Чэнь Цзя-вэй

Демократическая прогрессивная партия Тайваня и поставторитарная модернизация

Рекомендовано к публикации Диссертационным советом Д 501.001.27 при МГУ имени М. В. Ломоносова 24 марта 2016 г.

На обложке: панорама Тайбэя (фото: Кенни Тео)

Предисловие

Тайвань занимает необычное, в своем роде уникальное место на политической карте Восточной Азии. Наряду с Южной Кореей он является одной из двух стран этого региона, где сложилась полноценная демократия (если, согласно распространенному критерию, считать демократической страну, где по крайней мере дважды произошла мирная смена власти). И единственным демократическим государством в пределах так называемого Большого Китая. У демократии на Тайване нет «отца» или «архитектора». Она не является результатом сознательного политического курса или общественного движения. Она – плод реакции тайваньского общества на вызовы истории, реакции, как правило, импровизированной и нередко вынужденной. Ее объективной предпосылкой стала, конечно, быстрая модернизация тайваньской экономики и общества. А в субъективном плане главную роль здесь сыграла, как ни странно, неопределенность, двойственность тайваньской идентичности: тайваньцы никак не могут решить, в каком смысле они принадлежат Китаю, да и принадлежат ли вообще. Этот вопрос выходит далеко за рамки политических программ и споров. Его постоянное присутствие в жизни тайваньцев постепенно создало то пространство свободных дискуссий и взаимного уважения, без которого не может быть настоящей демократии.

В свое время вождь китайской революции Сунь Ятсен провозгласил, что хочет «посредством партии построить государство». С точки зрения западной политической науки – лозунг странный, если не сказать нелепый. Но это слияние партии и государства, слишком хорошо знакомое гражданам бывшего СССР, а в наши дни жителям КНР и даже Сингапура, указывает на существование некой глубинной, почти не поддающейся формализации общности, которая определяет единство китайской цивилизации. Такова общность, создаваемая китайским идеалом ритуала, который иронически, но поверхностно воспринимается европейцами как чрезмерно манерные и потому подозрительные «китайские церемонии». На самом деле ритуал и его бесчисленные проявления в жизни китайцев всегда были незыблемыми нормами китайского уклада, требовавшими от жителей Поднебесной морального совершенствования. Этим нормам в эпоху модернизации соответствует деятельность авангардной партии. Тайвань с его недоумением относительно собственной принадлежности Китаю открывает альтернативный путь в китайской политике, но этот путь именно вследствие огромной жизненности ритуального мировоззрения не может получить – по крайней мере, пока – четкого политического оформления. Такой формой не могут быть партии с идеологией левого или правого направления по европейскому образцу. Во всяком случае, попытки создания таких партий на Тайване оказались безуспешными. Все-таки главный вопрос тайваньской политики, вокруг которого выстраиваются все политические позиции, – это вопрос о единстве с Китаем или отделенности от него. Из-за неразрешимости этого вопроса обе точки зрения существуют, скорее, гипотетически, являются лишь инструментом политической борьбы, а в реальной политике противостояние между ними почти стирается, обнажая… наследие старого доброго ритуализма. Необычная, но в своем роде поучительная ситуация, которая заставляет переосмысливать природу цивилизационного единства Китая и тем самым, как ни странно, дает ему новую жизнь.

Книга тайваньской исследовательницы Чэнь Цзя-вэй раскрывает многие тонкости этого, прямо скажем, непривычного и малопонятного для европейского наблюдателя положения. В ней впервые содержится систематический анализ политической системы современного Тайваня и роли его политических партий в процессе модернизации. Но главное, работа Чэнь Цзя-вэй открывает новые перспективы изучения политической культуры стран Дальнего Востока и в конечном счете указывает на возможности переформатирования политики в этом регионе. Переформатирования, которое позволит по-новому согласовать единство и разнообразие политических укладов в этом ключевом для судеб мира месте и двигаться к новым, глобальным по своему значению формам межгосударственного сотрудничества уже в масштабах всей Евразии. Нет сомнения, что данная книга станет важной вехой на этом пути.

В. В. Малявин

профессор университета Тамкан, Тайвань

9 ноября 2016 г., Даньшуй

Введение

В эпоху глобализации роль политических партий как классических институтов представительной демократии претерпевает существенные изменения. Партии по-прежнему выступают в качестве основных систем, сопрягающих общественное мнение и проводимый властными институтами политический курс. Однако эту функцию они в настоящее время выполняют иначе, чем раньше: изменилась стилистика деятельности партий, в их инструментарии стали преобладать другие способы общественной мобилизации, поменялся публичный дискурс, прежде типовая организационная структура стала более вариативной. Наконец, на рубеже XX–XXI вв. заметной стала региональная специфика партийных институтов – особенно в странах, не входящих в ареал государств Запада. В наиболее динамично развивающихся странах бывшего третьего мира именно такие партии с местной спецификой становятся главными субъектами авторитарных и поставторитарных модернизаций. Данное утверждение полностью подтверждается опытом трансформаций в так называемых азиатских тиграх – странах, в которых в настоящее время наблюдаются самые высокие в мире темпы роста и к которым относятся Южная Корея, Сингапур, Гонконг (как относительно самостоятельная часть КНР) и Тайвань.

Тайваньская Демократическая прогрессивная партия (ДПП), которой в основном посвящено настоящее исследование, является главным субъектом поставторитарной модернизации в этой стране. Однако важно подчеркнуть, что ДПП – именно главный, но не единственный партийный субъект перемен на Тайване. В равной мере такая оценка применима и к Гоминьдану, который собственно и осуществил авторитарную модернизацию Тайваня, а в поставторитарный период, существенно трансформировавшись, является конкурентном – а значит, и фактическим партнером – ДПП в дальнейшей демократизации жизни страны.

Однако из легкости адаптации тайваньским обществом демократических норм вовсе не следует, что программа и деятельность ДПП как основной политической силы процесса демократизации свободны от противоречий и партия не знает трудностей. Скорее наоборот: ненасильственный характер демократизации и отсутствие антагонизма между Гоминьданом и ДПП в определенном смысле даже замедлили развитие новых политических форм, придали им несколько расплывчатый и незавершенный характер. Да и сам процесс продвижения к демократии имеет весьма специфический характер, отличающийся регулярными кризисами. В этом во многом и заключается суть местной поставторитарной модернизации, которая при сохранении стратегической ориентации на демократизацию часто упаковывается в оболочку с изрядным количеством элементов авторитарного прошлого.

Таким образом, изучение имеющихся в современной политической науке представлений о неклассической модернизации и о роли партий в современных демократиях, в том числе и демократиях незападного типа, позволит лучше понять специфику партийной системы современного Тайваня и той роли, которую играет ДПП как главный субъект поставторитарной модернизации.

Проблематика деятельности ДПП как ведущей силы поставторитарной модернизации тайваньского общества находится на стыке целого ряда исследовательских направлений политической науки и страноведческих подходов к изучению Тайваня. Подобная многоплановость потребовала критического сопоставления сведений из источников информации с результатами научного осмысления и обобщения исследований западных, тайваньских и китайских, а также российских ученых, выполненных с использованием разных теоретических установок.

Исследования по теме настоящей монографии можно подразделить на две группы – это труды, раскрывающие эволюцию воззрений на процессы модернизации и описывающие функционирование партий и партийных систем, и страноведческие работы.

Материалы первой группы можно, в свою очередь, систематизировать в несколько подгрупп. Это работы, в которых представлены базовые политологические подходы и категории, имеющие отношение к теме данного исследования[1], труды, характеризующие процессы модернизации и транзитологии, демонстрирующие состояние и динамику современной демократии (включая и роль политических партий)[2].

Существенное место занимают и труды, анализирующие процесс «огосударствления» ведущих политических партий Запада и их превращение в альтернативные властные институты[3], а также партологические исследования, делающие акцент на типологических параметрах партийных институтов[4]. Особое значение для нашего исследования имеют работы, в которых рассматриваются взаимоотношения партий с представительными структурами и функционирование фракций внутри партийных институтов[5]. Тесно связаны с проблематикой настоящей монографии и труды, посвященные исследованию партийных систем «молодых демократий»[6], а также затрагивающие вопросы электорального поведения избирателей (особенно касающиеся изменений, которые стали происходить в этой сфере начиная с последней трети минувшего века)[7].

К сказанному следует добавить фундаментальные наблюдения В. Парето о «демагогической плутократии»[8], а также Г. Моски о «политическом классе» и о системе уравновешивающих друг друга «клик» как модели эластичной политической системы[9]. Основополагающее значение для анализа поставторитарных политических систем имеет теория полиархии Р. Даля. Эта теория оценивает перспективы утверждения демократии в подобных системах с точки зрения того, насколько эффективно в их политическую культуру внедряется «публичное оспаривание»[10].

Наибольшее значение для данной работы имеют методики исследования и оценки как отдельных партий, так и партийных систем в целом. В современной политологической литературе существуют несколько подходов к изучению партий.

Один из них ставит во главу угла внутреннюю организацию партий. Таков, например, взгляд на эволюцию партий в свете внутренних законов их развития, подобных законам биологической эволюции и жизненного цикла. Здесь в центре внимания исследователей оказывается собственно структура партии. Одним из таких имманентных законов является, например, концентрация власти в руках правящей верхушки по мере расширения и усложнения организации. Отсюда формула Р. Михельса: «Кто говорит об организации, тот подразумевает олигархию»[11].

Другой подход в русле того же «структуралистского» изучения партий обращает главное внимание на роль внешних обстоятельств, социальной среды, определяющих организацию партий. Он основан на предположении о том, что партии борются за власть в однородной среде и поэтому усваивают сходные черты организации. Таким образом, в каждый исторический момент в одном и том же обществе наблюдается единообразие форм организации и деятельности партий, что можно назвать эффектом исторического момента. Такова, в частности, эволюция партий в направлении организации «картельного» типа в современных демократиях[12].

Третий подход из разряда «структуралистских», стремящийся совместить внутренние и внешние факторы организации партий, называется «поколенческим эффектом». Он делает акцент на различии между образованием партии и последующими фазами ее развития. Первое определяется внешними обстоятельствами, тогда как эволюция партии обусловлена преимущественно внутренними факторами. Поэтому типы партийной организации различаются между собой по обстоятельствам зарождения партии[13].

Качественно иной характер имеют методики исследования партий, в которых за точку отсчета берется их деятельность, в особенности ее мотивы и цели. Главное значение здесь имеет изменение параметров деятельности партии – например, смена программных установок или лозунгов вследствие резкого изменения политической ситуации. Впрочем, необходимо различать между изменениями целей партии, которые большей частью вызваны тактическими причинами, и постоянной ориентацией партии на власть.

Таким образом, современные политологи выделяют различные факторы формирования и эволюции партий – как внутренние (эндогенные), так и внешние (экзогенные). Оценки влияния и эффективности партий будут очень разниться между собой в зависимости от того, каким критерием мы пользуемся. В литературе еще не выработаны методы, которые способны предложить убедительный синтез упомянутых выше разнородных факторов. Но, на наш взгляд, наилучшие перспективы для достижения такого синтеза в теории организации и деятельности партий представляет институционально-исторический подход, сформулированный Б. Петерсом. Этот подход предлагает рассматривать организацию партии как своего рода стратегический ответ на общественную ситуацию, в которой существует партия. В современном демократическом обществе такими вызовами со стороны общества и, соответственно, наиболее важными объектами для анализа являются состав и настроения электората. Институционально-исторический подход учитывает как внутренние законы формирования и развития институтов, так и особенности исторического момента. Он исходит из посылки, что «политический выбор, сделанный в момент формирования института или при установлении нового политического курса, будет иметь длительное и во многом определяющее влияние на политику»[14].

Для того чтобы объяснить, как организация партии воспроизводит себя и претерпевает изменения, исторический институционализм сводит воедино разные уровни анализа. Он принимает во внимание и фракционную борьбу внутри партий, порожденную «поколенческим эффектом», и влияние экзогенных факторов на структуру и деятельность партий, и способность организации к творческому, стратегически значимому ответу на вызовы действительности. Одним словом, историко-институциональный подход позволяет рассматривать эволюцию партий как результат всех указанные выше аспектов их структуры и деятельности. Он позволяет видеть, что существующие методики анализа и оценки партийных структур не являются взаимоисключающими.

Систематизацию страноведческих трудов следует начать с работ, посвященных исследованию общих вопросов развития партийных систем и политических режимов в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии[15]. К этой группе работ примыкают труды, в которых партийно-политическая проблематика анализируется на примерах конкретных стран или групп стран[16]. Поскольку данная монография написана на материале Тайваня, следует особо выделить работы, характеризующие общеполитические процессы в этой стране[17], деятельность отдельных партий и функционирование партийной системы в целом[18], отдельные актуальные проблемы и специфические аспекты сегодняшней повестки[19], аксиологические аспекты поиска тайваньской идентичности[20].

В свете сказанного большое значение приобретает сравнительное изучение цивилизаций. Определенное влияние на современную политическую науку оказала работа С. Хантингтона «Столкновение цивилизаций»[21]. Ученый исходит из тезиса о невозможности диалога между отдельными цивилизациями и, как следствие, неизбежности конфликтов между ними. Данный факт, по мысли Хантингтона, способствует росту национального самосознания в современном мире. При этом нормативные аспекты культуры низводятся исследователем до уровня повседневной жизни. Особенно острым Хантингтону видится конфликт между Западом и великими цивилизациями Востока – арабо-мусульманской, индийской, китайской, японской (последнюю Хантингтон выделяет в качестве отдельной цивилизационной традиции). Для настоящего исследования концепция Хантингтона важна тем, что позволяет трактовать отношения между континентальным Китаем и Тайванем в категориях конфликта цивилизационных укладов. Такие попытки уже предпринимались в литературе[22]. Этот подход широко используется идеологами ДПП в их политической борьбе.

Тайваньцам приходится решать проблему культурной идентичности с учетом самых разных факторов. Среди них отношения к континентальному Китаю, к Японии, к глобальному миру и, наконец, к собственному культурному наследию. Программные установки и реальный политический курс ДПП в полной мере отразили эту сложность: руководители и идеологи партии определяют свою позицию через отношение к этим внутриполитическим и внешнеполитическим «реперным точкам». В их риторике критический пафос и апологетика очень тесно переплетаются между собой. Например, усердно разоблачается «миф» о существовании «единого Китая» и с не меньшим усердием пропагандируется идея о том, что на Тайване сложилась единая нация. Отсюда исключительно значимую роль для данной монографии сыграла работа Б. Андерсона «Воображаемые сообщества». Особенно важными представляются выводы ученого о «креольских сообществах» и «креольских государствах», а также о том, почему именно в этих социумах проблема формирования национального самосознания и восприятия собственной идентичности стоит гораздо острее, чем в их метрополиях[23].

Эмпирическую базу исследования составляют официальные документы и материалы о деятельности президента и его администрации, правительства, законодательных органов, местной администрации, их нормативные акты, государственная статистика. Использованы программные документы ДПП, в которых излагаются политические цели партии, дается видение путей развития Тайваня, перечисляются основные задачи экономической, социальной и культурной политики партии и т. п. К этой группе источников относятся устав и программа ДПП, различные нормативные акты, регулирующие деятельность партии, партийные манифесты и заявления, касающиеся актуальных вопросов политической жизни Тайваня. Весьма важны рабочие документы и материалы, издаваемые руководством ДПП для партийных функционеров. При этом учитывались и версии документов ДПП на западных языках, поскольку в них содержатся формулировки политики партии, обращенные к мировой общественности и часто не совпадающие с китайским оригиналом. Привлекались статьи, речи, выступления, интервью, заявления руководителей Китайской Республики в 2000–2008 гг., занимавших в этот период высшие государственные посты и одновременно возглавлявших ДПП. Исключительно важны и документы, относящиеся к деятельности других политических партий Тайваня. Ценную информацию содержат аналитические исследования и доклады различных общественных фондов и исследовательских центров. Не будучи напрямую ангажированными государственными структурами и политическими партиями, они зачастую дают наиболее объективную картину ситуации в стране. Чрезвычайно значимы и авторские аналитические и публицистические материалы, работы политических экспертов разных политических направлений. Уделяется большое внимание материалам тайваньских СМИ, в первую очередь печатных, которые позволяют во всех деталях восстановить хронологию событий и дают широкий информативный срез текущей политической ситуации. Автор обращается и к материалам социологических опросов. На Тайване существует разветвленная система проведения опросов населения по актуальным политическим проблемам. Результаты опросов широко комментируются в СМИ и в значительной степени формируют общественное мнение на Тайване. Задействованы в работе и воспоминания, среди их авторов – один из зачинателей движения за национальное самоопределение Тайваня Хуан Вэньсюн, убитый в США еще в 1970 г., его сподвижник Пэн Минминь, а также сингапурский лидер Ли Куан Ю.

Таким образом, имеющаяся источниковая база позволяет раскрыть содержание и специфические признаки поставторитарной модернизации и определить роль политических партий как субъектов общественно-политического развития в неклассических демократиях Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. На этой теоретической основе появляется возможность исследовать процесс формирования партийной системы Тайваня, проанализировать роль ДПП в процессе модернизации политической системы и общества этой страны, рассмотреть саму поставторитарную тайваньскую модернизацию в контексте традиций конфуцианской цивилизации и ключевых представлений о национальной идентичности. Как показывает приведенный обзор литературы, именно в такой формулировке исследовательская тема не ставилась, хотя при этом, несомненно, имеет право на существование.

Глава 1

Место политических партий в процессе поставторитарной модернизации

Поставторитарная модернизация: особенности понятийной интерпретации на примерах стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии

Феномен модернизации давно и подробно изучается различными социогуманитарными дисциплинами. В фокусе внимания исследователей оказываются разные модели модернизации, в том числе и существенно отличающиеся от модели, которую можно условно считать классической, описывающей тот способ развития, которым общества и государства Западной Европы и Северной Америки следовали начиная с Нового времени и которого в целом продолжают придерживаться до настоящего времени. В частности, отдельным направлением исследований стало рассмотрение модернизационных моделей, основывающихся не на демократической политической традиции, а на авторитарных началах, – так называемой авторитарной модернизации. Вместе с тем до сих пор не получила своего сколько-либо развернутого объяснения модель модернизации, которую можно условно назвать поставторитарной[24], то есть такой, которая была начата как авторитарная, но затем – после демократизации политического режима – трансформировалась, стала в основном соответствовать эталонной западной модели, но при этом сохранила определенный набор характеристик (правда, уже не системообразующих и в известной мере второстепенных), присущих авторитарной модернизации.

Именно такая – поставторитарная – модернизация происходит в современной Китайской Республике на Тайване. Тайвань во многих отношениях представляет собой особый случай в ареале Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, поскольку его новейшая история является уникальным примером успешного превращения жесткого авторитарного режима, при котором началось форсированное развитие страны, в устойчивое, динамично развивающееся демократическое общество, сохраняющее, тем не менее, некоторые авторитарные черты. Во многом аналогичную модернизацию переживает сегодня Южная Корея, а вот Япония – еще один сосед Тайваня – уже прошла в своем развитии этап поставторитарной модернизации. У двух других соседей острова – Китая и Сингапура – продолжается авторитарная модернизация, благодаря которой им удалось добиться впечатляющих результатов в своем развитии.

При этом Тайвань, Китай, Сингапур и во многом Южная Корея в культурном отношении исключительно близки друг к другу – их объединяет принадлежность к единой конфуцианской цивилизации. Конфуцианская традиция обусловливает исключительно устойчивую самобытность принадлежащих к ней сообществ. Так, Л. Янг утверждает, что китайская традиция создала очень самобытный, совсем непохожий на западный культурный мир, где «соотнесенность ценится выше самостоятельности, взаимозависимость – выше способности», а личность понимается в ней, скорее, как «личность-в-сообществе, личность-в-контексте, член чего-то большего, чем она сама». Китайской культуре, добавляет исследовательница, свойственно внимание к «отсутствующей цельности» бытия, чему нет аналогов в европейской мысли[25]. Подобная сущностная непохожесть друг на друга китайского и западного способов развития предопределила и кардинальное отличие модернизационных моделей обеих цивилизаций, на что указывает, в частности, Д.Я. Травин, называющий китайскую модель «модернизационной дремой» и даже на ее примере допускающий, что «XXI век качественно изменил ситуацию и обеспечил „конец истории модернизации“ в том виде, в каком мы ее сегодня знаем»[26].

Вместе с тем культурные особенности конфуцианской цивилизации не являются препятствием для модернизации стран этого ареала. Такое убеждение сегодня лежит в основе официальной политики в КНР и Сингапуре. Более того, все больше западных ученых находят в культурных традициях конфуцианской цивилизации хорошую основу для эффективной демократии, даже если эта демократия не соответствует стандартам западного либерализма. Например, Д. Белл и ряд других ученых, разрабатывающих модель «нелиберальной» демократии, считают вполне дееспособной китайскую модель демократии, когда власть в соответствии с традиционными принципами общественного устройства делегируется тем, кто выдержал авторитетный общегосударственный конкурс[27].

Чтобы точнее разглядеть, как само понятие модернизации соотносится с историей обществ конфуцианской цивилизации, следует сначала обратиться к его теоретическим истокам. Проблема модернизации, поставленная в ее классической для западной науки формулировке в XIX в. и получившая наиболее полное оформление в работах М. Вебера, на первых порах отражала европейский взгляд на мировую историю: она подразумевала резкое противопоставление «традиционных» и «современных» обществ и неизбежность превращения первых во вторые. В сущности, представления о модернизации явились составной частью теории исторического прогресса – секуляризированной версии христианской телеологии и родственных христианству религиозных традиций. Главным критерием модернизации обычно считается уровень рационализации экономического, социального и политического строя, что выражается в подъеме общественного благосостояния, прогрессе в разделении труда, благодаря чему общественная жизнь становится более сложной и более интегрированной. В ряду наиболее существенных аспектов модернизации можно выделить следующие:

– ускоренное развитие науки и техники, которые становятся главной движущей силой экономики и общественной эволюции;

– индустриализация, основанная на машинном производстве;

– складывание мирового капиталистического рынка;

– структурная дифференциация и специализация в общественной жизни;

– рост миграции населения и социальной мобильности;

– секуляризация социальных институтов;

– демократизация образования и распространение массовой культуры;

– появление новых форм материальной и символической коммуникации, претендующих на общечеловеческую значимость.

С точки зрения социальных институтов модернизацию принято связывать прежде всего с распространением светского высшего образования, благодаря которому формируется социальная база для науки и техники. Другим институтом модернизации следует считать ориентированный на рынок промышленный капитализм. Третий признак поступательного развития процесса модернизации – национальное государство, которое стоит на принципах индивидуализма и национального единства.

В политическом отношении модернизация главным образом означает вовлечение широких масс населения в политику и легитимацию государственной власти, которая устанавливает всесторонний контроль над территорией государства и его населением, а также монополию на насилие. Негативные последствия модернизации были хорошо видны уже в XIX в. К. Маркс предлагал устранить их с помощью социалистической революции. М. Вебер видел главную угрозу в бюрократической рационализации государственных институтов, которая подавляет свободы личности и демократию, что подтвердилось в практиках тоталитарных режимов первой половины XX в. – фашистского и коммунистического. В западной литературе принято считать их «извращением» модернизационного процесса и даже «ложной», «фиктивной» модернизацией, поскольку в них только «имитируются» демократические свободы, а элементы современного общественного устройства смешаны с пережитками традиционных укладов[28].

В западной литературе сложилось устойчивое представление об исторических фазах процесса модернизации. Классической работой здесь является исследование У. Ростоу «Стадии экономического роста». У. Ростоу выделяет пять стадий: 1) традиционное общество; 2) предпосылки для взлета; 3) взлет; 4) достижение зрелости и 5) эпоха массового потребления[29].

Основываясь на подходе У. Ростоу, А. Органски разработал схему модернизации, которая интересна тем, что в ней основное внимание обращается как раз на политическую модернизацию. А. Органски выделяет следующие этапы модернизации в политической сфере: 1) «первичное объединение», т. е. обеспечение контроля государства над территорией и населением; 2) индустриализация; 3) политика государства благосостояния, что означает адаптацию политики к интересам широких слоев общества; 4) политика в обществе изобилия[30].

Отталкиваясь от этой схемы, А. Мартинелли предложил рассматривать политическую модернизацию в свете определенной последовательности «политических кризисов»: во-первых, кризис идентичности, сопутствующий возникновению нации и национального государства; во-вторых, кризис легитимации, связанный с установлением всестороннего государственного контроля над территорией государства и обществом; в-третьих, кризис проникновения (имеется в виду включение в политику всего населения); в-четвертых, кризис участия в политике, связанный с признанием властью интересов новых общественных групп; в-пятых, кризис интеграции, связанный с созданием политической системы, объединяющей все ветви власти и общественные институты; в-шестых, кризис распределения, связанный с необходимостью перераспределения общественных благ[31].

В последнее время в западной политической мысли получила развитие система представлений и теоретических обобщений, названная транзитологией. Транзитология может рассматриваться как непосредственное продолжение теории модернизации, однако это продолжение в данном случае оказывается существенно суженным и сводится фактически к единственной проблеме – переходу от авторитаризма к демократии, что как раз и имеет самое непосредственное отношение к поставторитарной модернизации. Точнее, для пробле-матизации поставторитарной модернизации представляют интерес не закономерности и общие правила, фиксируемые транзитологией, но исключения, частные случаи, особенности и специфические проявления демократического транзита, то есть все те политические феномены, которые бывают главным образом в ареалах незападных политических культур. Следует отметить, что и сами основоположники транзитологии исключительно внимательно относятся к любого рода нетипичным казусам, причем даже в рамках классического западного пути демократического транзита. Так, Ф. Шмиттер считает, что «полезно учитывать „врожденные пороки“ процесса демократизации, обусловленные не только характерными для данного общества структурными особенностями, но и сопутствующими обстоятельствами, возникающими непосредственно в момент смены режима»[32].

Тем не менее транзитологический подход применим для изучения модернизационных процессов на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии лишь с определенными оговорками. Можно указать две причины подобной ситуации.

Во-первых, транзитология изначально – можно даже сказать, инструментально – настроена на восприятие некоего временного переходного состояния с априорно обозначенными начальной и финальной точками движения. Понятно, что подобная переходность может оказаться и довольно продолжительной по времени. Но очевидная предзаданность, сводящаяся к тому, что неизбежный набор перемен в любом случае будет иметь место и эти перемены приведут к более или менее прогнозируемому результату, может существенно воспрепятствовать пониманию самого состояния транзита – особенно в тех случаях, когда такой транзит принимает как бы «затвердевшие» формы. В этом смысле Б. А. Исаев справедливо замечает, что у любой «национальной демократии» есть собственная «траектория движения», которая отнюдь не предполагает обязательного прохождения всех фаз развития[33]. Симптоматично и пессимистическое замечание Д. Растоу: «Явная неудача при разрешении какого-то животрепещущего политического вопроса ставит под удар будущее демократии. Когда же нечто подобное происходит в начале стадии привыкания, последствия могут оказаться роковыми»[34].

Во-вторых, типология транзитных состояний – например, четыре модели транзитов Т. Л. Карл и Ф. Шмиттера («пактовые», «навязанные», «революционные», «реформистские»)[35] – выглядит слишком отвлеченной и малопригодной для описания специфических состояний транзитов на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Однако в некоторых аспектах транзитологические наработки представляются исключительно точными и помогают объяснить специфику демократического перехода в рассматриваемом мегарегионе. Так, Т. Л. Карл и Ф. Шмиттер увязывают успешность демократического перехода со своего рода чистотой, или гомогенностью, политической повестки. Если главный конфликт фокусируется на проблеме демократизации, то сценарий транзита выглядит, как правило, предсказуемым. Но ситуация заметно осложняется, когда «разделение на сторонников и противников старого режима происходит не по „классовому“ признаку», а когда во главу угла ставятся этническая проблематика или «вопросы идентичности»[36]. Следует отметить, что именно проблема идентичности является одной из ключевых в политической повестке находящихся в стадии поставторитарной модернизации Тайваня и Южной Кореи, которые представляют собой части разделенных наций.

Также на эмпирическом материале модернизационных моделей Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии видно, что именно транзи-тология позволяет описать феномен переходного – или гибридного, сочетающего в себе элементы авторитарной и демократической политических культур – режима как динамической системы.

Говоря о транзитологии и о многовариантных моделях перехода от авторитаризма к демократии, нельзя обойти стороной позицию А.Ю. Мельвиля, которая если и не оппонирует изложенному выше мнению о возможности модернизационных сценариев, отличных от классического западного, то, во всяком случае, относится к нему предельно сдержанно. А. Ю. Мельвиль считает, что концепции, легитимирующие разные формы демократий – а следовательно, и создающих их модернизаций, – часто оказываются не творческим развитием представлений о допустимых границах демократической политии, а своего рода «критикой „извне“», «с совсем иных политических и идеологических позиций» ценностей и фундаментальных основ демократии. Исследователь даже систематизирует подобные концепты, среди которых оказываются как раз те представления, которые и обосновывают правомерность мнения о поставторитарной модернизации как самобытном способе развития. Так, А. Ю. Мельвиль относит к «критике „извне“» попытки доказать, что существуют самые разные модели демократии («демократии „с прилагательными“»), что «„незападные“ демократии», возникшие, как правило, в силу своей «цивилизационной исключительности», вполне сопоставимы с демократиями классическими. Наконец, А. Ю. Мельвиль называет «очень сильным политическим и интеллектуальным искушением думать, что демократизация может прийти после успешной социально-экономической модернизации, спускаемой и навязываемой „сверху“», – даже несмотря на признаваемые самим же исследователем примеры такого транзита из опыта стран Юго-Восточной Азии[37]. Настоящее исследование имеет целью доказать как раз обратное.

Если же обратиться к переходному по своей природе политическому режиму РФ, то весьма плодотворным для оценки его раннего этапа может оказаться охарактеризованный О. Г. Харитоновой концепт «тоталитарной демократии». Такая демократия возникает при «попытках построения демократии недемократическими методами» и под «лозунгом „демократия – для демократов“»[38]. Что же касается сегодняшнего состояния политического режима РФ, то его важнейшей и системообразующей особенностью является отмеченная С.Н. Пшизовой неразграниченность между сферой политического и сферой административного, бюрократического. Однако, по мнению исследовательницы, «изменение представлений о соотношении политики и управления» является «общей тенденцией», присущей «всем современным демократиям». «Институты управления политическими процессами» в настоящее время набирают силу повсеместно, и «управляемая демократия» становится «особой разновидностью современных политических режимов», причем – и это замечание С.Н. Пшизовой представляется особенно значимым – данная тенденция проявляется, пусть и с оговорками, не только в «молодых демократиях», но и в «либеральных плюралистических системах»[39]. То есть налицо взгляд, полностью противоположный приведенной выше концепции А. Ю. Мельвиля.

Думается, что говорить о «демократии „с прилагательными“» – особенно если речь идет о переходных режимах – все-таки правомерно. Следует согласиться с Б. А. Исаевым, считающим, что в диапазоне между авторитаризмом и демократией наличествуют и другие режимы – «с более тонкой градацией»[40]. Так, О.Г. Харитонова, полемизируя с А. Пшеворским, придерживающимся четкого разделения режимов на «демократии» и «диктатуры», считает, что, например, даже между странами гипотетического Евразийского Союза существует заметная разница: Беларусь представляет собой «несоревновательный авторитарный режим», а Казахстан и Россия – это «соревновательные авторитарные режимы», а значит, в них возможен совершенно другой «модернизационный эффект»[41].

Схемы, являющиеся продуктом европейской – телеологической по своим историческим истокам – концепции исторического процесса, имеют целый ряд врожденных недостатков. Главный из них заключается в нежизненности и исторической тупиковости самой идеи модернизации ради модернизации. Гибельность модернизации, ищущей основание в собственных формальных принципах, со всей наглядностью проявилась в тоталитарных режимах XX в. В то же время попытки объявить их «ложными», «имитационными» формами модернизации нельзя назвать убедительными уже хотя бы потому, что они не позволяют определить, где проходит грань между «истинной» и «ложной» модернизациями. В конце концов, не существует строгих критериев даже для различения «действительных» и «фиктивных» выборов. До сегодняшнего дня природа и исторический смысл модернизации остаются предметом острых дискуссий. В Европе концепция модернизации в последней четверти XX в. подверглась резкой критике со стороны представителей постструктурализма, или постмодернизма (Ж.-Ф. Лиотар, Ж. Бодрийяр, Ж. Липовецки, 3. Бауман и др.). Эти ученые трактуют постмодерн как принципиально новую – или, точнее, постисторическую – фазу человеческой цивилизации эпохи глобального капитализма, в которой преодолены предметное знание, оппозиция субъекта и объекта и само понятие личной или общественной идентичности. Постмодерн существует в особом дематериализированном пространстве знаков, которые ничего не обозначают и имеют симулятивную природу. Противники постмодернистских теорий в большинстве своем разделяют тезис о «незавершенности» модернизации в ее классическом толковании и говорят о возможности дальнейшей рационализации жизни, т. е. ее переустройства на разумных началах. Новые средства массовой коммуникации, по их мнению, могут способствовать такому развитию. Эту точку зрения с особенной полнотой развил Ю. Хабермас[42].

Таким образом, дискуссии вокруг понятия модернизации, как и сам этот процесс, еще далеки от завершения. Поэтому постановка проблемы о специфике протекания модернизации на Востоке – и, в частности, о поставторитарной модернизации как одной из возможных ее форм – является правомерной. Определенные закономерности такой модернизации выявляются при сравнении ее конкретных сценариев в разных странах этого ареала.

Так, если в Южной Корее решающая роль в подготовке модернизационного рывка принадлежала военным (имевшим также свою «партию власти»), то на Тайване начальная модернизация была осуществлена правящей партией – Гоминьданом – и тесно сросшейся с ней государственной бюрократией. До 80-х гг. XX в. Тайвань в политическом отношении представлял собой типичный – правда, постепенно либерализировавшийся – авторитарный режим. При Чан Кайши

Гоминьдан полностью контролировал политическую, общественную и экономическую жизнь на острове. Парламент, правительство и армия были фактически подразделениями Гоминьдана, сама партия была построена в соответствии с ленинским принципом демократического централизма и имела свои организации во всех учреждениях и на всех предприятиях. Управленческие кадры были продуктом внутрипартийного отбора. В армии существовал институт партийных комиссаров. В стране действовала разветвленная служба государственной безопасности, возглавлявшаяся сыном Чан Кайши – Цзян Цзинго. Экономическое развитие регулировалось посредством четырехлетних планов, утверждавшихся на съездах Гоминьдана. Официальной идеологией Гоминьдана были «три народных принципа» Сунь Ятсена, одним из которых, тем не менее, была демократия. А вот личная мораль членов партии зиждилась в основном на заповедях конфуцианства.

В 50-60-х гг. XX в. Тайвань был бедной аграрной страной. Благоприятные условия для модернизации Тайваня, как и для модернизации Южной Кореи, были созданы иностранными инвестициями, прежде всего американскими и японскими. Иностранный капитал привлекали на Тайване, как и вообще в аналогичных случаях, дешевизна рабочей силы и сырья, выгодные условия налогообложения. Быстрый рост промышленного производства приводил к повышению уровня общественного благосостояния и, соответственно, к развитию общественной инфраструктуры, образования и – со временем – к появлению начатков гражданского общества.

И все же главные предпосылки модернизации и в Южной Корее, и на Тайване лежат за пределами собственно экономических процессов. Они коренятся в глубинных основаниях общественного сознания. На самом деле Гоминьдан лишь формально напоминал коммунистические партии СССР и КНР, создавшие так называемую административно-командную систему. «Три народных принципа» Сунь Ятсена включали в себя и принцип «народного благосостояния», а целью экономической политики Чан Кайши всегда было достижение «малого процветания» – понятие, заимствованное из конфуцианских канонов. Это обстоятельство во многом обусловило внимание правящих верхов Тайваня к развитию малого и среднего бизнеса, составляющего основу среднего класса. Примечательно, что когда видный тайваньский экономист Ли Годин перечисляет факторы, обеспечившие успех тайваньской модернизации, он ставит «компетентность правительства» на последнее место и вовсе не упоминает четырехлетние экономические планы. На первое место он помещает опору на частный капитал и рыночную экономику, а также тщательную разработку экономических проектов[43]. Между тем Ли Годин умалчивает об еще одном важном, но редко упоминаемом факторе модернизации: развитие капиталистического предпринимательства было весьма выгодным делом и для верхушки Гоминьдана, создавшей сеть корпораций со смешанным государственным и частным капиталом. К тому же общественная атмосфера на острове, несмотря на острые противоречия политического и даже этнического характера, всегда характеризовалась всеобщим уважением к частной собственности и продуктам чужого труда, а также прививаемыми конфуцианской моралью уступчивостью, сдерживанием субъективных желаний и чувством справедливости. Нельзя забывать и об общей для стран этого мегарегиона этике самоотверженного труда.

В политическом плане приверженность Гоминьдана ценностям демократии как одному из «трех народных принципов» Сунь Ятсена объективно работала против монопольного господства этой партии и фактически лишала законности авторитарный режим, делала его как бы исключением из правила, следствием чрезвычайного положения, по определению временного. По крайней мере, формально Гоминьдан оставался верен принципу «конституционной законности». Когда в 1960 г. закончились два президентских срока, отведенных Чан Кайши конституцией страны, он ввел «временные установления», продлевавшие его полномочия на период «коммунистического мятежа», но не стал менять конституцию. Ситуация в Южной Корее была во многом сходной с тайваньской, причем конфуцианские моральные нормы оказывали там, пожалуй, еще большее воздействие на политическую жизнь.

Если же говорить о развитии демократических свобод в эпоху Гоминьдана, то следует заметить, что проводившиеся режимом репрессии касались лишь небольших групп переселенцев с материка, которых могли подозревать в сочувствии к коммунистам, и представителей местной интеллигенции, которых власти обвиняли в провоцировании сепаратистских настроений. К 70-м гг. XX в. эти репрессии практически прекратились. Более того, даже в 1950-х гг. могли существовать легальные периодические издания, которые критиковали правительство Чан Кайши за авторитарные методы управления. Лозунги демократической оппозиции были хорошо известны широким слоям общества и, главное, допускались властями уже потому, что соответствовали принципам конституции Китайской Республики. Один показательный пример относится к 1956 г. Тогда в ответ на призыв Чан Кайши высказывать предложения о развитии острова журнал «Цхыю чжунго» («Свободный Китай») опубликовал программу либерализации общественной жизни из 16 пунктов. Эта программа подверглась ожесточенной критике в официальной печати, но никто из редакции журнала не пострадал. Тогда же Мао Цзэдун выступил со своим знаменитым призывом «Пусть расцветают сто цветов» – призывом, который тоже привел к многочисленным выступлениям в поддержку демократических свобод, – но в итоге 400–500 тыс. человек подверглись жестоким гонениям вплоть до тюремного заключения и отправки в исправительно-трудовые лагеря.

В дальнейшем и в Южной Корее, и на Тайване модернизация была результатом комбинации, чаще всего спонтанной, объективных и субъективных факторов. С одной стороны, к середине 1980-х гг. в обеих странах сложился многочисленный средний класс, составлявший до двух третей взрослого населения, а на Тайване прежние различия между этническими группами потеряли свою остроту. С другой стороны, руководящие органы Гоминьдана пополнились молодыми политиками тайваньского происхождения, которые были настроены на демократические реформы. Уже к 1983 г. более 70 % членов Гоминьдана были уроженцами Тайваня[44]. Особо следует отметить повышенное внимание гоминьдановского правительства к системе образования, что явилось одним из следствий преданности правящих верхов страны конфуцианской традиции. В годы правления Гоминьдана расходы на образование уступали только расходам на оборону и в целом выросли с 9 % в 1950 г. до 19 % бюджета в 1994 г.[45]

В конце 1970-х гг. на Тайване сложилось широкое оппозиционное движение «внепартийных» общественных деятелей. Представители движения могли принимать участие в выборах на разных уровнях, многие из них одерживали победы и становились членами законодательных юаней. Уже в 1977 г. «внепартийные» кандидаты имели 21 место из 77 в представительном органе провинции Тайвань. В таких условиях Гоминьдан поневоле был вынужден соблюдать демократические процедуры и даже с готовностью шел на демократические преобразования. Эту тенденцию не могли переломить гонения на отдельных активистов, которые приводили порой к эмиграции оппозиционеров и даже к актам самосожжения в знак протеста против полицейских репрессий. Впрочем, самоубийства оппозиционных активистов только ускоряли процесс демократизации. Этому же способствовала усиливавшаяся изоляция Китайской Республики на мировой арене и взятый властями КНР курс на радикальные экономические реформы, которые заметно улучшили имидж континентального Китая в глазах мира. В таких условиях движение в сторону демократии было едва ли не единственным способом для Тайваня сохранить благосклонность и уважение международного сообщества.

Переломный момент наступил в 1986 г., когда сын и наследник Чан Кайши – Цзян Цзинго, – занимавший тогда пост президента Китайской Республики, отменил закон о чрезвычайном положении, что означало восстановление основных демократических свобод. Примечательно, что это решение последовало почти сразу после незаконного создания оппозиционной Демократической прогрессивной партии. Это был прежде всего личный выбор Цзян Цзинго, понимавшего бесперспективность дальнейшего сохранения диктатуры Гоминьдана. Вместе с тем решение Цзян Цзинго избавило Тайвань от назревавшей конфронтации между оппозицией и правительством и открыло путь мирной демократизации тайваньского общества. В этом смысле представляется важным замечание О. Г. Харитоновой по поводу мнения тайваньского эксперта Миньсинь Пэя, что в Китае происходит «ползучая демократизация». Исследовательница подчеркивает, что источник такой «ползучей демократизации» находится в изменениях, которым подвергаются политические институты, и отсюда делает заключение, что «в авторитарных режимах политическая институализация опережает демократизацию»[46]. По точно такому же алгоритму происходила и трансформация Тайваня из авторитарного в поставторитарное состояние.

Период после 1986 г., особенно начиная с 1990-х гг., можно считать новой – как раз поставторитарной – фазой модернизации Тайваня. Она характеризуется устранением всех институциональных и юридических обломков авторитарного режима Гоминьдана, созданием многопартийной системы и системы выборов, соответствующих стандартам современной демократии, полной либерализацией экономики и перемещения граждан, постепенным отделением предпринимательства от государственной администрации, значительным усилением роли СМИ в деле общественного контроля над властью, введением законов, охраняющих права женщин и этнических меньшинств, и другими демократическими преобразованиями. Остались лишь некоторые особенности, которые, собственно, и увязывают сегодняшний этап модернизации на Тайване с этапом авторитарным, хотя и с приставкой «пост», о чем будет подробнее сказано далее.

Тайвань в настоящее время превратился в крупнейшего инвестора для континентального Китая и стран Юго-Восточной Азии, что дало свежий импульс модернизационным процессам в тайваньском обществе. Тайваньская экономика заняла важное место на глобальном рынке: Тайвань стал одним из мировых лидеров в области электроники, биотехнологий, производства светодиодов и проч. В итоге Тайвань вместе с Японией, Южной Кореей и Сингапуром вошел в число наиболее развитых стран мира, хотя его будущее на фоне экономических достижений и быстрого роста военной мощи континентального Китая не выглядит безоблачным.

Попробуем теперь сопоставить опыт модернизации Тайваня и Южной Кореи с процессом успешной модернизации тех стран мегарегиона, где политический строй характеризуется явным креном в сторону авторитарных методов управления, – с Сингапуром и КНР. Конечно, по своим геополитическим характеристикам, да и историческому опыту эти страны представляют собой полярные противоположности, так что призыв нынешнего китайского руководства «учиться у Сингапура» можно считать просто пропагандистским приемом. Но одно важное и притом редко замечаемое сходство между этими государствами все же имеется: и огромный Китай, и крошечный Сингапур являются многонациональными странами, причем Сингапур в прошлом становился ареной массовых столкновений на этнической почве. В этом смысле Сингапур можно назвать миниатюрной империей.

Кроме того, необходимо учитывать неоднозначность самого понятия авторитаризм. Некоторые исследователи обоснованно предлагают различать авторитаризм «консервативный», или «традиционалистский», стремящийся законсервировать отсталые формы хозяйства и общественной жизни, и авторитаризм модернизационный, который ставит своей целью экономическое и социальное развитие страны[47]. Еще один важный фактор – взаимодействие власти с обществом, способность модернизирующей силы опереться на социальные группы, которые могли бы стать движущей силой модернизации и придать ей необратимый характер. При этом авторитарная власть, требующая крупных капиталовложений в экономику и налагающая строгую дисциплину на своих граждан вплоть до почти запретительного налога на импорт предметов роскоши (порядок, до сих пор сохраняющийся на Тайване), должна опираться на широкий общественный консенсус. Многое зависит и от того, насколько страна чувствует себя защищенной и способна открыться не только иностранным инвестициям, но и иностранным идеологическим и культурным веяниям. Например, модернизация на Тайване едва ли была бы столь успешной, если бы переход к ее зрелой фазе в середине 80-х гг. XX в. не совпал с резким падением напряженности в отношениях с континентальным Китаем, что убедило тайваньских предпринимателей в возможности вкладывать капиталы в китайскую экономику. Справедливости ради надо сказать, что тайваньское правительство не одобряло эту тенденцию, но уже было неспособно остановить ее. Аналогичным образом полномасштабная модернизация Южной Кореи стала возможной лишь после того, как в южнокорейском обществе были изжиты страхи перед вторжением с севера, а обозначившееся в последнее время усиление напряженности по обе стороны от 38-й параллели никак не повлияло на ту модель, в соответствии с которой развивается Южная Корея.

