессе.

Спасибо всем моим бета-читателям за ваши прекрасные отзывы и добрые слова: Джиллиан Каннингем, Стефани Гудрич, Эшли Сарториус, Эмбер Кристин, Лоре Кристин и Эми Уэйерс. И огромное спасибо моим читателям из ARC за первые отзывы, которые довели меня до слез.

Спасибо моему чуткому читателю, который останется анонимным. Затрагивать деликатные темы непросто, и моя постоянная цель – привнести в эти ситуации как можно больше правды и реализма. И надежды. Речь всегда о надежде.

Спасибо тебе, Стив Холланд, за комический набросок «Летописи Лотоса»! Я на седьмом небе от счастья от того, как все обернулось. Это приносит моему сердцу столько радости.

Большое спасибо Афине Саутерн (КХМ) за бесценные сведения о еноте! Теперь ты увековечена на этих страницах в образе озорного пушистого друга Оливера. Я ценю всю твою поддержку и доброту. Спасибо также Антуанетте Набер за дополнительную информацию о домашних енотах. Хотя я и позволила себе раздвинуть границы реализма, я чувствовала, что это приемлемо для данной конкретной истории. Мне кажется, что здесь присутствует общее ощущение волшебства и воображения. Еноты, как правило, не такие уж милые и ласковые. К сожалению.

Спасибо моей невероятной группе королев из читательской группы и промокоманде за то, что поддерживали меня в моем писательском путешествии и в жизни в целом. Я люблю свое растущее сообщество поклонников, друзей и читателей, и я не была бы здесь без всех вас. Спасибо вам за сообщения, рекомендации, теги, комментарии и приятные, ободряющие слова.

Наконец, от всего сердца благодарю моих замечательных детей и семью за то, что они всегда подталкивали меня, подбадривали и вдохновляли. Я так сильно люблю вас всех.

Ох, и, наконец, спасибо Lord Huron за то, что он был моей музой. Всякий раз, когда я думаю об этой истории, я вспоминаю о «Strange Trails». Я почти уверена, что «Louisa» стояла у меня на повторе два месяца подряд.

Никаких сожалений.

Примечания

1

Имеется в виду знаменитый телесериал «В Филадельфии всегда солнечно».

2

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Закона РФ «О средствах массовой информации»).

3

Миллениалы – это люди, выросшие в эпоху цифровых технологий. Так называют родившихся в диапазоне 1980–2000-х годов. Они с детства привыкли к интернету и удобным сервисам, которые позволяют сделать множество вещей онлайн.

4

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Закона РФ «О средствах массовой информации»).

5

Aeropostale и Express – бренды одежды.

6

Отсылка на фильм «Фокус-покус», который рассказывает о трех сестрах-ведьмах по фамилии Сандерсон.

7

Стробоскóп – прибор, позволяющий быстро воспроизводить повторяющиеся яркие световые импульсы.

8

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Закона РФ «О средствах массовой информации»).

9

Отсылка на персонажа поп-культуры – привидения Каспера.

10

Пипидастр – помпон для чирлидинга.

11

Клементин и танжерин – это названия видов мандаринов.

12

«Принцесса-невеста» – американский приключенческий комедийно-романтический фильм 1987 года.

13

Super Mario Bros. – видеоигра в жанре платформера, разработанная и выпущенная в 1985 году японской компанией Nintendo для платформы Famicom.

14

«Шоу Рена и Стимпи» – американско-канадский мультипликационный сериал, повествующий о приключениях двух антропоморфных зверей – пса Рена и кота Стимпи.

15

Курт Дональд Кобейн – американский рок-музыкант, вокалист, гитарист и автор песен. Наиболее известен как основатель и лидер рок-группы «Нирвана».

16

Согласно легенде, непослушным детям в Рождество в чулки или носки, которые вешают на камин, Санта кладет уголек.

17

Отсылка на телесериал «Баффи – истребительница вампиров».

18

Каламбур с названием реки и крупным интернет-магазином.

19

«Над пропастью во ржи» – роман американского писателя Джерома Сэлинджера. В нем от лица 17-летнего юноши по имени Холден откровенно рассказывается о его обостренном восприятии американской действительности, а также о неприятии общих канонов и морали современного общества.

20

Здесь и далее отсылки на кинофильм «Большой Лебовски».

21

Бетти Крокер – бренд и вымышленный персонаж, используемый в рекламных кампаниях продуктов питания и рецептов.

22

Аспен – горнолыжный курорт в штате Колорадо.