Что же касается Китая, то важнейший факт, требующий самого тщательного осмысления, состоит в особого рода незавершенности его модернизации. Речь идет не просто о неравномерности и неоднородности развития страны в географическом, социальном и этническом отношениях. Незавершенность модернизационных процессов в Китае проявляется в определенной двойственности, неоднозначности сложившегося в современном Китае общественного строя. С одной стороны, в Китае создана жизнеспособная рыночная экономика, появился многочисленный средний класс, хорошо сознающий свою силу и интересы, допускается значительная степень хозяйственной автономии. С другой стороны, КПК сохраняет монополию на власть и идеологию в обществе, причем ее идеологический контроль в последние годы даже усиливается. Хотя китайские лидеры заявляют о своей приверженности демократии, они скептически относятся к либеральной демократии западного образца и понимают под демократией прежде всего идейное и культурное единство общества на основе идеологических принципов КПК. По примеру Тайваня они считают ближайшей целью развития страны достижение «малого процветания», но высшей целью для них остается наращивание «совокупной мощи государства». Соответственно, демократия в Китае осуществляется преимущественно в формах «консультаций» органов власти с широкими слоями общества. И надо признать, что правящие верхи КНР имеют эффективные каналы связи с общественным мнением и в большинстве случаев своевременно корректируют политический курс, чтобы избежать народного протеста. Эта особенность политической жизни Китая, характерная и для Сингапура, тоже является составной частью китайской политической традиции. Однако и китайская, и сингапурская модернизационные модели нельзя считать поставторитарными, поскольку базовые, фундаментальные принципы развития обоих государств не являются демократическими. В данном случае мы имеем дело с авторитарной модернизацией – разве что, может быть, в ее более мягкой форме.

В полном соответствии с «консультативным» характером демократии в КНР с началом проведения реформ всевозрастающую роль в политике Китая и прежде всего в области принятия политических решений играют разного рода мозговые тресты[48]. Эти организации предоставляют властям информацию, экспертные оценки и прогнозы по широкому спектру вопросов, касающихся внешней и внутренней политики правительства, экономического и социального развития, государственной обороны и безопасности. Естественно, возникает вопрос: насколько свободны эти мозговые тресты в своих оценках и рекомендациях? Нетрудно предвидеть, что экспертное сообщество не может ставить под сомнение руководящую роль КПК и ее исключительное право принимать политические решения. Кроме того, в Китае практически нет независимых центров экспертизы по экономическим, социальным и политическим вопросам. Почти все мозговые центры страны действуют при правительственных учреждениях, фактически являясь их подразделениями. Из этого не следует, что мозговые центры Китая призваны только создавать видимость общественной санкции уже готовых правительственных решений. Китайское экспертное сообщество обладает практически неограниченной свободой обсуждения конкретных вопросов государственной политики, и выработка решений, как правило, сопровождается острыми дискуссиями. В большинстве случаев мозговые тресты способны указывать альтернативы правительственной политике, что существенно расширяет само поле принятия решений[49].

Вместе с тем по сравнению со странами Запада, Японией или тем же Тайванем в КНР почти нет кадровых перемещений между правительственными и партийными органами, с одной стороны, и интеллектуальным сообществом, с другой стороны, даже в его высших эшелонах. Строго соблюдается разделение между «внутренним кругом», т. е. органами, принимающими решения, и «внешним кругом» – интеллектуалами и экспертами, которые являются советниками власти и нередко оказывают ей пропагандистскую поддержку[50]. Тем не менее создание мозговых трестов является эффективным способом привлечения профессионалов к сотрудничеству с властью и тем самым – осуществления «руководящей роли» КПК в обществе. В широком же смысле отношения партийного руководства и экспертного сообщества соответствуют природе традиционного для Китая ритуального социума, в котором единство его членов выражается через их разделение, а коммуникация имеет символический характер. (То есть налицо ситуация, обратная той, которую в передаче Б. А. Исаева описывает К. Дойч: «На качество и скорость коммуникации оказывает влияние тип политической системы»[51]. В конфуцианской цивилизации, похоже, все ровно наоборот – именно специфическая природа укорененной в культуре коммуникации творит соответствующий ей «тип политической системы».) Или, как говорят в Китае, истина передается «без слов», «от сердца к сердцу».

Мозговые тресты Тайваня действуют в парадигме аналогичной политической культуры, что является дополнительным аргументом в пользу правомерности определения тайваньской модернизации именно как поставторитарной, то есть испытывающей на себе влияние авторитарного прошлого и еще пока не совпадающей с классической западной моделью. Как отмечает Е. В. Журбей, они функционируют в соответствии с «конфуцианской общекультурной традицией», когда неформальные каналы коммуникаций оказываются гораздо более значимыми, нежели каналы формальные и тем более официальные. Кроме того, в современном Тайване налицо и тенденция к определенной формализации подобных неформальных коммуникационных практик, когда мозговые тресты выстраивают собственные контакты с теми или иными политическими фигурами или структурами посредством опять-таки налаживания личных связей с экспертной обслугой или административными аппаратами этих политических персон и институций. Автор отмечает, что «непринужденность таких взаимоотношений положительным образом влияет на эффективность» функционирования тайваньских мозговых трестов, вместе с тем «данные личные связи весьма трудны для обнаружения сторонними наблюдателями», а значит, тяжело объективируются для рассмотрения и аналитического описания[52].

Отчасти политика КПК объясняется незавершенностью процесса интеграции и консолидации общества, который всеми теоретиками модернизации признается ключевым. Китай – слишком большая и неоднородная страна, чтобы ее единство можно было легко достичь с помощью западных рецептов экономического процветания. Косвенным, но достаточно убедительным свидетельством отсутствия того уровня интеграции, который свойственен развитым странам Запада, можно считать акцент китайских властей на специфической идентичности Китая, которая является идентичностью не национальной, а скорее наднациональной, цивилизационной и потому способной вместить «весь Китай» – от отсталых внутренних районов до Гонконга и даже Тайваня. За эту всеобъятность китайского единства руководству Китая приходится платить некоторой расплывчатостью, двусмысленностью своего идеала. Уже Дэн Сяопин провозгласил построение в Китае «социализма с китайской спецификой». В 2002 г. Цзян Цзэминь определил Китай как особую «политическую цивилизацию». Его преемник Ху Цзиньтао объявил всеобщей задачей построение «социалистического общества гармонии». Нынешний же лидер Си Цзиньпин развернул кампанию по пропаганде «китайской мечты», которая станет воплощением основных «китайских ценностей». Важнейшей чертой всех этих идеалов Китая, которые представляют собой по-разному сформулированную цель именно модернизации страны, является их нормативный характер и непрозрачность для критической рефлексии и западной идеологии. Эти идеалы суть нечто всегда иное по отношению к тому, что принимается за общечеловеческие ценности на Западе. Им нужно доверяться и их нужно «постигать сердцем». В общественной жизни они выступают, в сущности, помехой, преградой для коммуникации на уровне объективированных, предметных смыслов. Поэтому они косвенно оправдывают господство и насилие, составляющие сердцевину любого авторитарного режима.

Центральный вопрос политической эволюции и, в частности, демократического транзита в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии – это связь модернизации с политическим процессом. Налицо две модели модернизации: в авторитарном режиме разной степени жесткости и в условиях расширения демократии – то есть в поставторитарном режиме. Как соотносятся между собой эти модели? Насколько жизнеспособен сложившийся в современном Китае гибридный и, как можно предположить, сущностно переходный уклад? Неизбежно ли торжество, как принято считать в западной литературе, демократии западного образца или в Китае возможно сращивание элементов демократии и авторитаризма и появление того, что некоторые ученые на Западе называют «нелиберальной демократией», «постдемократическим обществом», а в Китае – «поднебесным миром»?[53]Ответы на эти вопросы зависят от слишком многих факторов – как объективных, так и субъективных. Отчасти возможную судьбу Китая проясняет пример Сингапура, где сохраняются важные признаки авторитаризма (например, формирование правящей элиты через каналы «партии власти»), но налицо довольно прочный общественный консенсус в поддержку правительственной политики. Китайские власти тоже предпринимают много усилий для укрепления смычки КПК и широких слоев общества, а на низовом уровне допускаются даже свободные выборы. Очевидно также, что власти Сингапура и Китая будут иметь прочную поддержку в обществе до тех пор, пока они будут обеспечивать быстрые темпы развития. С уверенностью можно сказать только, что китайские власти успешно переводят экономические успехи страны в идеологию китайской «иноидентичности» и эта операция пока находит поддержку в обществе.

Среди выдвинутых в западной литературе концепций особенностей модернизационного транзита в Китае обращает на себя внимание подход к проблеме Д. Эптера. Он определяет существующий в Китае строй как «неокорпоратизм» и «менеджерский социализм». Этот строй, как указывает Д. Эптер, обеспечивает большую устойчивость смычки публичного и частного секторов в экономике, благодаря чему становится возможным «мягкий» вариант авторитаризма в современном Китае – такой же, каким он был несколько десятилетий тому назад на Тайване. В сущности, он наиболее подходит для партийного руководства, которое не приемлет капитализма в чистом виде, но готово пользоваться выгодами рыночной экономики. В рамках «неокорпоратизма» социализм может существовать лишь как «моральный кодекс», а свобода остается чисто функциональной, т. е. ограниченной интересами того или иного лица или социальной группы, и предполагает, по сути, не либерализацию, а единичные «послабления». По мнению Д. Эптера, такое положение вещей объясняется нерешенностью вопроса национальной идентичности и может существовать неопределенно долго, хотя и не бесконечно: под влиянием различных – непредсказуемых сейчас – обстоятельств внутриполитического или внешнеполитического характера китайские власти могут сделать выбор либо в пользу тайваньского и южнокорейского поставторитарного варианта, либо в пользу авторитарного государства имперского типа[54].

В связи с замечанием Д. Эптера о роли национальной идентичности в модернизационной политике КПК следует отметить, что для Тайваня и в меньшей степени для Южной Кореи проблема идентичности, как уже отмечалось выше, остается весьма болезненной в силу того, что в обоих случаях налицо феномен разделенного народа, который должен сделать слишком трудный выбор между принадлежностью к «единой нации» или учреждением новой нации. Но вместе с тем, несмотря на заигрывание различных сил с идеей «великого государства» в Южной Корее или тайваньской нации на Тайване, в целом проблема нации занимает маргинальное место в политической борьбе в этих странах.

В схеме Д. Эптера, как и в подавляющем большинстве работ западных ученых, отсутствует цивилизационный фактор. Эту лакуну отчасти восполняет высказанное В. В. Малявиным предположение, что в основе китайской цивилизации лежит представление о реальности как превращении, поэтому основа китайского социума – это не индивид, а совместность, общение и обмен, предстающие образом высшего, символического по сути всеединства. Апелляция китайского руководства к «китайской специфике», «китайской мечте», цивилизационной «иноидентичности» воспроизводит присущую китайской традиции ориентацию на эту всегда отсутствующую, но все вмещающую в себя совместность. Последняя не поддается регулированию собственно политическими средствами и относится к области, так сказать, метаполитики, или «сердечной сообщительности». Капиталистический уклад с его товарным обменом находится на нижнем этаже этого метаполитического пространства, тогда как всевластие КПК, предполагающее «сердечное общение» обитателей китайской Поднебесной, представляет символический порядок обмена, который предваряет и делает возможным обмен материальный[55]. В таком случае гибридный характер китайского уклада является не аномалией, а в своем роде нормой. В сущности, он воспроизводит основополагающие принципы китайской цивилизации.

Как видно из сказанного, в настоящее время еще нет возможности дать однозначную оценку перспективам политической модернизации в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, как, впрочем, и вывести некую усредненную – хотя бы для этого мегарегиона – модель поставторитарной модернизации. Очевидно, что рассмотренный многообразный конкретный опыт стран, входящих в данный мегарегион, обнажает малоизвестные или вовсе неизвестные измерения человеческой природы, которые, возможно, заставят и западных ученых пересмотреть теоретические основы их представлений о модернизации. Но мы все-таки можем соотнести некоторые из приведенных выше наработок исследователей с описанной эмпирикой поставторитарных модернизаций на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии.

Так, поставторитарная модернизация в Южное Корее и на Тайване соотносится с третьим или четвертым этапами модернизации по классификации А. Органски. Еще более адекватными для описания феномена поставторитарной модернизации в этих странах являются приводимые А. Мартинелли дефиниции «политических кризисов» – в частности, кризисы идентичности, проникновения, участия в политике и интеграции. Представляется продуктивной и научная легитимация гибридного характера транзитных режимов, особенно в свете признания Т. Л. Карл и Ф. Шмиттера о заметном осложнении и застопоривании переходного состояния в ситуации, когда политическая повестка сводится к идентификационным вызовам, что особенно характерно для современного Тайваня. Перспективной для понимания феномена поставторитарной модернизации выглядит и концепция Ю. Хабермаса о «незавершенности» классической западной модели модернизации и о возможности преодоления такой «незавершенности» путем рационализации, которая – разовьем здесь ученого – может в большей или меньшей степени учитывать местную специфику, а также темпы и содержание преобразований. Интересен и концепт «неокорпоратизма» Д. Эптера, причем обоснование осторожности проводимых «сверху» перемен сложностью идентификационной проблематики – как у Т. Л. Карл и Ф. Шмиттера – делает приведенное мнение актуальным не только для Китая, но и для Тайваня, хотя и с оговорками, что модернизация на острове уже поставторитарная, а на континенте – все еще авторитарная. Наконец, взгляд на идентичность сквозь призму концепции В. В. Малявина о процессуальной совместности китайской цивилизации может объяснить и особенности сегодняшней партийно-политической борьбы на Тайване, в которой сохраняется еще немало черт от эпохи прежней – авторитарной – модернизации. То есть инвентаризация наработок современной политологической мысли и их переоценка и переосмысление в контексте богатого эмпирического опыта современного Востока могут, в свою очередь, способствовать и развитию теоретической концепции поставторитарной модернизации как специфического способа развития стран рассматриваемого мегарегиона.

Роль партийных систем в классических и неклассических демократиях

Выше партия – точнее, правящая партия – была названа наряду с армией и правительственной бюрократией одним из возможных субъектов авторитарной модернизации. Возникает закономерный вопрос: какой оказывается роль такой партии, когда авторитарная модернизация трансформируется в поставторитарную, какими становятся пространство и особенности ее функционирования? Чтобы ответить на этот вопрос, следует произвести инвентаризацию изучения партий, партийных систем и институтов в политической науке. В результате сложится проблемный каркас, с помощью которого уже можно будет оценивать место партий в конкретной ситуации того или иного поставторитарного режима.

Начать следует с уточнения самого понятия «партия». Если иметь в виду, что этот шаг проделывается для рассмотрения партии как субъекта модернизации, то наиболее адекватными представляются определения А. Уэра (институт, работающий на консолидацию интересов)[56] и Э. Даунса (группа с собственным «ярлыком» как средством самоидентификации и идентификации акторами политического процесса)[57]. При этом Э. Даунс отталкивается от сформулированного Ф. Конверсом определения идеологии как своего рода «конфигурации», «элементы» которой связывает «функциональная взаимная зависимость»[58], иными словами любая идеология уже по определению является партийной. При этом институциональные параметры партий, сложившиеся в позапрошлом веке, остаются в целом неизменными и сводятся, по определению Б. А. Исаева, к «местным региональным структурам, парламентской фракции, общенациональному руководству, осуществляющему свою деятельность на основании программы и устава, принятых съездом»[59]. Следует принять и данное этим же исследователем определение партийной системы («партиомы») – «совокупность парламентских партий данной страны с их взаимосвязями и взаимоотношениями, их взаиморасположение с учетом политического веса каждой партии»[60].

Важные положения о природе и предназначении политических партий сформулированы Дж. Лапаломбарой и М. Вайнером. Исследователи называют три функции, присущие партиям в рамках любого политического режима. Во-первых, формирование общественного мнения, а также выполнение посреднической миссии при трансляции общественных требований в государственные институты. Во-вторых, выработка актуальной повестки действий для своих членов и последователей. В-третьих, селекция активистов с целью их последующего превращения в политических лидеров[61].

Проблема релевантного определения политической партии рассматривалась и Дж. Сартори. Ученый считает, что эта форма политического объединения должна иметь как «„правительственную релевантность“ при формировании коалиций», так и «„соревновательную релевантность“ при нахождении в оппозиции». В свою очередь те политические объединения, у которых отсутствуют «шантажный потенциал» (умение пользоваться «властью вето» в парламентской борьбе) и навыки по формированию коалиций, не могут считаться партиями в точном смысле этого слова[62].

Для понимания роли и места партий в процессе модернизации особое значение имеют исследования, в которых анализируется начавшийся в середине – второй половине XIX в. процесс «огосударствления» ведущих политических партий Запада и их превращения фактически в альтернативные властные институты. Начало исследованию этого аспекта в истории политических партий Запада было положено М.Я. Острогорским, проанализировавшим феномен «кокуса»[63]. Представление о «кокусе» было развито М. Вебером в его концепции плебисцитарной демократии: ученый обращает внимание на то, что даже в условиях демократии реальная власть принадлежит либо тем, кто постоянно работает в партийном аппарате, либо тем, от кого этот аппарат зависит[64].

Следующий этап исследований в этом направлении связан с именем М. Дюверже, подчеркивавшим, что «объединение нотаблей» (французский вариант «кокуса») «имеет естественную тенденцию принимать олигархическую форму», партийные «команды и кланы» тяготеют к превращению в «личные олигархии». Чрезвычайно значимым для понимания специфики развития партий в незападных политических системах представляется наблюдение М. Дюверже о «двух фазах» в истории развития «внутрипартийной власти». На протяжении первой фазы происходит «постепенный переход от личного руководства к институциональному». Вторая фаза – это реверсивное движение, когда, «преодолевая институциональные рамки, власть снова приобретает личностный характер»[65].

Важной вехой в изучении «огосударствления» политических партий стал выход статьи Р. Каца и П. Мэира[66], в которой разобраны четыре последовательно менявших друг друга – по мере усиления их сопряженности с государством – типа партий («элитная» партия, «массовая» партия, «всеохватывающая» партия[67] и господствующая ныне «картельная» партия). В «картельной» партии распределением государственных должностей занимаются группы профессиональных функционеров. В результате партии становятся частью государственной машины, конкуренция между ними становится во многом имитационной, потому что у них имеется «взаимный интерес в коллективном организационном выживании»[68]. Поэтому возникновение «картельной» партии ставит на повестку дня задачу пересмотреть «нормативную модель демократии», поскольку «демократия становится публичным заискиванием элит, а не включением населения в производство политической стратегии»[69]. В этом смысле правомерным представляется опасение Ф. Шмиттера, что в настоящее время «партии пытаются проникнуть в стержневые институты гражданского общества», а также «подчинить их себе»[70]. Между тем X. Даалдер, напротив, считает подобную влиятельность партий позитивным фактором, способствующим решению сразу трех проблем. Во-первых, «встраиванию традиционных политических элит в партийную систему». Во-вторых, «растворению в партийной среде новых претендентов на политически значимые роли», так как само количество таких ролей является весьма ограниченным. В-третьих, осуществляемой партиями «гомогенизации» «национальных и локальных политических элит»[71]. Поэтому критерием зрелости партийной системы в последнее время все чаще принято считать степень ее устойчивости: «В институционализированной партийной системе имеется стабильность в отношении того, какие партии являются главными и как они ведут себя»[72].

Сращивание партии с государственной властью может происходить в разных формах в зависимости от традиций политической культуры. Например, в виде достижения консенсуса между отдельными фракциями партии и даже всеми парламентскими партиями. Такие тенденции особенно характерны для стран Азии, где всеобщее согласие является – или считается – главным принципом политики. М. Лейзерсон в своем исследовании японской политической системы второй половины 1950-х – 1960-х гг., которая тогда являлась фактически однопартийной, обращает внимание на симптоматичный факт. Чтобы получить власть над парламентом, указывает автор, премьер должен поддерживать фракции не только своих сторонников, но и своих противников. Ведь обе эти группы вместе образуют большинство на выборах партийного руководства[73]. Данное наблюдение сопрягается с мнением М. Дюверже, считавшего, что в «партиях старого типа» налицо «доминирование парламентариев», а вот уже для следующего поколения партий – коммунистических и фашистских – ситуация меняется на противоположную: «Парламентарии больше не управляют партией – партия управляет парламентариями»[74]. Правда, приведенный М. Лейзерсоном пример из политической практики послевоенной Японии показывает, что отмеченная М. Дюверже тенденция присуща не только коммунистическим и фашистским партиям, но и в целом партийным системам стран новой демократии. В развитие обозначенного в «Политических партиях» М. Дюверже вектора перетекания влияния от парламентариев к партийному руководству работает и мнение Ж. Блонделя, что в многопартийной системе, в отличие от «отчетливо выраженной двухпартийной», «общенациональные лидеры» «зачастую не властны над теми, кто принимает внутрипартийные решения»[75].

Разбирая вопросы эволюции партийных систем в ситуации их сращивания с государственными институтами, Дж. Сартори констатирует, что с появлением в государстве «одной или двух массовых партий» в нем существенно меняется весь партийный ландшафт. «Атомизация» существующих партий прекращается, и начинается обратный процесс – своего рода «коалесценция», приводящая к образованию «более прочных партий, или партий нотаблей»[76]. Очевидна преемственность таких «партий нотаблей» с партиями, которые М. Дюверже называл «кадровыми», противопоставляя их партиям массовым. Правда, если автор «Политических партий» полагал, что будущее принадлежит массовым партиям, то впоследствии господствующим трендом эволюции партийных систем оказалось движение в направлении именно «кадровых» партий, в то время как массовые партии стали клониться к упадку[77].

Сращивание партийной системы с государством, с одной стороны, превращает политическую элиту в устойчивую корпорацию, где победа отдельной партии достигается, как правило, крайне незначительным перевесом голосов, а поражение не означает ухода партии с политической сцены. С другой стороны, устойчивость правящей корпорации в целом делает конфигурацию политических сил подверженной переменам и провоцирует частую смену правительств. При таком раскладе партийная идеология становится прикладной функцией применительно к конкретной политической ситуации. По-видимому, Р. Макридис в 1960-х гг. предвидел подобную трансформацию идеологической составляющей, отмечая, что партии «перерабатывают» бытующее в обществе смутное умонастроение, этот своеобразный «сырой материал» политики, в четкие политические установки и решения[78].

Многочисленные дискуссии в политологической науке вызывает проблема типологии политических партий. Одним из первых ее поднял М. Дюверже, который предложил разветвленную и сделанную на основе самых разных критериев классификацию партий первой половины – середины XX в. Следующий этап в изучении этой проблемы связан с именами С.М. Липсета и С. Роккана, которые предпринимают как бы шаг назад от наработок М. Дюверже – они анализируют типологию не уже сложившихся партий, а именно еще только условий для их возникновения. Первое условие – «порог легитимации» – оценивает, в какой мере вообще возможно появление некой более или менее консолидированной группы, выражающей определенную политическую позицию, в том или ином политическом режиме. Второе условие – «порог объединения» – показывает, насколько та или иная партия признается остальными участниками партийного спектра. Третье условие – «порог представительства» – позволяет выявить, способна ли партия самостоятельно пробиться в представительные структуры или ей для этого потребуется войти в коалицию с более влиятельной силой. Четвертое условие – «порог мажоритарного правления» – призвано продемонстрировать, достаточной ли для устойчивости режима окажется система сдержек и противовесов, амортизирующая последствия появления в представительном органе партийного большинства. Потому что в противном случае возникновение такого большинства неизбежно приведет к изменениям в политической системе[79].

В западной литературе широкое распространение получила классификация политических партий, предложенная в 1980-х гг. К. фон Бейме, в которой к традиционному право-левому делению прибавилось размежевание партий по другим критериям – например, по отношению к религии, к локальным или этническим интересам[80]. Очевидно, что данная классификация уже устарела, так как не охватывает получившие в последнее время широкое распространение партии, апеллирующие к гендерным и возрастным группам, или фэйковые партии, партии-спойлеры, задачей которых является не захват власти, а перехват части электората других партий.

А. Лийпхарт считает, что определенным недостатком всех предыдущих партийных градаций являлось то, что они строились именно на межпартийных различиях. Между тем, полагает исследователь, нельзя недооценивать внутрипартийные размежевания, которые являются чуткими механизмами адаптации партий к внутренней динамике политических систем, а значит – и информативными критериями для их классификации[81].

Немалые сложности сопряжены с попытками выявить природу партийных систем в отдельных странах. Такого рода исследования начались сравнительно недавно и, в сущности, еще находятся в начальной стадии. Так, С.М. Липсет и С. Роккан предложили классификацию партийных систем, которая основана на ряде неоднородных оппозиций – таких, как Центр – Периферия, Государство – Церковь, Земля – Промышленность, Хозяин – Рабочий[82]. Этот опыт едва ли можно признать удачным. Полученная в результате наложения указанных оппозиций на общественную действительность разных стран картина оказывается слишком размытой и хаотичной. Своеобразную типологию партий – в соответствии со степенью интенсивности использования какой-либо идеи или ценности – предложил Л. Силвермен[83].

В определенной степени к характеристике межпартийных политических коммуникаций имеет отношение и замечание Р. Миллса, сделанное на основе наблюдения за функционированием американской двухпартийной модели: демократы и республиканцы стремятся к «равновесию сил», которое в конечном счете выгодно обеим конкурирующим партиям[84]. О том же самом говорят Р. Роуз и Д. Урвин, предлагающие для рассмотрения западных партийных систем первых двух послевоенных десятилетий «маятниковую теорию партийной политики»: партии в конкуренции друг с другом стремятся обрести «статическое равновесие», колебания же поддержки той или иной партии всегда происходят вокруг некой «точки баланса»[85]. А Дж. Маджоне вообще считает, что в настоящее время «все политические акторы» вынуждены учитывать в своей практике повсеместный «частичный переход на договорные отношения»[86]. Утверждения Р. Миллса, Р. Роуза и Д. Урвина, а также Дж. Маджоне коррелируют с приведенным выше мнением Р. Каца и П. Мэира, что парламентские партии заинтересованы друг в друге ради «коллективного организационного выживания» и поэтому их конкуренция оказывается в значительной степени постановочной[87].

Еще одним удобным критерием классификации партийных систем может служить число составляющих их акторов. Так, Дж. Сартори выделил семь конфигураций таких систем по этому признаку – начиная с однопартийной системы и кончая системой крайнего плюрализма и полной атомизацией акторов. Применение этого критерия позволило исследователю выделить основные полюса притяжения партий внутри той или иной системы, а также обозначить взаимодействие тенденций к фрагментации и консолидации системы, определяющее эволюцию последней[88].

В условиях диктата глобального рынка наблюдается унификация стилей партийного поведения. Поэтому политическая повестка в «развитых демократиях» смещается в сторону, как выразился Р. Далтон, «постматериальных» ценностей – таких, как качество окружающей среды, альтернативные стили, социальное равенство[89].

Плодотворным для оценки партийных систем «молодых демократий» выглядит тезис Дж. Лапаломбары и М. Вайнера о партиях как «институциях контридеологий», которые могут преднамеренно создаваться в пику «господствующим политическим ценностям»[90].

Индикатором перемен, наступивших в последней трети минувшего века в деятельности партийных систем, явились новые подходы партий к проведению избирательных кампаний и формированию электорального поведения избирателей. Одним из первых эту новую ситуационную конъюнктуру сформулировал М.Н. Педерсен. Отталкиваясь от европейских электоральных практик третьей четверти XX в., исследователь ввел понятие «электоральная неустойчивость». Это понятие характеризует новую поведенческую установку избирателей – установку, которая вызвана «сменой индивидуальных ориентаций и предпочтений» и которая обусловливает трансформацию прежних электоральных практик партий[91]. 3. Нойманн считает, что в конце XX в. начался процесс кардинального перерождения партий. На место «партии индивидуальной репрезентации» приходит «партия социальной интеграции», что непосредственным образом сказывается и на избирательных кампаниях последних десятилетий[92]. Б. А. Исаев представил этот же феномен в более практическом ракурсе: сегодняшние «универсальные партии» оказываются вынужденными работать с одними и теми же сегментами электората – с «разросшимся средним классом». Это делает неизбежной унификацию программных установок, стратегических ориентиров и тактических приемов партий и обостряет их конкуренцию за такой гомогенизированный электорат[93]. Однако несмотря на перемены, произошедшие в области электоральных практик и предпочтений, партии по-прежнему остаются наиболее надежными выразителями настроений избирателей. По мнению А. Пиццорно, обладая «отлаженной структурой», а также «отработанными приемами» работы с избирателями, партия становится своеобразным «гарантом, политическим посредником, своего рода институтом „политического кредита“», причем «избирательные процедуры» регулярно подтверждают «доступность такого кредита»[94]. Ф. У. Паппи считает, что в последнее время помимо двух прежних типов электорального поведения – «избирателя-вкладчика», готового соучаствовать в избирательной кампании партии, и «избирателя-потребителя», только голосующего сообразно с собственными интересами, – появился новый тип, становящийся все более многочисленным. Это «мыслящий избиратель», руководствующийся как собственным опытом, так и информацией о том, что предлагают идущие на выборы партии[95]. А Г. Алмонд и С. Верба склонны объяснять электоральное поведение больше иррациональными мотивами и говорят о феноменологии «чувства приверженности» партиям на примерах избирателей в США, Великобритании, Германии, Италии и Мексике[96].

Выше были отмечены наиболее общие функции партий, на которые указывают большинство современных политологов[97]. Существуют и иные – более конкретные и временные – функции, которые определяются особенностями исторического момента. Такие актуальные, но частные и недолговечные запросы общества являются питательной почвой для несистемных и маргинальных партий. И конечно, совершенно особым образом складывается судьба партий в «молодых демократиях». Для таких политических систем характерно острое противостояние между партиями, рожденными низовыми движениями протеста против традиционного авторитарного строя, и партиями, которые являются наследниками прежней «партии власти». Например, У. Хоффманн-Ланге на основе изучения опыта таких «молодых демократий», как Чили, Польша, Южная Африка, Южная Корея и Турция, пришла к выводу, что в этих странах партийные деятели, особенно из оппозиции, относятся к своим правительствам «с большим подозрением»[98].

Неудивительно, что для молодых партий в поставториарных обществах, возникших независимо и растущих «снизу вверх», характерно стремление активно влиять на разного рода общественные парапартийные движения (экологические, религиозные, женские, молодежные, пацифистские, этнические, а также спортивные или оздоровительные, просветительские, литературные, дискуссионные клубы) и опираться на них в своей деятельности. В последнее время на фоне упадка традиционных партий влияние парапартийных движений быстро возрастает даже в развитых демократиях. В новых условиях выбор между сближением с массовыми общественными движениями или опорой на государство для многих партий нередко приобретает стратегическую значимость. В то же время общественные движения становятся все более самостоятельными и не ищут поддержки и тем более покровительства партий. Яркий тому пример – антиглобалистское движение, часто принимающее формы стихийного протеста.

В западной литературе, особенно американской, до последнего времени преобладала довольно узкая трактовка демократии как набора политических и юридических процедур, соответствующих расплывчатому идеалу «правительства народа и для народа». К этому в лучшем случае добавлялось представление о том, что демократия предполагает наличие соответствующих политических традиций и общественного консенсуса. Под демократией стали понимать оптимизацию интересов членов общества, ориентацию на гражданственность и всеобщий контроль[99]. При этом партиям отводилась главная роль в развитии и сохранении демократии. М. Вебер называл партии «детьми демократии», предназначение которых – «вдохновлять и организовывать массы»[100]. Подобный взгляд на партии сохранялся вплоть до недавнего времени. Еще в последней четверти минувшего века Э. Шаттшнайдер считал, что «современная демократия мыслима только в категориях партий»[101]. Это суждение кажется бесспорным хотя бы потому, что «практически невозможно представить отбор кандидатов в представительные государственные органы без политических партий»[102]. По этой причине демократическое правительство почти единодушно отождествлялось в западной литературе с «партийным правительством».

Однако перемены, произошедшие в мире в конце XX в. – стремительное нарастание глобализационных процессов, «революция Интернета», социально-политические трансформации по всей планете, в том числе и в прежде традиционных и авторитарных обществах Азии,

Латинской Америки и Африки, – побудили многих мыслителей говорить о наступлении эпохи демократии нового типа, или – по выражению С. Хантингтона – «демократии третьей волны»[103]. Правда, он не смог ничего сказать о качественных изменениях в демократическом строе и ограничился указанием на «повышение честности выборов», в которых стали участвовать «практически все граждане». По мнению С. Хантингтона, зрелой – или, в его терминах, «консолидированной» – демократией можно назвать лишь тот строй, в котором, по крайней мере дважды, власть сменилась мирным путем посредством всеобщих выборов[104].

Однако современные политические процессы заставляют заново проблематизировать идею демократии, так как налицо эрозия и упадок традиционных политических партий и партийных систем в целом: неуклонно снижается численность партий и явка избирателей на выборах, в обществе падает доверие к партиям, размывается идеологическое лицо партий, и последние уже ориентируются больше на текущие события, актуальную для всего общества повестку дня. Параллельно падает доверие и к государственным институтам, чему немало способствует сращивание партий с государственным аппаратом, благоприятствующее коррупции в правящих верхах. П. Уэбб и С. Уайт на основании подробных исследований партийных систем в Восточной Европе приходят к выводу, что «партии просто не являются больше главной силой мобилизации участия в политике», да и вообще «эпоха массовых партий в мире осталась позади»[105]. Правда, столь однозначное суждение вряд ли справедливо для обществ, находящихся в состоянии транзита. Так, С. К. Митра, характеризуя ситуацию в современной Индии, отмечает, что успешное утверждение в этой стране демократии обусловлено наличием у нее «политического капитала», что выражается в «приобретении частью рядовых граждан ощущения действенности, легитимности и инструментальной полезности политических партий»[106].

На фоне приведенных полярных мнений следует коснуться и проблемы современных российских партий. К ним также вполне применима приведенная оценка П. Уэбба и С. Уайта, однако причины, по которым партии в РФ не являются значимыми субъектами в политической жизни страны, нуждаются в более детальном объяснении. Для такого объяснения следует обратиться к работе Ю. Г. Коргунюка, так как его выводы и оценки по этому поводу представляются наиболее взвешенными и аргументированными. Исследователь объясняет слабость нынешних российских партий их неконкурентоспособностью по сравнению с «лоббистскими группировками» и «бюрократическими кланами», но главное – «неразвитостью гражданских отношений» в целом в стране. Отсюда Ю. Г. Коргунюк делает вывод, что партии в сегодняшней РФ занимают «периферийное положение» в сложившейся политической системе. Сама же российская партийная система представляется исследователю «незавершенной», поскольку даже партии, имеющие парламентские фракции, не влияют на «определение государственного курса». Поэтому, как считает Ю. Г. Коргунюк, можно с полным основанием воспринимать партийную систему РФ как систему «псевдопартийную», причем такой же неполноценной является и «партия власти». Исследователь подчеркивает, что «незавершенная партийная система» оказывается «по определению переходной» и направление ее трансформации будет задано переформатированием российского электората – ослаблением политического влияния «бюджетополучателей» и, напротив, усилением «налогоплательщиков». На сегодняшний день «бюджетополучатели» определяют поведение электората, и на этом основывается как «господство бюрократии», так и само существование «псевдопартийной системы». Однако, уверен Ю. Г. Коргунюк, такое положение нельзя считать устойчивым. Нарастает разочарование и недовольство среди «бюджетополучателей», усиливается социальная солидарность – а значит, и влиятельность – «налогоплательщиков». Между тем исследователь не склонен считать, что указанные перемены произойдут в скором времени. По его мнению, «в обозримом будущем налогоплательщики едва ли начнут преобладать в российском электорате – максимум, повысится их удельный вес»[107].

Сходную точку зрения высказывает и Е.И. Волгин, считающий, что партии РФ в XXI в. выполняли и выполняют во многом вспомогательные функции, встраиваясь в политический процесс на вторых ролях. По мнению исследователя, причины тому – зависимость партий «непосредственно от государства» и «пассивность патерналистски настроенного электората». В результате «электоральная конкуренция постепенно заменялась некой системой распределения между лояльными статусными партиями различных бонусов», то есть сложившаяся в 1990-х гг. партийная система эволюционировала «от конкурентной к распределительной», а на место партогенеза пришла «партийная инженерия», что, по мнению Е. И. Волгина, «лишний раз доказывает поверхностный (виртуальный) характер российских партий, отсутствие у них глубоких социальных корней»[108]. Поэтому – разовьем здесь мысль исследователя – ни о какой субъектности партий в процессе российской поставторитарной модернизации не может быть и речи.

Между тем в мире партии, конечно, не исчезают. Нужно говорить скорее о глубокой трансформации социальной среды их существования и о медленном отмирании определенного типа партий. «Ничто не может заменить партии, – утверждают Р. Далтон, Д. Фарелл и Я. Мак-Аллистер. – Очевидно, что партии приспосабливаются к изменившимся условиям»[109].

Новый взгляд на природу демократии – а значит, и партий – фактически означает пересмотр тех ценностей и мировоззренческих принципов, которые легли в основу классической концепции либеральной демократии Нового времени. Как утверждает Р. Кумар, демократию нельзя более воспринимать в качестве «единого и универсального агента, носителя всеобщих прав» – в духе «классической либеральной теории». Ее, напротив, следует связывать с «множественностью перспектив и дифференцированными идентичностями, которые создают индивидуальности»[110].

Р. Котари высказывается еще более определенно, призывая к выработке «новой теории демократии», способной «учесть бессилие существующих институциональных и идеологических моделей, уяснить причины этого бессилия и создать возможности для активного вмешательства на разных уровнях мировой действительности, чтобы работать с совершенно новой повесткой человеческого существования»[111].

Ответом на современные вызовы демократии стали ее новые концепции. Большое распространение на Западе, особенно в США, получила теория «дискуссионной демократии» (deliberative democracy). Впервые этот термин употребил в 1980 г. Дж. Бессетт, подчеркнувший, что «дискуссионная демократия» всегда была составной частью демократического строя[112]. Эта теория в ее наиболее полной версии признает полную свободу публичных акций, но оставляет за представительными институтами право принятия политических решений[113]. Поэтому концепция «дискуссионной демократии» применима ко всем обществам, даже лишенным демократических традиций[114].

В Европе, где сильны позиции интеллектуалов левого направления, решающее и даже самодовлеющее значение часто придается присущей демократии неопределенности содержания. Согласно влиятельному мнению К. Лефорта, власть в современных демократических обществах есть не что иное, как «пустое место», которое не имеет «опознавательных знаков определенности», так что в современной демократии общество стало «театром неконтролируемых событий» и наличные формы общественной жизни не превращаются в застывшие, формальные институты[115].

Взгляды К. Лефорта оказали большое влияние на теоретиков так называемой радикальной демократии, например, Ш. Муфф, которая подчеркивает неустранимость конфликтов между различными общественными силами и плодотворность общественного «диссенсуса», а также считает, что общему благу суждено остаться лишь виртуальной точкой притяжения различных общественных сил. По ее мнению, главная характеристика современной демократии как раз и состоит в «препятствовании окончательной фиксации общественного порядка» [116]. А для Ж.-Л. Нанси демократия как суверенитет есть несубстанциальное пространство «чистой совместности» – по определению единственное, исключающее господство и подчинение[117].

Таким образом, после рассмотрения имеющихся в современной политической науке взглядов на роль и место партий и партийных систем можно предложить следующий проблемный каркас для определения специфики этих институтов в режимах, осуществляющих поставторитарную модернизацию.

Прежде всего к партиям в таких режимах следует примерить ту же сетку целеполагания, какая используется и при рассмотрении партий в классических демократиях. Для этой цели вполне годится указанная Дж. Лапаломбарой и М. Вайнером триединая функциональность партий: формирование общественного мнения за пределами партии и его трансляция во властные институты, выработка собственной повестки для ее трансляции внутри партии, обеспечение вертикальной мобильности партийных активистов. Подходит и сформулированная Дж. Сартори дихотомия релевантностей – «правительственной» (для правящей партии) и «соревновательной» (для оппозиции).

Отдельный блок наработок касается устойчивой динамики партийных институтов в направлении их этатизации. В политической науке данный процесс зафиксирован в целой цепочке концептов: от «кокуса» М.Я. Острогорского и веберовской «партийной машины», берущей «за горло парламентариев» и свидетельствующей о «наступлении плебисцитарной демократии», до «объединения нотаблей» М. Дюверже и возникающих в результате «коалесценции» «партий нотаблей» Дж. Сартори; завершается такая цепочка концептом «картельной» партии Р. Каца и П. Мэира, который, по мнению этих авторов, уже самим фактом своего появления требует уточнения «нормативной модели демократии», из-за того что прежняя модель сводится к «публичному заискиванию элит», а ведущие партии становятся элементами государственной машины и их конкуренция оказывается имитационной в силу общей заинтересованности в «организационном выживании».

Последний концепт – о перерождении партийной конкуренции в имитационную практику – в той или иной степени находит отражение у нескольких авторов. Здесь и мнение Р. Миллса о том, что ведущие конкурирующие партии заинтересованы в «равновесии сил», и аналогичное утверждение Р. Роуза и Д. Урвина о потребности таких партий прийти к «статическому равновесию», и констатация Дж. Маджоне «частичного перехода на договорные отношения» между структурами, некогда боровшимися друг с другом за политическое лидерство.

Отдельный блок концептов затрагивает процессы, протекающие внутри самих партий, и касается влияния этих процессов на изменение основного содержания партийной деятельности. Здесь необходимо остановиться на двух мыслях М. Дюверже. Первая из них – о начавшемся в партиях обратном движении от институционального руководства к руководству личному (прежде процесс протекал в противоположном направлении). Вторая – о наступлении нового этапа в жизни партий, когда прекращается «доминирование парламентариев» и ими начинают управлять партии, которые они представляют.

В этом же контексте следует воспринимать и весьма перспективное для анализа процессов в новых незападных демократиях наблюдение X. Даалдера о поглощении «партийной системой» «традиционных политических элит» и происходящей из-за этого «гомогенизации» последних. Концепт «четырех порогов» С.М. Липсета и С. Роккана («легитимации», «объединения», «представительства» и «мажоритарного правления») позволяет оценивать зрелость и эффективность партийной системы в целом.

Особую значимость для анализа партий в новых незападных демократиях приобретают наблюдения Р. Далтона (пусть и применительно к развитым демократиям) о дрейфе политической повестки в направлении «постматериальных» ценностей и Дж. Лапаломбары с М. Вайнером – о том, что партии могут становиться «институциями контридеологий» наперекор «господствующим политическим ценностям».

Исключительно значимым представляется блок концептов о партийных политтехнологиях. Это замечание М. Н. Педерсена об учете партийными практиками фактора «электоральной неустойчивости» избирателей, утверждение 3. Нойманна о перерождении «партии индивидуальной репрезентации» в «партию социальной интеграции» и отражении этого процесса в выборных кампаниях настоящего времени, суждение Б. А. Исаева о конкуренции «универсальных партий» за «разросшийся средний класс», вывод Ф. У. Паппи о возникновении нового типа голосующего – «мыслящего избирателя», – который руководствуется в равной мере собственным опытом и формируемой партиями текущей конъюнктурой политического рынка, и наблюдение

Г. Алмонда и С. Вербы о своего рода силе бренда – растущем значении «чувства приверженности» той или иной партии – как факторе, предопределяющем выбор избирателя.

Наконец, ценны и суждения, содержащиеся в новейших исследованиях. Это установочное мнение Р. Котари о необходимости «новой теории демократии» и содержательно близкий к нему призыв Р. Кумара развернуть демократию лицом к «дифференцированным идентичностям». Многообещающим выглядит концепт «дискуссионной демократии» Дж. Бессетта – именно в силу того, что он работает и в гибридных режимах, переживающих разные стадии транзита от авторитаризма к демократии.

Несмотря на свою предельную дистанцированность от конкретики, полезными могут оказаться и взгляды К. Лефорта (о неконтролируемости и неформализуемости событий в современной демократии), Ш. Муфф (о предназначении современной демократии препятствовать любым формам затвердевания «общественного порядка»), Ж.-Л. Нанси (о демократии как несубстанциальной территории «чистой совместности»).

Значение партий в процессах модернизации стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии: общее и особенное

Партийно-политические системы стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии существенно отличаются друг от друга. В КНР монополией на власть обладает Коммунистическая партия Китая. История послевоенной Японии, несмотря на наличие в ней основных демократических институтов, характеризуется доминированием Либерально-демократической партии, которое было прервано лишь недавно и ненадолго. Сингапур обладает опытом эффективной модернизации также в условиях однопартийного режима. Только Южная Корея и Тайвань перешли к многопартийной демократической системе. Процесс создания партийной системы в этих странах совпал с эффективной модернизацией, пребывающей ныне в своей поставторитарной стадии.

Сингапур является редким примером жизнеспособного сочетания экономического процветания и авторитарной политической системы. История современного Сингапура начинается в 1954 г., когда никому не известный тогда – а впоследствии бессменный премьер-министр государства – Ли Куан Ю основал Партию народного действия (ПНД). На первых порах ПНД была близка прокоммунистическим силам и навсегда сохранила врожденную для нее склонность к социалистической идеологии. Но после победы на выборах в 1959 г. ПНД стала партией прежде всего государственнической. В ее организации причудливо сочетаются черты одновременно «кадровой» (по М. Дюверже), «массовой» и «всеохватывающей» (по Р. Кацу и П. Мэиру) партии. Руководители ПНД считают своей главной целью отбор и выдвижение наиболее талантливых и компетентных политиков и управляющих. Особенное внимание уделяется ученым и инженерам. Элитизм – важнейшая установка ПНД, руководство которой полагает, что правительство может управлять для народа, но не посредством самого народа. Сам Ли Куан Ю однажды высказал мнение, что талантливых людей в обществе не может быть больше 5 %[118]. Отбор эффективных управленцев осуществляется в партии весьма нестандартным образом. Ежегодно руководство ПНД отбирает некоторое количество партийных кадров (их численность держится в секрете), которые затем участвуют в выборах Центрального Исполнительного комитета и решают прочие процедурные вопросы. По признанию Ли Куан Ю, он заимствовал эту процедуру из практики отношений между римским папой и его кардиналами[119]. Тесный контакт ПНД с широкими слоями общества обеспечивают подконтрольные ей многочисленные парапартийные организации: Народная ассоциация, Комитет по управлению муниципальными центрами, Гражданский консультативный комитет, Комитет жителей и т. д. С 1980-х гг. существуют женское и молодежное отделения ПНД, которые имеют свои каналы выдвижения кадров. В 1999 г. 20 парламентариев от ПНД были выдвиженцами ее молодежного отделения[120]. Руководство партии следит также за равномерным представительством в ней национальностей, проживающих в Сингапуре. Стремление ПНД занять все доступные ниши общественной жизни распространилось даже на детские сады: самая большая сеть детских садов в городе принадлежит ПНД.

Идеологическая программа ПНД довольно эклектична. Она сочетает преклонение перед духом викторианской Англии с приверженностью принципам нравственного совершенства в конфуцианстве. Руководство партии провозгласило своей целью строительство «новой нации», но не употребляет понятия «национальная идеология», предпочитая говорить об «общих ценностях». К их числу относятся следующие принципы.

1. Нация прежде общины, а община прежде личности.

2. Семья – основа общества.

3. Поддержка общины и уважение к индивиду.

4. Согласие вместо конфликтов.

5. Мирные отношения между этносами и религиями[121].

Энергичная и всеобъемлющая социальная политика ПНД почти не оставила оппозиции шансов на то, чтобы составить правящей партии серьезную конкуренцию на выборах. Лишь изредка единичные представители оппозиционных партий завоевывают места в парламенте. Западные авторы обычно объясняют это препятствиями, которые ПНД искусственно создает на пути оппозиции в парламент: судебные преследования оппозиционеров, полный контроль над СМИ, короткие сроки избирательных кампаний и проч. Однако остается фактом, что эти дискриминационные меры имеют относительно мягкий характер и до открытых репрессий или нарушений демократических процедур дело доходит очень редко. Представители же оппозиции добиваются успеха благодаря прежде всего своим личным качествам, а не принадлежности к своим партиям.

В западной литературе Сингапур имеет репутацию полицейского государства, которое пользуется незрелостью своих граждан[122]. Его даже называют «патологией демократии», которая «не может быть оправдана этнической рознью»[123]. Однако многие иностранные наблюдатели восторгаются «сингапурским чудом». Неоднозначно оценивается Сингапур и своими соседями. В первые десятилетия независимости правительство Сингапура поддерживало тесные отношения с Китайской Республикой на Тайване и всячески дистанцировалось от коммунистического Китая. Положение изменилось после 1990 г., когда Сингапур установил дипломатические отношения с КНР, а этнические китайцы Сингапура стали активно вкладывать капиталы в китайскую экономику. В последнее время руководители КНР объявили Сингапур образцом для подражания именно за то, что в нем идеально сплавлены «авторитарная политика и свободная рыночная экономика»[124]. Правда, насколько гигантский Китай может перенять опыт крохотного города-государства, остается под вопросом. На Тайване же политические силы, рожденные низовым протестным движением, относятся к Сингапуру весьма критически. Так, в связи с недавней кончиной Ли Куан Ю бывший президент Тайваня от Гоминьдана, а ныне лидер радикального крыла тайваньского национализма Ли Дэн-хуэй заявил: «Образ мыслей Ли Куан Ю не совпадал с моим. Я стою за демократическое общество, а Ли Куан Ю проповедовал азиатские ценности и всю эту пятитысячелетнюю историю Китая, и императорский строй. Но в семье все должны принимать участие в управлении»[125]. Впрочем, поборники демократии из рядов Демократической прогрессивной партии «внимательно изучают достижения Сингапура, чтобы понять, как развивать демократию на Тайване»[126].

Южная Корея развивалась иначе. На протяжении трех десятилетий со времени окончания войны на Корейском полуострове она оставалась жестко авторитарным государством. Жупел «коммунистической угрозы» служил для правящей верхушки страны, в которой доминировали военные, хорошим поводом для ограничения демократических свобод, а стабильный экономический рост обеспечивал лояльность широких масс населения правящей Партии Новой Кореи, позднее переименованной в Партию Великого государства. Формально законодательство страны было довольно демократическим. Президент избирался на пять лет и имел право занимать свой пост только один срок. Выборы в однопалатный парламент проходили по одномандатным округам раз в четыре года (с 2004 г. 56 из 299 членов парламента стали избирать по партийным спискам). Если в начале 1950-х гг. в стране насчитывалось более 40 политических партий, то спустя тридцать лет на политической сцене Кореи почти не осталось оппозиционных движений. Тем не менее модернизация страны объективно подтачивала авторитарный режим. В начале 1980-х гг. растущее недовольство военной диктатурой прорвалось в серии массовых антиправительственных выступлений студентов и рабочих. Эти выступления порой перерастали в настоящие бои протестующих с полицией. Хотя власти решительно подавили протесты, авторитет режима был серьезно поколеблен. Протестные настроения в обществе усиливались. В 1987 г. на волне обострившегося противостояния правительства и оппозиции вновь избранный президент и генерал из военной верхушки страны Ро Дэ У, кандидат от Партии демократической справедливости (ПДС), начал проведение политических реформ, которые включали в себя амнистию лидерам оппозиции, соблюдение гражданских прав и свобод, введение местного самоуправления, создание многопартийной системы, борьбу с коррупцией и др.[127] Чтобы обеспечить мирный ход преобразований, Ро Дэ У вступил в союз с некоторыми деятелями оппозиционного лагеря и создал вместе с ними общую «суперпартию», получившую название Демократической либеральной партии.

Президентские выборы 1993 г. привели к решающей победе демократических сил. Новым президентом Южной Кореи стал Ким Ён Сам – выходец из простой семьи и адвокат по образованию, специализировавшийся на защите борцов за гражданские права. Ро Дэ У и его патрон – генерал Чон Ду Хван – были обвинены в военных преступлениях и приговорены к тюремному заключению, но два года спустя оба были амнистированы. Демократические реформы продолжились, однако они так пока и не искоренили некоторые традиционные особенности южнокорейской политики. Назовем важнейшие из них.

Во-первых, исключительно большое значение регионального фактора, особенно на президентских выборах. До 90 % жителей родной провинции кандидата в президенты стабильно голосуют за своего земляка.

Во-вторых, важность патрон-клиентских отношений и фракционности в администрации и партиях. Отношения патрона и его клиентелы не сводятся к материальным выгодам и часто проявляются в тех или иных символических актах.

В-третьих, тесное сращивание политической элиты и крупных корпораций, так называемых чёболов, которые за соответствующее вознаграждение получают от правительства выгодные займы и другие преференции.

В-четвертых, необычайная волатильность партийной системы. Партии в Корее очень часто сливаются, разделяются и меняют свои названия, а вместе с этими переменами изменяются и электоральные предпочтения населения. Достаточно сказать, что за период 1988–2008 гг. состав ведущих партий изменился полностью. Кроме того, партии все более становятся личным ресурсом популярного лидера.

В целом политическая культура Кореи характеризуется сплавом демократических и авторитарных начал. Так, согласно опросам середины 1990-х гг., 91 % респондентов считали демократию лучшим строем, но 53 % отдавали предпочтение авторитарному лидерству перед демократическими дискуссиями[128]. Американский журналист Н. Кристоф, долго живший в Южной Корее, писал в те годы, что «демократические и авторитарные нити так тесно переплетены в ткани корейского общества, что это может озадачить иностранца»[129]. Некоторые западные исследователи усматривают в этом обстоятельстве признаки политической незрелости: по их мнению, корейцы видят в демократии прежде всего гарантию жизненного благополучия, а не соблюдения гражданских прав[130].

Следующим рубежом в процессе демократизации Южной Кореи стал острый экономический кризис 1997–1998 гг. Для политической жизни страны он явился своего рода очищающей грозой. На волне кризиса президентом был избран оппозиционный деятель Ким Дэ Чжун, который повел решительную борьбу с коррупционными связями правительства, консервативных партий и крупного бизнеса. Другими важными пунктами президентской программы Ким Дэ Чжуна стали расширение гражданских прав и свобод, охрана окружающей среды и установление мирных отношений с Северной Кореей, что придало его партии характерную для плюралистической демократии ориентацию на самые широкие слои общества. Этот политический тренд еще больше усилился при следующем президенте Но Му Хёне, который апеллировал к молодежи и среднему классу, отвергавшим регионализм и клиентелизм, и одним из первых стал активно использовать интернет-дискуссии для политической агитации. Социологические опросы того времени свидетельствовали о большом разрыве между политическими предпочтениями старшего поколения и молодежи[131]. Теперь представители старых партий получили клеймо «коррупционеров», и новые лидеры объявили своей целью очищение от них государственного аппарата. Появились и влиятельные левые партии с отчетливой идеологической программой. Правда, в реальности их влияние обеспечивалось протестным голосованием различных страт общества[132].

Эти процессы протекали на фоне быстрых перемен в положении отдельных политиков и партий. Довольно скоро Но Му Хён растерял свою популярность, а его сподвижники переметнулись к более перспективным политикам. Фигура следующего президента – Ли Мён Бака – по-своему типична для современного корейского политикума. В прошлом управляющий крупной компанией и мэр корейской столицы (должность столичного мэра – характерная черта политической карьеры и президентов Тайваня), Ли Мён Бак позиционировал себя как компетентного экономиста и апеллировал ко всем слоям общества. Его приход к власти можно считать важной вехой в дальнейшем развитии южнокорейской демократии.

Таким образом, история последних десятилетий обоих близких Тайваню и географически, и цивилизационно государств – Сингапура и Южной Кореи – показывает, что практически нет оснований говорить о какой-либо общей модели поставторитарной модернизации (если принять сингапурскую модель за самую первую ступень такой модернизации или имеющую тенденцию стать таковой). Для Сингапура и Южной Кореи характерны отсутствие собственных традиций партийного строительства и цивилизационные особенности, препятствующие созданию массовых партий или устойчивых многопартийных систем. Правда, и там и там существует общая экономическая подоплека политических процессов, которую можно назвать развитием по японскому образцу: привлечение иностранных инвестиций вследствие дешевизны производства, мощный промышленный рывок и переход к инвестированию в других странах. Однако конкретные политические результаты этих сдвигов в Южной Корее, Сингапуре и на Тайване оказались очень разными.

Тем не менее при всем несовпадении национальных черт партийных систем и форм политической борьбы в этом регионе можно выделить несколько характерных для него особенностей деятельности партий. Прежде всего бросается в глаза универсальный характер партий, который в разном виде, но равно отчетливо проявляется на разных этапах исторической эволюции партийной системы. Таковы КПК в Китае и Гоминьдан на Тайване, ПНД в Сингапуре, ЛДП в Японии, Партия Новой Кореи в Южной Корее. Ориентация этих партий на самые широкие слои общества делает их названия весьма условными, но в то же время позволяет сохранять их, несмотря на значительные изменения в их организации и деятельности. Усложнение общественной и политической жизни в ходе модернизации нигде не ведет к появлению партий, ориентированных на определенные общественные слои и исповедующих определенную идеологию. Даже если такие партии формально существуют, они не привлекают к себе ни малейшего общественного внимания. Сам по себе этот факт очень знаменателен. Он свидетельствует о наличии в обществе некоего неформального консенсуса или, по крайней мере, запроса на такой консенсус. Как представляется, наиболее глубокое объяснение этого феномена дал В. В. Малявин, который считает ядром восточноазиатских обществ так называемый ритуальный социум, предполагающий верховенство символической, в своем роде интимно-безмолвной коммуникации[133]. Вместе с тем фактор ритуального единения проявляется на фоне трансформации партий – трансформации, весьма сходной с эволюцией партий на Западе за одним важным исключением: партии массового типа нехарактерны для партийных систем стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, а там, где они возникали (Гоминьдан, КПК), они легко превращались, по классификации Р. Каца и П. Мэира, во «всеохватывающие» партии с тенденцией превращения в партии «картельные». Данный факт доказывает, что ритуальный социум хорошо уживается и с современной демократией глобализированного капитализма.

Важной особенностью партийных систем рассматриваемого мегарегиона является большая роль в них разного рода личных связей и основанных на таких связях неформальных организаций. В современной политологической литературе принято писать об отношениях патрона и клиента, или о клиентелизме. Эти отношения нередко основаны на родстве и являются взаимообязывающими. Вместе с тем применительно к этому ареалу справедливо говорить и об определенной политической системе, которая основана на асимметричных отношениях между группами политических акторов, определяемых как патроны и клиенты и объединенных друг с другом в рамках партийных систем[134]. По определению Л. Рониджера, клиентелизм есть «система обмена, в которой избиратели продают свою политическую поддержку за различные вознаграждения в области публичных решений»[135]. Самая распространенная разновидность клиентелизма – подкуп избирателей, в той или иной степени присущий всем «молодым демократиям» Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. Одновременно патрон-клиентские связи способствуют образованию устойчивых групп и коалиций внутри политических партий или государственных органов.

В рассматриваемом ареале клиентелизм является в значительной мере следствием авторитарного и патерналистского характера традиционных политических режимов, что делало невозможным разделение властей, открытое регулирование отношений между различными политическими силами и в то же время утверждало незыблемость иерархии статусов, в идеале основанной на критериях учености и нравственного совершенства, но на практике опирающейся на соображения материальной или непосредственно политической выгоды. Неуважение к закону и формальным институтам, естественно дополнявшееся акцентом на нравственное совершенствование, благоприятствовало такого рода метаморфозе. Данной подмене понятий мы обязаны самим словом «партия» в языках стран этого региона (в китайском языке – «дан»). Исторически указанный термин обозначал объединения внутри правящих верхов, которые были основаны на личностных связях и тем самым наносили ущерб интересам государства и общества. Неудивительно, что в традиционном словоупотреблении он имел явную негативную коннотацию и в западной литературе переводился обычно как «клика»[136]. В современных работах чаще всего употребляются более нейтральные термины – «фракция», «группировка».

Таким образом, азиатский политикум представляет собой сложное переплетение формальных, легальных и неформальных связей, а подчас и весьма устойчивых институтов. Такое положение характерно для всех стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, но конкретный характер неформальных связей и их политическая значимость, конечно, во многом зависят от национальных форм политического уклада. Исследователи подчеркивают почти непреодолимые трудности, на которые наталкивается попытка составить всеобъемлющую теорию патрон-клиентских отношений в этом регионе, что придает особенную важность сравнительным изучениям данной проблемы[137]. Можно сказать, что патрон-клиентские отношения здесь являются закономерным естественным следствием феномена «гибкой власти», о котором говорит Н. Н. Емельянова[138].

Вместе с тем, на наш взгляд, в пестрой картине неформальной азиатской политики можно выделить два стабильных фактора, как бы два полярных начала: патрон-клиентские отношения и фракционные организации как часть традиционной политической культуры и процесс модернизации, который способствует глубокому изменению этих традиций. В целом модернизация имеет своим следствием систематизацию и отчасти легализацию фракционных связей, а также усиление в них монетарного, рыночного начала.

Столь же очевидно, что доминирование авторитарной или демократической модели модернизации предопределяет и различия в формах и роли фракционных организаций в политической жизни стран рассматриваемого ареала. Например, в Коммунистической партии Китая, где фракции, согласно ленинским установкам, строго запрещены, неформальные связи в традиционном духе имеют подчеркнуто личностный характер и предполагают отношения взаимной преданности между патроном и клиентом. В то же время эти в своем роде очень прочные узы не имеют никакого институционального выражения. Взаимодействие официальной и неформальной политики в КНР представляет собой один из самых загадочных аспектов политической жизни и, добавим, является важнейшей причиной принципиальной непрозрачности власти в этой стране. Достаточно отметить здесь, что тотальное отрицание фракционных связей и фракционной борьбы в континентальном Китае никоим образом не умаляет их политического значения. Более того, тонкое переплетение формальных и неформальных аспектов политической жизни составляет подлинную сердцевину китайской политики.

Фракционные организации и отношения патрона и клиента составляют существенную и притом открыто признаваемую сторону политической деятельности также в формально демократических Японии и Южной Корее. С одной стороны, демократическая модернизация повсюду в Азии сопровождается превращением фракций в более или менее открытые, даже официально признанные организации, основанные на вполне объективных критериях материальной или политической выгоды (что, как известно, в азиатской политике практически неотделимо). С другой стороны, фракции в партиях, парламентах и даже правительствах остаются четко очерченными организациями, связанными жесткой дисциплиной и безусловной преданностью ее членов лидеру[139]. Такое положение дел отражает, несомненно, господствующий этос и моральные ценности японского и корейского обществ.

На Тайване эволюция фракционного начала в политике продвинулась, пожалуй, дальше всего в сторону демократизации, что в целом соответствует высокому уровню демократической модернизации политической жизни на острове. Примечательно, что фракционная борьба в Гоминьдане, где фракции были запрещены, впервые выплеснулась в публичное пространство как раз в момент поворота к демократизации и выбора нового лидера партии в середине 1980-х гг. Данный факт сопрягается с наблюдением О. Г. Харитоновой, сделанным на основании интерпретации мысли Б. Геддес, что при однопартийном режиме межфракционные разногласия меркнут перед перспективой утраты власти, если подобного рода противоречия не будут так или иначе нейтрализовываться или хотя бы затушевываться: одной из причин трансформации однопартийного режима является именно «нарушение политического эквилибриума»[140]. Но если трансформация режима уже началась и он из однопартийного стал превращаться в многопартийный, то публичная демонстрация «эквилибриума» становится все более сложной и внутренние противоречия в виде противостояния фракций вырываются наружу.

Симптоматично также, что за исключением создания «Новой партии» – Синьдана – эта борьба не привела к распаду Гоминьдана и осталась именно борьбой фракций, что лишний раз свидетельствует о большой жизненности фракционных организаций в тайваньской политике. При этом сами фракции имеют гораздо более размытый и текучий характер по сравнению с теми же Японией и Южной Кореей. В частности, одно и то же лицо может состоять в разных фракциях. Например, в начале 1990-х гг. по официальным данным среди ста членов Законодательного юаня, примкнувших к фракции Демократической прогрессивной партии, более четверти состояли также в других фракциях, а почти 40 депутатов числились в трех и более фракциях. Таким образом, принцип личной преданности лидеру фракции практически перестал действовать, а фракционная дисциплина стала крайне слабой. Как правило, деятельность политических фракций оживает в период предвыборных кампаний. По существу, фракции на Тайване являются формой мобилизации электората. Понятно, что соображения выгоды, карьеры и престижа играют в деятельности фракций решающую роль, а смена патрона является обычной практикой, если не нормой.

Надо сказать, что целый ряд особенностей политической системы Тайваня серьезно ограничивает роль и значение фракций в политической жизни острова. В настоящее время сами фракции за редким исключением возглавляются группой лиц и, следовательно, не предполагают личной преданности. Как говорят на Тайване, они являются «командами без боссов». Руководители фракций, как правило, не могут обеспечить выполнение их установок членами фракций, тем более что решения в парламентских комитетах принимаются посредством тайного голосования. Можно сказать, что современные парламентские фракции на Тайване представляют собой, скорее, ассоциации на основе коллегиальности. Организация правительства тоже не способствует усилению политической роли фракций, поскольку на Тайване назначение министров является прерогативой президента. Реально фракции могут участвовать только в распределении постов руководителей парламентских комитетов. Не следует забывать и роль СМИ, бдительно следящих за деятельностью фракций.

Таким образом, Тайвань являет собой пример крайней степени эволюции фракционности в сторону легализации и одновременно коммерциализации фракций в условиях демократической модернизации. Это не означает, что фракции на Тайване утратили политическое значение. Они остаются важным фактором политики и, несомненно, еще долго будут оставаться таковым в той мере, в какой традиционная политическая культура будет способна артикулировать формы политической борьбы и консолидировать общество.

Что же касается патрон-клиентских отношений, то их влияние на политическую жизнь Южной Кореи и Тайваня также имеет тенденцию к ослаблению. На передний план выходят другие факторы – актуальные лозунги и особенно харизма лидера. Тем не менее на практике патрон-клиентские отношения, харизма и партийные программы сплетены в различные изменчивые конфигурации, что, собственно, и вынуждает характеризовать ситуацию в этих государствах как поставторитарную модернизацию, в которой ощущается наследие авторитарного прошлого.

Таким образом, в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии политические партии являются ведущими субъектами модернизации, причем как авторитарной, так и поставторитарной – со всеми многообразными вариантами моделей последней. При этом, если говорить о поставторитарной модернизации, осуществляющие ее партии в организационно-структурном отношении могут существенно отличаться от жестко централизованных партий, проводящих модернизацию авторитарную, и быть децентрализованными, походить скорее на политические клубы, нежели на институциональные образования, предназначенные для принятия и реализации четких управленческих решений. Но при этом такие партии способны эффективно мобилизоваться под решение конкретных задач, как правило, во время электоральных кампаний, а затем снова впадать в состояние, когда фракционные внутрипартийные объединения, основанные на личных неформальных связях, начинают фактически доминировать над общепартийным руководством. Подобная специфика этих партийных институтов также может объясняться динамичным, транзитным состоянием поставторитарных обществ, необходимостью частых корректировок курса, проводимого партийными субъектами модернизационных перемен.

Глава 2

Становление партийной системы Тайваня и образование ДПП

Трансформация партийной системы Тайваня: от авторитаризма к поставторитаризму

Начальной точкой становления партийной системы на Тайване можно считать 1988 г., когда были отменены практически все запреты на создание партий. По новому законодательству для регистрации партии было достаточно учредительного комитета в составе 30 чел., проекта устава и программы[141]. В течение 1989 г. на Тайване появилось свыше 50 партий[142]. Главным фактором формирования партийной системы был запрос на демократизацию политики. Эта потребность удовлетворялась двояким образом: стихийно зародившимся оппозиционным движением и дроблением прежней государственной суперпартии – Гоминьдана. Неизбежным следствием выбора между имевшимися альтернативами была постоянная дифференциация политических движений. Впрочем, это обстоятельство не привело на Тайване, как и в большинстве других стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, к появлению влиятельных партий, ориентирующихся на определенные социальные силы или даже этнические группы. Например, в 1991 г. в выборах в Законодательный юань участвовала Социал-демократическая партия Тайваня, которая получила 1 % голосов и в дальнейшем никак себя не проявила. Возможности действия для партий задавались прежде всего общим характером политического режима. Здесь важнейшим рубежом стал 1996 г., когда на Тайване состоялись первые всеобщие и прямые выборы президента Китайской Республики.

На этом фоне создание оппозиционной Демократической прогрессивной партии стало результатом взаимодействия многих разнородных процессов, протекавших в тайваньском обществе в последней трети прошлого века.

Как оппозиционная партия, аккумулировавшая нараставший протестный потенциал в широких слоях тайваньского общества, ДПП была обязана своим возникновением прежде всего тайваньскому «экономическому чуду». Экономические успехи и повышение благосостояния общества в целом привели к появлению многочисленного среднего класса, существенному повышению образовательного ценза, росту численности студенчества и, соответственно, повышению роли СМИ в общественной жизни. Следует учесть и особенности организации бизнеса на Тайване. Подавляющее большинство тайваньских компаний принадлежало к разряду средних и мелких предприятий, тесно связанных с японским и американским капиталом. Таким образом, тайваньский бизнес все меньше зависел от государства и, как следствие, все решительнее отстаивал свои интересы, право самостоятельно распоряжаться собственным капиталом, иметь свободу доступа к информации и выезда за границу. Все эти возможности отсутствовали в условиях действовавшего в то время закона о чрезвычайном положении.

Перемены в экономике не замедлили сказаться на общественной жизни. В 1970-х гг. резко возросла активность разного рода неправительственных организаций – экологических, студенческих, женских, этнических и проч. Правительство – довольно неожиданно для себя – оказалось не в состоянии контролировать новые формы общественной деятельности и связанные с ними СМИ, в основном печатные (существовал запрет на учреждение газет). Разумеется, в условиях диктатуры Гоминьдана общественное движение имело ярко выраженный оппозиционный характер: его предводители требовали широкой демократизации общественной жизни, введения многопартийности, свободных выборов и т. п. В те годы участников этого движения называли «внепартийными», поскольку они не были членами Гоминьдана и участвовали в выборах как независимые кандидаты.

Начиная с 1981 г. активисты «внепартийных» стали выступать единым фронтом на выборах в местные органы власти и добиваться на них определенных успехов, и в сентябре 1986 г. при деятельном участии всех фракций «внепартийных» в Тайбэе была образована Демократическая прогрессивная партия.

Новорожденная партия серьезно страдала от ожесточенной фракционной борьбы, что негативно сказалось на ее электоральных результатах. Сознание гибельности раздоров внутри партии заставило ее лидеров умерить свои амбиции, и после 1991 г. фракционные распри ушли на второй план[143]. Немалую роль в этом сыграл избранный в 1992 г. новый председатель партии Сюй Синьлян. К тому же противостояние фракций ДПП в значительной мере сглаживалось наличием более мелких группировок и политиков, выступавших посредниками между основными фракциями. В соперничестве фракций очень большое значение имели личные качества политиков и различия между поколениями. Разногласия между фракциями способствовали сохранению рыхлости организационной структуры и относительной слабости партийной дисциплины в ДПП. Крайне расплывчатым – особенно поначалу – оставалось и идеологическое лицо партии. Примечательно, что в ней на первых порах шли горячие дискуссии о том, к какому партийному интернационалу примкнуть – демократическому или социалистическому. В конце концов выбор был сделан в пользу первого. Однако по многим параметрам своей политики – в частности, из-за курса на борьбу против иммиграции и поддержки свободного предпринимательства – ДПП ближе к консервативным и правым партиям Европы.

Эволюция Гоминьдана была обусловлена тем же фактором выбора между альтернативами политического развития. Поначалу это был выбор между консервативной и реформаторской фракциями в партии. Социально-экономическая эволюция Тайваня, а также отказ от планов вернуть под свой контроль континентальный Китай привели к победе реформаторской фракции. В начале 1980-х гг. гоминьдановское правительство допустило к участию в выборах местных органов власти «внепартийных» кандидатов. Реформаторская фракция

Гоминьдана взяла курс на «тайванизацию» партии. Уже к середине 1980-х гг. уроженцы Тайваня составляли две трети членов Гоминьдана[144]. В условиях быстрого экономического подъема новая стратегия Гоминьдана принесла ему успех: партии удалось сохранить контроль над государственным аппаратом. Агитаторы Гоминьдана не без успеха создавали партии репутацию организации компетентных политиков и управленцев, обеспечивающих стабильность и порядок. К тому же еще в середине 1990-х гг. Гоминьдан с его 2,5 млн членов, а также по финансовым и по организационным ресурсам был настоящим гигантом в сравнении с ДПП, насчитывавшей в своих рядах только 50 тыс. членов[145].

Тем не менее демократизация общества продолжала испытывать Гоминьдан на разрыв. «Тайванизация» партии встречала сильное сопротивление ее консервативной части. Наконец, в 1993 г. некоторые консервативно настроенные деятели Гоминьдана вышли из него и создали отдельную партию – «Новую партию» (Синьдан). Костяк последней составили государственные служащие и часть кадровых работников Гоминьдана. Партия провозгласила курс на воссоединение с континентальным Китаем. Во внутренней политике она сосредоточилась на разоблачении коррупции в руководстве Гоминьдана. Пик популярности Синьдана пришелся на середину 1990-х гг., когда партия получила 10,2 % голосов на выборах в Законодательный юань[146]. Накануне первых в истории Китайской Республики всеобщих и прямых выборов президента власти КНР провели демонстрацию военной силы в районе Тайваньского пролива, давая понять, что они готовы применить силу в случае объявления Тайванем независимости. Этот демарш имел важные и притом неоднозначные последствия. Он ударил по кандидату от ДПП, объявившему себя сторонником тайваньской независимости. Многие тайваньские избиратели решили не рисковать в такой кризисный момент и отдали свои голоса за более умеренного кандидата от Гоминьдана Ли Дэнхуэя. Одновременно резкая реакция Пекина нанесла сокрушительный удар и по Синьдану, который в глазах многих избирателей предстал пособником врагов Тайваня.

Таким образом, в 1996 г. впервые приобрела четкие очертания партийная система современного Тайваня: силою обстоятельств ведущие партии острова – Гоминьдан и ДПП – заняли близкие позиции в центре политического спектра, тогда как крайние партии – Синьдан или радикальное крыло ДПП – были маргинализированы. (То есть, если прибегнуть к классификации Б. А. Исаева, эта система представляет собой типичную «партиому с легкими флангами»[147].) В дальнейшем ни Синьдану, ни радикалам из ДПП так и не удалось найти свою нишу в партийной системе Тайваня. Так обозначилась главная черта политической системы Тайваня: ни лозунг объединения с континентальным Китаем, ни лозунг независимости Тайваня не могли доминировать в политической жизни острова по отдельности. Они, в сущности, обусловливали и дополняли друг друга. Политическая жизнь Тайваня в дальнейшем стала определяться конфликтом между этими двумя принципами и в то же время их нераздельностью.

Идеология и политическая программа ДПП

На протяжении 1990-х гг. у ДПП выработался свой особый стиль политической деятельности, который вплоть до сегодняшнего дня характеризуется следующими основными чертами.

Во-первых, общей оппозиционной тональностью публичных мероприятий, сильно возрастающей в периоды нахождения у власти Гоминьдана. В такое время почти все публичные акции ДПП имеют характер протеста против действий правительства. К этому следует добавить усиленно пропагандируемый ДПП образ Тайваня как страны, эксплуатируемой и угнетаемой различными «колониальными силами». К числу таких «сил» относят и современную КНР.

Во-вторых, апелляцией к широким слоям общества, подчеркнуто демократическим пафосом. ДПП всегда позиционирует себя как силу, хорошо знающую нужды и чаяния простого народа и умеющую их выражать и защищать.

В-третьих, акцентированием поиска новой политической повестки дня, новых форм общественной работы. С этой целью в низовых организациях ДПП часто создаются рабочие группы по обсуждению различных социальных проблем. Такие группы дают свои рекомендации центральным органам ДПП, и эти предложения учитываются при разработке разного рода партийных документов[148].

Что касается идеологических установок ДПП, то с самого момента своего возникновения партия неизменно хранила верность двум важнейшим принципам своей политической программы. Во-первых, плюралистическому либерализму и полноценной демократии в общественной жизни Тайваня. Во-вторых, самоопределению тайваньской нации. Первый принцип стал незыблемой основой внутриполитического курса партии, а второй определил ее внешнеполитический курс и само лицо партии в глазах зарубежной общественности. Оба принципа в немалой степени обусловливают и дополняют друг друга. Поэтому чтобы получить целостное представление о политической позиции ДПП, их следует рассматривать во взаимосвязи. Вместе с тем каждый из этих принципов допускает очень разные трактовки и практические шаги в политике, и это обстоятельство предопределило известную размытость политического лица ДПП и значительные колебания ее курса.

Рассматривая различные аспекты программы ДПП – социальные, политические, идеологические, экономические и др., – необходимо учитывать одну важную особенность политической традиции всех современных азиатских демократий. В отличие от Европы, где партии, как правило, имеют четкую социальную и идеологическую идентификацию, в Азии партии ориентируются на удержание власти и обращаются к обществу в целом. Это могут быть партии авангардного типа, подобные коммунистической или Гоминьдану в первые полвека его существования, или партии демократической ориентации – Гоминьдан и та же ДПП в современном Тайване, – но в любом случае они представляют общегосударственный интерес и апеллируют к самым разным слоям общества. В этом качестве они выступают наследницами глубоко укорененных традиций политической культуры на Дальнем Востоке и в Юго-Восточной Азии, где власть традиционно выступала верховным арбитром разных общественных сил и стремилась к поддержанию равновесия между ними. В этом смысле авторитарный Гоминьдан и бросившая ему вызов ДПП являются политическими близнецами.

В прошлом Гоминьдан неоднократно успешно действовал в интересах разных слоев общества, весьма искусно совмещая принципы и национализма, и социализма, и буржуазного либерализма (что характерно, кстати, и для современной политики КПК). Например, в 1950-х гг. гоминьдановское правительство провело на Тайване успешную аграрную реформу, сначала выкупив значительную часть помещичьих земель, а потом продав эти земли работавшим на них крестьянам на очень выгодных условиях. Одновременно Гоминьдан поощрял развитие тяжелой промышленности, заботясь об интересах как предпринимателей, так и рабочих.

Выдвинутое ДПП требование радикальной демократизации политического строя относится, в сущности, к такому же способу политического действия – так сказать, внеклассовому, ориентированному на общенациональные интересы. В этом отношении ДПП не слишком отличается от Гоминьдана в глазах тайваньских избирателей. Кроме того, нельзя забывать и о социальной неоднородности самих сторонников ДПП. Среди них всегда было немало представителей мелкого и среднего бизнеса, недовольных покровительством, нередко оказываемым Гоминьданом крупной буржуазии и финансовой элите. Но одновременно в рядах ДПП традиционно много защитников окружающей среды и интеллигенции, стремящихся заключить в жесткие рамки промышленное развитие на острове. Для руководства ДПП ее демократическая платформа оказывалась удобным, но малоэффективным средством привлечь к себе как можно больше сторонников. Отсюда – слабое внимание, уделяемое лидерами ДПП экономическим и социальным вопросам, непоследовательность и нечеткость экономической политики партии.

Но тем не менее именно борьба за демократию и понимаемую в том же демократическом ключе социальную справедливость стала главным коньком ДПП и в конце концов вознесла ее на вершину власти. Поначалу эта борьба имела вполне конкретный, наглядный и даже окутанный ореолом мученичества смысл: вожди новой общественной коалиции боролись против авторитарного режима Гоминьдана и всех связанных с ним привилегий правящей партии. Такая борьба предполагала прежде всего отмену чрезвычайного положения на острове и восстановление в полном объеме гражданских прав и свобод, гарантированных конституцией Китайской Республики.

Значительное место в программе ДПП было отведено вопросам обеспечения прав человека. Партийные лидеры требовали от правительства признать в полной мере все международные декларации и соглашения по правам человека. В этом контексте особенно подчеркивалась важность обеспечения прав этнических групп и женщин. Требование соблюдать «справедливость в этнических отношениях» стало одним из главных пунктов программы ДПП. Это требование имело в условиях Тайваня вполне конкретный смысл, ведь переселенцы с материка, принадлежавшие в основном к партии Гоминьдан, составляли явное большинство в правящей верхушке. С самого начала ДПП позиционировала себя как главного защитника коренного населения острова, «настоящих тайваньцев», под которыми подразумевались представители этнической группы хокло, говорящей на диалектах южной части провинции Фуцзянь – исторической родины хокло, – а также аборигенные племена. Именно культурные традиции хокло и аборигенов послужили основой для нового образа «тайваньской нации» – образа, создаваемого идеологами ДПП.

Положения программы ДПП не содержали ничего революционного. Они, как уже было отмечено выше, сводились к претворению на практике гражданских норм, записанных в конституции. В конце 1980-х – начале 1990-х гг. такая позиция ДПП создавала ей репутацию мужественного борца за справедливость и свободу, а вместе с ней – и немалый кредит доверия у населения. То есть ДПП выбрала очень выигрышную роль противника правительства, который радеет об интересах всего общества и государства. Эта роль довольно долго позволяла ДПП объявлять начатую Гоминьданом демократизацию обманом населения и тактической уловкой, а в более широкой исторической перспективе стала своеобразным фирменным знаком партии, определила стиль публичного поведения ее лидеров, которому последние остались верны и после прихода к власти. Даже противники ДПП из гоминьдановского лагеря единодушно признают, что вожди и идеологи ДПП умеют тронуть сердца людей[149].

Благодаря настойчивым усилиям ДПП Тайвань за несколько лет после отмены закона о военном положении превратился в республику полупрезидентского типа, в которой соблюдаются основные политические свободы, президент и главы местных администраций избираются всеобщим и прямым голосованием, а парламент одобряет кандидатуру премьер-министра и при наличии квалификационного большинства может вынести импичмент президенту. По настоянию ДПП были ликвидированы должность губернатора провинции Тайвань, верхняя палата парламента и другие институты, напоминавшие о тех временах, когда Китайская Республика обладала юрисдикцией над всей территорией Китая.

Надо сказать, что новорожденная партия серьезно страдала от фракционной борьбы, что негативно сказалось на ее электоральных результатах. Сознание гибельности раздоров внутри партии заставило ее лидеров умерить свои амбиции, и после 1991 г. фракционные распри ушли на второй план. Немалую роль в этом сыграл избранный в 1992 г. новый председатель партии Сюй Синьлян. Тем не менее, будет уместно дать краткую характеристику основным фракциям ДПП на начальном этапе ее истории.

Фракцию «Формоза» отличала ставка не на проблемы или повестку дня, а скорее на персоналии, на политические «звезды». Она стремилась опираться на свой политический капитал, во многом зависевший, конечно, от наличных финансовых средств. Эта фракция имела наиболее прочные позиции среди состоятельных верхов общества. «Формоза» не навязывала своим сторонникам определенной идеологии и строгой дисциплины, но требовала от них только поддержки ее кандидатов на выборах. Фракция придерживалась умеренных позиций по большинству острых политических проблем, что обеспечивало ей симпатии некоторых кругов крупного бизнеса и солидную электоральную поддержку.

Группировка «Новая волна» сложилась в середине 1980-х гг. вокруг оппозиционных журналов «Цяньцзинь» («Вперед») и «Шэнь гэн» («Глубокая вспашка»). Ее наиболее активными лидерами на раннем этапе истории являлись Чоу Ижэнь, У Найжэнь, Хун Цичан и др. Для нее были характерны апелляция к широким протестным движениям и довольно равнодушное отношение к выборам: немногие ее представители занимали кресло в выборных органах государства. «Новая волна» часто взывала к социальной справедливости, выступала инициатором ряда программ в области социального обеспечения и в общем политическом спектре занимала, можно сказать, левоцентристскую позицию, близкую к идеологии социал-демократии. В тайваньских условиях, однако, подобная стратегия скорее препятствует политическому успеху. В прагматичном обществе Тайваня для успеха на выборах гораздо важнее дать четкий и убедительный ответ на вопрос: «Что ты сделал для меня в последнее время?» Со временем левая риторика «Новой волны» почти полностью сошла на нет.

Еще две фракции – «Союз справедливости» и «Союз за благоденствие Тайваня» – были созданы адвокатами лидеров группировки «Формоза». Их возглавили, соответственно, Чэнь Шуйбянь и Се Чантин[150].

Главным лозунгом «Союза справедливости», официально оформившегося в январе 1992 г., стали «справедливость, добросовестность и профессионализм», что требовало от его сторонников, по словам лидеров фракции, «высокого уровня политической сознательности и бдительного контроля за положением дел». «Союз справедливости» уделял большое внимание развитию атмосферы товарищества в партии и достижению внутрипартийного консенсуса. Такая позиция позволила его руководителю Чэнь Шуйбяню выдвинуться на руководящие посты в партии.

«Союз за благоденствие Тайваня», оформившийся в сентябре 1992 г., провозгласил своей целью «создать государство благоденствия, построить новый Тайвань». Соответственно, его руководили уделяли большое внимание социальной политике партии и поддерживали тесные контакты с фракцией «Новая волна».

Отдельную группу составлял «Союз независимости Тайваня», который объединял сторонников тайваньской независимости, вернувшихся из эмиграции в начале 1990-х гг. Есть у ДПП и аффилированные с ней зарубежные организации, например, «Всемирный союз жителей Формозы за независимость», организованный в 1987 г. В 2000 г. в Нью-Йорке состоялся учредительный съезд «Ассоциации членов ДНН за рубежом». Съезд принял решение «давать отпор Китаю» и «пропагандировать во всем мире интересы тайваньского народа».

Как бы ни было важно противостояние «Формозы» и «Новой волны» в конкретной политике ДПП, это противостояние в значительной мере сглаживалось наличием более мелких группировок и отдельных политиков, выступавших посредниками между двумя основными фракциями. В соперничестве фракций большое значение имели индивидуальные качества политиков и различия между поколениями. В то же время у партии имелась общая идеологическая платформа, согласованный внутренний и внешний политический курс, общие цели и общая ментальность, сформированные многими годами совместной политической борьбы. Тридцатилетняя история ДПП доказывает прочность и, более того, жизненную важность для партии ее организационного единства.

Борьба за демонтаж авторитарного режима против привилегий Гоминьдана практически исчерпала себя уже в начале 1990-х гг., что заставило ДПП искать для себя новые позиции в политической борьбе. И тогда, с одной стороны, программа партии становится более радикальной: в нее был включен пункт о независимости Тайваня. С другой стороны, вожди ДПП сосредоточили огонь критики на фактически привилегированном положении Гоминьдана. Они протестовали против имущественного неравенства между партиями и, конечно, с особенным энтузиазмом разоблачали факты коррупции в рядах правящей партии. Требования наказания гоминьдановских чиновников, замешанных в коррупционных аферах, вышли на первый план партийной пропаганды в периоды избирательных кампаний. Выдвигая подобные обвинения, деятели ДПП нередко не брезговали приемами черного пиара. Тем не менее борьба с коррупцией не была только демагогическим приемом, поскольку демократизация Тайваня сопровождалась быстрым ростом коррупции во всех эшелонах власти – вплоть до сращивания государственных и криминальных структур.

Второй краеугольный камень программы ДПП – самоопределение населения Тайваня – имеет гораздо более сложный и неоднозначный характер. В первоначальной программе партии этому принципу были посвящены две статьи. В статье 3 раздела о государственной обороне и внешней политике сказано, что «будущее Тайваня должны определить все его жители. Тайвань является суверенным и независимым государством, любые изменения этого статуса должны быть одобрены на референдуме всех жителей Тайваня. По принципам Всеобщей декларации прав человека ООН все люди от рождения наделены правом самоопределения. <…> Будущее Тайваня должно быть определено сообща всеми жителями Тайваня свободным, непринудительным, всеобщим, справедливым способом. Ни одно правительство или коалиция правительств не имеют права определять политическое положение Тайваня»[151]. А в следующей статье того же раздела уточнялось: «Вопросы, касающиеся отношений между двумя сторонами Тайваньского пролива, должны решаться всеми жителями посредством свободного выражения их воли. Мы выступаем против любого соглашения между Гоминьданом и КПК, достигнутого в нарушение принципа народного самоопределения»[152].

Правда, под самоопределением вовсе не подразумевалась независимость. Это требование отличалось хорошо сознававшейся руководителями ДПП расплывчатостью. Правда, его можно было трактовать и как законное основание для провозглашения независимости Тайваня, на чем настаивала радикальная фракция партии. Ее аргументация сводилась к следующим пунктам.

Во-первых, Тайвань исторически не был частью Китая. Он был колонией Голландии, Китая и Японии. Хотя большинство тайваньцев являются выходцами из Китая и принадлежат к китайскому этносу, они уже утратили чувство общности с исторической родиной, смешались с аборигенным населением и не считают себя китайцами. К тому же власть в Китае всегда притесняет своих подданных и не имеет потенциала для демократического развития. Тайваньцы же имеют склонность к демократии. Они и создали на острове полноценный демократический строй[153].

Во-вторых, по нормам современного международного права все народы обладают правом на самоопределение. Независимый Тайвань наилучшим образом соответствует национальным интересам тайваньцев и способен внести ощутимый вклад в систему международной безопасности в Азиатско-Тихоокеанском регионе, поскольку появление независимого Тайваня существенно ослабит напряженность в районе Тайваньского пролива.