23

«Эй, Арнольд!» – мультсериал американского детского телеканала Nickelodeon. Демонстрировался в США с 7 октября 1996 по 8 июня 2004 года. Главный герой сериала – школьник Арнольд, живущий со своими дедушкой Филом и бабушкой Гертрудой в пансионе «Сансет-Армз», владельцами которого они являются.

24

Знаменитая фраза из фильма «Принцесса-невеста».

25

Выражение «Уловка-22» означает, что попытка соблюдения некоторого правила сама по себе означает его нарушение.

26

«Кордон блю» – панированный в сухарях шницель, начиненный сыром и ветчиной, предположительно рецепт швейцарской кухни.

27

Начос – это мексиканская еда, состоящая из жареных чипсов тортилья или тотопо, покрытых плавленым сыром или сырным соусом.

28

Гуакамоле – холодная закуска, а также соус-дип из пюрированной мякоти авокадо с добавлением помидоров, кинзы, сока лайма и других овощей и приправ.

29

Энчилáда – традиционное блюдо мексиканской кухни. Энчилада представляет собой тонкую тортилью из кукурузной муки, в которую завернута начинка.

30

Соус ранчеро – это разновидность сальсы, приготовленной с помидорами, перцем, дымчатым перцем чили и специями.

31

Герой одноименного фильма ужасов.

32

Шутка построена на песне в стиле йодль «Yo Da Lady Who» Mason Ramsey.

33

Мандала – симметричный рисунок в тантрической йоге буддизма и индуизма, в общем смысле символизирующий мир, вселенную.

34

Известный производитель канцелярских товаров.

35

Это выражение восходит к тем временам, когда пассажир рядом с водителем был вооружен, чтобы охранять повозку от бандитов.

36

Гóголь-мóголь – сладкое блюдо из взбитых с сахаром или сахарной пудрой яиц.

37

Отсылка к песне «Cumbersome» группы Seven Mary Three.

38

Бини – трикотажная или вязаная шапка без завязок, которая плотно сидит на голове и не сползает.

39

Лингвини – длинная, не плоская, а чуть сплюснутая паста, которую, как и спагетти, варят целиком, не ломая.

40

Деятельность социальной сети Facebook запрещена на территории РФ по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Закона РФ «О средствах массовой информации»).

41

Xoxo – это символьное обозначение, которое расшифровывается как «объятия и поцелуи».

42

Марка консервов.

43

Настольная игра.

44

«Десять казней египетских» – описанные в Пятикнижии бедствия, постигшие египтян, одно из них язвы.

45

Бранч – это комбинация завтрака и ланча (обеда), которую принято подавать с позднего утра (с 10 часов) и до раннего обеда (до 14–15).

46

Американская программа льготной покупки продуктов (продуктовые талоны) – одна из федеральных программ помощи жителям США, не имеющим доходов или имеющим низкие доходы.

47

Игрушка-конструктор (светящаяся мозаика), состоящая из подсвеченного планшета с отверстиями и маленьких цветных кнопок, из которых можно составлять разные композиции.

48

Один из оленей Санта-Клауса.

49

Стальной, ранее – деревянный или металлическо-деревянный стержень, предназначенный для чистки и смазки ствола ручного огнестрельного или пневматического оружия.

50

Банши – в ирландском и шотландском фольклоре особая разновидность фей, предвещающих смерть пронзительным криком.

51

Термином «крещендо» в музыке обозначают нарастание силы звука, постепенный переход от тихого звука к громкому.

52

В оригинале если перевернуть инициалы героев «sn + ol», то получится слово «lotus» (лотос).

Content

Дженнифер Хартманн
Лотос

Пролог

Глава 1 Сидни

Глава 2 Сидни

Глава 3 Оливер

Глава 4 Сидни

Глава 5 Оливер

Глава 6 Сидни

Глава 7 Оливер

Глава 8 Сидни

Глава 9 Оливер

Глава 10 Сидни

Глава 11 Оливер

Глава 12 Оливер

Глава 13 Сидни

Глава 14 Сидни

Глава 15 Оливер

Глава 16 Оливер

Глава 17 Сидни

Глава 18 Сидни

Глава 19 Оливер

Глава 20 Оливер

Глава 21 Сидни

Глава 22 Оливер

Глава 23 Сидни

Глава 24 Оливер

Глава 25 Оливер

Глава 26 Сидни

Глава 27 Сидни

Глава 28 Брэдфорд

Глава 29 Оливер

Сидни

Глава 30 Оливер

Глава 31 Сидни

Эпилог Оливер

Благодарности

Примечания