В-третьих, Тайвань уже является де-факто независимым государством. Отказ Гоминьдана провозгласить независимость Тайваня де-юре и его нежелание отказаться от мифа о том, что гоминьдановское правительство представляет законную власть для всего Китая, дорого обходятся для тайваньцев, поскольку, с одной стороны, замедляют процесс демократизации и либерализации общественной жизни, а с другой стороны, усиливают международную изоляцию Тайваня. Напротив, независимый Тайвань сможет стать членом ООН и получить широкое международное признание и поддержку. ДПП развернула движение за принятие Тайваня в ООН – в реальности бесперспективное, но выигрышное в пропагандистском отношении. Гоминьдан со временем присоединился к этому требованию, но истолковал его на свой лад: для руководства партии речь шла о возвращении в ООН Китайской Республики.

Сторонники тайваньской независимости всегда признавали, что формальное провозглашение независимости Тайваня сопряжено с риском военного вторжения с континента, но заявляли, что, во-первых, ради собственного счастливого будущего можно и нужно идти на риск и даже временно пожертвовать комфортным существованием, а во-вторых, этот риск является скорее мнимым, виртуальным, так как в случае китайского вторжения на Тайвань международное сообщество придет ему на помощь и в вооруженный конфликт обязательно вмешаются США.

Идею самоопределения можно рассматривать как общую установку решения политических проблем – как внешних, так и внутренних, – которая может получать различное конкретное содержание в зависимости от обстоятельств. Такова позиция умеренного крыла ДПП, кто бы ни представлял его в тот или иной исторический момент. Преимущество этой позиции состоит в том, что она позволяет гибко реагировать на актуальные вызовы международной ситуации и вместе с тем прививать широким слоям тайваньского общества бдительность перед лицом «опасности», грозящей Тайваню от континентального Китая. В конкретных условиях политической борьбы на острове она дает возможность воспитывать в обществе подозрительность и недоверие к Гоминьдану, который готов идти на переговоры с коммунистическим Пекином и тем самым теоретически способен предать интересы Тайваня, особенно перед угрозой потери власти. Подобные настроения широко распространены в тайваньском обществе, и идеологи ДПП искусно подогревают их.

То есть умеренное крыло ДПП исходит из того, что самоопределение есть не более чем метод и процесс, а не конечная цель. Жители Тайваня могут создать независимое государство, сохранить статус-кво или даже объединиться с Китаем, если на то будет их свободная воля. При столь расплывчатом толковании понятия «самоопределение» главенствующее значение в этом вопросе приобретают конкретные исторические обстоятельства. Поэтому из-за отсутствия консенсуса в вопросе о самоопределении программа ДПП не содержит сколько-нибудь конкретных положений по данному вопросу. В ней почти нет формулировок, которые можно было бы толковать как недвусмысленную пропаганду тайваньского стремления к независимости.

Однако независимо от мнений идеологов ДПП подлинное значение принципа самоопределения для Тайваня в целом и политики их партии в частности выявляется в конкретной политической действительности. Если на рубеже 1980-1990-х гг. в ДПП и возобладали силы, требовавшие формального провозглашения независимости Тайваня, то очень скоро выяснилось, что стремление тайваньцев сохранить свою самостоятельность и автономное управление далеко не равнозначно поддержке лозунга тайваньской независимости. Пропаганда независимости обернулась чувствительным поражением партии на выборах в 1991 г. Широкие слои тайваньского общества оказались явно не готовы принять этот лозунг. Например, выяснилось, что 42 % жителей острова не хотели независимости, даже если она не помешает иметь с Китаем мирные и дружественные отношения. А 57 % тайваньцев полагали, что Тайвань и Китай могут объединиться, если они будут иметь сходный политический и экономический строй[154].

В последующие годы требование немедленного провозглашения независимости Тайваня было фактически дезавуировано лидерами ДПП. За рубежом и особенно в Пекине это было воспринято многими наблюдателями как тактический маневр. Тем не менее в последовавшей смене курса заметно и искреннее стремление найти компромисс между лозунгом самостоятельности Тайваня и идеей «одного Китая». В конце концов, самоопределение Тайваня изначально предполагало прежде всего предоставление коренным тайваньцам больших политических прав и большего представительства в органах государственной власти.

Между тем к середине 1990-х гг. вследствие широкой демократизации политической системы страны большинство требований ДПП во внутренней политике утратило актуальность. В этих условиях вопрос о независимости Тайваня вновь приобрел большую остроту: соответствующий лозунг, как казалось многим руководителям партии, мог придать новый импульс их политической борьбе. Этот лозунг занимал важное, хотя и несколько завуалированное, место в предвыборной программе кандидата от ДПП Пэн Минминя на президентских выборах 1996 г. Пэн обратился к избирателям с призывом «дать отпор грубому Китаю, бороться за цивилизованный Тайвань». В данном случае имелись в виду военные маневры и ракетные стрельбы, устроенные Пекином в канун выборов с целью повлиять на их результаты. Однако жесткая позиция Пэн Минминя в очередной раз крайне негативно сказалась на электоральных результатах ДПП. «Ракетный кризис» и эскалация напряженности в Тайваньском проливе окончательно убедили руководство ДПП в том, что лозунг независимости опасен и бесперспективен. Как писали в то время обозреватели, «апелляция к демократическим идеалам и тайваньской идентичности исчерпала свой электоральный потенциал»[155].

В этих условиях в рядах ДПП стали звучать голоса, предостерегавшие партию от «тайваньского шовинизма». Некоторые видные деятели ДПП выступили с утверждениями, что самостоятельность Тайваня есть дело всех его жителей, включая переселенцев с материка и даже Гоминьдан. Как писал чуть позже идеолог умеренного крыла ДПП Го Чжэнлян, ДПП и Гоминьдан сходятся в своем стремлении «реформировать и защищать Тайвань»[156]. В августе 1996 г. поборники формальной независимости Тайваня вышли из ДПП, но, как показали следующие выборы, их уход не нанес видимого ущерба электоральным позициям партии. Зато с уходом радикального крыла умеренные фракции получили свободу пропагандировать свое понимание тайваньского самоопределения. Лозунг провозглашения независимости Тайваня исчез из пропагандистского арсенала ДПП.

В феврале 1998 г. на специальной общепартийной конференции, посвященной отношениям с КНР, лидер одной из фракций ДПП Сюй Синьлян высказался за укрепление экономических связей с континентальным Китаем, слегка замаскировав свое предложение призывом к тайваньским предпринимателям «решительно идти на Запад». По его мнению, укрепление связей с Китаем было бы для Тайваня лучшей защитой от вооруженного вторжения с континента. Другие члены фракции выразили несогласие с такой позицией, предложив со своей стороны «укреплять основу и идти вперед постепенно», то есть следовать политике постепенного сближения с КНР. В общем коммюнике, опубликованном по результатам совещания, о независимости Тайваня было упомянуто крайне глухо и невнятно: авторы коммюнике ограничились указанием на то, что Тайвань фактически является самостоятельным государством (и, следовательно, нет необходимости в формальном провозглашении его независимости). В коммюнике также был предложен компромиссный – не слишком внятный, надо признать, – лозунг: «Укрепляйте основу и идите на Запад». Говорилось, что «обе стороны должны вести переговоры, но не по вопросам суверенитета», а также «развивать сдержанное, но позитивное общение». При этом подчеркивалось, что «переговорная стратегия не должна исключать какие-либо пункты»[157].

Составителям коммюнике виделось, что легче всего общий язык с КНР можно было найти в сфере экономики. По этому поводу приводилась лаконичная формулировка: «Тайваньские инвестиции в производство на континенте и интернационализация экономических связей в районе Тайваньского пролива»[158].

Впоследствии идеологи ДПП пошли еще дальше, допустив возможность развития культурных связей между Тайванем и материковым Китаем[159]. Таким образом, к концу последнего десятилетия минувшего века ДПП прочно встала на позицию сближения Тайваня с Китаем, не отступив от своего принципа самоопределения Тайваня и тезиса о фактической независимости Тайваня.

Социальная база и электоральная стратегия ДПП

Несмотря на популярность лозунгов ДПП и подчеркнутый демократизм ее политического стиля, путь партии к власти оказался долгим и тернистым. На протяжении 1990-х гг. ДПП так и не смогла составить Гоминьдану реальную конкуренцию на электоральном поле. Тому было много причин, и непоследнее место среди них занимала сама выборная система Тайваня, в своем роде уникальная. Она применялась на выборах во все представительные органы до 2005 г. и имела несколько громоздкое название: «Один неотчуждаемый голос в многомандатном округе». Суть этой системы состояла в том, что каждый избиратель выбирал для себя только одного кандидата, но в подавляющем большинстве избирательных округов борьба велась за два (или даже более) мандата. Обычно округа совпадали с местными административными образованиями, чтобы обеспечивать равное представительство избирателей в выборных органах. Количество же избиравшихся депутатов зависело от численности избирателей в округе. В отдельных случаях оно могло достигать десяти и более человек. Чтобы победить при такой системе выборов, кандидату не требовалось набрать большинство голосов, достаточно было попасть в число будущих депутатов от данного округа. Чем большим было это число, тем меньше голосов мог получить депутат. Например, в округе, где избирались пять депутатов, каждому из них достаточно было получить 20 % голосов избирателей. В истории Тайваня был случай, когда депутатом Законодательного юаня стал кандидат, получивший только 3 % голосов[160].

Такая избирательная система была обусловлена политическим контекстом. Она предполагала, что потенциальные кандидаты от крупных политических партий должны договариваться о численности баллотировавшихся лиц и их совместной предвыборной тактике. В широком смысле она отражала существенные особенности китайского менталитета, а именно: стремление избежать открытых конфликтов и притом действовать на основании определенного стратегического плана, обеспечивающего победу, говоря спортивным языком, в «командном зачете». Эта избирательная система оптимальна, когда в государстве безраздельно господствует одна партия, как и было на Тайване до конца 1980-х гг. Кстати, аналогичная формула выборов до 1993 г. была принята и в Японии, где у власти длительное время находилась Либерально-демократическая партия.

Из специфики тайваньской избирательной системы проистекала необходимость соблюдения партийной дисциплины и согласованного командного действия. В результате кандидаты избегали сколько-нибудь принципиальных споров по политической повестке дня и предпочитали позиционировать себя как личности, наделенные теми или иными добродетелями и талантами, что тоже является характерной чертой традиционной китайской политической культуры. Такая стратегия позволяла успешно распределять голоса избирателей между назначенными партией кандидатами.

За время авторитарного правления Гоминьдана его руководители создали отлаженный механизм отбора своих кандидатов и внутрипартийных договоренностей. Главная роль в этом процессе принадлежала местным партийным боссам, контролировавшим распределение кандидатов. Появление на электоральном поле ДПП создало новые трудности для руководства Гоминьдана. Оно усилило конкуренцию среди партийных кандидатов и, соответственно, соперничество между местными группировками в партии. Порой руководители местных отделений партии стали даже прибегать к шантажу центрального руководства, угрожая перейти на сторону кандидатов от оппозиции. Тем не менее Гоминьдан и в 1990-х гг. действовал на выборах гораздо искуснее и успешнее ДПП, о чем свидетельствуют данные о разрыве между реальным количеством поданных за кандидатов бюллетеней и числом голосов, необходимым для их избрания.

Еще одним показателем эффективности электоральной работы партии может служить сравнение процентов голосов, поданных за нее на выборах, и процентом мест, полученных ею в представительных органах. Ш. Риггер провела сопоставление процента мест представителей Гоминьдана и ДПП в Законодательном юане и процента полученных ими голосов[161]. ДПП по этому показателю на первых порах существенно проигрывала Гоминьдану и лишь во второй половине 1990-х гг. поправила положение, но все еще продолжала уступать своему главному конкуренту.

В 2005 г., когда ДПП являлась уже правящей партией, на Тайване была введена новая система подсчета голосов: помимо выборов кандидатов в одномандатных округах избиратели голосовали также за партии, для которых были зарезервированы 34 места в Законодательном юане, если они набирали более 5 % голосов. Кроме того, 6 мест были зарезервированы для представителей аборигенного населения[162]. Эта система давала преимущество крупным партиям. Так, на парламентских выборах 2008 г. Гоминьдан, набрав 50 % голосов, получил 74 % мест в Законодательном юане, тогда как ДПП с 37 % голосов – только 24 % мест. Мелкие же партии не смогли попасть даже в местные законодательные собрания.

Составить социальный портрет электората ДПП весьма затруднительно в силу уже отмечавшейся выше пестроты ее состава и организационной аморфности, а также принципиального отсутствия ориентации на те или иные общественные слои и группы. ДПП представляет собой, по сути, рыхлый конгломерат групп и лиц, которые имеют мало общего между собой – кроме враждебности к Гоминьдану.

Более того, все сложнее оказывается провести четкую границу между электоратами ДПП и Гоминьдана. Еще в конце 1980-х гг. социолог Чжу Юньхань, проведший детальное обследование политических преференций тайваньцев, отмечал, что различие между сторонниками ДПП и Гоминьдана заметно только в вопросах выбора между единством Китая и тайваньской идентичностью, а также стабильностью системы или демократическими реформами[163]. Невнятность политического лица партий во многом объясняется этнической пестротой населения Тайваня, смешением многих культурных традиций в жизни тайваньцев и очень разными условиями жизни отдельных сегментов тайваньского общества. Но вместе с тем именно это обстоятельство обеспечило ДПП солидную электоральную поддержку. Имея в своих рядах на первых порах лишь около 20 тыс. членов и не располагая ни материальными, ни политическими ресурсами, способными привлечь активных и амбициозных сторонников, партия на протяжении 1990-х гг. стабильно обеспечивала себе поддержку 20–25 % избирателей.

Что касается социального портрета избирателей ДПП, то никаких систематических исследований на этот счет не проводилось, что можно объяснить, помимо прочего, общим нежеланием тайваньцев акцентировать политические, социальные и этнические различия в их очень неоднородном обществе, приученном к тому же превыше всего ценить согласие и общенациональный консенсус.

Идея справедливости и равноправия, очень удобная в публичной политической борьбе, остается единственным принципом, открыто провозглашаемым руководством ДПП. Всевозможные противостояния в обществе оказываются лишь побочными и временными следствиями нарушения этого принципа. Болезненные и взрывоопасные проблемы этнической или социальной розни не становятся предметом гласного и тем более конфронтационного обсуждения.

Тем не менее эти особенности позиции ДПП предопределили некоторые конкретные черты ее социальной базы. И большинство обозревателей, и широкое общественное мнение сходятся в том, что ДПП имеет самую сильную поддержку среди этнической группы хокло – наиболее многочисленной на острове и к тому же, согласно декларациям ДПП, в прошлом находившейся под гнетом последней волны переселенцев с материка. Руководители ДПП никогда не утверждали (если не считать предвыборных речей, обусловленных совершенно определенными обстоятельствами), что выражают в первую очередь интересы этой группы и тем более только этой группы, но объективно такая сцепка существует и, главное, широко используется партией в ее электоральной стратегии. Поддержка ДПП среди другой основной этнической группы ханьцев (китайцев) Тайваня – хакка – не столь широка, хотя точные данные по этому вопросу отсутствуют.

В глазах публики требование независимости Тайваня оставалось главным и едва ли не единственным отличительным признаком ДПП. Прочие пункты программы партии вызывали симпатии самых разных социальных слоев и групп населения, что вполне закономерно, ведь они имели общедемократический характер и ставили целью завоевание как можно большей электоральной поддержки. В таких условиях социальный облик партии определяется не столько ее программой, сколько личностями ее лидеров.

Между тем требование немедленного и безоговорочного провозглашения независимости Тайваня по ряду причин – как политических, так и экономических – имело крайне ограниченную поддержку в тайваньском обществе. На практике руководителям ДПП постоянно приходилось его смягчать, сопровождать различными оговорками вплоть до фактического отказа от него.

То есть ДПП была вынуждена лавировать между необходимостью поддерживать свой образ «истинно тайваньской партии» и невозможностью выполнить собственные обещания. Ее сила оказывалась ее слабостью и наоборот. В конечном счете аморфность программы и организационной структуры ДПП позволили ей не только выжить в условиях стремительной демократизации общества, но и – когда настал благоприятный момент – взойти на вершину власти.

Партийно-политическая система Тайваня в состоянии транзита: проблема типологии

Если вернуться к определенному в первой главе концептуальному каркасу и сопоставить его с ситуацией складывания современной партийно-политической системы на Тайване, то можно с уверенностью сказать, что в конце XX в. страна переживала третью стадию модернизации по шкале А. Органски, в процессе которой политика адаптируется к интересам и потребностям широких слоев общества, и фрагментарно была готова к вхождению в четвертую стадию – общество изобилия. Вместе с тем политическая система страны оставалась выраженно гибридной, переходной: новые демократические начала составляли причудливые симбиозы с элементами прежнего авторитарного режима, что – если говорить уже о партийной системе – наглядным образом выразилось в господстве в ней патрон-клиентских отношений и фракционности. Причем указанные особенности были присущи обеим партиям, претендовавшим на роль главного субъекта поставторитарной модернизации, – и Гоминьдану, и ДПП. Гибридность новой тайваньской политической системы – в полном соответствии с наблюдением Т. Л. Карл и Ф. Шмиттера – заключалась также в том, что она обретала очевидную устойчивость в ситуации, когда главный пункт политической и – шире – модернизационной повестки сводился к проблеме идентичности, заключавшейся в выстраивании взаимоотношений с Китаем. Бросается в глаза и другая характерная особенность тайваньского общества как гибридного в эпоху, когда оно переживало трансформацию модернизации авторитарной в поставторитарную, – это исключительная значимость инициативной роли элиты и проводимых ею преобразований «сверху».

Обе партии, боровшиеся в 1990-х гг. за право возглавить процесс поставторитарной модернизации, задать ей направление и содержательное наполнение, несмотря на отмеченные выше фракционность и господство патрон-клиентских отношений, в целом соответствовали тем параметрам своего рода эталонных структур, которые были сформулированы в политической науке. Разумеется, какие-то из этих параметров подходили к ним больше, а какие-то – меньше. Например, отмеченное Дж. Лапаломбарой и М. Вайнером тройное предназначение партий – выработка общественного мнения для его употребления вовне, формирование повестки для внутреннего использования и создание условий для вертикальной мобильности активистов – как некое фундаментальное свойство любой политической организации было присуще и им. В равной мере и наблюдение Дж. Сартори по поводу двух релевантностей – для правящей партии («правительственной») и для оппозиции («соревновательной») – вполне применимо к Гоминьдану и ДПП в 1990-х гг., как, впрочем, и впоследствии. Зато процесс этатизации партийных институтов, к которому сводился по сути весь пафос их развития с конца XIX и до конца XX вв., именно как процесс на Тайване никогда не имел места по причине изначальной этатизированности его партийной системы. Подобный вывод применительно к Гоминьдану понятен и не требует комментариев. Но и ДПП, несмотря на свое происхождение как бы из «общественности», уже изначально предназначалась для замещения Гоминьдана в качестве правящей – то есть держащей ключевые государственные посты в центре и на местах – партии. Ее этатизация была поэтому запрограммирована, а значит, не может восприниматься как некий этап в развитии. Эти партии просто не могли не быть по терминологии М.Я. Острогорского «кокусными». Функционирование в качестве «партийной машины» по М. Веберу, чтобы держать «за горло парламентариев», было для них безальтернативным способом существования, причем не только в начальный поставторитарный период истории острова, но и позже – уже в начале текущего столетия, когда ДПП являлась правящей партией. Эти партии должны были создавать условия для функционирования своих «нотаблей» – и в этом было главное предназначение их деятельности. Точно так же ведущим тайваньским партиям несвойственна особенность, о которой много писали западные исследователи политических партий, – имитационная конкуренция. У них нет потребности добиваться «равновесия сил» по Р. Миллсу, обретать «статическое равновесие», о котором писали Р. Роуз и Д. Урвин, или устанавливать между собой «договорные отношения», зафиксированные Дж. Маджоне.

Глава 3

ДПП как субъект поставторитарной модернизации

Превращение ДПП в правящую партию

Поворотным пунктом в истории конкуренции Гоминьдана и ДПП за ведущую роль в поставторитарном развитии страны стало избрание – впервые в истории Тайваня – в марте 2000 г. кандидата ДПП Чэнь Шуйбяня президентом Китайской Республики.

Успех Чэнь Шуйбяня во многом объясняется тем, что в его карьере и стиле поведения отразились многие новые черты политической жизни. Можно даже сказать, что Чэнь Шуйбянь стал лицом нового демократического Тайваня. Тайваньцам импонировали демократические манеры Чэня. В довольно консервативной и чопорной политической атмосфере Тайваня Чэнь стал, по существу, первым крупным политиком, которого можно было фамильярно называть Абянем (Абянь – сокращенная форма имени Шуйбянь). Не в последнюю очередь с его легкой руки тайваньские политики стали носить демократические бейсболки и куртки, весело улыбаться избирателям и говорить с ними на простонародном диалекте хокло. Все это стало частью мифа Абяня, который оказался в итоге едва ли не самым ценным политическим капиталом Чэнь Шуйбяня. Этот миф явился своего рода брендом новой – демократической – политической культуры Тайваня. Не обошлось и без коммерциализированных символов такого мифа – специальной шапочки Абяня зеленого цвета (цвет ДПП), которая немедленно вошла в моду среди молодежи, а затем стала патентованным товаром. Позднее к шапочке добавились украшенные символикой ДПП и обыгрывавшие имя Чэнь Шуйбяня футболки, женские купальники, значки, брелоки, карандаши и прочая сувенирная мелочь. Подобная символизация оказалась очень выгодной для ДПП, так как именно в ней партия обретала эффективный политический ресурс за пределами ожесточенной фракционной борьбы. Единственным, но непреодолимым ограничением для ДПП в этом плане стало то, что Гоминьдан с не меньшим успехом также пошел по пути создания политического пространства коммерциализированной символики.

В своей предвыборной программе Чэнь Шуйбянь активно использовал популистскую риторику. Главным пунктом его программы стала борьба против коррумпированности гоминьдановской администрации. Это была беспроигрышная тема, так как действительность давала лидеру ДПП более чем достаточно поводов развивать ее в самых разных вариациях. Щекотливая тема тайваньской независимости практически не затрагивалась в ходе предвыборной агитации. Позиция Чэнь Шуйбяня в этом вопросе стала почти неотличимой от программы его соперников. Тем самым Чэнь Шуйбяню удалось нейтрализовать общественные опасения, что приход к власти ДПП дестабилизирует обстановку в Тайваньском проливе.

Избирательная кампания Чэнь Шуйбяня велась эффективно. Его предвыборный штаб организовал свои отделения по всему Тайваню, и они развернули интенсивную пропагандистскую работу. Во многих местах были созданы «общества друзей Абяня». Сам Чэнь тесно координировал свои действия с председателем ДПП Линь Исюном и региональными органами партии и сумел добиться, что случалось довольно редко в истории ДПП, почти единодушной поддержки его кандидатуры. К тому же Чэнь Шуйбянь проявил немалый организаторский талант в подборе своей команды. В кандидаты на пост вице-президента он предложил Люй Сюлянь, главу администрации уезда Таою-ань. Как северянка, известная своими феминистскими взглядами, она, по мнению руководителей избирательной кампании ДПП, могла принести Чэню дополнительные голоса жителей северной части острова и женщин. Эти ожидания в полной мере оправдались.

При всех своих достоинствах и организаторских талантах Чэнь Шуйбянь едва ли смог бы выиграть президентскую гонку, если бы не счастливый для него случай. Незадолго до выборов в Гоминьдане произошел раскол. Один из его руководителей – Сун Чуюй – решил баллотироваться одновременно с официальным кандидатом от партии Лянь Чжанем, кандидатуру которого выдвинул тогдашний президент Ли Дэнхуэй. Внутренние распри, разумеется, внесли смятение и разброд в ряды сторонников Суна. Тем не менее в начале президентской кампании Сун был явным фаворитом: он располагал поддержкой более 30 процентов избирателей против 20 процентов у Лянь Чжаня и Чэнь Шуйбяня[164]. Однако вскоре коррупционный скандал вокруг фигуры Суна резко снизил его популярность. При этом разрыв между Лянем и Суном был не настолько велик, чтобы сторонники Гоминьдана смогли сделать четкий выбор в пользу одного из кандидатов и тем самым не позволить кандидату от ДПП прийти к власти. Попытки же противников Чэнь Шуйбяня обвинить его в ползучем государственном перевороте и даже вмешательство Пекина, заявившего незадолго до выборов, что провозглашение Тайванем независимости повлечет за собой силовую акцию против острова, лишь сыграли на руку Чэнь Шуйбяню, поскольку Гоминьдан невольно оказался в одном лагере с КПК. До последнего дня кампании все трое кандидатов сохраняли шансы на победу. Возможно, решающую роль сыграла поддержка кандидата от ДПП рядом авторитетных ученых и общественных деятелей, о чем они заявили за несколько дней до выборов[165]. Следует учесть, наконец, и то обстоятельство, что методы мобилизации избирателей, наработанные Гоминьданом на выборах в законодательные органы, оказались не столь эффективными на выборах президента. В итоге официальный кандидат от Гоминьдана Лянь Чжань потерпел сокрушительное поражение, а победа досталась Чэнь Шуйбяню.

В целом президентские выборы 2000 г. показали более сложную картину, чем та, которая до тех пор была представлена в идеологических программах соперничавших партий. Само понятие тайваньской идентичности оказалось более многогранным, расплывающимся в идентичностях отдельных этнических групп – хокло, хакка, аборигенов, переселенцев с материка. Кроме того, более явственным стало различие в электоральных предпочтениях между северной и южной частями острова. Именно южные уезды составляют с тех пор оплот электоральной поддержки ДПП.

Эволюция ДПП и партийной системы Тайваня в начале XXI в.

Победа на президентских выборах Чэнь Шуйбяня радикально изменила положение ДПП: из партии, прочно свыкшейся с ролью оппозиционной силы, она довольно неожиданно и для ее руководителей, и для ее сторонников стала фактически партией власти. Эта перемена не могла не отразиться и на риторике ее лидера, и на всем характере деятельности партии. Теперь ДПП должна была отказаться от привычной роли критика правительства и освоить новое для себя амплуа – силы, сплачивающей, интегрирующей общество и представляющей общегосударственный интерес. При этом руководство ДПП, естественно, стремилось получить все дивиденды от своего головокружительного успеха и представить приход кандидата от партии к власти как начало совершенно новой эры в истории Тайваня. Постулируя в своей инаугурационной речи резкий разрыв тайваньского общества с его прошлым, Чэнь Шуйбянь тем самым как бы приобретал моральное право если не откровенно игнорировать конституцию, то, по крайней мере, вольно обращаться с символикой прежнего государства, фактически держа курс на создание государства нового. Эта позиция стала основополагающей для политического курса ДПП в течение всех восьми лет ее правления на Тайване.

Одновременно новый президент старался позиционировать себя как представителя всех жителей острова и политика, способного консолидировать тайваньское общество. В своей инаугурационной речи он счел нужным подчеркнуть, что «мирная передача власти на Тайване – это победа всех людей и победа демократии»[166]. Обращаясь уже больше к международному сообществу, Чэнь отмечал, что успехи демократии на Тайване имеют большое значение для обеспечения безопасности в региональном масштабе. Поскольку Тайвань, заявил Чэнь, «является образцом демократии для всех китайских обществ», ему предназначено быть «защитником мира в Тихоокеанском регионе»[167]. В числе своих главных задач Чэнь назвал искоренение коррупции во власти и борьбу против сращивания администрации с организованной преступностью, повышение эффективности управления, охрану окружающей среды, глобализацию тайваньской экономики. В конце речи он сделал совсем уже откровенный реверанс в сторону КНР, призвав к примирению двух сторон Тайваньского пролива, ибо они «имеют общие культурные и исторические корни»[168].

Первая программная речь президента стала большим разочарованием для радикального крыла ДПП. Его представители единодушно сочли провозглашенный Чэнем курс изменой делу их партии. А бывший президент Ли Дэнхуэй, успевший к тому времени переквалифицироваться в ярого поборника независимости Тайваня, заявил, что Чэнь Шуйбянь «испугался Америки»[169].

Первоочередной задачей нового президента стало формирование правительства. Многие эксперты утверждали, что у ДПП нет достаточно компетентных кадров для создания в полном объеме эффективного и ответственного кабинета министров. Существовало и опасение, что обострится конфликт между фракциями партии в связи с борьбой за правительственные посты. В этих условиях Чэнь Шуйбянь благоразумно решил смягчить шок от резкой смены власти и объявил о намерении создать широкое коалиционное правительство. Так, у Чэнь Шуйбяня появлялась возможность хотя бы частично переложить на плечи новой оппозиции ответственность за экономический кризис, который, как уже было ясно в то время, неотвратимо надвигался на Тайвань. Наконец, избранный Чэнем курс был рассчитан и на углубление противоречий в лагере оппозиций. Однако идея коалиционного правительства оказалась нежизнеспособной. Министры-гоминьдановцы были исключены из партии, а в скором времени они сами подали в отставку.

Новая стратегия Чэня была во многом вынужденной мерой. Президентские выборы 2000 г. ознаменовались переформатированием партийной системы страны. Сразу после выборов Сун Чуюй, шедший на выборы как независимый кандидат, создал собственную партию Циньминьдан, которую на русском языке принято называть Партией любви к народу (ПЛН, по-английски ее обычно именуют People First Party). Название партии явно было выбрано с таким расчетом, чтобы напоминать о ее родстве с Гоминьданом и о принципе «любви к народу» в конфуцианской традиции. ПЛН сразу же заявила о себе как весомая политическая сила: на выборах в Законодательный юань в 2001 г. она получила 20 % мест, в 2004 г. – 15 %[170]. Она также провела своих представителей в законодательные собрания крупнейших городов Тайваня – 8 в Гаосюне и 17 в Тайбэе[171]. Новая партия выступала в качестве естественного союзника Гоминьдана, так что на политической сцене Тайваня появился так называемый Синий альянс. Вместе с Гоминьданом ПЛН имела около двух третей мест в Законодательном юане, так что оппозиция могла заблокировать любой законопроект президента.

Тем временем исключенный из Гоминьдана бывший президент Китайской Республики Ли Дэнхуэй стал сторонником независимости Тайваня и в июле 2001 г. тоже создал свою партию – Союз солидарности Тайваня (ССТ). На парламентских выборах 2001 г. ССТ получил 8,5 % голосов, а также провел двух представителей в законодательное собрание Гаосюна[172]. Эта партия была создана с целью поддержки ДПП и расширения ее электоральной базы. По многим вопросам она была еще более жестким оппонентом Гоминьдана, чем ДПП. Так в тайваньской политике оформился Зеленый альянс («синий» и «зеленый» в данном случае относятся к цветам партийных флагов Гоминьлана и ДПП). Противостояние «синего» и «зеленого» лагерей отныне стало определять характер партийной системы Тайваня.

Конечно, с самого начала вновь созданные партии столкнулись с проблемой определения своего политического лица, и эту задачу они так и не смогли решить. А Гоминьдан взял курс на кардинальную реорганизацию. В июле 2000 г. был созван съезд Гоминьдана, который принял решение о перерегистрации всех членов партии. Из ее рядов были исключены около 460 кадровых работников, которые открыто поддержали Сун Чуюя и новую партию Ли Дэнхуя. Были установлены квоты для женщин (25 %) и низших слоев общества (40 %). Началась кампания по привлечению в партию молодежи, возрастной ценз для вступающих в партию был снижен с 20 до 15 лет[173]. Тем не менее к концу 2000 г. из почти 953 тыс. членов партии лишь чуть больше 100 тыс. относились к молодежи.

О политическом курсе четырех основных партий отчасти можно судить по предлагавшейся ими повестке дня на парламентских выборах 2001 и 2004 гг. (пункты повестки перечислены в порядке их значимости для данной партии)[174].

Гоминьдан: 1) некомпетентность других партий; 2) обеспечение экономического роста; 2) мультикультурализм; 3) социальная гармония; 4) против тайваньского национализма.

ДПП: 1) политическая стабильность; 2) тайваньский национализм; 3) политическая коррупция; 4) демократия; 5) экономический рост.

ПЛН: 1) против тайваньского национализма; 2) экономический рост; 3) некомпетентность правительства; 4) закон и порядок.

ССТ: 1) тайваньский национализм; 2) независимость Тайваня; 3) демократия; 4) экономический рост; 5) эффективность администрации.

Нетрудно заметить, что программы вновь созданных партий повторяли с небольшими вариациями позиции Гоминьдана и ДПП, но в целом имели более радикальный характер. Тем самым они выгодно оттеняли центристский курс основных партий и вместе с тем помогали этим партиям привлечь голоса радикально настроенных избирателей. Это означало также, что прежние радикальные силы фактически обрекались на маргинальное положение.

Надо сказать, что поначалу ДПП пользовалась в обществе кредитом доверия и, несмотря на жесткий прессинг со стороны оппозиционных партий, в декабре 2001 г. сумела добиться наилучших за всю свою историю результатов на выборах в Законодательный юань. ДПП получила 36,6 % голосов и 72 места в парламенте, а ее союзник – ССТ – 13 мест. Гоминьдан и Циньминьдан имели соответственно 68 и 46 мест[175].

Большой проблемой для ДПП оставалась по-прежнему слабая позиция партии в местных органах власти. На выборах глав местных администраций в январе 2002 г. из 319 избиравшихся кандидатов ДПП удалось провести только 28 человек, тогда как от Гоминьдана были избраны 194 человека. Среди 897 вновь избранных членов законодательных собраний городов были 147 представителей ДПП и 382 представителя Гоминьдана (при этом 309 депутатов являлись беспартийными)[176]. На выборах мэра Тайбэя в декабре того же года кандидат от Гоминьдана Ма Инцзю победил с большим отрывом представителя ДПП. В столичном законодательном собрании Гоминьдан завоевал 20 мест, а ДПП – 17[177]. В главном городе южной части острова – Гаосюне – доминировала ДПП.

Чэнь Шуйбянь осознавал насущную необходимость постепенного, систематического и последовательного установления его сторонниками контроля над органами администрации. Сложившаяся после президентских выборов конфигурация власти благоприятствовала ему в этом. ДПП стала крупнейшем партией в Законодательном юане. Она также пользовалась поддержкой со стороны ССТ.

Превращение ДПП в правящую партию поставило перед ней совершенно новые задачи, которые требовали всесторонней перестройки ее работы. Резко выросла численность партии. Согласно данным ДПП, если еще в 1999 г. в партии насчитывалось менее 200 тыс. членов, то к моменту вступления Чэнь Шуйбяня на пост президента в мае 2000 г. в ней состояло уже более 377 тыс., а к 2002 г. – 413 тыс. Еще спустя год численность членов ДПП перевалила за полмиллиона[178]. Руководство ДПП, впрочем, не выражало радости по поводу столь быстрого роста партийных рядов. Напротив, глава Организационного отдела ДПП Гао Чжипэн сказал в интервью газете «Тайбэй тайме» в конце 2000 г.: «Мы очень обеспокоены тем, что в партии огромное количество номинальных членов, которые находятся под контролем людей, пытающихся изменить властные отношения в ДПП»1.

Обеспокоенность руководителей ДПП быстрым ростом численности их партии понять нетрудно: большинство новых членов были завербованы фракциями ДПП на волне ожиданий, связанных с успехом партии, и это сулило обострение борьбы за власть – теперь уже реальную – между отдельными группировками и функционерами. Для внутрипартийной жизни еще более серьезную проблему представляли «карманные» члены партии, которые служили патрону в его борьбе за влияние и власть. Хотя руководство ДПП постоянно выражало недовольство существованием большого числа «карманных» членов, на практике сколько-нибудь решительной борьбы с этим явлением не велось. Ведь в финансовом и организационном отношениях ДПП сильно зависела от членских взносов и работы добровольцев, и очищение партийных рядов от «карманных» членов грозило ДПП резким оскудением партийной кассы.

Работа с членами ДПП велась больше пропагандистскими средствами. Центральные органы партии начали каждую неделю рассылать по электронной почте всем членам ДПП информационный бюллетень, проводить семинары и тренинги для руководителей местных отделений. Правда, в этом отношении руководители ДПП лишь копировали порядки в Гоминьдане, однако использовали эту гоминьдановскую практику не так интенсивно, как их конкуренты.

В целом размах организационной и пропагандистской работы в ДПП сдерживался отсутствием у партии прочной финансовой базы. Партия по-прежнему была вынуждена полагаться на членские взносы и добровольные пожертвования. Но появились и новые источники дохода. По закону 1997 г. ДПП стала получать государственную субсидию в размере 30 новых тайваньских долларов (НТД) за каждый голос сверх одной трети голосов, необходимых для избрания в данном избирательном округе. Кроме того, руководители партии были обязаны выплатить в партийную кассу часть своих доходов. Для президента эта сумма составляла 8 млн НТД, для вице-президента и председателя партии – по 5 млн НТД, для членов Законодательного юаня – по 300 тыс. НТД, для депутатов местных законодательных собраний – по 200 тыс. НТД.

Следует иметь в виду, что избирательная кампания даже кандидата в члены Законодательного юаня является очень дорогостоящей. По мнению некоторых экспертов, кандидаты в члены тайваньского парламента тратят на свою кампанию не меньше средств, чем американские конгрессмены. Подавляющее большинство членов Законодательного юаня не могут обойтись без финансовой поддержки спонсоров, или «золотых хозяев», причем размеры спонсорской помощи, как правило, держатся в секрете. Такое положение дел, в свою очередь, провоцирует у общественности подозрения парламентариев в коррумпированности[179].

Политический курс ДПП всегда являлся результатом нелегкого компромисса между ведущими партийными фракциями. После прихода к власти ДПП фракционная борьба в партии несколько утихла. В целом в верхних эшелонах ДПП преобладало влияние фракции «Союз за благоденствие Тайваня», однако это влияние не было подавляющим. Количество членов отдельных фракций в высших руководящих органах в целом составляло около половины списочного состава[180].

Для укрепления единства ДПП и повышения эффективности партийной организации начали прибегать к двум мерам. Во-первых, при назначении на государственные должности стали отдавать предпочтение рейтингу политиков, который основывался на результатах общественных опросов. Во-вторых, для кандидатов на эти должны был установлен строгий квалификационный ценз, учитывавший множество параметров – от уровня образования и партийного стажа до опыта работы на административных постах. Предлагались и другие способы совершенствования работы ДПП. Так, председатель ДПП в период избирательной кампании Линь Исюн высказал мнение, что численность партии следует довести до миллиона человек, и тогда присутствие большого числа независимых членов естественным образом погасит карьеризм и фракционную борьбу[181].

Прежде борьба против «диктатуры Гоминьдана» была едва ли не единственной целью, сплачивавшей разнородные группировки внутри ДПП. В новых условиях фракции ДПП, а равно и местные отделения партии практически не имели общей платформы, если не считать смутных требований борьбы с коррупцией и политической самостоятельности Тайваня. Чэнь Шуйбянь нашел эффективный способ сплочения партии в новых условиях: он создал своего рода суперфракцию под собственным руководством. В новое объединение вошли все старые фракции за исключением «Новой волны» и близкой к ней группировки «Новая эра».

Чэнь Шуйбянь также предпринял и ряд конкретных организационных мер, призванных упрочить связь исполнительной власти с ДПП. После неудачного эксперимента с коалиционным правительством он принял выдвинутое еще раньше Се Чантином предложение создать особый совещательный орган, который обеспечивал бы тесную смычку между президентом, правительством и руководством ДПП. Такая структура была создана, она стала собираться по два-три раза в неделю и получила неофициальное название «группа девяти» и еще более неофициальное – «собрание за ланчем у Чэнь Шуйбяня». Три места в ней были отведены руководителям ДПП. Группа не имела ни определенных полномочий, ни фиксированной тематики обсуждений и в действительности была призвана поддерживать авторитет президента в партии. Сколько-нибудь заметного влияния на политическую жизнь она не оказала. Впоследствии Чэнь Шуйбянь даже предложил расширить состав группы до 30 человек, включив в нее мэров крупных городов и представителей Законодательного юаня[182].

Довольно скоро неэффективность «группы девяти» стала очевидной. Для сближения власти и партии понадобились более радикальные меры. В марте 2002 г. Центральный Исполнительный комитет (ЦИК) ДПП принял постановление о «внутренней реорганизации». Отныне не менее половины его членов должны были занимать государственные посты[183]. Одновременно на чрезвычайном съезде партии было решено, что в то время, когда партия не находится у власти, ее руководство должно избираться на партийном съезде. Такой порядок был призван обеспечить оптимальное сочетание демократии и централизма в глазах многих сторонников ДПП.

1 июля 2002 г. Чэнь Шуйбянь стал председателем ДПП и провозгласил курс на «совместное движение политики и партии». В ДПП началось широкое обсуждение значения и возможностей новой политической ситуации. Однако «внутренняя реорганизация» на деле не способствовала консолидации партии. Разгорелась борьба фракций за должность вице-председателя нового Координационного совета. Очень скоро фракционные разногласия распространились и на кардинальные вопросы государственной политики. Умеренное крыло ДПП резко возражало против позиции Чэнь Шуйбяня: «Одна сторона пролива – одно государство». Острые споры в партии вызывала и политика Чэнь Шуйбяня по вопросам пенсионного обеспечения, деятельности рыболовецких кооперативов и проч. Фактически партия так и не смогла выработать консолидированную позицию по основным вопросам внешней и социальной политики, а Чэнь Шуйбяню не удалось поставить ДПП под свой личный контроль.

В январе 2003 г. ЦИК ДПП в очередной раз попытался укрепить единство партии. Было принято решение о предварительном обсуждении всех законодательных инициатив партии в специальных рабочих группах и проведении регулярных встреч представителей президентской администрации, правительства и парламента[184]. Но все эти бюрократические меры не могли устранить врожденной организационной слабости ДПП и противоречий между ее фракциями.

Вызывала критику в рядах ДПП и концентрация политической и партийной власти в руках президента. Особенно заметен был в ней, как ни странно, голос вице-президента Люй Сюлянь. Она неоднократно публично сетовала на то, что президент и его окружение отстранили ее от принятия сколько-нибудь важных решений. При этом Люй Сюлянь давала понять, что причиной высокомерного отношения к ней со стороны президентской администрации был мужской шовинизм[185]. Подобные демарши вице-президента весьма негативно сказывались на репутации партии, называвшей себя демократической и прогрессивной.

Внутриполитический курс ДПП

С электоральной стратегией ДПП, ее борьбой за голоса избирателей самым тесным образом был связан ее внутриполитический курс. Но только в конце 2003 г., уже в начале своей новой избирательной кампании, Чэнь Шуйбянь обнародовал план «нормализации демократии». Этот план включал в себя три этапа. Во-первых, к апрелю 2004 г. усовершенствовать партийную систему и нормализовать отношения с континентальным Китаем. Во-вторых, к концу 2004 г. провести реформу всех ветвей власти. В-третьих, в 2006 г. после проведения референдума изменить конституцию и восстановить в стране экономический рост[186].

Борьба за реформы сопровождалась шумной рекламной кампанией в свойственном ДПП наступательном духе. Активно пропагандировался президентский сайт в Интернете, в президентской резиденции проводились «дни открытых дверей», публиковались специальные пропагандистские издания вроде «Тысячи дней президентства Чэнь Шуйбяня», «Одного дня президента Чэнь Шуйбяня» и т. п. Для политического стиля ДПП вообще были характерны вмешательство в деятельность государственных СМИ и стремление направлять их работу – стремление, граничившее с осуществлением цензуры.

Особенно большое значение в своей программе реформ руководство ДПП придавало изменениям в конституции, которые фактически узаконили бы независимость Тайваня. В тайваньской литературе принято различать «три волны» конституционных реформ на Тайване[187]. Первая продолжалась с 1991 по 1997 г. и была связана с именем тогдашнего президента Ли Дэнхуэя. На этой стадии конституционные реформы преследовали две главные цели: создание благоприятных условий для демократизации политической жизни и обеспечение равновесия между отдельными ветвями власти. В ходе этих реформ были восстановлены демократические принципы избрания Законодательного юаня, жители Тайваня получили право избирать прямым тайным голосованием губернатора провинции (этот пост был упразднен в 1997 г.), а с 1994 г. – и президента.

Второй этап конституционных реформ относится к 1999–2000 гг. Его содержанием стала демократизация самой структуры парламента и фактическое упразднение его верхней палаты.

Третий этап реформ завершился к 2005 г. введением общепринятой в мире системы пропорционального представительства населения в парламенте через одномандатные округа. Одновременно был принят закон о всенародных референдумах.

Естественно, руководители ДПП самым энергичным образом боролись за реформирование конституции, ибо это открывало им дорогу к их конечной цели – созданию независимого государства на Тайване, или – как они выражались – «Второй республики», или «Тайваньской республики». А референдум был для них самых эффективным средством достижения этой цели, ведь он позволял обойти все юридические и процессуальные препоны, на которые наталкивались их предложения в Законодательном юане. На практике это был очень сложный процесс, в котором, как считает исследователь Линь Цзивэнь, «борьба за власть переплеталась с баталиями идей, а расчетливые шаги перемежались с капризными импровизациями»[188]. Так, в мае 2003 г., в разгар эпидемии свиного гриппа, когда прошение Тайваня о вступлении в ВОЗ не было удовлетворено, Чэнь Шуйбянь выступил с предложением провести референдум о вступлении Тайваня в ВОЗ[189]. В ноябре 2003 г. – после обсуждения предложения Чэнь

Шуйбяня в Законодательном юане – был принят закон о референдуме. В законе содержались недвусмысленные указания на полный суверенитет Тайваня во всех политических вопросах. Правда, закон запрещал проводить референдум по вопросу о названии государства и его территории. В повестку референдума были внесены также вопросы о судьбе четвертой АЭС и о реформе правительства[190].

Референдум был намечен на март 2004 г. Однако 21 июня 2003 г. Госдеп США выступил против референдума, назвав его мерой, «направленной на одностороннее провозглашение Тайванем его независимости» и способной «испортить отношения между тремя сторонами»[191]. После столь недвусмысленного предупреждения Чэнь Шуйбяню пришлось отказаться от референдума, но, как он рассчитывал, только на время.

В конце ноября того же года, в разгар президентской избирательной кампании, Чэнь Шуйбянь вновь выступил с предложением провести референдум о праве Тайваня на оборону от «нападения извне». Пропагандисты ДПП назвали тогда это предложение «политической противоракетной обороной Тайваня». Оно, по общему мнению, стало ответом Тайваня на 500 ракет, нацеленных на остров с другой стороны Тайваньского пролива (в последующие годы их число увеличилось вдвое). И вновь США выступили с жестким заявлением о нежелательности референдума. Но в любом случае муссирование идеи общенационального референдума было важным элементом избирательной кампании ДПП на очередных президентских выборах.

Антикоррупционная кампания ДПП началась в июле 2000 г. В последующие месяцы количество уголовных дел по делам о коррупции повысилось на 16,6 %. По ним были осуждены 10160 человек. Одновременно наметился общий рост обвинительных приговоров и числа осужденных в стране[192]. Был принят ряд мер по ужесточению антикоррупционного законодательства. Среди них – запрет лицам, подозреваемым в связях с организованной преступностью, выдвигать свои кандидатуры на выборах, урегулирование конфликтов вокруг кредитов сельскохозяйственных кооперативов (эти конфликты нередко служили поводом для скупки голосов местными мафиози). Однако после 2001 г. антикоррупционная риторика ДПП стала заметно ослабевать. По данным телеканала TVBS, в течение первого президентского срока Чэнь Шуйбяня заметно сократился разрыв между показателями моральной репутации обеих соперничавших партий. В 2001 г. главным борцом с коррупцией 22 % зрителей считали Гоминьдан, а 41 % – ДПП. В 2004 г. эти показатели равнялись соответственно 31 % и 38 %[193]. К концу первого президентского срока Чэнь Шуйбяня тема коррупции почти исчезла из лексикона руководителей ДПП. Об этом свидетельствует динамика ее упоминания среди приоритетов в партийной пропаганде в 2001–2004 гг.[194] Однако в преддверии очередных президентских выборов 2004 г. борьба с коррупцией снова оказалась в партийной повестке дня. Один из главных лозунгов ДПП стал звучать так: «Выступи решительно против восстановления власти черных денег!» В свою очередь и руководство Гоминьдана также планировало провести свой главный предвыборный митинг под лозунгом борьбы с коррупцией в президентской администрации. Однако в конце концов гоминьдановские лидеры не решились на такой шаг и выставили аморфный и невнятный лозунг: «Смени президента, спаси Тайвань!»

Экономическая политика ДПП

Как партия либеральной ориентации ДПП традиционно уделяла мало внимания государственному регулированию экономики, и экономическая политика правительства ДПП всегда была одним из самых слабых его мест. Когда Чэнь Шуйбянь стал президентом, у него не было сколько-нибудь четкой экономической программы. Тайваньские экономические эксперты и в еще большей степени широкие круги общественности привыкли к постоянному экономическому росту в стране и благоприятной конъюнктуре на международной арене. Даже азиатский финансовый кризис 1998 г. почти не затронул Тайвань. А первые явные признаки депрессии в тайваньской экономике проявились как раз после прихода к власти Чэнь Шуйбяня. Рост экономики почти прекратился, индекс фондового рынка за 2000 г. снизился вдвое (с 10 тысяч пунктов до 5 тысяч), безработица подскочила до 6 %. Неудивительно поэтому, что личный рейтинг Чэнь Шуйбяня довольно быстро снизился с 70 % до 40 %.

Сразу же после своего избрания Чэнь Шуйбянь прямо заявил о том, что понимает, насколько сложны стоящие перед ним задачи, равно как и то, что, заняв пост президента, он должен действовать «без права на ошибку». Чрезвычайно перспективным для развития экономики могло бы стать интенсивное развитие экономических связей с континентальным Китаем. Тайваньские инвестиции в бурно развивавшуюся экономику КНР принесли бы гарантированные дивиденды. Но возможности китайского рынка в значительной мере не были реализованы из-за напряженных отношений между Тайванем и КНР и сознательного ограничения тайбэйским правительством экономического сотрудничества между обеими сторонами Тайваньского пролива. К тому же администрация Чэнь Шуйбяня по-прежнему возражала против свободы местной торговли в районе Тайваньского пролива, что, кстати, служило постоянным поводом для критики президента в рядах самой ДПП.

Из-за явных экономических неудач на Чэнь Шуйбяня обрушился шквал критики, и началось это незадолго до завершения его первой легислатуры. Характерно заявление лидера партии Циньминьдан Сун Чуюя, который в традиционном для китайской политической культуры стиле отметил, что правление Чэнь Шуйбяня характеризуется «четырьмя нет и одним отсутствием». Чэнь Шуньбянь, утверждал Сун Чуюй, «не понимает, как управлять государством, не понимает экономики, не знает, чему верить, не понимает отношений между национальностями, и у него отсутствуют политические заслуги»[195].

В ответ Чэнь Шуйбэнь провозгласил политику «одного приоритета», «двух прогрессов» и «трех прорывов». Во-первых, приоритет инвестиций в тайваньскую экономику. Во-вторых, параллельное развитие промышленности и сельского хозяйства. В-третьих, прорывы в решении проблем безработицы и охраны окружающей среды,

а также прорыв в вере в будущее Тайваня[196]. Эти лозунги давали пропагандистское оформление принятому в конце 2000 г. плану «развития тайваньской экономики в глобальном контексте». Этот план предусматривал, во-первых, создание благоприятных условий (льготное налогообложение) для привлечения капиталов на Тайвань и, во-вторых, превращение Тайваня за пять лет в центр инновационных технологий Азиатско-Тихоокеанского региона[197]. На реализацию этих планов было выделено 20 миллиардов НТД. В январе 2002 г. в районе двух международных аэропортов Тайваня – Таоюаня и Гаосюна – были учреждены зоны свободной торговли в целях привлечения инвестиций[198]. Помимо льготного налогообложения иностранные инвесторы освобождались на три года от арендной платы за землю. Что касалось экономических связей с КНР, то правительство ДПП рассматривало их исключительно с одной точки зрения: использовать эти связи для приоритетного развития тайваньской экономики или, как это назвал Чэнь Шуйбянь в августе 2002 г., для того, чтобы «глубоко пахать на Тайване».

Правительство Чэнь Шуйбяня хорошо понимало, что ключом к успеху является ускоренное развитие передовых технологий и глубокая интеграция тайваньской экономики в мировой рынок. В мае 2002 г. оно приняло «Шестилетний план развития основных направлений экономики», который отдавал предпочтение развитию высоких технологий. На реализацию этого проекта предполагалось выделить из бюджета более 2 триллионов НТД[199]. Правительство уделяло внимание и поддержке традиционных отраслей, а также малого и среднего бизнеса. На эти цели в августе 2003 г. оно выделило кредит в 350 миллиардов НТД, а при Министерстве экономики был создан специальный «Центр разработки новой продукции в традиционных отраслях промышленности». Значительная часть кредита была использована для нужд сельского хозяйства. Предпринимались попытки развития туризма: был принят план, по которому количество иностранных туристов на острове должно было подняться с 2,62 миллиона человек в 2001 г. до 5 миллионов в 2007 г.

Вместе с тем отсутствие сколько-нибудь четкой экономической стратегии правительство Чэнь Шуйбяня пыталось компенсировать мерами, которые могли дать быстрый и очевидный эффект. Многие из таких мер относились к области фискальной политики. Придя к власти, ДПП предприняла шаги, направленные на укрепление финансовой системы. В 2001 г. с этой целью была создана специальная «Группа по реформе финансов». Управление финансами на Тайване было приближено к международным стандартам. В 2004 г. начался второй этап реформы. Его главной целью объявлялась борьба с необеспеченными кредитами. И хотя власти полностью приписали себе положительные последствия проведенных реформ, немалую роль тут сыграла традиционная для тайваньцев культура обращения с деньгами, прежде всего – стремление избегать финансовых рисков. Однако далеко не все из намеченного удалось реализовать. Например, несмотря на то что правительство предприняло ряд мер, направленных на демонополизацию финансовых рынков, процесс концентрации финансового капитала продолжался[200]. И если говорить о финансовом регулировании, то именно оно оказалось в центре внимания во время второго президентского срока Чэнь Шуйбяня. Было заявлено о намерении к 2008 г. повысить удельный вес финансового сектора в ВВП с 11,5 % до 13 %, а объем иностранных финансовых вложений – с 19 % до 25 %. Предполагалось в четыре раза увеличить капитализацию предприятий в ценных бумагах. Намечалось увеличить общий объем финансовых средств на 30 % и выше[201].

Вместе с тем принятые меры имели и негативные последствия – главным образом из-за их недостаточной системности. Они усилили неопределенность на финансовых рынках и снизили согласованность в работе государственных ведомств. А это, в свою очередь, усилило протестные настроения в обществе. В целом, по мнению специалистов, предпринятые правительством ДПП реформы соответствовали потребностям финансовой системы Тайваня, для которой характерна низкая концентрация финансов. Но неуверенное, а нередко и некомпетентное проведение этих реформ правительством нивелировало ожидавшийся от них эффект. К тому же реформы способствовали росту безработицы и имущественному расслоению в обществе. Они шли вразрез с прочно укоренившимися традициями деловой жизни тайваньцев. Эти традиции предполагали ориентацию на формат малого и среднего бизнеса в рамках широкой сети отношений взаимопомощи[202]. По оценкам экспертов, конкурентоспособность тайваньской экономики в ходе этой нерешительной и половинчатой модернизации финансовой системы даже снизилась[203]. Да и сколько-либо заметного влияния на состояние финансов реформы не оказали.

Заметно осложнила ситуацию и рецессия, поразившая в первую очередь ключевые отрасли тайваньской экономики. Так, в 2001 г. производство IT-продукции сократилось на 9,2 %, а полупроводников – на целых 26,4 %. Объем ВВП оставался примерно на одном и том же уровне, заметно упали индексы фондовых рынков. Одновременно ускоренными темпами рос дефицит государственного бюджета. Одни только обязательства правительства в области социального обеспечения равнялись трем четвертям всех поступлений в казну. Государственный долг, согласно правительственной статистике, к 2003 г. достиг астрономического показателя в 45 миллиардов 475 миллионов НТД и несколько снизился к 2006 г. – до 44 миллиардов НТД[204]. Неудачи экономической политики стали, пожалуй, самой трудной проблемой для ДПП в ходе президентской кампании 2004 г.

Внешнеполитический курс ДПП

Главной проблемой внешнеполитического курса нового президента и ДПП были, конечно, отношения Тайваня с континентальным Китаем. Эта проблема по понятным причинам приобрела особенную остроту после победы Чэнь Шуйбяня. Несмотря на все усилия Чэнь Шуйбяня создать для себя репутацию благоразумного и ответственного политика в вопросе о международном статусе Тайваня, иностранные наблюдатели скептически оценивали шансы на успех Чэня в вопросах внешней политики.

Сразу же после выборов, ясно понимая свое положение «президента меньшинства», Чэнь Шуйбянь был вынужден приступить к реализации своих предвыборных обещаний. Лишь таким образом новый президент мог рассчитывать на получение поддержки голосовавшего против него большинства[205] населения острова, а также на завоевание симпатий международного общественного мнения и на стабилизацию отношений с КНР.

Одним из первых шагов на этом пути, помимо подтверждения предвыборного обещания отстраниться от прямого участия в деятельности ДПП, стало выдвижение Чэнь Шуйбянем программы «пяти нет», означавшей если не отмену, то длительную отсрочку планов провозглашения независимости острова: «Пока режим КНР не имеет намерения применить военную силу против Тайваня, я обещаю, что в течение моего пребывания в должности президента я не провозглашу независимость, не изменю название государства, не буду настаивать на отношениях с Китаем как имеющих статус межгосударственных и не буду предлагать референдум по изменению статус-кво в вопросах независимости или объединения. Более того, Совет по национальному воссоединению или принципы национального воссоединения не будут упразднены». Эти «пять нет» устраивали практически все стороны и являлись своего рода «нулевым» вариантом обеспечения национальных интересов Тайваня в отношениях между Тайбэем и Пекином.

В целом Чэнь Шуйбянь и руководство ДПП сохраняли двойственность в вопросе об отношениях между континентальным Китаем и Тайванем. Заявляя официально об отсутствии необходимости провозглашения независимости Тайваня и о стремлении Тайваня внести свой вклад в упрочение мира в Азиатско-Тихоокеанском регионе, они в реальности предпринимали шаги, подтверждавшие их стремление к независимости Тайваня и обращенные фактически к электорату партии. Например, на Гоминьдан постоянно сыпались обвинения в том, что он «продал Тайвань Китаю», а его сторонникам, переехавшим с континента, был присвоен ярлык «беженцев, нашедших спасение за пределами государства».

Намеренная двусмысленность трактовки Чэнь Шуйбянем и его правительством вопроса об отношениях между Тайванем и континентальным Китаем позволяла легко менять позицию в зависимости от тактических соображений. Так, ДПП выдвинула требование изменить конституцию и переименовать страну в Тайваньскую Республику. Для этого был использован лозунг «исправления имен», заимствованный из конфуцианской традиции, но получивший современное звучание. В пропаганде нового лозунга особенно усердствовала партия Ли Дэнхуэя Союз солидарности Тайваня. 11 мая 2002 г. активисты ССТ провели в Тайбэе демонстрацию за изменение названия государства. В шествии участвовали около 10 тысяч человек. Дата акции была выбрана неслучайно: в этот день на Тайване отмечают праздник матерей, и участники шествия давали понять, что они относятся к Тайваню как к своей матери. На следующий год демонстрацию пришлось отменить из-за эпидемии свиного гриппа, но в сентябре 2003 г. шествие под этим лозунгом состоялось и собрало уже 50 тысяч человек. Сам Чэнь Шуйбянь не принимал участия в этих акциях. Но президент регулярно заявлял, что «тайваньский народ» должен дать отпор «внешней политической силе»[206]. (Говоря о тайваньском народе, он тем самым давал понять, что на Тайване сложилась новая нация.) Представление Союзом солидарности Тайваня себя как более радикального поборника независимости Тайваня давало Чэнь Шуйбяню большее пространство для маневра и позволяло ему сохранять выгодный имидж центристского политика и умеренного националиста.

Между тем Чэню пришлось выдержать жесткую критику его курса по отношению к Китаю, исходящую из рядов его собственной партии. Многие деятели ДПП считали, что он зашел слишком далеко в политике «умиротворения» коммунистического соседа. Когда Пекин проигнорировал «пять нет» Чэнь Шуйбяня, большинство членов руководства ДПП призвали президента не делать новых уступок Пекину. Но обсуждение стратегии отношений с Китаем почти сразу же переключилось на дискуссию о том, нужно ли убирать из партийной программы требование референдума о независимости Тайваня. Такая мера могла бы свести до минимума или вовсе устранить напряженность в отношениях с КНР, но она нанесла бы большой урон репутации партии среди ее сторонников. В итоге требование референдума не было снято. Видные деятели ДПП также почти не совершали поездок в КНР, чтобы не углублять противоречия внутри партии.

При всех неожиданных, зачастую резких поворотах внешнеполитического курса ДПП в начале правления Чэнь Шуйбяня два принципа этого курса вырисовываются достаточно отчетливо.

Во-первых, несмотря на требование референдума по вопросу о независимости Тайваня, руководство ДПП уже не ставило своей целью формальную независимость Тайваня. Референдум для него стал преимущественно элементом тактики, предметом политического торга, нежели идеологическим принципом.

Во-вторых, при всей остроте внутрипартийных дискуссий в ДПП сложился довольно прочный консенсус относительно того, что умеренный и прагматичный курс предпочтительнее резких радикальных шагов. Некоторые руководители партии на словах даже не исключали возможности воссоединения Тайваня с континентом. А основанием для такого прагматичного курса объявлялась забота о «законном праве жителей Тайваня выбирать свой жизненный уклад».

Одновременно правительство Чэнь Шуйбяня пыталось использовать каждую возможность для проникновения в любые международные организации с целью повышения статуса Тайваня, искало опору в различных формах «народной дипломатии» и «мягкой силы». Все это придавало внешнеполитическому курсу Чэнь Шуйбяня весьма напористый, даже воинственный характер. Этим же объясняется большая роль во внешней политики Тайваня времен правления ДПП разного рода пропагандистских приемов, личного и общепартийного пиара. Внешняя политика Чэнь Шуйбяня адресовывалась прежде всего тайваньской аудитории и имела целью завоевание как можно большего числа голосов избирателей. В области же собственно международных отношений она была, по сути, заведомо бесперспективной и по этой причине всегда отличалась известной двусмысленностью, расплывчатостью или, как выражались руководители ДПП, «плюрализмом принципов». Чэнь Шуйбянь весьма выразительно сформулировал суть своей внешнеполитической позиции, заявив, что на международной арене «чем больше шумишь, тем лучше»[207].

Культурная политика

Краеугольным камнем внутренней и внешней политики ДПП является тезис о существовании единой тайваньской нации. Данное утверждение в рассматриваемый период имело прежде всего политические мотивы и цели. Оно было необходимым условием упрочения власти ДПП. Решить эту задачу был призван целый комплекс мер, охватывавший все области общественной жизни: науку, культуру, образование, общественное сознание и даже различные стороны быта. То есть налицо многоуровневый комплекс политической стратегии, различные аспекты которого обусловливают и дополняют друг друга.

Лозунг национального единства в пропаганде ДПП всегда был тесно связан с принципом демократии и, более того, всеобъемлющего демократизма в публичной жизни. Поэтому фундаментальным основанием общественной политики ДПП по праву можно назвать пропаганду особой «культуры» или, точнее сказать, демократической атмосферы локальных «гуманных сообществ». Для этого целенаправленно выделялись средства. Например, местные сообщества фермеров, рыбаков и аборигенных племен, согласно их уставам, имели право тратить 5 % своих фондов на «взаимопомощь внутри местных общин». Главная роль в пропаганде «гуманных сообществ» отводилась местным учебным заведениям. В правление Чэнь Шуйбяня развернулось движение за создание «университетов местных сообществ»[208]. К 2006 г. на острове насчитывалось уже 65 таких учебных заведений. Их содержание не требовало от администрации значительных средств, поскольку деятельность этих заведений осуществлялась главным образом силами добровольцев или, как говорят на Тайване по образцу США, «общественными работниками».

Местные университеты были только частью обширной стратегии культурного строительства, нацеленной на создание новой нации. Эта стратегия «творческого производства в культуре», рассчитанная на пять лет, была изложена в специальном проекте, в котором выдвигалась задача соединения новых образов культуры и коммерческого успеха, что, по мнению его разработчиков, должно было способствовать всесторонней демократизации культурной жизни[209].

Новая культурная стратегия проявилась, например, в создании центров туризма или специальных зон в городах, где выступают самодеятельные музыканты и актеры, демонстрируют свои произведения художники-любители, торгуют местные ремесленники. Одним из самых известных опытов такого рода стало превращение заброшенных золотых рудников в окрестностях городка Цзюфэнь в северо-восточной оконечности острова в своеобразный туристический аттракцион. Теперь Цзюфэнь стал настоящей туристической Меккой, привлекающей толпы тайваньских и иностранных посетителей, особенно японцев. Подобные проекты, естественно, способствуют формированию сознания культурной специфичности Тайваня, его уникальной исторической судьбы. Одновременно устранялись все напоминания о связях Тайваня с материковым Китаем. Даже название главного музея страны Тугун (что означает Музей бывшего императорского дворца) было предложено изменить на Международный музей, но новое бесцветное название не привилось.

Такое же отношение к культурному наследию, но в несколько ином виде проявилось в изменении стиля работы многих музеев и других культурных учреждений. В основном речь идет о коммерциализации деятельности музеев: продаже прав на использование музейных экспонатов в качестве фирменных брендов, открытии «художественных» кафе, торговле сувенирной продукции и т. п. Подобное сращивание культуры и коммерции – характерная черта политического стиля ДПП. Оно превращает историю и общественное сознание в податливый материал для лепки новых самообразов страны.

Совершенно очевидно, что мы имеем дело с определенной государственной политикой, суть которой состоит в не декларированной открыто, ползучей «декитаизации» и постепенной замене китайской идентичности новой идентичностью, базирующейся на символах и ценностях того, что составляет предположительно самобытную культуру Тайваня. В основе новой идеи тайваньской идентичности лежало представление о Тайване как колонии различных иностранных государств – Голландии (1624–1662), Японии (1895–1945), а равным образом Китая. История же тайваньского народа трактовалась как история борьбы против колониального владычества.

Одним из важных идеологических решений ДПП после ее прихода к власти стало введение нового государственного праздника – 28 февраля – в память о выступлении жителей Тайваня против власти Гоминьдана в 1947 г. День 28 февраля был объявлен днем рождения тайваньской нации, в Тайбэе был открыт музей восстания 28 февраля, началась кампания по увековечению памяти жертв так называемого белого террора, развернутого Гоминьданом после событий 28 февраля 1947 г. Правда, Гоминьдан успешно нейтрализовал пропагандистский эффект от учреждения нового праздника, предложив называть 28 февраля «Днем национальной памяти и примирения».

Большое место в националистически ориентированной политике ДПП занимал вопрос о языке. Постановлением правительства от 7 сентября 2003 г. в средних школах вводилось обязательное преподавание «тайваньского языка» (он же южнофуцзяньский диалект хокло). Знание тайваньского языка стало обязательным условием занятия государственных должностей. Было провозглашено юридическое равенство всех языков населения Тайваня (нормативного китайского языка, а также диалектов хокло и хакка, языков аборигенных племен), название «государственный язык», принятое прежде для китайского нормативного языка, было отменено[210]. С тех пор пассажиры тайбэйского метро выслушивают все объявления на трех основных диалектах китайского языка и по-английски.

Особое место в культурной политике ДПП занимал вопрос о правилах латинской транскрипции китайских слов. На начальном этапе правления Чэнь Шуйбяня тогдашний министр образования Овид Цзэн попытался внедрить на Тайване принятую в КНР (а теперь и во всем мире) систему транслитерации пиньинь цзыму. После декабря 2001 г., когда ДПП стала крупнейшей партией в Законодательном юане, Овид

Цзэн был смещен, новый министр образования Хуан Жун-дзунь отменил решение своего предшественника и распорядился вновь пересмотреть учебные пособия с целью «укрепления тайваньской идентичности».

Таким образом, политические интересы ДПП порой заставляли ее пренебрегать глобализацией тайваньского общества (чему способствовало бы принятие системы пиньинь цзыму) ради укрепления национальной самобытности. Правда, в реальности единообразия в латинской транскрипции китайских слов достичь так и не удалось, а в Тайбэе со временем была даже введена система пиньинь цзыму.

Совершенно особое место в культурной политике ДПП отводилось реформе образования. Она началась на Тайване еще до прихода к власти ДПП – в середине 1990-х гг., – но правительство ДПП придало ей новый размах и новую ориентацию. Был взят курс на диверсификацию способов обучения и критериев успеваемости учащихся, но с явным креном в сторону «тайванизации» гуманитарных дисциплин. В организационном отношении реформа образования сводилась прежде всего к уменьшению числа профессиональных школ и увеличению количества общеобразовательных школ и университетов. За 2000–2002 гг. численность профессиональных школ сократилась с 203 до 107, а количество университетов за период с 1990 г. до 2002 г. увеличилось с 46 до 154, численность студентов за то же время выросла с 570 тыс. до 1,1 млн человек[211].

Реформа образования была встречена весьма критически в разных слоях общества и по разным причинам. Многие ее критики отмечали, что она не достигла цели снизить учебную нагрузку учащихся и стимулировать развитие их творческих способностей, а напротив – привела к перегруженности школьных программ. Вызывало недоумение и открытый протест стремление правительства сделать образование более свободным и плюралистичным. Многие эксперты усматривали в правительственных нововведениях только признаки нарастающего разброда и сумятицы умов. Один участник дискуссии о реформе в образовании, сославшись на М. Вебера, даже выразил опасение, что из-за присущих китайской культуре «фундаментального гуманизма» (в оригинале употреблено словосочетание, состоящее из знаков «человек» и «основа») и отсутствия «трансцендентного идеала» ослабление дисциплины в китайском обществе чревато полным хаосом[212].

Надо сказать, что действительной свободы в системе образования обещанная реформа как раз не принесла. На практике была создана чрезмерно усложненная, обставленная множеством бюрократических формальностей система набора студентов в высшие учебные заведения, которая совмещала четыре разных канала поступления в университеты[213].

Кроме того, быстрыми темпами росла плата за обучение. Если в 1999 г. она составляла в среднем 28416 НТД для частных вузов (и 23792 НТД для государственных), то в 2003 г. размер оплаты в частном высшем образовании вырос до 52041 НТД. При этом доля расходов на образование в государственном бюджете непрерывно падала[214].

Реформа выглядела как внедрение в образование технических новинок и связанных с ними новых форм обучения, а также как сближение школы с реальной жизнью и как децентрализация образования. Конкретные методы и цели реформы заимствовались главным образом из американских социологических моделей. Особенно популярными были пятерица «контекстуализированного множественного знания» (научно-техническая, экономическая, общественная, политическая и культурная компетенции) и триада «глобализация, локализация, индивидуализация».

Однако главным мотивом реформирования учебного процесса стало, как уже отмечалось, стремление новых властей «тайванизировать» его содержание, внедрить в сознание учащихся идеологические постулаты ДПП, привить им представления руководителей партии о тайваньской идентичности. Правительство Чэнь Шуйбяня откровенно пыталось использовать систему образования для воспитания нового поколения тайваньцев, которые считали бы Тайвань отдельной, не имеющей почти ничего общего с континентальным Китаем страной. Пересмотр учебных пособий на Тайване начался еще в 1995 г., но при нахождении у власти ДПП «декитаизация» тайваньского общества приобрела радикальный характер. Были введены новые учебники истории, географии, обществоведения, составленные в духе идеологических постулатов ДПП, история собственно Тайваня полностью заслонила в них историю Китая. Последняя была отнесена к «всемирной истории». В школах было отменено изучение классической китайской литературы, зато всемерно поощрялось знакомство с произведениями тайваньских писателей. Обязательным предметом в начальной и средней школе стал «тайваньский язык», он же южнофуцзяньский диалект хокло. Одновременно было расширено преподавание английского языка, что должно было свидетельствовать о глобализации Тайваня. Большое значение придавалось образованию как фактору «мягкой силы» государства: началась кампания по привлечению на Тайвань иностранных студентов, для них выделялись дополнительные гранты и стипендии. Правительство призывало сделать Тайвань в целом и университетские кампусы в особенности «дружественными для иностранцев», что выразилось главным образом в появлении повсюду указателей и надписей на английском языке.

Не столь заметным, но органичным звеном нового подхода к образованию стала борьба с «элитизмом» в школьной системе и за ее «демократизацию». Она имела понятный всем политический подтекст: престижные школы были оплотом старой элиты общества. Эта мера, помимо прочего, привела к снижению общего уровня школьного образования и до некоторой степени обострила социальные противоречия в обществе. Неудивительно, что протесты против проводимой реформы не утихают до настоящего времени.

ДПП во время второго президентского срока Чэнь Шуйбяня

К президентским выборам 2004 г. на острове сложились и довольно устойчивая политическая конфигурация, и ареалы активности основных партий, определявшие пространства их политических маневров. Главный водораздел пролегал между Гоминьданом и ДПП: первый считал Китайскую Республику законным государством, а Тайвань – частью Китая (но не КНР), тогда как целью ДПП было придание

Тайваню статуса суверенного государства и, следовательно, упразднение Китайской Республики. У каждой партии был младший союзник, который во многих отношениях занимал более радикальную позицию. В лагере «синих» это был Циньминьдан Сун Чуюя, а в лагере «зеленых» – ССТ экс-президента Ли Дэнхуэя. Радикализм попутчиков двух главных партий острова имел свое значение: он выгодно оттенял умеренность старших партнеров по коалициям. Очевидно, что обе названные точки зрения на субъектность Тайваня давали большую свободу маневра, нежели те рамки, в пределах которых обе партии пытались выстраивать приоритеты в своей деятельности. Причем в отдельные моменты позиции «синего» и «зеленого» лагерей почти совпадали.

В ходе президентской кампании 2004 г. идеологическая дистанция между ДПП и Гоминьданом в очередной раз сократилась. Обе партии, наученные горьким опытом неосторожного заигрывания с радикальными лозунгами, предпочли занять центристские, умеренные позиции, дававшие наилучшие шансы в борьбе за массового избирателя. ДПП и не вспоминала про свое обещание провозгласить независимость Тайваня, а Гоминьдан уже не прибегал к широко использовавшемуся им в 2000 г. отождествлению позиции ДПП с терроризмом и вторжением на остров армии КНР. Председатель Гоминьдана Лянь Чжань сформулировал позицию своей партии максимально уклончиво: «Мы против немедленного провозглашения независимости, и мы против немедленного объединения с континентом»[215]. Гоминьдан даже попытался играть на поле ДПП, выставляя себя партией патриотов Тайваня: во время предвыборной кампании Лянь Чжань и Сун Чуюй не раз прилюдно вставали на колени и целовали «любимую тайваньскую землю». Показателен и главный предвыборный лозунг Синего альянса в 2004 г.: «Смени президента, спаси Тайвань!»

Однако подобная идеологическая эластичность «синих» и «зеленых» не мешала обеим сторонам четко отличаться друг от друга. Тем более приближение президентских выборов 2004 г. заставило главные политические силы Тайваня предельно отмобилизоваться. Первыми с серьезной заявкой на победу выступили лидеры оппозиционных партий. Уже 14 февраля 2003 г. председатель Гоминьдана Лянь Чжань и руководитель Циньминьдана Сун Чуюй подписали соглашение о совместных действиях, фактически означавшее слияние двух партий. Лянь и Сун шли на выборы одной командой, и этот союз почти не оставлял ДПП шансов на победу ее кандидата. Численность твердых сторонников обеих партий по всем расчетам превосходила потенциальный электорат Чэнь Шуйбяня и составляла, по некоторым оценкам, около 5,2 млн против 4,65 млн[216]. К тому же популярность ДПП неуклонно снижалась. За 2003 г., согласно данным социологических опросов, поддержка ДПП упала с 51 % до 31 %, а поддержка Синего альянса наоборот выросла с 29 % до 49 %[217]. К этому следует добавить далеко не блестящие результаты четырехлетнего правления ДПП. Страна только начала выходить из длительной экономической рецессии, отношения с континентальным Китаем оставались крайне напряженными, обещанные реформы не привели к улучшению жизни широких слоев общества.

Не следует сбрасывать со счетов и многочисленную группу – до 2 млн человек – тайваньских предпринимателей, которые имели свой бизнес в КНР и выступали за всемерное развитие связей с континентом. Эта категория тайваньских граждан была особенно враждебно настроена по отношению к ДПП. А партия, в свою очередь, называла этих предпринимателей «предателями Тайваня», «разносчиками свиного гриппа» и т. д.

Дефицит организационных ресурсов и поддержки электората руководители ДПП попытались возместить ресурсом административным и напором агитационной кампании. В ход первым делом пошли испытанные лозунги. Уже в середине марта 2003 г. в своем первом предвыборном выступлении на Всемирном съезде тайваньцев Чэнь Шуйбянь – явно с прицелом на мобилизацию сторонников – заявил, что в 2004 г. его партия будет «бороться за экономику и реформы и против демагогии». Он также пообещал «бороться за уничтожение черного золота» («черным золотом» на Тайване называется коррупция) и против «возрождения власти черного золота», а также «бороться за суверенный Тайвань» против «одного Китая». Главный лозунг избирательной кампании Чэня гласил: «Поддержи реформы – выкажи веру в Тайвань!»[218] В то же время Чэнь Шуйбянь, следуя давно накатанной им колее, регулярно заявлял, что суверенитет Тайваня совершенно очевиден и в его формальном провозглашении нет необходимости.

В дальнейшем в ход пошли привычные призывы к «большой реформе», «усердию в управлении», «настоящей борьбе с коррупцией», «вниманию к экономике» и т. п. 10 декабря 2003 г. Чэнь Шуйбянь выступил с развернутой программой развития страны. В ней он обещал в 2004 г. добиться роста экономики на 5 %, в 2005 г. – снизить уровень безработицы до 4 %, а в 2006 г. – обеспечить рост ВВП на 3 %[219]. (Симптоматично, что для каждого года назывались разные критерии.) По-прежнему большую роль играла пропаганда демократического и прогрессивного стиля жизни президента. В изобилии издавались такие книги, как «1000 дней президентского правления Чэнь Шуйбяня», «Один день президента Чэнь Шуйбяня», брошюры, рекламировавшие зарубежные турне президента, в президентской резиденции регулярно проводились «дни открытых дверей», активно действовали президентский сайт в Интернете и сетевая «электронная газета Абяня».

В сложившихся условиях лидеры ДПП, как и прежде, сделали ставку на поддержку наиболее многочисленной этнической группы Тайваня – хокло, – составляющей 75 % населения острова. Другими «фокус-группами» в электоральной политике ДПП стали молодежь и женщины. Правда, апелляция к молодежи наталкивались на определенные барьеры, поскольку безработица сильнее всего поразила именно этот сегмент общества.

Несмотря на все пропагандистские усилия, к президентским выборам ДПП подошла с очень низкими шансами на победу. В феврале 2004 г. рейтинг Лянь Чжаня и Сун Чуюя стабильно держался на уровне 40–42 %, а к концу месяца поднялся до 47 %, тогда как рейтинг Чэнь Шуйбяня колебался в пределах 35–37 %[220]. Но за день до выборов случилось происшествие, самым решительным образом повлиявшее на их результаты. 19 марта 2004 г. на Чэнь Шуйбяня и вице-президента Люй Сюлянь было совершено покушение, в результате которого они получили неопасные ранения, а преступнику удалось скрыться. Похоже, что это событие и предопределило исход выборов. Голосование 20 марта принесло Чэнь Шуйбяню победу с перевесом всего лишь в 0,228 % голосов[221]. Лидеры Синего альянса не без основания сочли, что у них из-под носа увели победу. Они выступили с жестким заявлением о том, что покушение было инсценировкой и что выборы нельзя считать честными и свободными. По этой причине они отказались признать итоги голосования и потребовали пересчета голосов. Бюллетени были пересчитаны – впервые в истории Китайской Республики, – но результаты голосования практически не изменились.

Вступив во второй раз на пост президента, Чэнь Шуйбянь, как и в начале своего первого президентского срока, предпринял попытку примирения с оппозицией: он предложил созвать конференцию по вопросам национального развития с целью выработки общенационального консенсуса. Лидеры Синего альянса без колебаний отвергли это предложение. Тем не менее в начале 2005 г. Чэнь Шуйбянь в своеобразном жесте примирения ушел с поста председателя ДПП, став, таким образом, формально беспартийным президентом, а затем заключил с лидером Циньминьдана Сун Чуюем соглашение из 10 пунктов, в котором подтвердил, что признает Китайскую Республику и отказывается от принятия новой конституции.

Между тем загадка покушения 19 марта крайне негативно сказывалась на престиже и популярности вновь избранного президента. Обстоятельства этого, как иронически стали говорить на Тайване, «мягкого покушения» на президента выглядели столь странно, что многие из жителей острова (если не большинство) продолжали пребывать в уверенности, что оно было на самом деле искусной инсценировкой. Репутация Чэнь Шуйбяня оказалась изрядно, даже непоправимо испорченной. Рейтинг президента стремительно пошел вниз, чему немало способствовало отсутствие реального прогресса в экономике и невнятный, а порой и противоречивый внешнеполитический курс.

Что касается последнего, то Чэнь Шуйбянь не упускал случая предпринять демарш, пусть чисто символический, подчеркивавший неизменность курса ДПП на независимость Тайваня. Курс Гоминьдана на сближение с КНР давал ему дополнительные возможности разыграть традиционную для него карту защитника суверенитета Тайваня. Так, 27 февраля 2006 г., после небольшой пропагандистской подготовки, Чэнь Шуйбянь объявил, что Комитет по национальному объединению (под «национальным» имелся в виду весь Китай) «прекращает свое действие», а вместе с этим утрачивают свою силу и соответствующие подзаконные акты. Жест Чэня был абсолютно формальным, поскольку названный орган давно уже существовал только на бумаге, но он вызвал бурю негодования в лагере «синих» и даже среди нейтральных политических обозревателей, поскольку нарушал данное самим же президентом обещание ничего не менять в существовавшем порядке отношений между двумя сторонами Тайваньского пролива. Некоторые гоминьдановские законодатели потребовали даже импичмента президента. О своем резко отрицательном отношении к этому решению Чэня недвусмысленно заявили и США.

В дальнейшем антикитайская риторика Чэнь Шуйбяня продолжала набирать обороты. Наконец, 4 марта 2007 г. он выступил с заявлением о том, что «Тайвань хочет независимости, хочет исправления названия государства, хочет новой конституции и развития»[222]. Тогдашний председатель ДПП Ю Сикунь высказался еще резче, заявив в интервью Международному радио Тайваня, что он готов отказаться от существующего статус-кво в Тайваньском проливе[223]. Одновременно Чэнь Шуйбянь все настойчивее пропагандировал идею особой национальной идентичности Тайваня: с начала 2007 г. вошел в силу принятый еще в конце 2004 г. закон о том, что в тайваньских паспортах рядом с названием государства – Китайская Республика – в скобках должно стоять слово «Тайвань». Тогда же из названий ряда крупных государственных компаний было убрано слово «китайский», появились почтовые марки с надписью «Почта Тайваня» (они, как легко догадаться, были посвящены восстанию 28 февраля). В учебных заведениях с новым размахом пропагандировалась выработанная ДПП версия тайваньской истории, по всему острову были убраны статуи Чан Кайши. В сентябре 2006 г. международный аэропорт Тайбэя перестал носить имя Чан Кайши, а через год даже Мемориал Чан Кайши в Тайбэе был переименован в Площадь свободы и Мемориал демократии. Началась также кампания против «культа Сунь Ятсена», который, как утверждали идеологи ДПП, «ничего не сделал для Тайваня».

Определенная радикализация курса ДПП в вопросах международного статуса Тайваня и тайваньской идентичности в 2006–2007 гг. во многом объяснялась потребностью мобилизовать партийный электорат в условиях приближавшихся президентских выборов и катастрофического падения рейтинга партии. Нельзя не учитывать и фактор присутствия ССТ на крайнем левом фланге Зеленого альянса. С одной стороны, ДПП крайне нуждалась в поддержке ССТ в Законодательном юане. Но с другой стороны, если ДПП делала выбор в пользу более умеренной позиции, ССТ вполне мог привлечь к себе многих потенциальных сторонников ДПП. В такой ситуации радикальный курс по важнейшим вопросам самоопределения Тайваня выглядел оптимальной политической тактикой. Однако такой курс демонстрировал вопиющее противоречие между идеологическими установками ДПП и ее реальной политикой в отношении Китая. Это противоречие подрывало главный ресурс в политической борьбе – кредит доверия к партии со стороны избирателей.

Для самих руководителей ДПП противоречие между расширением контактов с континентальным Китаем в реальной жизни и усилением антикитайской риторики, возможно, не составляло проблемы. В известном смысле именно неизбежность сближения Тайваня и континентального Китая в экономике давала свободу для самых экстремистских, порой выходивших за грань здравого смысла заявлений и лозунгов лидеров ДПП. То есть антикитайская риторика лидеров ДПП потому и могла отличаться таким радикализмом, что она выполняла всецело идеологические функции и не имела отношения к действительным тенденциям в отношениях между континентом и Тайванем и, следовательно, не предполагала никакой ответственности за сказанное. Однако это вопиющее противоречие между идеологическими установками ДПП и ее реальной политикой в отношении Китая заставляло избирателей сомневаться в искренности намерений вождей ДПП и разрушало авторитет партии в обществе.

Насколько глубоким мог быть этот разрыв между словами и делами, где находился тот предел, за которым расхождение между риторикой и действительностью становилось неприемлемым? Такой предел, очевидно, имелся, и судьба ДПП служит тому свидетельством. Ибо со временем всем стало ясно, что партии не удастся усидеть на двух стульях: антикитайские заклинания ДПП, никак не способствуя росту международного престижа и признания Тайваня, только создавали лишние трудности в развитии естественных экономических и культурных связей между островом и континентом. И наоборот: сближение с Китаем обесценивало антикитайские эскапады ДПП.

Однако главные проблемы возникли у правящей партии на внутриполитическом поприще, когда во второй половине 2005 г. вскрылись факты крупномасштабной коррупции в окружении заместителя главы президентской администрации Чэнь Чжэнаня, близкого друга президента. В скандал оказались вовлеченными мэр Гаосюна и некоторые другие высокопоставленные функционеры ДПП в этом городе. В результате рейтинг всей ДПП стремительно покатился вниз. По данным телеканала TVBS, если еще в сентябре 2005 г. 31 % его зрителей считали ДПП свободной от коррупции, то спустя два месяца это мнение разделяли только 17 % зрителей. Показатели для Гоминьдана составляли соответственно 34 % и 29 %[224].

Коррупционный скандал привел к тому, что в декабре 2005 г. ДПП очень неудачно выступила на очередных выборах мэров городов, глав местных администраций и членов местных законодательных собраний. Выборы принесли убедительную победу Гоминьдану, получившему вместе с союзниками должности 17 мэров против 6 у ДПП и около половины должностей глав местных администраций и местных законодательных собраний. Результаты ДПП были примерно вдвое хуже, и партия потеряла власть в нескольких важных районах и городах, в том числе в Тайбэйском уезде и г. Илань[225]. Тогдашний председатель партии Су Чжэньчан был вынужден подать в отставку. Симпатизировавший ДПП журналист Сян Ян объяснил провал партии тем, что она оторвалась от народа и думала только о борьбе за власть[226].

Местные выборы нанесли серьезный удар по репутации ДПП и ее руководителей. На конец марта 2006 г., согласно данным опросов, недовольных правлением Чэнь Шуйбяня оказалось 68,5 %, тогда как доля тех, кто положительно оценивал его деятельность, составила всего 19 %. Спустя два месяца эта цифра снизилась до 5,8 %. При этом доля тех, кто был доволен деятельностью ДПП, составляла в 2006 г. 21 %, тогда как уровень поддержки главного соперника Чэнь Шуйбяня – нового лидера Гоминьдана Ма Инцзю – достигал 67 %[227].

Чэнь Шуйбянь в свойственном ему боевитом стиле продолжал звать свою партию к новым победам. В конце мая 2006 г. он указал членам ДПП на необходимость следовать четырем принципам: «очищать себя», «быть новатором», «отставить власть» и «твердо претворять в жизнь обещанное». Но несмотря на все рекламные кампании президентской администрации, над головой Чэнь Шуйбяня все плотнее сгущались тучи, и в июне 2006 г. разразился новый коррупционный скандал: в прессу просочилось известие о том, что жена Чэнь Шуйбяня воспользовалась специальными государственными чеками для получения наличных денег (в размере 100 тысяч долларов США) для личных нужд, и Верховный суд Тайваня начал расследование этого факта.

В обществе сразу же поднялась мощная волна протеста против коррупции в высших эшелонах власти. Лидеры ДПП в этой очень щекотливой для них ситуации заняли неодинаковые позиции. Большинство из них по привычке попытались защищать своего лидера и президента. Фракция ДПП в Законодательном юане 27 июня 2006 г. заблокировала попытку начать процесс импичмента президента. Тогдашний председатель ДПП Ю Сикунь, близкий соратник Чэнь Шуйбяня, даже назвал протестовавших «ставленниками Китая», которые «унижают Тайвань»[228].

Некоторые видные деятели ДПП выступили с критикой действий Чэнь Шуйбяня и даже предложили ему уйти в отставку. Наибольшую активность проявил ветеран ДПП и ее бывший председатель Ши Миндэ. Он призвал к публичным акциям протеста и даже организовал свою армию «краснорубашечников», которые начали митинги и демонстрации, добиваясь отставки Чэнь Шуйбяня.

Оппозиционные силы призвали «всем народом свалить Абяня». Появилась новая общественная организация – Союз демократических действий, – которая взяла на себя роль координатора стихийного общественного протеста. Одной из ее первых акций стала организация у Мемориала Чан Кайши «демократического ночного рынка». («Ночные рынки» – характерная особенность городской жизни на Тайване, это своего рода традиционные центры публичной активности.) А 9 сентября 2006 г. началась беспрецедентная для Тайваня акция протеста – бессрочная сидячая демонстрация перед резиденцией президента в Тайбэе. В акции ежедневно участвовали по разным данным от 90 до 300 тысяч человек. Примечательно, что от этого всенародного порыва не остались в стороне и некоторые видные деятели ДПП. Ши Миндэ призвал всех тайваньцев пожертвовать по 100 НТД на поддержку борьбы с коррупцией, и на его счет поступило около 11 миллионов НТД. Правда, дальнейшая судьба этих денег неизвестна. Сидячая демонстрация продолжалась около месяца и была поддержана многочисленными акциями протеста в других городах.

Тем временем спираль коррупционных скандалов продолжала раскручиваться. В ноябре 2006 г. стало известно, что сын Чэнь Шуйбяня за год до того тоже провернул незаконную операцию с государственными чеками в целях личного обогащения. За этим последовали скандалы, связанные с незаконным обогащением зятя Чэнь Шуйбяня, обвиненного в инсайдерстве. Тогда же суд принял к расследованию еще несколько дел, связанных с коррупцией в окружении Чэнь Шуйбяня и на сей раз непосредственно затрагивавших главу государства. Несколько дел касалось крупных хищений государственных средств по линии Министерства иностранных дел и Министерства обороны.

Оставшиеся полтора года президентского срока Чэнь Шуйбяня прошли под аккомпанемент непрерывных коррупционных скандалов, связанных с лицами из его непосредственного окружения, в том числе с членами его семьи. За это время Чэнь Шуйбянь растерял последние остатки своего авторитета и престижа и зарекомендовал себя, по выражению оппозиционного наблюдателя, как «антисоциальный тип, начисто лишенный морали и потому очень опасный для общества»[229].

В таких условиях у Чэнь Шуйбяня не осталось никаких перспектив. Выстраивание политических проектов и даже решение вопросов текущего управления государством оказалось фактически парализованным. Причем как раз в то самое время численность членов ДПП достигла своего исторического пика – 544 тысячи 355 человек. (В дальнейшем численность ДПП стала неуклонно снижаться. В середине 2007 г. в ней было уже 510 тысяч 669 человек, а в 2009 г. -484 тысячи 889 человек.) Обозреватели наперебой советовали разбухшей ДПП «сбросить Абяня, чтобы сохранить партию». На состоявшихся в мае 2007 г. партийных праймериз кандидатом в президенты от ДПП был избран Се Чантин, поднее кандидатом на пост вице-президента стал Су Чжэньчан.

Вместе с тем контроль Чэнь Шуйбяня над партией даже укрепился. По настоянию Чэня в июле 2007 г. на внеочередном съезде ДПП было принято (причем небольшим перевесом голосов) решение об упразднении внутрипартийных фракций. Эта мера, конечно, не могла сразу и полностью устранить соперничество между фракциями в ДПП. Партийные функционеры, в первую очередь Се Чантин и Су Чжэньчан, по-прежнему имели свои четко оформленные отряды сторонников. Но Чэнь Шуйбянь вновь занял должность председателя ДПП и получил возможность в периоды избирательных кампаний довольно плотно контролировать ее деятельность.

В итоге партия оказалась неспособной освободиться от своего председателя, который в действительности был самым большим ее политическим балластом. Выборы в Законодательный юань в январе 2008 г. завершились катастрофическим поражением ДПП. Гоминьдан получил почти 72 % голосов (87 мест в новом 113-местном парламенте), а в общей сложности Синий альянс завоевал 76 % голосов. За ДПП проголосовали 24 % избирателей, и партия получила 27 мест. На следующий же день Чэнь Шуйбянь подал в отставку с поста председателя ДПП. На его место был назначен представитель умеренного крыла ДПП и старый соратник Чэня Се Чантин, который стал кандидатом в президенты от ДПП. Эти маневры уже не могли спасти положение. На состоявшихся спустя два месяца президентских выборах Се Чантин проиграл с довольно большим отрывом кандидату от Гоминьдана Ма Инцзю.

ДПП и партийная система Тайваня на современном этапе

Совокупность разнородных факторов привела ДПП к сокрушительному поражению на парламентских и президентских выборах 2008 г. Среди таких факторов можно назвать тупиковую внешнеполитическую линию, невнятную экономическую политику, опасные эксперименты в области культуры и этнических отношений, чреватые усилением напряженности в обществе, фракционную раздробленность партии, наконец, коррупцию в высших эшелонах власти.

Когда на выборах в Законодательный юань Синий альянс вместе с небольшим количеством независимых депутатов получил реальное конституционное большинство – немногим более трех четвертей голосов, – а ДПП меньше четверти голосов[230], то ей пришлось смириться с ролью оппозиционной партии, неспособной реально влиять на политический курс страны.

В Законодательном юане нового созыва, где имелось только 113 депутатов, значение младших партнеров двух крупнейших партий практически сошло на нет. Ни радикально-националистический ССТ, ни отколовшаяся в свое время от Гоминьдана Новая партия, выступавшая за объединение Тайваня с континентальным Китаем, не смогли провести в парламент ни одного депутата. Обе партии не сумели получить даже субсидий на покрытие расходов на проведение избирательной кампании и оказались в тяжелейшем финансовом положении. Не получилось делегировать своих представителей в Законодательный юань и у двух новых партий, участвовавших в выборах, – партии «зеленых» и партии «красных». Выборы показали, что тайваньские избиратели в массе своей тяготеют к центристской и умеренной программе.

Два месяца спустя, несмотря на отчаянные усилия составить серьезную конкуренцию кандидату в президенты от Гоминьдана Ма Инцзю, кандидат от ДПП Се Чантин потерпел сокрушительное поражение, получив только 41,5 % голосов против 58,5 % голосов, поданных за Ма Инцзю[231]. Для развитой демократии, каким является современный Тайвань, это был уже солидный разрыв.

В скором времени бывший президент Чэнь Шуйбянь был арестован и предан суду по обвинению в коррупции. Судебный процесс продолжался более двух лет, в ходе него вскрылись потрясающие – по крайней мере, для жителей Тайваня – факты мошенничества и хищения государственных средств в окружении Чэнь Шуйбяня. Правда, бывший президент упорно отрицал свою вину и заявлял, что стал жертвой политического преследования. В итоге Чэнь Шуйбянь был приговорен к 20 годам тюремного заключения (однако в начале 2015 г. он был досрочно освобожден по состоянию здоровья). Ряд его министров и подчиненных получили небольшие сроки. Жена Чэня из-за своей инвалидности была приговорена фактически к домашнему аресту.

Бесславный конец политической карьеры Чэнь Шуйбяня нанес колоссальный урон его партии и прежде всего – репутации ДПП, которая всегда выставляла себя главным борцом с коррупцией в стране. Начался отток членов из ДПП: за 2008 г. численность партии сократилась с примерно 540 тыс. до 480 тыс. человек. Неудачные парламентские и президентские выборы оставили ДПП с большими долгами, ей грозило банкротство. Тем не менее падение Чэнь Шуйбяня еще не означало гибели его партии. У ДПП был свой «ядерный» электорат, который остался верен партии даже в этот тяжелый для нее час. Среди него было немало людей, непоколебимо уверенных в успешности всех аспектов политики Чэнь Шуйбяня и готовых приписывать любимому президенту все достижения Тайваня за последние годы – вплоть до постройки туннелей или скоростной железной дороги. А главное, в обществе существовал большой запрос на политическую силу, пропагандирующую «дух Тайваня» и тайваньский патриотизм во всех его формах. Вожди ДПП независимо от их персонального состава имели все возможности для того, чтобы воспользоваться этим мощным политическим ресурсом.

Очередная мирная смена власти стала знаком прочности демократических традиций Тайваня и способствовала укреплению того самого плюрализма в обществе, которого всегда добивалась ДПП. Вот характерный штрих: вернувшись к власти, Гоминьдан восстановил прежнее название Мемориала Чан Кайши в Тайбэе, переименованного в 2007 г. при Чэнь Шуйбяне в Мемориал демократии, но не стал отказываться от нового названия площади, на которой он находится и которая была переименована одновременно с мемориалом, – Площадь свободы. Теперь «эпоха Гоминьдана» и «эпоха Миньцзиньдана (ДПП. – Ч. Ц.-в.)» мирно соседствуют в самом центре тайваньской столицы.

Надо отдать должное лидерам ДПП: в этой тяжелой для них ситуации они действовали четко и уверенно. От руководства партии были отстранены наиболее радикальные политики вроде Ю Сикуня, лидеры партии решительно отмежевались от Чэнь Шуйбяня, вместе с тем не забывая напоминать общественности о политической подоплеке судебного преследования бывшего президента и взывать к милосердию. Была запущена программа ребрендинга партии, которая должна была отделить партию от ее прежнего руководителя, так что тайваньцам была обещана «новая ДПП», которая построит «новый Тайвань». Одним из главных лозунгов партии стало восстановлении ее связи с народом, упрочение контактов центральных и местных организаций ДПП.

Существенный вклад в возрождение ДПП внесла новый председатель партии, адвокат по профессии Цай Инвэнь, которая благодаря активной агитационной кампании смогла за короткий срок собрать большие денежные средства, позволившие ДПП расплатиться с долгами и возобновить нормальную политическую деятельность. Цай Инвэнь вела свою агитацию в «фирменном» стиле ДПП, обращаясь к самым широким слоям общества. Она даже призвала детей в этот трудный для партии час разбить свои копилки и прислать ей накопленные в них деньги.

После непродолжительного периода растерянности и пассивности ДПП вновь обрела традиционно присущие ей оптимизм и боевитость. К тому же появился хороший повод вновь вступить в схватку с Синим альянсом и доказать свою верность идеалам тайваньского патриотизма. Осенью 2008 г. новый президент Ма Инцзю высказался за всестороннее расширение связей с континентальным Китаем и даже за подписание с Пекином рамочного соглашения об экономическом сотрудничестве, которое предполагало почти неограниченную свободу экономических и культурных контактов между Тайванем и КНР. Началось регулярное воздушное сообщение между Тайванем и целым рядом городов континентального Китая, Тайвань был открыт для китайских туристов (на первых порах, правда, только в составе групп и по ограниченной квоте).

Планы Ма Инцзю вызвали неоднозначную реакцию в обществе. Многим жителям острова, причем не только активным сторонникам ДПП, действия Ма Инцзю показались слишком поспешными и рискованными, угрожавшими Тайваню «ползучей гонконгизацией»[232], чего на Тайване боятся, пожалуй, даже больше, чем вооруженного нападения КНР. Несмотря на то что многие эксперты считали условия соглашения очень выгодными для Тайваня, руководители ДПП не упустили шанса обвинить президента в том, что он «продает Тайвань китайским коммунистам». Юридически ДПП все равно не имела возможности воспрепятствовать заключению соглашения, и в июне 2010 г. оно было подписано. К тому времени соглашение одобряло явное большинство тайваньского населения. Но политическое бессилие ДПП было сполна компенсировано воинственностью риторики поднятой партией кампании протеста против нового договора с континентальным Китаем. Эта кампания помогла ДПП снова поверить в свои силы и способствовала мобилизации ее сторонников. Партия с прежней энергией стала использовать любые поводы для организации массовых протестов против власти Гоминьдана.

Однако систематической программы, способной стать действенной альтернативой политике Ма Инцзю в отношении КНР, у ДПП не было. В новых условиях даже бывший вице-президент Люй Сюлянь, всегда принадлежавшая к радикальным кругам ДПП, призвала «к более открытой позиции в вопросе отношений между двумя сторонами Тайваньского пролива». Словно следуя этому совету, видный член ДПП – мэр Гаосюна Чэнь Цзюй – в мае 2009 г. совершила полуофициальный визит в Китай. Пропагандисты ДПП не преминули объявить, что теперь и руководители ДПП могут вести с властями КНР дружеские и равноправные переговоры[233]. Цай Инвэнь также неоднократно заявляла, что в случае избрания ее президентом она будет продолжать курс Ма Инцзю. Причем, как она подчеркивала, это будет делаться «в целях сохранения стабильности»[234]. Все эти действия и высказывания руководителей ДПП свидетельствуют о том, что им, по сути, нечего было противопоставить деятельности администрации Ма Инцзю, кроме набивших оскомину обвинений Гоминьдана в том, что он «продает Тайвань Китаю».

Что касается Гоминьдана, то после поражения в 2000 г. его повестка дня касалась в основном экономических вопросов, критика тайваньского национализма заметно утихла, партия еще решительнее стала апеллировать к тем, кто считает себя прежде всего тайваньцем. С 2005 г. к этому добавились обвинения ДПП в коррумпированности ее руководства.

ССТ сосредоточился на пропаганде тайваньской идентичности и независимости Тайваня. Повестка Партия любви к народу существенно отличается от других партий тем, что не содержит сколько-нибудь отчетливых положений по актуальным вопросам политики и экономики и ограничена пропагандой личных достоинств ее лидера Сун Чуюя.

Симптоматично, как менялся социальный имидж партий после 2000 г. Интересные данные в этом отношении дает опрос телевизионной аудитории, регулярно проводимый влиятельным телеканалом TVBS. Зрителям предлагали оценить партии по следующим критериям: внимание к общественному мнению, свобода от коррупции, приверженность реформам, энергичность, единство и способность к самокритике. До 2004 г. ДПП опережала Гоминьдан практически по всем пунктам. Затем Гоминьдан опередил ДПП по первому пункту, а с 2005 г. и по второму. А вот в 2010 г. по тем же критериям уже ДПП вновь опережала Гоминьдан[235].

Колебания общественного мнения не должны скрывать большую устойчивость базовых политических установок отдельных партий. Если говорить о ДПП, то при всех колебаниях ее политического курса, двусмысленностях политических заявлений ее лидеров, что, вообще говоря, согласуется с традициями китайской политической культуры, которые вожди Зеленого альянса по иронии истории энергично стремились искоренить, тайваньская публика очень хорошо умеет читать между строк. Поэтому она ясно понимала, каковы истинные цели и ценности ДПП. Выше уже отмечалась завидная устойчивость оценки тайваньским обществом позиции ДПП по вопросу о независимости Тайваня. Необычайной устойчивостью отличалась электоральная база партии и в географическом отношении: ДПП стабильно получала большинство голосов в южной части острова – относительно неразвитой в экономическом отношении, но характеризующейся сильными «протайваньскими» настроениями. Даже крайне неудачные для ДПП парламентские и президентские выборы в начале 2008 г. не поколебали этой закономерности.

Кроме того, ДПП имела много сторонников среди малоимущих слоев общества, городской интеллигенции и молодежи. Представители этих групп в совокупности как раз и составляли в общественном мнении стереотипный – надо признать, чрезвычайно расплывчатый – образ активиста ДПП. Но верно и то, что эти особенности электората ДПП не получили выражения в какой-либо формальной общественно-политической организации и не нарушали главного принципа политической жизни современного Тайваня – демократического консенсуса, допускающего широкий плюрализм мнений и даже жизненных стилей.

ДПП приобрела по-своему устойчивый имидж даже на внешнеполитической арене. В этом имидже было немало положительных и привлекательных черт: демократический, открытый стиль политической деятельности, внимание к столь модной ныне экологической, феминистской, молодежной проблематике, глобалистской перспективе современных политики и экономики. Для некоторых политических сил в этом имидже имелись и свои негативные черты. Например, правительство КНР твердо считало Чэнь Шуйбяня и других руководителей Зеленого альянса демагогами и лицемерами, маскировавшими свои истинные цели под оболочкой пацифистской и прогрессистской риторики. На этом основании официальные лица КНР упорно отказывались от каких-либо прямых и тем более открытых контактов с вождями ДПП. Весьма негативно относилась к внешнеполитическому курсу ДПП и администрация США – и это несмотря на искреннюю приверженность вождей «зеленых» к либеральной демократии. Иногда создавалось впечатление, что главный союзник Тайваня считал руководителей ДПП ненадежными и непредсказуемыми партнерами. Примечательно, что незадолго до окончания второго президентского срока Чэнь Шуйбяня руководство США потребовало от него публичного заявления о том, что он не будет провозглашать независимость Тайваня[236]. Очевидно, многочисленные высказывания Чэня о том, что он сохранит статус-кво в Тайваньском проливе, не внушали доверия вашингтонской администрации.

Конечно, репутация партии, ее общественное лицо определяются не только и не столько отдельными поступками ее политиков, сколько общими результатами ее деятельности, накапливаемыми на протяжении многих лет. Вот почему имидж партии существует как бы сам по себе и не поддается быстрому изменению. Выявить его объективные параметры чрезвычайно трудно. Здесь приходится оперировать разного рода косвенными свидетельствами.

С этой точки зрения особенную ценность представляют данные опросов о том, способствовало ли правление ДПП консолидации тайваньского общества или наоборот усиливало в нем разобщенность и рознь. В нашем распоряжении есть материалы, позволяющие сопоставить реакцию общества на президентские выборы 2004 и 2008 гг. В первом случае, как известно, победил кандидат от ДПП, во втором – от Гоминьдана. В 2004 г. на вопрос, росту или ослаблению напряженности в обществе способствует появление нового президента, респонденты весьма представительного опроса ответили следующим образом: 66,8 % опрошенных считали, что напряженность будет усиливаться, 10,8 % полагали, что она будет ослабевать, а 16,1 % ответили, что не будет ни того ни другого. На аналогичный вопрос, касавшийся отношений между этническими группами, 54,2 % респондентов высказали мнение, что этническая рознь будет усиливаться, 12,5 % придерживались противоположной точки зрения, а 24 % полагали, что выборы не окажут воздействия на самосознание отдельных этнических групп. В 2008 г. показатели вопроса о напряженности в обществе равнялись соответственно 23,6 %, 32,2 % и 33,4 %, а в части, касавшейся межэтнических отношений, – 24,5 %, 20,8 % и 41,7 %[237].

То есть выборы 2008 г., положившие конец правлению ДПП, были восприняты в обществе как поворот к более дружеской и спокойной атмосфере, причем резко возросла доля тех, кто считал, что выборы вообще не оказывают влияния на ситуацию в стране. Это тоже является верным признаком упрочившегося общественного спокойствия.

Таким образом, можно сделать вывод, который согласуется с оценкой, данной правлению ДПП ее противниками как внутри страны, так и за рубежом: политический курс ДПП объективно способствовал антагонизации отдельных групп населения Тайваня. Этот вывод позволяет лучше уяснить историческую ограниченность программных установок ДПП, но, строго говоря, не дает оснований обвинять ее в разрушении основ демократического строя на острове. Напротив, обостренное осознание конфликтов интересов между отдельными категориями населения и общественными группами является необходимым условием демократического плюрализма. Жизнеспособная демократия предполагает именно подвижное равновесие между интересами отдельных групп общества. Демократический консенсус строится на согласовании и примирении разнообразных общественных конфликтов. И такое примирение, какое показывают результаты опросов в 2008 г., свидетельствует о зрелости демократии.

При наличии запроса на национальное самоутверждение жителей Тайваня, а также прочных демократических институтов упорство активистов ДПП, стремившихся вернуть свою партию на передний план политической жизни тайваньцев, было в конце концов и притом с большой степенью предсказуемости вознаграждено. В начале 2016 г. ДПП уверенно завоевала большинство в Законодательном юане, а ее лидер Цай Инвэнь была избрана президентом.

Успеху ДПП, как ни странно, во многом способствовала довольно успешная политика Гоминьдана в отношениях с КНР. Гоминьдановскому президенту Ма Инцзю удалось значительно расширить сотрудничество Тайваня с континентальным Китаем, тем самым сведя к минимуму опасения, связанные с возможным военным вторжением КНР на остров. Одним словом, тайваньцы перестали бояться Китая. Этим и воспользовалась Цай Инвэнь, заявившая, что будет укреплять дружеские связи с Китаем, не поступаясь самостоятельностью Тайваня. Во внутренней же политике ДПП всегда имела преимущество перед Гоминьданом, поскольку позиционировала себя как оппозиционная, «народная» партия, противостоящая традиционно авторитарному Гоминьдану.

Однако приход ДПП к власти породил и новые трудности, и новые конфликты. Разумеется, о провозглашении независимости Тайваня не может быть и речи. Эта неизбежная уступка ДПП (официально по-прежнему провозглашающей своей целью независимость острова) расстраивает лишь не слишком многочисленное радикальное крыло партии и большого влияние на политическую жизнь не оказывает. Гораздо более серьезные последствия имеет продолжающийся раскол партии на несколько фракций. Цай Инвэнь приходится лавировать между различными группировками ее однопартийцев, согласовывать их позиции по всем вопросам, и это резко снижает эффективность государственного управления. К тому же правительство испытывает острую нехватку средств и вынуждено урезать социальные выплаты, что, конечно, усиливает протестные настроения.

Большое влияние на внутриполитическую обстановку на Тайване оказывает КНР. В распоряжении Пекина есть немало способов нанести болезненные удары по экономике острова. Самый простой из них – уменьшить поток китайских туристов и ввести дополнительные ограничения в торговле. Заявления Цай Инвэнь о том, что она компенсирует эти потери за счет расширения сотрудничества с Южной Кореей и Японией, пока не оправдываются и вряд ли оправдаются в будущем. Экономика Тайваня находится в стагнации, в ряде отраслей положение заметно ухудшилось, растет безработица.

Наблюдая рост недовольства правительством в тайваньском обществе, уже нетрудно предвидеть, что к следующим выборам у Гоминьдана буду хорошие шансы вернуться к власти, несмотря на его репутацию «авторитарной» партии. Что поделаешь – на Тайване зрелая демократия!

Особенности партийной системы Тайваня в условиях поставторитарной модернизации

Процессы, протекающие на Тайване с конца 1980-х гг., полностью соответствуют ситуации поставторитарной модернизации, когда реализация магистрального курса на демократизацию политической системы сопровождается целым комплексом рудиментов прежней авторитарной эпохи, которые в принципе не могут его затормозить или повернуть вспять, но придают такому курсу специфические особенности, делающие его во многом непрозрачным и сопровождаемым отдельными отступлениями от демократической политической практики. Все эти особенности сполна проявились и в годы нахождения у власти не только Гоминьдана (как в самом конце XX в. – в новой для партии ситуации политической конкуренции, – так и после 2008 г.), но и ДПП, несмотря на то что данная партия объективно, уже в силу самой своей природы создавалась для слома авторитарного режима. Аналогичные особенности присущи и партиям, отколовшимся от Гоминьдана и ДПП.

Если вернуться к наработкам современной политологической мысли, то для понимания особенностей развития партийной системы Тайваня представляется продуктивной концепция А. Мартинелли, позволяющая видеть в непрекращающихся кризисах партийных институтов модернизирующегося общества естественный и закономерный процесс – своего рода болезни роста. Из перечисленных этим исследователем подобных модернизационных «политических кризисов» актуальными для характеристики тайваньской ситуации являются кризис идентичности, неизбежно сопутствующий строительству политической нации, кризис проникновения, возникающий в связи с реальным включением всего населения в политическую жизнь, кризис участия в политике, всегда сопутствующий сложному процессу признания властью новых общественных групп с их собственными интересами, и кризис интеграции, проявляющийся в ходе выстраивания новой политической системы.

На примере тайваньской поставторитарной модернизации наглядно подтверждается тезис Ю. Хабермаса о том, что «незавершенность» модернизации (если под такой «незавершенностью» понимать несоответствие эталонному западному образцу) может быть преодолена путем рационализации общественного устройства. Тайваньский опыт конца XX – начала XXI вв. как раз являет собой пример такой рационализации в разных сферах общественно-политической жизни.

Взгляд Д. Эптера на «неокорпоратизм» как на своего рода «моральный кодекс», когда демократизация воспринимается исключительно сквозь призму интересов конкретного лица или определенной социальной группы и такой порядок объясняется трудностями определения национальной идентичности, объясняет волюнтаризм и непрозрачность, характеризующие партийное строительство и в целом партийную деятельность на Тайване, и в то же время помогает понять, почему перемены в этой сфере оказываются столь динамичными – фактически делающими партийную систему и структуры самих партий аморфными и подверженными непрекращающимся трансформациям.

Органичность и естественность организационной неустойчивости и структурной зыбкости тайваньских партий становятся очевидными и объяснимыми, если отталкиваться от представления В. В. Малявина о такой характеристике китайской цивилизации, как процессуальная совместность, когда динамизм перемен диктует приоритет актуальной повестки над доктринальными установками, да и вообще делает последние прикладными и ситуативными – в отличие от того, какой статус эти установки имеют в западной политической культуре.

Наблюдения за трансформациями в Гоминьдане и ДПП, их борьбой за роль ведущей политической силы поставторитарной модернизации, анализ той новой ситуации, которая возникла в стране в пору чередования у власти Гоминьдана и ДПП, подводят к выводу о том, что рассмотренная Р. Кацом и П. Мэиром ситуация огосударствления ведущих партий действительно превращает демократическую практику в «публичное заискивание элит». Однако, в отличие от происходящего в классических демократиях, такое «заискивание» свидетельствует не об усилении имитационного характера партийной конкуренции, а – в данном случае – о местной специфике политической борьбы. Задачи обеспечить «организационное выживание», о чем пишут Р. Кац и П. Мэир, на Тайване нет – в противном случае процесс фракционного дробления и непрекращающегося возникновения новых партий из осколков старых не принял бы на острове такого размаха. А само «заискивание» должно восприниматься в контексте традиционных культурных установлений китайского общества и рассматриваться скорее с точки зрения политического ритуала. Вместе с тем и на Тайване бурными темпами происходит «гомогенизация» «традиционных политических элит», о которой писал X. Даалдер, что выражается, в частности, в фактической унификации программных установок Гоминьдана и ДПП, а также стилевых особенностей политического действия обеих этих партий – и одновременной концентрации различий между ними в часто иррационально воспринимаемых избирателями имиджах и устоявшихся представлениях.

Политическая жизнь в современном Тайване содержит в себе явный оттенок партийной борьбы, она партийна – чем отличается от современной политической жизни в классических демократиях, где партийное соперничество во многом стало элементом политической традиции, перестав быть насущной потребностью. В этом смысле тезис М. Дюверже о партийном руководстве парламентариями – тезис, высказанный уже более полувека назад и применительно к политической ситуации, безвозвратно ушедшей в прошлое, – оказывается необычайно актуальным для современного Тайваня. Однако партийность политической жизни в данном случае не свидетельствует о зрелости партийной системы. Скорее наоборот: тайваньская партийная система и даже ДПП как наиболее успешный и состоявшийся субъект поставторитарной модернизации являются своего рода протоструктурами, на основе которых со временем, возможно, сложатся более устойчивые объединения. Во всяким случае, на сегодняшний день тайваньская партийная система демонстрирует крайне невысокие показатели собственной состоятельности, если ее протестировать концептом С.М. Липсета и С. Роккана о «четырех порогах». Тайваньские партии организационно аморфны и пребывают в неконсолидированном состоянии – значит, «порог легитимации» в данном случае оказывается непреодоленным. «Порог объединения» – признание партии остальными политическими субъектами, – на первый взгляд, пройден. Однако фракционность и дробление партий сводят на нет практический результат такого взаимного признания. «Порог представительства», то есть способность самостоятельно, без вхождения в коалицию с кем-либо еще добиться успеха на выборах, преодолевается Гоминьданом и ДПП. Тайваньская партийная система преодолевает и «порог мажоритарного правления»: формирование партийного большинства в представительном органе не влечет за собой трансформации политической системы, что видно на примере пребывания и ДПП, и Гоминьдана в статусе правящей партии. Однако в целом оценка партийной системы Тайваня данным спектром показателей С.М. Липсета и С. Роккана, как отмечалось выше, не свидетельствует о том, что эта система сформировалась и приобрела устойчивые очертания.

Тем не менее, несмотря на свою незрелость, ведущие партии Тайваня – Гоминьдан и ДПП, причем особенно последняя, – находятся вполне в мейнстриме тех изменений, которым подвергаются в настоящее время партии и в классических развитых демократиях. В сегодняшнем политическом языке Гоминьдана и ДПП присутствуют апелляции к тому, что Р. Далтон называет «постматериальными» ценностями. Об обеих партиях можно говорить и то, что, оказываясь в оппозиции, они становятся «институциями контридеологий», однако подобная «контридеологичность» очень условна и сводится практически к единственному вопросу (да и то – к нюансам его трактовки) – взаимоотношениям с континентальным Китаем.

Электоральное поведение тайваньских избирателей в целом также соответствует тем новациям, которые отмечаются современными исследователями этого вопроса. И Гоминьдан, и ДПП учитывают в своих избирательных кампаниях «электоральную неустойчивость» – фактор, о котором пишет М. Н. Педерсен. Обе партии можно считать организациями «социальной интеграции» по 3. Нойманну, а в соответствии с определением Б. А. Исаева – «универсальными партиями» для «разросшегося среднего класса». Несмотря на отсутствие у тайваньского избирателя большого политического опыта, его в целом можно назвать – в соответствии с определением Ф. У. Паппи – «мыслящим», то есть принимающим решения с учетом как собственных представлений, так и конъюнктуры политического рынка. Однако справедливо также указать и на наличие третьего фактора, предопределяющего поведение тайваньского избирателя, – это устойчивые стереотипы, приверженность которым присуща китайской культуре. И в этом смысле отмечаемое Г. Алмондом и С. Вербой «чувство приверженности» своей партии – чувство, становящееся в настоящее время все более значимым фактором, объясняющим электоральные предпочтения, – в значительной мере проявляется и на Тайване: как переформатированный сообразно сегодняшнему дню элемент традиционного поведения.

На тайваньском материале получается составить представление о том, какой может быть «новая теория демократии», о необходимости которой пишет Р. Котари, – по крайней мере, применительно к странам Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии. Допустимо также с достаточной степенью обоснованности предположить, что партии на Тайване – в силу той роли, которую они играют в условиях поставторитарной модернизации этой страны, – и могут восприниматься как своего рода «дифференцированные идентичности», о которых говорит Р. Кумар и которые должны стать фундаментом новой демократии. А вот модель «дискуссионной демократии» Дж. Бессетта если и может быть опрокинута на реалии современного Тайваня, то только лишь односторонне. Она предполагает примат гласности, акцент на возможностях широкого диалога по любым пунктам национальной повестки при более или менее ощутимом разрыве между подобной возможностью и обязательностью ее учета представительными структурами. На Тайване такой разрыв как раз либо незначителен, либо отсутствует вовсе, что и видно на примере партийной борьбы в конце прошлого – начале нынешнего века. Точно так же – с определенными оговорками – к ситуации современного Тайваня применимы и наблюдения европейских мыслителей. Скорее всего это происходит по причине незрелого характера тайваньской демократии и партийной системы. Именно поэтому демократия в этой стране – вопреки К. Лефорту – вполне контролируема и формализуема. Да и о затвердевании «общественного порядка», чему, по словам Ш. Муфф, должна препятствовать демократия, не может быть и речи. Вполне практическая повестка дня делает для тайваньцев неактуальным и представление о демократии Ж.-Л. Нанси как о несубстанциальном пространстве «чистой совместности».

Вместе с тем, несмотря на то что какие-то аспекты тайваньского поставторитарного опыта лучше описываются в системе координат современной политической науки, а какие-то хуже, уже сама возможность взглянуть на историю этой страны на протяжении почти трех последних десятилетий сквозь данную аналитическую оптику свидетельствует о принципиальной постижимости с помощью западного инструментария специфики модернизационных процессов на Востоке.

Глава 4

Демократия и проблема самоопределения Тайваня

Китай и Тайвань: три национальных мифа

Идея суверенной тайваньской нации – это краеугольный камень идеологической платформы и главная политическая ценность ДПП. Статистика свидетельствует о том, что в последние два десятилетия эта идея оказала очень глубокое влияние на общественное сознание тайваньцев. Достаточно сказать, что за период с 1992 г. по 2006 г. доля жителей Тайваня, считающих себя только китайцами, уменьшилась с 26,2 % до 6,4 %, тогда как удельный вес тех, кто считает себя тайваньцем, вырос с 17,3 % до 44,1 %. Особенно быстрый рост в этом сегменте отмечен в 1996–2000 гг. В то же время количество жителей острова, которые считают себя одновременно китайцами и тайваньцами, на протяжении всего периода 1992–2005 гг. оставалось примерно на одном и том же уровне – 44–45 %.

Приведенные показатели интересно сопоставить с данными об отношении тайваньцев к вопросу о независимости. Довольно надежное обследование, проведенное осенью 2003 г., показывает, что на тот момент только 8,8 % жителей острова выступали за немедленное предоставление Тайваню независимости, 32,5 % респондентов хотели, чтобы Тайвань получил независимость в будущем, 33,2 % предпочитали сохранение статус-кво, 23,4 % считали, что Тайваню следует воссоединиться с Китаем в будущем и 2,1 % были согласны на немедленное воссоединение с КНР[238].

Как видно из этой статистики, между идентичностью и политической позицией тайваньцев в вопросе об отношениях с Китаем не существует прямой корреляции. Это соответствует и структуре идентичности китайцев на континенте, которые, как правило, считают себя одновременно китайцами и уроженцами своей родной провинции и не видят противоречия между этими двумя самообразами. Более того, социологическая статистика показывает, что значительная часть населения Тайваня стабильно выступает за сохранение статус-кво, а еще почти четверть жителей острова согласны быть гражданами Китая (предположительно на условиях, выдвигаемых Гоминьданом). Как часть электората первая группа (не говоря уже о второй) относится к противникам ДПП.

Но даже если ДПП не удастся конвертировать тайваньскую идентичность в антикитайскую политическую позицию, стремительное по историческим меркам распространение в тайваньском обществе идеи существования пусть не отдельной тайваньской нации, но, по крайней мере, историко-культурной самобытности Тайваня и можно считать незаурядным достижением этой партии, залогом ее хороших перспектив на будущее. Не менее примечателен и сам факт быстрого укрепления тайваньского национального самосознания, которое было буквально выращено, выпестовано, так сказать, с нуля почти исключительно пропагандистскими средствами. Этот факт как будто подтверждает распространенный сегодня в социальных науках тезис о том, что идеологические системы и в особенности культурные идентичности изобретаются и что сама нация, если воспользоваться крылатым выражением Б. Андерсона, является «воображаемым сообществом».

Жителям Тайваня приходится решать проблему своего самоопределения в контексте отношений ДПП и Гоминьдана, отношений между двумя сторонами Тайваньского пролива, а в более широком смысле – в контексте этнокультурного единства и многообразия всего Китая и, наконец, современных глобальных процессов.

В ареале так называемого Большого Китая мы имеем дело с тремя основными подходами к проблеме единства и своеобразия китайской цивилизации, тремя, так сказать, национальными мифами (употребляем данное понятие в смысле нормативного повествования, утверждающего, задающего определенную культурную и политическую традицию). Они тесно связаны с идеологией трех важнейших политических сил в Китае и на Тайване – КПК, Гомиьдана и ДПП.

Наиболее известный и влиятельный на международной арене национальный миф представлен позицией правительства КНР: Китай есть единое великое государство и единая дружная «семья народов». В этом государстве имеются локальные различия, включая даже различия в системе управления, но судить о нем следует по его «совокупной силе». Китайцы – это все жители Китая, и они являются наследниками великой древней цивилизации. Могилы культурных героев и мудрецов этой цивилизации в настоящее время привлекают массы туристов, в том числе из среды китайских эмигрантов, которые в этом «цивилизационном» смысле тоже являются частью Китая. Членами КПК могут быть даже китайцы, давно выехавшие за пределы КНР. Большую роль в пропаганде КПК играет и ее революдционное прошлое. В то же время китайские власти избегают крайних проявлений национализма. Они ставят акцент на самобытности и достоинствах китайского уклада жизни, твердо защищают свой национальный суверенитет и не скрывают, что намерены добиться большего веса и влияния для своей страны на международной арене – вплоть до роли мирового лидера. Объективно это означает, что власть КПК зиждется на утверждении не субстанционального единства нации, а именно различий: с одной стороны, отличия Китая от прочих цивилизаций и мировых держав, с другой – на разделении управляющих и управляемых внутри государства, что фактически исключает существование сколько-нибудь полноценной демократии. Власть не несет ответственности перед обществом, и механизм ее действия непрозрачен для публики. Но различение, доведенное до предела, различие абсолютное превосходит логику тождества и различия: оно утверждает подобие несходного и сходство разного. Власть в политической культуре Китая и есть не что иное, как исключительное, неоспоримое право использовать этот предел всех различий, утверждать универсальность исключительного. Власть как различение никого не касается, но остается общей для всех.

Что касается притязаний жителей Тайваня на исключительную историко-культурную самобытность, то в глазах руководителей КНР речь идет о локальном своеобразии культуры, которое характерно для каждой провинции или даже для отдельных местностей Китая. Для подавляющего большинства тайваньцев такое мнение неприемлемо и даже граничит с унижением. Вопрос о допустимой степени «самобытности» в рамках КНР и тем более Большого Китая остается крайне деликатным и политизированным. К примеру, длительная отделенность Гонконга и Макао от Китая и наличие в их жизненном укладе большого влияния соответственно Великобритании и Португалии не мешают им быть сегодня составной частью КНР.

Национальный миф Гоминьдана в его исторической плоскости почти совпадает с позицией КПК. В частности, руководство Гоминьдана не делает различия между этническими китайцами и аборигенами полинезийской расы, рассматривая и тех и других как часть единой гражданской нации, имеющей общих предков в лице основоположников китайского мира. Руководство Гоминьдана фактически отрицает большие массивы исторической памяти коренных жителей острова, ведь предки многих из них воевали на стороне Японии в годы Японо-китайской войны, когда Тайвань был частью японской территории, тогда как гражданам Китайской Республики положено праздновать героическое сопротивление Гоминьдана японским захватчикам. Эта коллизия порой проявляется в очень резких формах. Так, 5 апреля 2005 г. председатель радикально националистической и одновременно самой прояпонской партии ССТ Су Цзиньцян посетил в Японии святилище Ясукуни, где поминаются души всех убитых в последней войне японских солдат (включая, разумеется, тайваньцев). Демарш Су Цзиньцяна вызвал бурную полемику в тайваньской прессе и энергичные протесты Гоминьдана[239].

Конечно, неизбежная «тайванизация» Гоминьдана внесла в его позицию существенные коррективы. Так, принимая идею единства Китая как цивилизационного ареала, идеологи современного Гоминьдана полагают, что политическое оформление этого единства должно быть определено особо и, во всяком случае, соответствовать международным нормам демократического правления. Тайваню в рамках этого взгляда отводится роль альтернативного «свободного Китая». Образцом такого подхода можно считать концепцию, выдвинутую президентом Тайваня в 1990-х гг. Ли Дэнхуэем, который призвал «превратить Тайвань в новую Срединную равнину» (имеется в виду равнина Хуанхэ, которая была традиционным политическим центром китайской цивилизации). В последующие годы Гоминьдан значительно продвинулся в признании самобытности и даже исключительности положения Тайваня. Вместе с тем руководители Гоминьдана делают акцент на том, что все китайские жители Тайваня являются потомками иммигрантов, и тайваньская культура – их общее достояние. Звания коренных тайваньцев заслуживают разве что аборигенные племена, которые составляют сегодня ничтожную часть тайваньского населения[240].

Позиция ДПП уже освещалась выше: Тайвань – отдельная страна со своей историей и отдельной нацией, которая имеет право на собственное государство. Соответственно, ДПП уделяет особенное внимание аборигенному населению, хотя по причине малочисленности последнего речь идет скорее о символических жестах. Так, еще будучи мэром Тайбэя, в 1996 г. Чэнь Шуйбянь учредил Тайбэйский комитет по делам аборигенов и назвал улицу, ведущую к президентской резиденции, именем одного из аборигенных племен – Кайдаг-элань. Став президентом, Чэнь Шуйбянь издал указ о «новых отношениях между аборигенным населением и правительством Тайваня», в котором были прописаны права аборигенов, признаваемые в современном международном праве. Одновременно Чэнь Шуйбянь предложил упразднить разделение аборигенного населения на «равнинное» и «горное» и передать ответственность за выборы в органы власти непосредственно племенам[241].

В конце 2003 г., накануне новых президентских выборов, Чэнь Шуйбянь заявил, что отношения между аборигенами и тайваньским правительством следует приравнять к отношениям между государствами. Кроме того, он обещал включить в новую редакцию конституции, принятие которой планировалось на 2006 г., специальный раздел о правах аборигенов[242]. Аборигенам были предоставлены особые субсидии и льготы в образовании. Правительство ДПП приняло и ряд других символических мер, подчеркивавших привилегированный статус аборигенов.

В то же время руководители ДПП любят повторять, что история Тайваня насчитывает четыреста лет, т. е. она началась с массового переселения на остров китайцев с материка. Тем самым ДПП недвусмысленно отдает предпочтение самой многочисленной группе этнических китайцев на Тайване – хокло – и умаляет статус аборигенного населения, живущего на Тайване, по крайней мере, с VI–VII вв. Хрестоматийные в Китае «пять тысяч лет истории китайской цивилизации» также игнорируются. Кроме того, на протяжении всей своей истории тайваньцы жили в условиях колониального гнета разных пришельцев-захватчиков – испанцев и голландцев, затем маньчжурской династии Цин, Японии и, наконец, новых переселенцев с материка, прибывших вместе с Гоминьданом. Победа ДПП на президентских выборах 2000 г., несмотря на то что ее кандидат получил всего лишь на 2 % голосов больше, чем его соперник, открыла новую эру в истории Тайваня. Теперь тайваньский народ получил возможность «идти своим путем», и это путь к «свободе, миру и демократии».

Национальный миф ДПП зиждется на двух оппозициях, которым придается непримиримый характер. Такова, во-первых, оппозиция «старой» и «новой» эпох тайваньской истории. До 2000 г. история Тайваня была историей бесправного и угнетенного народа, всеобщей нищеты, коррупции и невежества, а с 2000 г. началась эра свободы и культурного расцвета. Во-вторых, это оппозиция авторитаризма и демократии, где авторитаризм соотносится с Китаем, а демократия – с Тайванем, причем жители континента искони привержены тирании, а тайваньцы – прирожденные демократы. Противники ДПП внутри страны оказываются, таким образом, вольными или невольными агентами внешних врагов Тайваня.

Логика политической борьбы заставила идеологов ДПП выстроить дискурс, в котором КПК, материковый Китай, авторитаризм и бесправие народа, а также Гоминьдан и Китайская Республика оказываются звеньями одной цепи, частями единого «антитайваньского» мировоззрения. Естественно, для сторонников ДПП Китайская Республика, этот осколок унитарного материкового Китая, не имеет никакого отношения к Тайваню, который оставался в стороне от Синьхай-ской революции 1911 г. и вообще первые четверть века существования Китайской Республики входил в состав Японии. Как выразился один публицист, исповедующий подобные взгляды: «Тайвань всегда был Тайванем и ничем иным»[243].

Тайваньская нация, согласно идеологам ДПП, родилась в борьбе с иностранными колонизаторами. Решающим эпизодом стало восстание 28 февраля 1947 г., которое интерпретируется ДПП как освободительная борьба тайваньского народа против иностранного владычества, а последовавшие за ним репрессии – как расправа над цветом тайваньской нации. Интересно, что жители прибрежных островов Цзиньмэнь и Мацзу, которые относятся к провинции Фуцзянь и остались под контролем гоминьдановского режима из чисто военно-стратегических соображений, тоже причисляются руководителями ДПП к «тайваньскому народу». Эта с географической точки зрения аномалия не кажется странной сторонникам тайваньской независимости, поскольку тайваньская нация для них является этнокультурной общностью.

Идеологи ДПП считают Китайскую Республику не более чем юридической фикцией, и устранение последней, как они уверяют, даже лишит КНР формального повода напасть на Тайвань. Любопытно, что эту идею ДПП – точнее, ДПП с подачи ССТ – обосновывает ссылкой на традиционный конфуцианский принцип «исправления имен». Соответственно, приход к власти ДПП в 2000 г. означает достижение тайваньским народом своей независимости. Отныне, провозглашают они, тайваньцы стали сами определять свое будущее. А поскольку Китайская Республика символизирует колониальный гнет и унижение тайваньского народа, вся ее государственная символика может и даже должна быть устранена, что, разумеется, не помешало правительству ДПП эту символику сохранить из элементарных соображений государственного престижа и безопасности.

В официальных заявлениях лидеров ДПП, как правило, похвалы добродетелям тайваньского народа сочетаются с призывами не бояться агрессивной, империалистической политики континентального Китая, любить родину и смело идти вперед по пути демократии, прогресса и мира. Вот характерный образец риторики ДПП – речь Чэнь Шуйбяня от 1 января 2007 г., произнесенная по случаю начала очередного года существования Китайской Республики, но, как можно видеть, фактически призывающая к ликвидации этого государства. Тайваньский президент сказал тогда: «Сегодня тайваноцентричное сознание, которое ставит Тайвань превыше всего, достигло своего расцвета. Международное сообщество должно отнестись с вниманием к чаяниям тайваньского народа и должно уважать его право на свободный выбор. Что еще более важно, основываясь на своей горячей любви к родине и вере во всеобщие ценности свободы, демократии, человеческих прав и мира, имея за плечами полувековой опыт борьбы за свое процветание, народ Тайваня должен преодолеть рамки этнической замкнутости и политических интересов и работать сообща над укреплением своего чувства национальной общности. <…> Суверенитет Тайваня принадлежит его 23 миллионам жителей, а не Китайской Республике. Только народ Тайваня имеет право определять свое будущее, и Тайвань – часть мира, а не Китая»[244].

Заметим, что в этой речи название государства – Китайская Республика – прозвучало только один раз, тогда как Тайвань упомянут 53 раза. Согласно программе ДПП, факт обладания Тайванем суверенитета, который не распространяется на континентальный Китай, «отражает историческую реальность и существующее положение вещей, а кроме того является предметом международного консенсуса. В соответствии с фактом наличия суверенитета и независимости Тайвань должен принять собственную конституцию и создать нацию»[245].

Настаивая на неопределенности статуса Тайваня, лидеры ДПП отрицают и то, что Тайвань является законной частью территории Китайской Республики. В доказательство они ссылаются на отсутствие каких-либо недвусмысленных законодательных актов передачи Японией Тайваня под юрисдикцию Китая. Однако их аргументация не кажется состоятельной в свете общепринятых норм международного права. Например, в декларации об объявлении войны Японии в декабре 1941 г. правительство Китайской Республики заявило об упразднении всех прежних договоров с Японией (включая, разумеется, и договор о передаче Тайваня Японии от 1895 г.). Это положение признано в мирном договоре между Японией и Китайской Республикой от 1952 г., где прямо сказано, что жители Тайваня и окружающих его островов являются гражданами Китайской Республики.

Чтобы «исправить» название государства и учредить тайваньский народ хотя бы неофициально, лидерам ДПП понадобилась особая стратегия этнокультурной дифференциации и некоторая игра воображения. Они отказались от принятого прежде деления жителей Тайваня на «уроженцев данной провинции» и «уроженцев других провинций». В литературе ДПП проводится различие между коренными жителями Тайваня (группы хокло, хакка и аборигенные племена) и так называемыми «новыми жителями». Нормативному китайскому языку, распространенному среди этой категории населения (в гоминьдановские времена его называли «государственным языком», а в континентальном Китае он имеет статус «общераспространенной речи» – путунхуа), было присвоено название «пекинского диалекта», несмотря на то что сегодня на нем говорит весь Китай, а сами переселенцы говорят на разных диалектах.

Лидеры ДПП предложили столь же простое, сколь и радикальное решение возникших перед ними трудностей определения этнического состава нации. Они объявили, что переселенцы с материка, став островитянами, лишились китайской идентичности и в итоге бывшие китайцы и аборигены, в значительной мере смешавшись между собой, стали общими предками современных тайваньцев. Таким образом, водораздел между тайваньцами и китайцами (куда были отнесены и «новые жители») стал различием по крови, что, вообще говоря, совершенно не характерно для национального мифа Китая, где главным и даже единственным критерием различения этнических групп являются особенности культуры. Предложенное тайваньскими националистами определение тайваньской нации просто лишено смысла в китайской системе этнокультурных координат – отсюда его резкое неприятие даже демократически настроенными силами внутри КНР. Не имеет оно применения и в практической политике, поскольку «новые жители» являются полноправными гражданами Китайской Республики, да и живут в самой гуще тайваньской нации.

Таким образом, на Тайване примордиалистская и тем более не лишенная расистской подкладки концепция нации – в отличие, скажем, от соседней Японии – не может служить сколько-нибудь прочной основой для формирования националистической идеологии. Поэтому тайваньские националисты вынуждены обращаться к аргументам из других областей знания – например, современной политологии с ее концепциями демократии, прав человека, мультикультурализма или даже геополитики. В националистических кругах Тайваня большой популярностью пользуется, в частности, противопоставление китайской и тайваньской культур как, соответственно, «континентальной» и «океанической», или «островной». Так, в книге «Созидание субъектности Тайваня», написанной близкими сподвижниками Ли Дэнхуэя из ССТ, говорится: «Положение Тайваня как острова было главной причиной того, что Тайвань до недавнего времени не был захвачен Китаем. <…> Климат и природная среда Тайваня стали матерью, вскормившей тайваньскую культуру. Итак, субъектность Тайваня основывается на географическом пространстве Тайваня как своей необходимой предпосылке»[246].

«Любовь к тайваньской земле» – важный лозунг ДПП, а заодно эффективное орудие электоральной политики. Земля Тайваня – едва ли не единственное наглядное и осязаемое свидетельство существования «тайваньского духа». На президентских выборах 2004 г. пропагандисты ДПП постоянно обвиняли кандидатов от Гоминьдана Лянь Чжаня и Сун Чуюя в том, что они «не любят Тайвань» и хотят «продать Тайвань Китаю». В ответ руководителям Гоминьдана в своих предвыборных турне приходилось то и дело опускаться на колени и картинно целовать «любимую тайваньскую землю». В связи с этим примечателен пассаж из инаугурационной речи Чэнь Шуйбяня в 2000 г., где новый президент от ДПП назвал образцом для всех тайваньцев традиционные верования аборигенного племени ами, которое считало океан, реки, землю, плодовые деревья – наряду с матерями – «подателями жизни». Такая вера, по убеждению тайваньского президента, учит толерантности и заботливому отношению к людям и не дает взойти семенам ненависти и розни[247]. Итак, Тайвань, сведенный к его природным условиям, – это не только вечный и неизменный Тайвань, но и Тайвань, способный вместить в себя любое человеческое содержание, соответствовать любой идеологии. Он – самый податливый материал для лепки любого образа нации.

Независимо от характера аргументов, используемых приверженцами национальной самобытности Тайваня, создание тайваньской нации предполагает прежде всего методичную и всестороннюю декитаизацию жизненного уклада тайваньцев. Требование по меньшей мере экстравагантное, если учесть, что 98 % тайваньцев говорят и, что еще важнее, пишут по-китайски и воспитаны в лоне китайской культуры. Подобное культурное харакири еще не удавалось ни одному народу. Впрочем, в нем может не оказаться надобности, если политическая обстановка позволит Тайваню стать вторым, или «другим», Китаем. Предпосылки для этого в общественном сознании тайваньцев есть, но политическая обстановка не позволит реализоваться этой возможности, кажется, даже в отдаленной перспективе.

Еще до прихода ДПП к власти была предложена относительно гибкая, лишенная примордиалистской жесткости концепция тайваньской нации как «жизненной общности», сложившейся в ходе исторического развития. Эта интерпретация национального единства тайваньцев фактически соответствует идее «другого» Китая. В своей речи на XIV съезде Гоминьдана в 1993 г. Ли Дэнхуэй сказал: «За последние сорок с лишним лет товарищи по партии и соотечественники из разных провинций и разных местностей составили из себя сильную жизненную общность в своем стремлении искоренить коммунизм и осуществить великое дело воссоединения Китая с демократией, свободой и равенством»1.

Интересно, что в 1998 г. Ли Дэнхуэй ввел понятие «новые тайваньцы» для выходцев с материка. Так он стал называть будущего миэра Тайбэя и президента Тайваня Ма Инцзю, родившегося в Гонконге в семье уроженцев провинции Хунань и переехавшего на Тайвань в возрасте одного года. Однако это красивое выражение не привилось. Ему, как и понятию «жизненной общности», при всей его разумности и прямо-таки фактической точности недоставало идеологической четкости. По этой причине компромиссная риторика Ли Дэнхуэя не смогла стать основой политической консолидации тайваньского общества. И поскольку от нее оставался уже один шаг до признания жителей Тайваня самостоятельной нацией, этот шаг исторически был довольно быстро пройден руководством ДПП (и, добавим, самим Ли Дэнхуэем).

Еще в начале 1970-х гг. представитель радикального националистического движения на Тайване Пэн Минминь выдвинул идею тайваньской нации как «общности судьбы»[248]. Именно это представление о нации как сообществе людей, свободно выбирающих свою судьбу, стало доминирующим в общем – довольно пестром – спектре националистических идей ДПП. При этом риторика «свободы», «демократии» и «равенства», утверждавшая сосуществование двух Китаев или, по крайней мере, разделение Китая на два самостоятельных государства, была в полном объеме перенята лидерами партии, но спроецирована ими на Тайвань как суверенное государство со своей самобытной нацией. Однако это удобное, хотя и совершенно произвольное, определение нации создавало новую – еще более трудноразрешимую – проблему: оно никак не было связано с тем самым историческим «опытом Тайваня», к которому постоянно взывали руководители ДПП. Националистические идеологи Тайваня попали в заколдованный круг.

ДПП в поисках тайваньской идентичности

Официально ДПП провозглашает своей целью «развитие и процветание всех этнических групп в рамках новой нации ради консолидации демократии», причем важнейшей задачей политики партии в государстве является «воссоздание тайваньской идентичности»[249]. Из этого определения непонятно, станет ли тайваньская нация плодом слияния отдельных этнических групп или идея новой нации сама задаст параметры их «переплавки» в единый народ? Эта неопределенность пронизывает всю идеологию ДПП. Руководители ДПП рассуждают: «У Англии есть английская душа, у Японии есть японская душа, должна быть своя душа и у Тайваня»[250]. Правда, попытки сконструировать такую «национальную душу», тем более в отсутствие собственной государственности, ведут к слишком очевидным неувязкам и натяжкам, да к тому же чреваты нарастанием напряженности в обществе. Весьма малую пригодность националистических идей в политической борьбе ДПП очень скоро почувствовала на себе. «Любовь к родной природе», эксплуатация естественного чувства патриотизма – закономерная реакция националистов на логические противоречия и волюнтаристский характер их доктрины, симптом почти бессознательного стремления найти очевидное и объективное доказательство существования их идеального исторического субъекта – нации. Главной линией обороны ДПП остается тезис о самоопределении тайваньского народа – несомненно, сознательно расплывчатый, но в реальности служащий основой именно для национализма.

Положение осложняется сильной тенденцией к глобализации тайваньского общества, что является, по сути, единственным способом решить проблему международного признания Тайваня. Один из бессменных вождей ДПП – Се Чантин – еще в 1995 г. заявлял, что тайваньская культура должна быть плодом «синтеза локализации и глобализации»[251]. Подобное утверждение локальной специфики посредством апелляции к глобалистским ценностям характерно и для других периферийных и в значительной мере автономных районов Китая, например, для Гонконга[252].

На практике тайваньский национализм предстает в двух основных видах – умеренной форме слабо идеологизированной «любви к родине» и радикальной форме произвольного конструирования нации. Условия Тайваня предоставляют много возможностей для развития обеих форм, а их применение в политической и идеологической борьбе в зависимости от обстоятельств составляет важную часть электоральной стратегии ДПП.

Привлекательность националистического дискурса первого типа определена его способностью сводить воедино два, казалось бы, несходных полюса тайваньского самообраза как «жизненной общности» – незапамятное прошлое и невообразимое будущее, забытые исторические корни и стихию жизненной актуальности. Задача, надо признать, непростая для решения собственно идеологическими средствами. Эта в своем роде уникальная трудность поиска тайваньцами своей идентичности отразилась в мотиве политического «сиротства», характерном для их общественного сознания. Насколько нам известно, впервые этот мотив проявился в конце XIX в. в мировоззрении влиятельного общественного деятеля на Тайване Ли Чунь-шэна. Этот человек поспособствовал мирной оккупации острова японскими войсками, за что был обласкан новыми властями и приглашен в Японию. Живя в Японии, Ли Чуныпэн обнаружил в себе противоречие между благодарностью за «новые милости» от японцев и верностью «старому долгу» бывшего подданного Китая и китайца по языку и культуре. Ли Чуныпэн называл себя «сиротой», от которого отреклись его прежние господа[253].

Позднее ощущение своего тайваньского «сиротства» с большой силой выразил тайваньский писатель У Чжолю в романе, который так и назывался – «Азиатский сирота». Этот роман, написанный в годы Второй мировой войны, в период японского владычества на острове, был посвящен тогдашнему положению тайваньцев и изначально не преследовал собственно политических целей. Однако в последующие десятилетия его заголовок оказался очень меткой характеристикой некоторых существенных черт общественного сознания тайваньцев, которые разделяли культивируемое идеологами ДПП представление о «трагической истории Тайваня»[254].

Образ «азиатского сироты» имеет много привлекательных черт для жителей острова. Он инстинктивно вызывает сочувствие (недаром благожелательное отношение европейцев к Китаю вылилось в ходячий сюжет о «китайском сироте»), побуждает к тому, чтобы одновременно перенимать достижения других стран и преодолевать чужие, наносные идентичности, неприемлемые для тайваньцев. Этот образ позволяет быть открытым всем культурным веяниям, обогащать представления о себе новыми чертами и понятиями, но в то же время обнажает наиболее глубокие матрицы сознания, ведь сирота не имеет семейного воспитания, в нем играет его «генетический материал», раскрываются первозданные, родовые свойства человеческой природы[255]. Но в таком случае надо признать, что своей силой и привлекательностью националистические настроения обязаны именно болезненному кризису идентичности.

В случае Тайваня «учреждение» нации затрудняется еще целым рядом факторов. Тайвань, как известно, населен иммигрантами, оказавшимися к тому же в полиэтническом обществе. Само по себе это обстоятельство не кажется непреодолимым препятствием для создания национального государства. Идеологи ДПП часто ссылаются на опыт США, Канады, Австралии, Новой Зеландии и других государств, созданных переселенцами, как вдохновляющий пример для Тайваня. Но это сравнение не совсем корректно. Сомнительно, чтобы Канада или Австралия смогли так легко получить независимость, если бы туда переехала английская королева со своим двором. А на Тайвань в 1949 г. прибыло около 13 % его нынешнего населения, причем переселенцы составили костяк армии и государственной администрации. Противопоставить их тайваньскому «народу» и тем более обществу просто невозможно.

Очень щекотливый вопрос – мотивы учреждения нового государства. Даже один из националистических идеологов Тайваня – Ши Чжэнфэн – отмечает, что хотя «тайваньская интеллигенция уже сконструировала тайваньский национализм и перешла к его воплощению в жизнь, народные массы как будто топчутся в нерешительности и спрашивают себя, чем национализм может помочь им?» Н Ши Чжэнфэн сам дает косвенный ответ на этот вопрос, отмечая, что государство, которое не может гарантировать своим гражданам безопасность и благосостояние, никому не нужно[256]. Вот здесь мы нащупываем реальную слабость тайваньского национализма. Провозглашение тайваньского государства чревато слишком большими рисками, чтобы его могли с энтузиастом поддержать тайваньцы – люди в подавляющем большинстве прагматичные, желающие прежде всего спокойствия и процветания. В итоге Чэнь Шуйбяню и другим руководителям ДПП приходилось регулярно дезавуировать свою столь выигрышную для политической агитации риторику и заявлять – к всеобщему облегчению, – что Тайвань и так уже является независимым государством (что есть неоспоримый факт) и провозглашать его независимость нет нужды.

Ши Чжэнфэн невольно касается еще одной глубинной проблемы именно азиатского национализма, когда говорит, что тайваньский национализм является детищем интеллигенции и в известной степени чужд народным массам. Действительно, национализм везде создается интеллигенцией, получившей западное образование. Он вообще есть типичный продукт модернистской идеологии Запада, подлинным истоком и основанием которой является самотождественный, независимый от социальной среды субъект. Между тем в Азии политические общности, учрежденные на этой основе – от древнегреческого полиса до современного национального государства, – не согласуются с традиционными формами общественности, которые не признают прерогатив индивида и субъекта. В научной литературе еще слабо изучен и осмыслен тот факт, что между интеллигенцией и народными массами в азиатских обществах всегда наличествуют некоторый зазор, препятствующий созданию национальных государств в крупнейших странах Восточной Азии. Это касается едва ли не в первую очередь Китая.

Руководители ДПП испытывают особенные симпатии к Японии. Их сторонники убеждены, что, «по мнению большинства тайваньцев, только японцы заслуживают доверия»[257]. Эта, казалось бы, алогичная любовь тайваньских националистов к Японии не кажется странной там, где японский язык в условиях диктатуры Гоминьдана был знаком тайваньской идентичности.

Итак, политика ДПП в идеологическом плане исходит из еще малоизученной особенности общественного сознания на Тайване (и, возможно, в некоторых других бывших западных колониях в Юго-Восточной Азии), которую В. В. Малявин называет «травмой идентичности»[258]. Вместе с тем эта политика является одновременно и попыткой преодоления этой травмы. Последней цели как раз и служат радикальные формы тайваньского национализма, которые предлагают тот или иной отбор идеальных ценностей культуры, обычно выдаваемых за реалистическое описание народного «характера» или «духа». В этом пункте лидеры ДПП фактически вступают на путь, свойственный экстремистским националистическим движениям. Недаром оппоненты ДПП часто обвиняют ее в фашистских тенденциях, стремлении наделить часть жителей острова привилегированным статусом и, следоватьно, покончить с демократией в стране[259]. Эта критика, надо сказать, справедлива лишь отчасти. Риторика «истинного тайваньского духа» не отменяет умеренно-романтического крыла националистического движения на Тайване и чаще всего имеет целью мобилизацию соответствующего электората. Вот почему она озвучивается, как правило, в периоды избирательных кампаний.

С одной стороны, в близких ДПП публицистических или научных изданиях и тем более в официальных заявлениях лидеров партии можно найти много положительных определений характера тайваньской нации. Их авторы не устают повторять, что народ Тайваня, несмотря на колониальный гнет, добился огромных успехов в деле экономического и общественного развития благодаря своему трудолюбию, природной сметке, упорству, доброте, стремлению учиться. Эти прекрасные качества тайваньского народа произвели тайваньское «экономическое чудо» последней четверти прошлого века, превратив Тайвань в одну из самых передовых стран мира. Экономические достижения со временем были дополнены «политическим чудом» – мирным построением на Тайване полноценнной демократии и, наконец, приходом к власти истинных представителей тайваньского народа.

С другой стороны, те же поклонники «тайваньской души», как ни странно, обнаруживают в ней немало отрицательных черт, хотя и списывают их на последствия колониального владычества иностранных государств. Широкую известность получила книга тайваньского публициста Бо Яна «Гадкий китаец», где китайский уклад жизни представлен скопищем всех мыслимых пороков. Сатира Бо Яна вполне вписывается в курс ДПП на декитаизацию. Но примечательно, что националистические идеологи Тайваня охотно отзываются в том же ключе и о собственном народе. Для примера обратимся к взглядам одного из самых авторитетных вождей ДПП Се Чантина. Последний утверждает, что тайваньцам свойствен «крайний эгоизм» и «рассеянность в ценностной ориентации», что не позволяет им стать нацией. Тайваньцы, продолжает Се Чантин, должны преодолеть авторитаристский уклон китайской цивилизации и создать новую культуру, главной чертой которой станет – прямо по А. Швейцеру – «уважение к жизни». Основой же нового общества станут свободные сообщества, или общины[260]. Предполагается, что этот скачок из «царства эгоизма» в «эру мира и процветания свободных сообществ» произойдет одним усилием коллективной воли жителей острова – благодаря агитации ДПП.

Сходная позиция еще резче обозначена в творчестве националистически настроенного писателя, одно время занимавшего должность председателя тайваньского ПЕН-клуба, Ли Цяо. Он подвергает резкой критике культуру Китая, называя ее бесплодной и циничной, воспитывающей ксенофобию и, что подчеркивается особо, высокомерное отношение к Тайваню. Тайваньцы, заявляет Ли Цяо, должны воспринять лучшее от своих китайских предков – их трудолюбие, упорство, деловую сметку, – но дополнить его лучшими чертами японской и западной культур. Новой тайваньской культуре, по его мнению, следует предъявить всему миру «идеалы гуманности, любви и Земли». Тайваньцами, согласно Ли Цяо, могут считаться все, даже белые люди, которые отождествляют себя с Тайванем[261].

Последнее заявление, кстати сказать, уже имеет под собой реальную почву. В южной части острова, например, дети от смешанных браков в настоящее время составляют около 20 % учащихся начальной школы, и многие жители острова видят в росте числа смешанных браков (в основном с женщинами из Вьетнама, Филиппин и других стран Юго-Восточной Азии) залог формирования особой тайваньской нации, которая окончательно отпадет от Китая.

Произвольный и утопичный характер подобных рассуждений очевиден. Идеологи ДПП попадают в ловушку всех националистов: в их программе с самого начала постулируется то, что требуется доказать, а дальше вся аргументация призвана обосновать это допущение. В сущности, программа ДПП, определяющая единую для всех тайваньцев нормативную идентичность, уже содержит в себе семена тоталитаризма. Но это же обстоятельство вкупе с откровенным субъективизмом партийной программы резко ограничивает ее привлекательность именно в условиях демократической политической системы. В ней, казалось бы, целиком обращенной в будущее, как раз нет места для будущего.

В чем же, согласно вождям ДПП, состоит тайваньская идентичность? Определение дается политизированное, субъективистское и к тому же всецело негативное: эта идентичность, согласно резолюции ДПП от 2004 г., будет сформирована всеми, кто объединится против внешней угрозы Тайваню, причем Тайвань, говорится далее, есть Китайская Республика. Примечательна эта игра смыслов понятия идентичности в зависимости от того, с каким типом политической риторики мы имеем дело – оппозиционной или властной. Примечательны и различия в риторике власти в редакциях Гоминьдана и ДПП: в одном случае речь идет о реально сложившейся в истории «жизненной общности», в другом – о некоей нормативной, примордиальной «общности судьбы», которая изначально заложена в тайваньском обществе и примет законченную форму в будущем.

Между тем, считать тайваньцев только «жизненной общностью» – весьма удачное решение в нынешнем неопределенном положении Тайваня, тем более если учесть, что оно снимает все препятствия для вхождения Тайваня в глобальное сообщество. Но из этого определения, конечно, никак не следует, что тайваньцы имеют право на обладание собственным государством. Оно вообще не предполагает никакого национального или политического самоопределения жителей Тайваня. Таким образом, преимущества гоминьдановской позиции в описании актуального состояния тайваньского общества обусловливают одновременно и ее фундаментальную слабость именно в политическом плане.

Привлекательность идеи тайваньской идентичности как простой «жизненной общности» во многом объясняется тем, что она отлично соответствует состоянию общества потребления в условиях глобализированного капитализма. Такое общество знает только симулякры культурных традиций, круговорот модных знаков-брендов. Отсюда широко распространенное в современном мире представление о том, что культурные традиции можно «изобретать» по своему произволу. Придать таким сфабрикованным образам идентичности статус действительности – задача, очевидно, невыполнимая, но соблазнительная. Есть на Тайване и фантазеры гораздо более смелые, чем идеологи ДПП. Среди 150 партий, зарегистрированных на острове, есть и такая, которая провозглашает своей целью сделать Тайвань 51-м штатом США.

Как бы там ни было, выборы, похоже, более других политических процедур побуждают сегодня тайваньцев к усилию коллективного самопознания. В этом смысле и тайваньская демократия тоже есть, по сути дела, симптом и следствие, по выражению В. В. Малявина, «травмы идентичности».

Между национализмом и демократией

Как уже отмечалось выше, эволюция политического строя Тайваня от авторитарного режима Чан Кайши к развитой и устойчивой демократии – одно из самых примечательных и, пожалуй, загадочных явлений новейшей истории Дальнего Востока. В западной литературе распространено мнение, что политические модели Запада в целом и демократия в особенности не могут быть пересажены на азиатскую почву. Большинство западных авторов видят причину неудач или крайне замедленного развития демократии в странах Восточной Азии в так называемых азиатских ценностях или гипертрофированной роли государства в общественной жизни, что, впрочем, тоже является следствием определенных – глубоко укоренившихся в обществе – политических и культурных традиций. Так, например, один из современных исследователей утверждает, что «даже в Южной Корее и на Тайване, где регулярно имеют место выборы, качество демократии остается очень низким»[262].

Столь категоричные выводы – по крайней мере, в отношении Тайваня – требуют тщательной проверки. Остается фактом, что демократические институты и процедуры пустили в тайваньском обществе глубокие корни, а политическая жизнь на острове имеет все признаки развитой демократии. Скорее, нужно заключить, что пример Тайваня демонстрирует возможность существования жизнеспособных демократических институтов в русле китайской цивилизации. В то же время тайваньская демократия отличается целым рядом особенностей, которые позволяют увидеть в новом свете многие черты политической и культурной традиции стран Дальнего Востока. Поэтому изучение процесса демократизации Тайваня представляет огромный интерес для изучения как теории, так и практики политических процессов в Азии.

В настоящее время демократические ценности прочно укоренились не только в публичной жизни Тайваня, но и – что, пожалуй, еще более важно – в умах его жителей. Тайваньцы единодушно считают демократические порядки главным достоинством их политической системы и хорошо сознают, что демократию нужно не просто «иметь», а постоянно культивировать и оберегать. На вопрос, что хорошего в демократии, они обычно указывают на то, что за последние двадцать с лишним лет на острове не произошло ни одного политического убийства.

Демократия, по сути, – это не только набор политических и юридических процедур. Она требует определенной общественной атмосферы и социального консенсуса, устойчивых обычаев и традиций. Как отмечал президент Тайваня в 1990-х гг. Ли Дэнхуэй, демократия предполагает «косвенный подход» к решению общественных проблем. Она «требует терпения, тогда как авторитарное правление характеризуется прямыми и поспешными (читай: насильственными. – Ч. Ц.-в.) действиями». При демократии, продолжал Ли Дэнхуэй, время является важнейшим ресурсом правительства, и руководители страны должны уметь «выжидать подходящее время». Более того, демократия, подчеркивал Ли, «не кончается с изменением институтов. По-настоящему важно как раз то, что происходит после этих изменений»[263].

Укажем на одно до сих пор не отмеченное в литературе обстоятельство: природа демократии в процитированных суждениях Ли Дэнхуэя на удивление схожа с традиционным китайским представлением о добродетели как, во-первых, качестве человека власти и, во-вторых, силе, оказывающей длительное и притом ненасильственное, даже незаметное благотворное воздействие на общественные нравы. На подсознательном уровне эти высказывания тайваньского президента, почти буквально воспроизводящие некоторые формулы традиционной политической мудрости Китая, полностью соответствуют мышлению и даже, можно сказать, умственным привычкам жителей Тайваня. Подобные совпадения лишний раз подтверждают хорошо известный социологам факт, что наследие традиции само по себе не является препятствием для модернизации, но, скорее, определяет культурную специфику этого процесса. Согласно многим социологическим исследованиям, Тайвань, будучи наиболее приверженной традиционным ценностям и консервативно настроенной частью китайской ойкумены, является в то же время одним из самых вестернизированных обществ Азии, по мнению некоторых исследователей, – даже более вестернизированным, чем Южная Корея или Япония[264].

Между тем высказывание Ли Дэнхуэя с несколько неожиданной стороны указывает на реальную, но тоже еще не замеченную в литературе смычку между традиционными ценностями и характером современной демократии. Когда Ли Дэнхуэй говорит о пользе «терпения» и способности «выжидать подходящий момент», он имеет в виду, в сущности, приоритет стихии повседневности, регулируемой чистым течением времени, над отвлеченными, вневременными принципами и идеалами. Именно такой приоритет отличает современную демократию. В отличие от авторитарного режима демократия не ищет гордости и славы государства. Она ориентирована не на нормы и ценности, а на саму фактичность существования, стихию быта и потому часто выглядит мелочной, склочной, почти по-детски наивной. Оттого демократией редко бывают довольны, но это не значит, что она никого не устраивает. Сошлемся на данные социологических опросов об отношении тайваньцев к политическим партиям в разные годы. Числа слева указывают процент респондентов, положительно оценивающих деятельность партии, числа в скобках – процент голосов, поданных в указанное время за партию на выборах в Законодательный юань[265].

Как можно видеть из приведенных данных, уровень одобрения партий стабильно ниже поданных за нее голосов – порой, как в случае с Гоминьданом в 2001 г., более чем в два раза. Это означает, что несмотря на неудовлетворенность деятельностью партий, многие избиратели все-таки отдают за них свой голос. Они делают это, как правило, из верности ее политической линии, программе или даже лично ее руководителям. На Тайване традиционно большое значение имеет и такой фактор, как семейная традиция в поддержке партий.

Приведенные данные можно сопоставить с результатами опроса об отношении избирателей к институту политических партий в целом. На вопрос, интересуются ли они деятельностью партий, почти три четверти респондентов (72,3 %) дали отрицательный ответ. Однако на вопрос, нужно ли формировать Законодательный юань и правительство на партийной основе, положительно ответили более половины респондентов (56,3 % и 56,6 % соответственно)[266]. Другими словами, отсутствие интереса к партиям не мешает большинству избирателей доверять партийной системе и считать ее основой государственных институтов.

Такова демократия: ею все недовольны, но мало кто, изведав ее вкус, захочет с ней расстаться. Это означает также, что подлинной социальной основой демократии является средний класс, обладающий экономической независимостью и глубоко вовлеченный в сеть рыночных отношений. И на Тайване базовыми предпосылками демократизации явились тесная интеграция острова в мировую экономику и появление многочисленного среднего класса, заинтересованного в либерализации хозяйственной и политической жизни. Столь же очевидно, однако, что прямой зависимости между экономическими достижениями и уровнем развития демократии не существует. Благоприятные объективные условия еще никак не определяли саму форму тайваньской демократии, ее общественное и культурное своеобразие. Пример соседнего Китая показывает, что доминирование капиталистической экономики и появление среднего класса вовсе не обязательно сопровождаются демократизацией политической жизни. Япония на свой лад подтверждает это правило: высокоразвитый капитализм и высокий уровень жизни в этой стране не мешают японцам практиковать демократию в несколько урезанном виде почти бессменного доминирования одной партии при наличии императора, даже если это чисто символическая фигура.

Несмотря на существование в тайваньском обществе запроса на демократию, последнюю предстояло создать с чистого листа, и она действительно складывалась в значительной мере спонтанно, как реакция на акутуальные вызовы текущего момента, без четкого плана и ясных целей. Более того, с самого начала становление демократического строя на острове породило потребность разрешить ряд острых противоречий, которые были связаны отчасти с природой демократии как таковой, отчасти с особенностями исторического пути самого Тайваня.

Современные представления о демократии далеко ушли от первоначальной идеи демократии как абстрактного «народоправства» и инструмента достижения общественного консенсуса. В настоящее время преобладают концепции «дискуссионной демократии» и «радикальной демократии», в которых делается акцент на неустранимости конфликтов между различными общественными силами, необходимости постоянного поиска форм и условий общественного согласия. Парадоксальным образом демократия по мере ее развития становится все более невидимой, все более стимулирующей плюрализм мнений и даже недовольство существующим порядком вещей и политикой государства. В развитой демократии всегда сосуществуют различные и даже взаимоисключающие представления о природе и цели демократических институтов. Одни поборники демократии ставят во главу угла «волю народа», другие делают акцент на либеральных ценностях, третьи судят о демократии с прагматических позиций, четвертые отводят главную роль в политике элитам и т. д. Здесь мы подходим к фундаментальной проблеме демократизации Тайваня – проблеме принципиально неразрешимой, поскольку она коренится в самой природе современной демократии.

С одной стороны, демократия – условие и средство консолидации общества, она призвана воспитывать чувство общности и единства всех граждан страны. Этот аспект демократиии с особенной настойчивостью пропагандируется Гоминьданом. Так, Ли Дэнхуэй в своей инаугурационной речи после избрания его президентом в 1996 г. заявил: «Мы празднуем сегодня не победу какого-то кандидата или какой-то партии. Мы чествуем триумф демократии для 21 миллиона людей»[267]. Следует учесть, что для самого Ли Дэнхуэя единство тайваньского народа означало тогда «возрождение Срединной равнины на Тайване», т. е. речь шла о сосуществовании двух Китаев.

С другой стороны, единство гражданской общности в рамках «дискуссионной демократии» (а тайваньская демократия исторически относится как раз к этому типу политического режима) принципиально выражается в плюрализме мнений, нередко антагонистических, и не может быть сведено к какой-либо одной национальной идее или или даже ряду культурных символов. Демократия препятствует формированию всеобъемлющего национального единства. Такая ситуация как раз очень характерна для Тайваня, который в силу объективных причин не имеет четко установленной национальной идентичности и в ближайшее время едва ли сможет ее обрести.

Самоопределение тайваньского общества серьезно осложняется неопределенностью отношений между Тайванем и континентальным Китаем. Тайваньская идентичность может быть создана или, если угодно, сконструирована лишь в ее противопоставлении национальному единству Китая. Гоминьдан принимает эти условия и часто говорит о существовании на Тайване фактически «другого Китая» (не отказываясь при этом от принципа «одного Китая»). Вопрос в том, чем этот «другой Китай» отличается от Китая на континенте и каким образом возможно мирное сосуществование «двух Китаев».

Что касается руководства ДПП, то оно опирается на демократический принцип плюрализма и исходит как раз из антагонистического характера отношений между Тайванем и Китаем. Тайваньская идентичность выстраивается партией как последовательное отрицание всех элементов официального национального самообраза в КНР. Одновременно ДПП играет на обострение противоречий между Зеленым и Синим альянсами, приписывая Гоминьдану роль троянского коня пекинского правительства. Слабость позиции ДПП заключается в том, что партия неспособна выработать всеобъемлющую концепцию тайваньской нации, которая включала бы в себя все население острова.

Наряду с оппозицией «китайское – тайваньское» кристаллизация тайваньской идентичности протекает вдоль еще одной оси – «локальное – глобальное». Ведь демократизация Тайваня сама была следствием и одновременно ответом тайваньского общества на вхождение в глобальное экономическое и культурное пространство. Неслучайно руководители Тайваня единодушно подчеркивают важную роль тайваньской демократии как фактора «мира и процветания» во всем Азиатско-Тихоокеанском регионе. Как заявил Чэнь Шуйбянь после избрания его президентом, «новая ДПП – уже не просто оппозиционная партия и не просто партия, которую поддерживают уроженцы Тайваня, но новая политическая партия, которая поведет тайваньцев в XXI век и будет в авангарде движения Тайваня к мировому сообществу»[268].

Точки зрения и Ли Дэнхуэя, и Чэнь Шуйбяня на задачи национального строительства на Тайване поражают, мягко говоря, своей эксцентричностью. Почему образцом для Тайваня должны служить местность, удаленная от острова на тысячи километров, или верования австронезийского племени, составляющего ничтожную часть тайваньского населения? Очевидная пристрастность обоих мнений обнажает остроту проблемы тайваньского самоопределения, двусмысленность политического статуса и даже культурной принадлежности острова.

Для демократии такое положение вещей следовало бы считать преимуществом при условии соблюдения равноправия всех вовлеченных в спор сторон. И для ДПП, выступающей от имени угнетенных прежде слоев общества, эта ситуация, казалось бы, особенно благоприятна. Но здесь возникает необходимость проводить очень важное в политической практике, но редко учитываемое в политических теориях различие: одно дело декларировать всеобщее равенство, а другое дело – апеллировать к интересам конкретных социальных групп, составляющих электорат. Ответ Гоминьдана на этот вызов в самом общем виде сформулировал тот же Ли Дэнхуэй, когда заявил, что тайваньцы имеют право на независимость просто в силу того, что представляют собой сложившуюся «жизненную общность». При всей неопределенности этой позиции она, по крайней мере, не лишена известной внутренней последовательности. Политика же ДПП как партии изначально оппозиционной строилась на иных основаниях и притом не была свободна от противоречий именно в той мере, в какой власть выражает общий интерес граждан. Официально ДПП выступает за равноправие всех групп тайваньского населения. Когда же речь заходит о мобилизации сторонников партии, содержание и тональность лозунгов ДПП существенно меняются. Исконный оппозиционный пафос партии и задача выработки «тайваньской идентичности» заставляют руководителей ДПП говорить от имени «коренных тайваньцев», представляя последних жертвами репрессивного и даже колониального по сути гоминьдановского режима. Это обстоятельство создает дополнительные трудности для ДПП на пути к целостной идеологической и политической программе. Националистические тенденции в партии – особенно склонность к примордиалистской концепции нации – в условиях Тайваня вступали в неразрешимое противоречие с ее демократическими лозунгами. В результате руководству ДПП, как уже не раз отмечалось, приходилось постоянно лавировать и временами идти на резкую смену идеологических акцентов в программе партии. Это особенно касается предвыборных и после-выборных периодов политической борьбы.

О подлинном значении националистических лозунгов ДПП позволяют судить данные о соответствующих настроениях в тайваньском обществе. Широкомасштабное исследование общественного мнения, проведенное тайваньскими социологами осенью 2003 г., вскрывает неудивительное в общем-то обстоятельство: националистические настроения находятся в прямой зависимости от образовательного ценза и социального статуса респондентов. Чем выше образование и положение респондента в обществе, тем менее он подвержен ксенофобии. Зависимость в данном случае оказывается почти прямая[269].

В реальной исторической динамике национализм и демократия находятся в сложных отношениях взаимной обусловленности и взаимного ограничения. Национализм как артикуляция сознания национального единства, несомненно, предполагает существование демократии и способствует ее укреплению. Национализм как ксенофобия, противопоставление «настоящих» тайваньцев пришельцам и угнетателям противоречит демократии, и последняя может служить как раз наиболее эффективным средством сдерживания крайностей национализма. Осторожное, умеренное отношение к националистическим лозунгам, свойственное как раз большинству жителей Тайваня, может проявляться в уклонении от четкой фиксации своей идентичности и обращении к стихии повседневности и идеалу глобального человечества. И здесь тайваньцы могут проявлять необыкновенную открытость всему иностранному.

Внутренние противоречия националистического движения на Тайване отразились и в больших колебаниях политического курса партии, которая в зависимости от обстоятельств пользуется целым набором очень разных лозунгов: «самоопределение», «фактическая независимость», «создание собственного государства», «равноправный член мирового сообщества» и др.

В круговороте общественного самосознания, движимого напряжением между национализмом и демократией, тайваньское «сиротство» как первозданное и всецело естественное состояние духа неожиданно совпадает с новейшими – уже, по сути, постисторическими – формами общественной жизни в глобальной цивилизации. В категориях же истории китайской цивилизации тайваньская «дискуссионная демократия», пожалуй, соответствует доимперскому периоду истории Китая – эпохе расцвета классических школ китайской мысли или, согласно традиционной формуле, «соперничества ста школ». Тайваньская демократия как бы выявляет пласт демократической локальной культуры Китая, погребенный под многовековой традицией императорского Китая. Без преувеличения можно сказать, что будущее Китая зависит от того, сможет ли утвердить свое право на существование это особое измерение публичной жизни в Китае, представляющее локальное самосознание. Неопределенность статуса Тайваня в какой-то степени отразила неопределенность исторической природы тайваньского общества: является ли это общество отправной точкой строительства «великого Китая» или симптомом его распада?

Как бы там ни было, националистические тенденции в тайваньском обществе имеют свои жесткие рамки, и эти рамки устанавливаются именно демократией. Взаимодействие национализма и демократии, таким образом, делает возможной взаимосвязь между национальной идентичностью и ее растворением в актуальности повседневной жизни, которая в современном мире уже обретает глобальный масштаб. Наличие такого «круговорота идентичности» в общественном сознании само по себе может считаться признаком зрелой демократии.

Нельзя забывать и о том, что на протяжении последних полутора-двух десятилетий ведущую роль в эволюции общественного сознания на Тайване играют СМИ. Современную тайваньскую демократию с полным правом можно назвать медийной по своей природе и основным формам, причем не только в том смысле, что СМИ оказывают на Тайване очень важное – часто решающее – влияние на общественное мнение, но также в том, что медийная демократия имеет своей основой (отраженной в самой этимологии слова «медиа») всеобщую и свободную манифестацию общественных ценностей и знаков, а также формирует вкусы, идеалы и даже интересы всех слоев общества.

Тайвань обладает очень развитым, в известной мере даже перенасыщенным медийным рынком. Согласно официальной статистике, в 2006 г. к услугам 23-миллионного населения острова имелись 56 собственно тайваньских и 17 иностранных провайдеров, которые владели 125 спутниковыми каналами. На Тайване действуют, по крайней мере, семь круглосуточных новостных каналов. Имеется и множество других СМИ. На Тайване выходит более 100 газет, из них 30 ежедневных, вещают более 170 радиостанций, причем многие из них не имеют лицензии. Например, в период президентских выборов 2004 г. каждый вечер 32 новостные программы на 10 телеканалах вели непрерывный мониторинг хода кампании. Политические ток-шоу многочисленны и проходят, как правило, очень азартно, их участники любят подчеркивать несовместимость их позиций. Такое массированное вторжение СМИ в частную жизнь каждого тайваньца делает проблемы национальной идентичности и демократических институтов на острове предметом острой дискуссии.

Важно учитывать одно существенное качество современной демократии, которое она приобретает в условиях информационной цивилизации: ее квазипубличный, в известной степени даже симуляционный характер. Если современная «дискуссионная демократия» характеризуется сосуществованием несовместимых мнений, то электронные СМИ, во-первых, предъявляют зрелище этих противоречий, представляя действительность в модусе постоянного разоблачения, скандала, и, во-вторых, сами же предлагают символическое, иллюзорное разрешение существующих противоречий. Назойливое стремление СМИ «раскрыть правду» не меняет самих основ и условий демократической политики и не снижает уровня недовольства и протестных настроений в обществе, ведь триумф демократии предполагает возможность отрицания любого мнения. Зрелищность есть подлинный фундамент демократии именно потому, что она позволяет отрицать все, кроме самого принципа зрелищности. Поэтому в электронных СМИ царит стилистика иронии, пародии, фарса.

Президентские выборы 2000 г. обозначили важный рубеж в становлении демократии на Тайване. Отныне шансы на победу могут иметь только кандидаты, обладающие медийной харизмой. Поражение гоминьдановского лидера Лянь Чжаня не в последнюю очередь объяснялось отсутствием у него харизматических качеств. Одновременно – в качестве оборотной стороны новой демократической публичности – эти выборы обозначили начало ожесточенной и с течением времени становившейся все более непримиримой войны компроматов. Судебные иски и взаимные обвинения в коррупции и аморальном поведении стали обязательной частью выборных спектаклей, а после 2004 г. – уже и повседневной политики.

ДПП еще в бытность оппозиционной партией особенно активно использовала медийный ресурс современной демократии – главным образом для диффамации политических противников. Но это оружие обоюдоострое. Увлечение площадной риторикой изначально было рассчитано на скандал и, следовательно, дискредитацию власти. Кроме того, довольно скоро ДПП пришлось и на себе испытать силу медийной зрелищности. В 2005 г., когда вскрылись первые факты коррупции в окружении Чэнь Шуйбяня, перед президентским дворцом в Тайбэе началась массовая сидячая демонстрация протеста. На некоторое время она стала самым популярным на Тайване реалити-шоу. Жадный интерес тайваньцев к этому зрелищу объясняется, вероятно, тем, что оно очень эффективно и притом эффектно соединяло воедино бурный протест с утверждением всеобщих нравственных ценностей, т. е. риторику оппозиционности и риторику власти. Это – новый этап в развитии демократии на острове.

Таким образом, политическая жизнь на Тайване протекает – в соответствии с самой природой политики – в двух модусах: риторики оппозиционности, подчеркивающей конфликты интересов между отдельными группами общества, и риторики власти, провозглашающей единство тайваньского общества. Демократия выполняет здесь посредническую функцию между двумя версиями национализма – гражданской и этнической. Она, с одной стороны, санкционирует и оправдывает апелляцию к мнению большинства в виде крупнейшей этнической группы хокло, а с другой стороны, сдерживает эту тенденцию, утверждая правовое равенство всех жителей острова. В итоге демократия лишь очерчивает рубежи тайваньской идентичности, но не дает ее положительного определения.

В свете сказанного можно предположить, что электронные медиа выражают саму сущность демократии на Тайване в том смысле, что они символизируют дух всеобщего отрицания, протеста против существующей власти. СМИ, когда-то способствовавшие приходу ДПП к власти именно в силу ее оппозиционной природы, со временем стали мощным фактором, работавшим против ДПП. Как правящая партия ДПП стала объектом тотального негативизма СМИ, которые не оставляли ей никаких шансов. Этот вывод подсказывает катастрофическое и непоправимое падение рейтингов Чэнь Шуйбяня и его партии в течение нескольких месяцев 2006 г.

Заключение

Несмотря на то что наступление эпохи глобализации привело к повсеместному утверждению тенденции к общепланетарной унификации моделей социально-политического развития, все более очевидным становится и обратный процесс – появление сценариев, форм и практик прогресса, отличных от тех, которые присущи западной евро-американской традиции. Это, в частности, касается и процесса модернизации. Есть все основания считать, что в ряде стран – в частности, в некоторых «молодых демократиях» Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии – происходит модернизация, которую корректно считать поставторитарной. Такая поставторитарная модернизация может восприниматься как промежуточный, транзитный этап от модернизации авторитарной к модернизации демократической, поскольку ей присущи черты как одной, так и другой.

В частности, если говорить об остаточных элементах авторитарной модернизации, то для модернизации поставторитарной свойственны во многом постановочный и имитационный характер публичной политической конкуренции, сильное влияние патрон-клиентских отношений и фракционности на функционирование административных и партийных структур, определенная вторичность программных размежеваний партий, исключительное значение личностного фактора в любой общественно-политической деятельности и его заметное преобладание над фактором структурно-институциональным, явное превалирование в политической повестке вопросов не социальных, а культурных или фундаментальных – таких, как национальная идентичность или государственный суверенитет. Вместе с тем налицо и основополагающие принципы, на которых основывается модернизация демократическая: многопартийность, регулярные электоральные процедуры и сменяемость в их результате правящих партийно-политических команд, очевидная – поступательно развивающаяся, хотя и не всегда в быстром темпе, – демократизация общественно-политической жизни.

Опыт стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии, пребывающих в состоянии поставторитарной модернизации, показывает, что субъектами такой модернизации становятся политические партии. Путь партий к роли субъектов поставторитарной модернизации может быть самым разным. Так, подобную миссию способна взять на себя партия, начавшая и осуществившая в свое время модернизацию авторитарную, функционируя тогда в режиме безраздельного господства в рамках однопартийной системы и при отсутствии соблюдения основополагающих демократических принципов. С началом демократических перемен в стране – в частности, с санкционированием многопартийности – эта партия может поначалу проигрывать своим молодым конкурентам, поднявшимся на волне борьбы с авторитарным режимом, но потом со временем она обретает собственное место в складывающемся партийном спектре, становится политическим оппонентом партий, ассоциирующихся с ролью главных борцов с авторитарным прошлым, и имеет шанс снова стать правящей, победив на выборах. Безусловным субъектом поставторитарной модернизации оказывается и партия, возникающая на волне протестных настроений в ситуации попыток авторитарного режима начать процесс управляемой демократизации и воспринимающаяся как главный оппонент этого режима. Данная партия может функционировать в качестве субъекта поставторитарной модернизации, будучи и оппозиционной, и правящей. Однако важнейшей особенностью поставторитарных режимов является то, что партии – субъекты модернизации – действуют в них не поодиночке, а в рамках объединяющей их системы, постепенно формирующейся после легализации многопартийности. Участие в управлении поставторитарной модернизацией становится для таких партий своего рода консенсусом, являющимся базовым принципом, интегрирующим их в рамках подобной системы. Внутри этой партийной системы постепенно стираются доктринальные различия, и на первый план выходят стилевые особенности и ориентация на привычки своих сегментов электората.

Характерным примером страны рассматриваемого мегарегиона, осуществляющей поставторитарную модернизацию, является Тайвань, эволюционировавший от однопартийного режима военной диктатуры к демократическому многопартийному обществу со свободными СМИ и свободными выборами.

Партийная система сыграла и продолжает играть ведущую роль в модернизационых процессах на Тайване. В рамках этой системы ДПП является ведущим субъектом преобразований. Вместе с тем в деятельности ДПП раскрываются пределы и ограничения, налагаемые на нее самой историей и отчасти индивидуальными мнениями руководителей партии. Тем самым история ДПП раскрывает и некоторые существенные исторические закономерности эволюции Тайваня, а в значительной мере и всех обществ Восточной Азии, которые определили и даже, можно сказать, предопределили особенности исторического пути ДПП, достижения и неудачи этой партии, а также границы ее возможностей. На этом фоне сама модернизация, главным субъектом которой является ДПП, может быть охарактеризована как поставторитарная.

Чтобы оценить опыт ДПП, его нужно рассмотреть в свете всего «опыта Тайваня». Иными словами, мы должны проследить собственно деятельность этой партии, поиски ею своего общественного лица, своего места на политической арене Тайваня в связи с закономерностями становления демократии и национального строительства на острове. Каковы особенности тайваньской демократии? Что такое тайваньская нация и существует ли она? Вопросы очень сложные и деликатные, но без их решения невозможно понять ни особенности политической тактики и стратегии ДПП, ни тем более значения Тайваня в истории дальневосточного региона.

Прежде всего бросается в глаза неопределенность позиции ДПП, а равно и других политических партий Тайваня, если судить о них в категориях западных идеологических систем. Как не раз отмечалось выше, позиция ДПП не может быть со всей определенностью названа левой или правой, либеральной или консервативной, социалистической или националистической. Социальную политику ДПП очень трудно, если вообще возможно, противопоставить политике Гоминьдана и даже отделить от нее. Разница между этими партиями заключается, скорее, в том, что ДПП выступала инициатором многих программ в области социального обеспечения, соблюдения равноправия полов, охраны окружающей среды, защиты прав инвалидов, малоимущих и т. п. Но из этого не следует, что Гоминьдан игнорировал вопросы социального обеспечения. Напротив, руководство Гоминьдана охотно поддерживало, а часто и перехватывало инициативы ДПП, как было с программой медицинского страхования, некоторыми предложениями по социальному обеспечению и др.

Кроме того, обе партии ориентируются на все слои общества или, точнее, на интегрирующую и консолидирующую роль государства в обществе. Объективно программа ДПП, опирающейся на широкую коалицию мелких предпринимателей, служащих, студенчества, крестьянства и рабочих, содержит много элементов социалистической политики, но на международной арене она в большей степени аффилирована с партиями либерального направления, ориентированными на крупный капитал. Напротив, Гоминьдан, который пользуется или, по крайней мере, до недавнего времени пользовался внутри страны поддержкой большинства крупных предпринимателей, апеллирует и к широким слоям трудящихся, и к молодежи и притом входит в Социалистический интернационал.

Можно сказать, что ДПП откликнулась на потребности демократического развития тайваньского общества в условиях его ускоренной модернизации и общих процессов глобализации. Однако партия больше следовала за объективным ходом событий, нежели опережала и направляла их. Находясь на положении оппозиционной партии, ДПП выдвинула передовые и, можно сказать, популистские лозунги в области социальной политики. Однако когда после прихода ДПП к власти ее популистская программа была частично выполнена, руководители ДПП объявили своим приоритетом «развитие экономики» и воздержались от ущемления интересов большого бизнеса. Пожалуй, единственным исключением осталась борьба против строительства четвертой атомной станции, которая, во-первых, была направлена не столько против частного капитала, сколько против гоминьдановского правительства и, во-вторых, явилась очень эффективным инструментом мобилизации сторонников ДПП.

Как можно убедиться в ходе изучения программы и деятельности ДПП, главным критерием размежевания между ведущими политическими партиями Тайваня всегда был вопрос о международном статусе страны. Необычная, во многих отношениях уникальная ситуация в мировой политике. Знакомясь с политической практикой на Тайване, нетрудно установить, что этот вопрос действительно не относится – да и не может относиться – к числу проблем первостепенной важности, но является как бы точкой притяжения многих других идей и ценностей, структурируя тем самым публичное пространство.

Политическая культура Тайваня во многом основывается на умении читать между строк и угадывать истинные намерения говорящего. Для тайваньцев это обстоятельство не представляет затруднений, они прекрасно разбираются в хитросплетениях политической борьбы на острове, отчего основные партии Тайваня при всей размытости их социального лица обладают в глазах избирателей строго определенным и, как показывает статистика, необыкновенно устойчивым имиджем. По этой же причине политические партии Тайваня всегда обладают определенным пространством для маневра, возможностью по-разному сочетать свои идеальные нормы с меняющейся обстановкой. Подобная гибкость политического поведения обеспечивает большую устойчивость и жизнеспособность всей политической системы.

Эта гибкость проявляется и в главном вопросе повестки дня современного Тайваня – вопросе о перспективах суверенитета страны. Руководители ДПП использовали лозунг независимости Тайваня для мобилизации сторонников, но с легкостью отказывались от собственных слов, когда наступал как будто бы благоприятный момент для того, чтобы выполнить свое обещание. Явная ограниченность политического ресурса ДПП в этом отношении имеет и еще одну – пока что малоизвестную и практически неизученную в западной литературе – причину: примордиалистская концепция нации, заимствованная идеологами ДПП у Японии и Запада, не соответствует культурным ценностям и самому понятию личности в китайской традиции. Следствием этого является существующий по всей Восточной Азии разрыв между идеологией интеллигенции и жизненным укладом народа.

Аналогичные коллизии наблюдаются и в отношении соперничающих партий к вопросу о национальной и культурной идентичности тайваньцев. В зависимости от ситуации ДПП берет на вооружение либо риторику конфронтации и выставляет себя защитницей «ядра» тайваньского народа (фактически крупнейшей этнической группы хокло), что позволяет ей иметь устойчивую поддержку на юге острова, либо риторику единства – и провозглашает равенство всех жителей Тайваня. Первая стратегия позволяет ДПП обосновать тезис о возможности и необходимости учреждения особой тайваньской нации, вторая стратегия фактически этот тезис дезавуирует – хотя бы потому, что большинство населения острова не являются сторонниками провозглашения независимости Тайваня в ближайшем будущем.

Было бы ошибкой видеть в этих колебаниях курса ДПП только недоразумения или недальновидность ее руководства. Оппозиции по линиям «объединение – независимость» или «тайваньская идентичность – китайская идентичность» создают целостную и, главное, очень удобную для всех политических сил двухполюсную структуру, которая позволяет отдельным партиям гибко варьировать свой курс в зависимости от изменяющихся обстоятельств. Пространство политического маневра для ДПП как раз очерчивается двумя указанными выше концепциями национального единства Тайваня. Первая – умеренная – точка зрения соответствует естественному чувству патриотизма и самобытности жизненного уклада жителей острова, понятию тайваньского народа как «жизненной общности». Вторая представлена требованием учреждения отдельной тайваньской нации, которая должна стать «общностью судьбы». Лозунг самоопределения Тайваня утверждает преемственность между этими двумя почти полярно противоположными постулатами и позволяет приписывать им очень разное содержание в зависимости от обстоятельств. С этой точки зрения программа ДПП представляет собой очень устойчивую и жизнеспособную идеологическую систему. Руководители ДПП, как мы могли видеть, способны гибко оперировать ею в рамках электоральных циклов и в своем извечном противостоянии с правительством КНР.

Синий альянс тоже является частью этой уникальной в своем роде политической системы подвижных постулатов. Но если ДПП упаковывает свою цель создания собственного государства в несколько расплывчатый тезис о самоопределении тайваньцев (даже не Тайваня), то деятельность Синего альянса представляет собой как бы зеркально-противоположный образ позиции ДПП: Гоминьдан и его союзники в тактическом отношении тоже исходят из тезиса о неопределенности отношений между двумя сторонами Тайваньского пролива, но объявляют своей стратегической целью – в обозримом будущем тоже заведомо недостижимой – объединение с Китаем. При этом подлинный фокус тайваньской политики, точка пересечения ее различных политических тенденций удобно соотносится с тенденцией к глобализации и приматом повседневности над идеологическими постулатами в жизни современного Тайваня. Как в признании, так и в отрицании тезиса о «едином Китае» имеется второе дно: мечта о вхождении Тайваня в глобальное сообщество или даже некую мегарегиональную общность, охватывающую всю Восточную Азию. Правда, эта мечта еще никак не оформлена политически.

В описанной конфигурации политической системы Тайваня действительно проглядывает нечто близкое традиционному для китайской цивилизации идеалу «срединного пути»: крайние позиции в ней взаимно уравновешивают и сглаживают друг друга, одновременно придавая друг другу политическую значимость и историческую жизненность. Думается, что этой устойчивости политической системы в ее стремлении к целостности соответствует и тяготение подавляющего большинства жителей Тайваня к центристской и умеренной позиции в выборе между объединением с Китаем и независимостью. И то и другое есть только формальная точка отсчета в сложной игре политических партий Тайваня. А демократия, понимаемая и как определенный набор институтов, и как общественная атмосфера, благоприятствующая политическому и культурному плюрализму, является одним из важных условий указанного постоянства и специфической чертой тайваньской поставторитарной модернизации.

Важнейшей особенностью такой модернизации является то, что, будучи по своим формальным параметрам транзитным, переходным, временным режимом развития, она на самом деле может продолжаться без существенных корректировок еще неопределенно длительное время, так как оптимально соответствует социокультурным особенностям конфуцианской цивилизации, среди которых: отказ от крайних форм манифестации своей позиции, поиск компромисса и оснований для диалога по любому вопросу, вызывающему осложнения, преобладание непроявленных отношений господства-подчинения над формально-должностной иерархией, стремление к сохранению целостности внешней формы при оставлении максимальной степени свободы объединяемым ею структурным элементам, ритуализация любого публичного действа, в том числе политического, и восприятие такой ритуализации как гораздо более значимого элемента собственной индивидуальной или групповой социально-политической идентичности, нежели ее сущностные, содержательные характеристики.

Поэтому можно с полным основанием считать, что, войдя в состояние поставторитарной модернизации, Тайвань – во всяком случае, в настоящий период – нашел оптимальный для себя режим развития, сбалансированно сочетающий запросы общественно-политического прогресса с глубинными основаниями традиционной культуры. А значит, и сложившийся рисунок партийной системы, в которой конкурируют две партии – субъекты поставторитарной модернизации с трудноразличимыми идеологическими отличиями друг от друга, – каждая из которых имеет собственный электорат и партию-спутника, вряд ли претерпит существенные изменения в обозримой перспективе.

Между тем, как показывает настоящее исследование, идеология ДПП при всей ее гибкости и, можно сказать, внутренней полноте не обладает неисчерпаемым политическим ресурсом. Поражение партии в 2008 г. было вызвано, несомненно, изменившейся исторической обстановкой как на самом Тайване, так и на международной арене. Прежде всего нужно отметить постепенную утрату привлекательности или, говоря словами специалистов по маркетингу, «усталость бренда» фирменного лозунга ДПП о самоопределении Тайваня. Призывы признать и любить тайваньскую самобытность будоражили умы и сердца тайваньцев при диктатуре Гоминьдана, когда в школьных учебниках отсутствовала история Тайваня, а самих школьников подвергали унизительным наказаниям за то, что они в стенах школы говорили на местном диалекте. Но настали времена, когда все тайваньское получило полное право на существование, стало частью не только повседневной, но и публичной жизни островитян и даже обрело признание со стороны Гоминьдана. В таких условиях пропаганда тайваньской самобытности властями стала восприниматься уже как избыточный официоз, который вызывает лишь скуку, переходящую в отвращение.

Другой полюс идеологии ДПП – радикальный национализм – тоже утратил свою эффективность с 2005 г., когда Гоминьдан установил формально дружеские связи с властями КНР и когда тайваньцы убедились в том, что можно поддерживать выгодные партнерские отношения с Китаем, не опасаясь диктата или шантажа со стороны могущественного соседа. Лидеры ДПП так и не смогли предложить действенную альтернативу тактике Гоминьдана. Коррупционные скандалы вокруг руководящих фигур ДПП, начавшиеся в конце того же 2005 г., едва ли имели бы столь катастрофические последствия для партии, если бы она смогла своевременно переформатировать свою программу. Гоминьдан успешно использовал нехитрое уравнение: некомпетентное правление ДПП = экономическая рецессия = политическая коррупция. Сокрушительное поражение ДПП на местных выборах в 2005 г. стало первым серьезным предупреждением ее руководству. Но по многим причинам, в том числе вследствие инерции и почти бессознательного стремления руководителей ДПП эксплуатировать лозунги, которые привели их к власти, партия не смогла ответить на новые вызовы.

Рассмотрение эволюции политической жизни на Тайване позволяет говорить о постоянно возрастающей роли в ней электронных СМИ. Политика современного Тайваня действительно приобрела характер зрелища и притом не просто транслируемого, но в полном смысле слова формируемого электронными медиа, которые выражают саму природу власти в эпоху «информационного капитализма» как постоянного уклонения от самой себя, рассеивания, нескончаемого разоблачения. Этот новый образ власти и новый характер политики вполне соответствуют и природе современной «плюралистической демократии», и описанной выше двухполюсной системе политического самообраза Тайваня. Мало сказать, что виртуальная зрелищность позволяет снять логические противоречия идеологических систем ДПП и Гоминьдана, приведя их к равновесию в «точке неопределенности» саморазоблачающегося зрелища. Она указывает на существование прочной, хорошо сбалансированной системы, если можно так выразиться, политической циркуляции, которая позволяет Тайваню успешно выживать среди всех противоречий и несогласованностей формальной политики. Показательно, что другие партии Тайваня, пытавшиеся предложить новую политическую повестку, были, по существу, отвергнуты обществом. Но устойчивость сложившейся политической системы покупается ценой чрезвычайной хрупкости, уязвимости для критики, отчасти даже скандальной природы существующей власти.

Можно предположить, что описанная конфигурация тайваньской политики, а равно политическое балансирование отдельных партий в пространстве преемственности реального и виртуального, тактического и стратегического, риторики конфронтации и риторики консолидации при прочих равных условиях будет продолжаться сколь угодно долго. Но эта конфигурация есть определенный потенциал, дающий возможность выбора разных вариантов действия. В случае резкого изменения международной обстановки стратегические, но пока недостижимые цели противоборствующих политических сил Тайваня могут быть задействованы. Тогда произойдет полное переформатирование политического пространства страны, и на карте мира действительно появится новый Тайвань. Но сегодня невозможно предугадать, как он будет выглядеть.

Summary

This book focuses, as its title indicates, on the relation between Taiwan’s modernization process and Taiwan’s evolving democracy. The politics and ideology of Taiwan’s Democratic Progressive Party provide perhaps the most visible link between these two most essential aspects of Taiwan’s recent history. The author elaborates the concept of the postauthoritarian modernization in order to describe and evaluate a transitory stage between authoritarian patterns of social development in Eastern and South-East Asia and mature democratic regimes in the West. Two most obvious examples of this kind of modernization are Southern Korea and Taiwan.

The first chapter lays out the foundations for the conceptual analysis of postauthoritarian modernization. It explores the specific traits of party system and party politics in postauthoritarian societies including the significance of factions and patron-client relations in power relations, the legacy of traditional political culture such as the emphasis on the ritualistic behavior and moral cultivation, the role of the parties in accelerating political modernization etc.

The second and third chapters deal with the formation of Taiwan’s contemporary party system and DPP’s contribution to it. As the author demonstrates, the DPP played an indispensable role in strengthening and stabilizing Taiwan’s democracy even though the party’s democratic potential was limited by organizational deficiencies, political incompetence and corruption. A special attention is paid to what can be called systemic convergence of Taiwan’s leading political parties – Kuomintang and DPP. This convergence is accompanied by the marginalization of more radical parties. In a more general perspective it testifies to the consolidation of political system.

The final chapter presents a systematic analysis of the most controversial issue of contemporary Taiwan: the relation between democracy and national identity. The author exposes an extremely delicate balance between nationalist and democratic tendencies in Taiwanese politics: both are indispensable and complimentary in the current political setting yet naturally constrain and even contradict each other. This ambiguity is further reinforced by the extremely active and influential role of media which all too often transforms politics into performance. As a result, the official political goals and slogans of main parties, let alone radical groups, have a nature, as it was, of performative and symbolic gestures used for articulating political space during electoral campaign and discarded after elections. The modern multi-party system in Taiwan, therefore, brings into play the main political incentives without providing a definite solution to them. At the same time it successfully excludes from political stage all radical stands. In this sense, democratic politics guarantee political stability in Taiwan. But the price – or, perhaps, the necessary condition – of this stability is the profound uncertainty of Taiwan’s national identity. Taiwan’s democracy is the companion, if not the child, of, as V. V. Maliavin put it, “identity trauma”.

As Taiwan’s example shows, democracy is indeed a mixed blessing. Its efficiency is measured, at least to a certain degree, by the absence of clear and achievable political goals for the nation. But precisely for this reason democracy’s fragility is its real source of strength.

Список источников и литературы

Источники

Материалы государственных структур Тайваня

Чжунхуа миньго цзунтунфу [Канцелярия президента Китайской Республики] // [Электронный ресурс] – URL: http//www.president.gov.tw/Default.aspx.tabid (дата обращения: 11.10.2012).

The Republic of China Yearbook. 1994. Taipei: Kwang Hwa, 1995. 590 p.

Чжунхуа миньго нэйчжэнбу. Чжэнданфа цаоань шомин [Министерство внутренних дел Китайской Республики. Разъяснение законопроекта о политических партиях] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.moi.gov.tw/files/act_file/Act_file_97.pdf (дата обращения: 15.03.2015).

Чжун сюань хуэй ванчжань [Официальный сайт Центральной избирательной комиссии Китайской Республики] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/ (дата обращения: 4.03.2015).

Чжунъян сюаньцзюй вэйюаньхуэй. Чжунхуа миньго 2004 нянь цзунтун сюаньцзюй [Центральная избирательная комиссия. Президентские выборы 2004 г. в Китайской Республике] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histQuery.jsp?voteCode=20040301P1A1&qryType=ctks (дата обращения: 24.02.2015).

Чжунъян сюаньцзюй вэйюаньхой. Чжунхуа миньго 2008 нянь цзунтун сюаньцзюй [Центральная избирательная комиссия. Президентские выборы в Китайской Республике. 2008] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histMain.jsp?voteSel=20080301A1 (дата обращения: 17.02.2015).

Чжунсюаньхуэй сюаньцзюй цзыляо ванчжан. Ди шиэр жэнь цзунтун сюаньцзюй, хоусюаньжэнь дэ пяо шу [Материалы Центральной избирательной комиссии: количество голосов, поданных за кандидатов в президенты 12-го созыва] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histQuery.jsp?voteCode=20080301P1A1&qryType=ctks (дата обращения: 27.02.2015).

Чжунъян сюаньцзюйвэйюаньхуэйб эр линлини нянь лифавэйюань сюаньцзюй чжэндан сицзы тунцзябяо [Статистика распределения мест политических партий на выборах в Законодательный юань 2001 г. по данным ЦИК] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histMain.jsp?voteSel=20011201A2 (дата обращения: 15.02.2015).

Документы ДПП

Миньчжу цзиньбу дан [Официальный сайт Демократической прогрессивной партии] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.dpp.org.tw/index.php (даты обращения: 15.02.2015; 12.10.2015; 14.10.2015).

Миньчжу цзиньбу дан данган [Платформа Демократической прогрессивной партии] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.dpp.org.tw/upload/history/20160728102222_link.pdf (дата обращения: 18.09.2016).

Миньцзиньдансиньшидайды цзегоу юй фэньбу [Структура и позиции фракции «Синьшидай» в ДПП] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.china.com.cn/chinese/zhuanti/mjdrw/919268.htm (дата обращения: 15.03.2015).

Миньчжу цзиньбу дан. Тайбэй сянь эр ши нянь (1987–2007) [Демократическая прогрессивная партия. 20 лет деятельности в Тайбэйском уезде. 1987–2007]. Синьбэйши: Миньчжу цзиньбу дан, 2007. 351 с.

Democratic Progressive Party. Resolution on Ethnic and National Unity. 2004 // [Электронный ресурс] – URL: http://zh.scribd.com/document/50834698/Resolution-on-Ethnic-Diversity-and-National-Unity2004 (дата обращения: 28.08.2016).

Статьи и выступления лидеров ДПП

Chen Shui-bian. A New Era of Peace and Prosperity. Selected Addresses and Messages. Taipei: Government Information Office, 2001. 50 p.

Chen Shui-bian. The Son of Taiwan. Taipei: Taiwan Publishing, 2000. 237 p.

Се Чантин. Синь вэньхуа цзяоши [Классная комната новой культуры]. Тайбэй: Юэдань, 2005. 222 с.

Чэнь Шуйбянь. Чэнь шуйбянь фабяо юаньдань цзянхуа шэнчэн 2007 нянь кэ чиньсяньфа гунтоу [Новогоднее послание 1 января 2007 о возможности проведения в наступившем году референдума о новой конституции] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.huaxia.com/xw/tw/2006/00406314.html (дата обращения: 23.10.2016).

Материалы других партий и их лидеров

For People Through Action by Party (45th Anniversary Publication). Singapore: PAP, 1999. 179 p.

Lee Teng-hui. The Road to Democracy. Taiwan’s Pursuit of Identity. Kyoto: PHP Institute, 1999. 229 p.

Линсю ды шнъин [Голоса вождей]. Тайбэй: Унань, 2006. 519 с.

Синьдан данши [История партии Синьдан] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.np.org.tw/modules/ugm_page/ (дата обращения: 20.03.2015).

Аналитические исследования и доклады общественных фондов и исследовательских центров

Абянь ды чжэнцэ байпишу [ «Белая книга» о правлении Абяня] // [Электронный ресурс] – URL: http://forums.chinatimes.com/report/newgov/paper/520–5.htm (дата обращения: 21.08.2015).

Ливэй бусюань дичжи сюфа хоу чжэндан синсян миньдяо [Обследование имиджа политических партий после дополнительных выборов в Законодательный юань и реформы местной администрации] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.tvbs.com.tw/FILE_DB/doshouldo-20100121220108.pdf (дата обращения: 20.02.2015).

Эрлинлинлю нянь тайвань чжэнцин гуаньча цичжун баогао [Доклад о политическом положении на Тайване за 2006 г.]. Тайбэй: Шэтуань фажэнь тайвань цзяошоу сехуэй, 2006. 33 с.

Эрлинлину мяньши чжан сюаньцзюй [Выборы мэров уездных городов в 2005 г.] // [Электронный ресурс] – URL: http://mag.udn.com/mag/vote2005/index.jsp (дата обращения: 24.02.2015).

СМИ Тайваня

Газеты

«Taipei Times»

«Гуншан шибао»

«Ляньхэ бао»

«Минчжун шибао»

«Пинго шибао»

«Тайвань шибао» (выпуск газеты прекращен 6 июня 2006 г.)

«Чжунго шибао»

«Чжунъян шибао»

«Цзыю шибао»

Электронные издания

Мэйлидао дяньцзыбао [Электронная газета «Формоза»] // [Электронный ресурс] – URL: https://tw.news.yahoo.com/blogs/society-watch/%E6 %9D%8E%E5 %85 %89 %E8 %80 %80 %E8 %AE%93 %E5 %8F%B0 %E7 %81 %A3 %E6 %B0 %91 %E4 %B8 %BB%E6 %B1 %97 %E9 %A1 %8F%E4 %BB%80 %E9 %BA%BC%EF%BC%9F-084628658.html (дата обращения: 24.03.2015).

Хуася цзинвэй дяньцзы бао [Электронная газета «Хуася цзинвэй»] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.huaxia.com/zt/2000–11/6198.html (дата обращения: 27.02.2015).

Чжунъян гуанбо дяньтай [Международное радио Тайваня] // [Электронный ресурс] – URL: http//rti.org.tw/RtiBroad/RtiBroadcontent.aspx?bid (дата обращения: 2.09.2015).

Материалы социологических опросов

TVBS Миньдяо чжунсинь [Центр общественного мнения телеканала TVBS] // [Электронный ресурс] – URL: http // www.tvbs.tw/FILE_DB/DL_DB/doshoulddo/201001 (даты обращения: 15.08.2014; 9.09.2014).

Чжэнчжи дасюэ сюаньцзюй яньцзю чжунсинь цзыляоку [Банк данных Центра изучения выборов при Государственном университете Чжэнчжи] // [Электронный ресурс] – URL: http://esc0.nccu.edu.tw/modules/tinyd2/content/escvoteB.htm (дата обращения: 15.02.2015).

Аналитические и публицистические материалы, работы политических экспертов

Chu Yunhan. Crafting Democracy. Taipei: Institute for National Policy Research, 1992. 190 p.

Joyce C. Huang. Taiwan at the Crossroads. An Expose of Taiwan’s New Dictatorship. Taipei: Bajaho, 2005. 456 p.

Lin Tse-min, Chu Yun-han, Hinich M. J. A Spatial Analysis of Political Competition in Taiwan // [Электронный ресурс] – URL: http://www.psci.unt.edu/cgots/paprseries.html (дата обращения: 13.06.2013).

Shyu Huo-yan. Taiwan Voters’ National Identity, Party Identification and Voting Behavior, 1991–1993 // Paper presented at the First Annual Conference of the Taiwan Political Science Association. Taipei: Taiwanese Political Science Association (TPSA), 1994. P. 85–127.

Бо Ян. Чоулоу дэ чжунгожэнь [Гадкий китаец]. Тайбэй: Сингуан, 1992. 175 с.

Го Чжэнлян. Миньцзиньдан чжуаньсин чжи дун [Болезненная трансформация ДПП]. Тайбэй: Тянься, 1998. 321 с.

Го Чжэнлян. Чжан Чжицзюнь хуэй цзянь чэнь чжу ды чжаньлюэ ихань [Стратегический смысл возможной встречи Чжан Чжицзюня и Чэнь Цзюй] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.my-formosa.com/article.aspx?cid=5,15&id=46656 (дата обращения: 16.08.2013).

Ли Цяо. Вэньхуа. Тайвань вэньхуа. Синь гоцзя [Культура. Тайваньская культура. Новое государство]. Тайбэй: Чуньхуэй, 2001. 363 с.

Ли Чуньшэн. Дунью люшисыжи суйби [Заметки о 64-дневном путешествии на Восток] // Ли Чуньшэн чжуцзози [Собрание сочинений Ли Чуньшэна]. Т. 4. Тайбэй: Наньтянь шуцзюй, 2004. С. 169–228.

Ли Юанци, Ли Цяо, Чжуан Ваньшоу, Чжоу Юйшэн.

Тайвань чжудысин цзяньгоу [Созидание субъектности Тайваня]. Даньшуй: Ли Дэнхуэй сюэсяо, 2004. 109 с.

Ли Юнши. Миньчжу юй тунду лунь [Демократия и дискуссия об объединении и независимости]. Тайбэй: Цяньвэй, 2008. 384 с.

Линь Цунцзи. Тайвань чжэндан тиси ды чжидухуа [Институционализация партийной системы на Тайване]. Тайбэй: Синчжэнъюань гокэхуэй, 2011. 175 с.

Лю Гошэнь. Миньцзиньдан ишисинтай яньцзю [Исследование идеологии Демократической прогрессивной партии]. Тайбэй: Шуйню, 2006. 185 с.

Ма Канжуан. Миньцзиньдан шицюминьсинь, и щяньжу гуди [ДПП теряет поддержку народа] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.huaxia.com/tw/tdyh/mkz/2005/00374026.html (дата обращения: 11.10.2014).

Пэн Гохуа. Миньцзиньдан пайси фачжань ды цзинцзи фэньси [Экономический анализ эволюции фракций в ДПП]. Тайбэй: Тайвань дасюэ чжэнчжи яньцзюсо соши луньвэньцзи, 2010. 285 с.

Се Жуймин. Миньцзиньдан пайси чжэнчжи: 2000–2008 [Фракционная политика в Демократической прогрессивной партии: 2000–2008]. Тайбэй: Чжунго вэньхуа чжэнчжи си, 2013. 275 с.

Се Минмин. Тань ди эр цзиньгай [О втором этапе финансовой реформы] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.cnfi.org.tw/kmportal/front/bin/ptdetail.phtml?Part=magazine9405–422–9 (дата обращения: 2.05.2014).

Су Юнъя. Сянган и баньдао, тайвань бушан хоучэнь [Гонконг уже наполовину пал, Тайвань идет следом] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histQuery.jsp?voteCode=20080301P1A1&qryType=ctks (дата обращения: 27.02.2015).

Сян Ян. Шоуху миньчжу тайвань [Защитить демократический Тайвань]. Тайбэй: Цяньвэй, 2008. 246 с.

Тан Силинь. Гоминьданъюань жэньшу бяньхуа идянь ляньсян [Несколько мыслей по поводу изменения численности членов Гоминьдана] // [Электронный ресурс] – URL: http://blog.ifeng.com/article/755667.html (дата обращения: 15.03.2015).

У Чжаосе. Миньцзиньдан банянь чжичжэн лянань гуаньси ды хуэйгу юй чжаньван [Восемь лет правления ДПП: ретроспектива и перспектива отношений в районе Тайваньского пролива] // [Электронный ресурс] – URL: http://tda.228.net.tw/nathan/2013/8Years/Day_1/%E5 %85 %A9%E5%B2%B8%E7%AF%87.pdf (дата обращения: 23.08.2013).

Фу, юань, дан сетяо цзичжи кода [Расширение системы согласования действий между президентской администрацией, правительством, парламентом и партией] // [Электронный ресурс] – URL: http://tw.epochtimes.com/b5/2/3/5/n174590.htm (дата обращения: 13.05.2013).

Хуан Гуанго. Тайвань иши ды хуанхунь [Сумерки тайваньского сознания]. Тайбэй: Хайся сюэшу, 2008. 213 с.

Хуан Сюдуань. Тайвань сюаньцзюй юй миньчжухуа дяоча 2004 нянь [Выборы и демократизация на Тайване, 2004 г.]. Тайбэй: Гоцзя кэсюэ вэйюаньхуэй, 2005. 437 с.

Цао Цзиньцзэн. Цзеси гунминь тоупяо [Разъяснение голосования граждан]. Тайбэй: Унаньту, 2004. 656 с.

Цао Чанцин. Тайвань ды цзюэши [Тайваньский выбор]. Тайбэй: Цяньвэй, 2007. 328 с.

Цзяо Юйхуэй. Гуаньгу иньхан фаньдуй юэй хэбин [Банки против слияния] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.npf.org.tw/post/1/4572 (дата обращения: 7.04.2013).

Ци Ли. Цзяогай вэйхэ юэ гай юэ луань [Почему реформа образования становится все более хаотичной?] // Цзяоюй гайгэ [Реформа образования]. Тайбэй: Лифаюань, 2004. С. 83–88.

Чжу Пуцин. Во чжучжан цзыю миньчжу юй лигуанъяо бу иян [Предлагаемые мной свобода и демократия отличаются от представлений Ли Куан Ю] // [Электронный ресурс] – URL: https://tw.news.yahoo.com/-123136325.html (дата обращения: 24.03.2015).

Чэнь шуйбянь юи чэнли хэсинь цзюэцэ сяоцзу? [Намерен ли Чэнь Шуйбянь создать группу по стратегии развития атомной энергетики?] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.epochtimes.com/b5/3/1/12/n265111.htm (дата обращения: 27.02.2015).

Ши Ин. Ли Гуанъяо шиши цзайсин синьцзяпо моши чжэнлунь [Дискуссия о «сингапурской модели» в связи с кончиной Ли Куан Ю] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.boxun.com/news/gb/intl/2015/03/201503280653.shtml (дата обращения: 25.03.2015).

Ши Чжэнфэн. Миньцзиньдан чжэнфу вы юаньчжуминь ды чжэнцэ [Политика правительства ДПП в отношении аборигенов] // Чжунго шибао. 21 февраля 2005.

Ши Чжэнфэн. Тайвань миньцзучжуи [Тайваньский национализм]. Тайбэй: Цяньвэй, 2003. 389 с.

Шэн Синьюань. Тайвань сюаньминь чжэндан жэньтун ды вэньдин юй бяньцянь [Стабильность и изменения в образе партий у тайваньских избирателей] // Сюаньцзюй яньцзю. 2010. Т. 17. № 2. С. 15–36.

Ю Цинсинь. Тайвань сюаньцзюй юй миньчжухуа дяоча, 2008 нянь [Выборы и демократизация на Тайване, 2008 г.]. Тайбэй: Гоцзя кэсюэ вэйюаньхуэй, 2009. 1154 с.

Ян Ичжоу. Миньцзиньдан цзучжиси яньцзю [Исследование организации и фракций в Миньцзиньдане]. Тайбэй: Шуйню, 2006. 210 с.

Ян Чэнъе. Ю сяньфа пиндэн сюаньцзюй юаньцзэ пинси вого лифа вэйюань сюаньцзюй чжиду [Анализ порядка выборов в Законодательный юань в свете конституционного принципа равенства] // Чжунъяньюань фасюэ цикань. 2014. № 15. С. 331–400.

Воспоминания

Хуан Вэньсюн. Чжу, гоу, ню [Свинья, собака и буйвол]. Тайбэй: Цяньвэй, 1997. 219 с.

Peng Ming-min. The Taste of Freedom. Memoirs of a Formosan Independence Leader. New York: Holt, Rinehart&Winston, 1972. 270 p.

Lee Kuan Yew. The Singapore Story: Memoirs of Lee Kuan Yew. Singapore: Prentice Hall, 1998. 680 p.

Литература

Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура: политические установки и демократия в пяти странах. М.: Мысль, 2014. 500 с.

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, 2001. 288 с.

Блондель Ж. Политическое лидерство. Путь к всеобъемлющему анализу. М.: Российская академия управления, 1992. 135 с.

Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 644–706.

Волгин Е. И. Политические партии России в начале нового века // Государственное управление. Электронный вестник. Вып. № 51. 2015. Август. С. 213–239.

Галенович Ю. М. Самоутверждение сыновей Тайваня. М.: Муравей, 2002. 200 с.

Головачев В. Ц. Кризис глобальной идентичности и духовная деколонизация Тайваня // Азия и Африка сегодня. 2010. № 1. С. 38–40.

Головачев В. Ц. Тайвань на заре XXI века – смена символов, ритуалов и предрассудков // Подъем Китая: значение для глобальной и региональной стабильности / Под ред. А. Н. Карнеева. М.: Рубежи XXI века, 2007. С. 329–351.

Головачев В. Ц. Тайваньское радио спросили: 100 ответов слушателям Международного радио Тайваня. М.: Муравей, 2005. 256 с.

Даль Р. А. Полиархия: участие и оппозиция. М.: Издательский дом Государственного университета – Высшей школы экономики, 2010. 288 с.

Дюверже М. Политические партии. М.: Академический проект, 2000. 538 с.

Емельянова Н. Н. Перспективы «гибкой власти» в Азии (на примере Китая и Индии) // Власть. 2015. № 6. С. 186–191.

Журбей Е. В. «Мозговые центры» Тайваня: история вопроса // Известия Восточного института. 2012. № 1. С. 29–41.

Исаев Б. А. Понятие и типология политических режимов // Социально-гуманитарные знания. 2009. № 3. С. 88–97.

Исаев Б. А. Природа антидемократических тенденций в организации и деятельности политических партий и возможности их демократизации // Демократия в современном мире / Под ред. Я. А. Пляйса и А. Б. Шатилова. М.: РОССПЭН, 2009. С. 122–136.

Исаев Б. А. Современное состояние теории партий и партийных систем // Социально-гуманитарные знания. 2008. № 2. С. 128–140.

Исаев Б. А. Теория партий и партийных систем. Учебное пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2008. 368 с.

Исаев Б. А. Теория политической системы // Социально-гуманитарные знания. 2007. № 4. С. 57–69.

Исаев Б. А. Условия, факторы, периоды и циклы развития демократии. Ч. 2 // Политэкс. 2012. Т. 8. № 4. С. 262–275.

Ишутина Ю. А. Формирование и репрезентация национальной идентичности тайваньцев. Дисс. … канд. культурологии. Владивосток: Дальневосточный государственный технический университет, 2006. 201 с.

Карл Т. Л., Шмиттер Ф. Демократизация: концепты, постулаты, гипотезы (Размышления по поводу применимости транзитологической парадигмы при изучении посткоммунистических трансформаций) // Полис. 2004. № 4. С. 6–27.

Карнеев А. Н. Анти-черно-золотой поход Чэнь Шуйбяня: год спустя // Тайвань на рубеже веков: новые условия и новые вызовы / Под ред. А. Н. Карнеева. М.: Гуманитарий; Академия гуманитарных исследований, 2001. С. 128–147.

Карнеев А. Н. Коррупция, грязные деньги и экономика личных связей в восточноазиатском капитализме (на примере Тайваня) // Азиатско-Тихоокеанские реалии, перспективы, проекты: XXI век / Под ред. В. Н. Соколова. Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2004. С. 368–382.

Карнеев А. Н. Теория «мирного подъема Китая» и Тайвань // На пути к созданию механизма обеспечения мира и стабильности в Тайваньском проливе / Под ред. А. Н. Карнеева. М.: Гуманитарий; Академия гуманитарных исследований, 2005. С. 43–51.

Коргунюк Ю. Г. Становление партийной системы в современной России. М.: Фонд ИНДЕМ; Московский городской педагогический университет, 2007. 544 с.

Красильщиков В. А. От авторитаризма к демократии на путях модернизации: общее и особенное // Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века / Под ред. В. Л. Иноземцева. М.: Центр исследований постиндустриального общества; Европа, 2010. С. 215–230.

Ларин А. Г. Два президента, или Путь Тайваня к демократии. М.: Academia, 2000. 200 с.

Ларин А. Г. Тайвань – социально-экономический, политический, идеологический феномен // История и современность. 2006. № 1. С. 72–88.

Маджоне Дж. Социальная политика и управление: идеи, интересы, институты // Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х.-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 589–605.

Малявин В. В. Евразия и всемирность. Новый взгляд на природу Евразии. М.: Рипол-Классик, 2015. 351 с.

Малявин В. В. Империя ученых. М.: Европа, 2007. 378 с.

Малявин В. В. Китай управляемый. Старый добрый менеджмент. М.: Европа, 2007. 306 с.

Малявин В. В. Уроки тайваньской демократии // Отечественные записки. 2007. № 6 (39). С. 197–213.

Малявин В. В., Чэнь Цзя-вэй. Демократическая прогрессивная партия и особенности политического строя на Тайване // Проблемы Дальнего Востока. 2012. № 6. С. 118–129.

Мельвиль А. Ю. «Кризис демократии» и «зависшие» демократизации // Российская политическая наука: идеи, концепции, методы / Под ред. Л. В. Сморгунова. М.: Аспект Пресс, 2015. С. 272–289.

Миллс Р. Властвующая элита. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. 543 с.

Митра С. К. Демократическая консолидация и многоуровневое управление в переходных обществах: некоторые общие уроки из опыта Индии // Демократии XXI века: смена парадигмы. Аналитический доклад Фонда ИСЭПИ и группы зарубежных авторов. М.: Rethinking Russia; XXI Democracies; Издательский дом Академии имени Н. Е. Жуковского, 2015. С. 255–286.

Моска Г. Теорика правительств и парламентарное правление. М.: Национальный институт бизнеса, 2014. 288 с.

Нанси Ж.-Л. Бытие единичное множественное. Минск: И. Логинов, 2004. 272 с.

Острогорский М. Я. Демократия и политические партии. М.: РОССПЭН, 2010. 760 с.

Пань Бин Хун. Демократический процесс на Тайване: опыт, проблемы, перспективы. Дисс. … канд. полит. наук. Владивосток: Дальневосточный государственный университет, 2003. 279 с.

Паппи Ф. У. Политическое поведение: мыслящие избиратели и многопартийные системы // Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х.-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 262–280.

Парето В. Трансформация демократии. М.: Территория будущего, 2011. 207 с.

Пшизова С. Н. Можно ли управлять демократией? // Полис. 2013. № 6. С. 171–183; 2014. № 1. С. 28–44.

Растоу Д. А. Переходы к демократии: попытка динамической модели // Полис. 1996. № 5. С. 5–15.

Степанова Е. Н. Демократическая прогрессивная партия Тайваня и женский электорат // Международные отношения. 2013. № 1. С. 37–49. DOI: 10.7256/2305–560X.2013.01.6.

Травин Д. Я. Модернизация общества и восточная угроза России // Пути модернизации: траектории, развилки и тупики / Под ред. В. Гельмана и О. Маргания. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2010. С. 111–150.

Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 40–52.

Харитонова О. Г. Генезис демократии (Попытка реконструкции логики транзитологических моделей) // Полис. 1996. № 5. С. 70–78.

Харитонова О. Г. Недемократические политические режимы // Политическая наука. 2012. № 3. Политические режимы в XXI веке: институциональная устойчивость и трансформации. С. 9–30.

Харитонова О. Г. Траектории посткоммунистических трансформаций в свете теории демократизации // Модернизация и политика: традиции и перспективы России. Политическая наука: Ежегодник 2011 / Под ред. А. И. Соловьева. М.: РОССПЭН, 2011. С. 29–68.

Харитонова О. Г. Траектории режимных изменений и пределы демократизации // Модернизация и демократизация в странах БРИКС: Сравнительный анализ / Под ред. И. М. Бусыгиной и И. Ю. Окунева. М.: Аспект Пресс, 2015. С. 158–211.

Хейвуд Э. Политология. М.: Юнити-Дана, 2005. 544 с.

Хоффманн-Ланге У. Ценностная ориентация и поддержка демократии среди элитных и массовых групп в старых и новых демократиях // Политические элиты в старых и новых демократиях / Под ред. О. В. Гаман-Голутвиной, А. П. Клемешева. Калининград: Издательство Балтийского федерального университета им. И. Канта, 2012. С. 72–89.

Чэнь Цзя-вэй. Патрон-клиентские отношения в партийных системах стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии // Власть. 2015. № 11. С. 210–213.

Чэнь Цзя-вэй. Политические партии как субъекты поставторитарной модернизации в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии (на материале Тайваня). Дисс. … канд. полит. наук. М.: Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова, 2016. 166 с.

Чэнь Цзя-вэй. Политический стиль тайваньского президента Чэнь Шуйбяня: символика и действительность (2000–2008) // Клио. 2013. № 5 (77). С. 115–119.

Чэнь Цзя-вэй. Поставторитарная модернизация: проблематизация понятия на примерах стран конфуцианской цивилизации // Государственное управление. Электронный вестник. Вып. № 53. 2015. Ноябрь. С. 107–131.

Чэнь Цзя-вэй. Социальная база Демократической прогрессивной партии Тайваня // Клио. 2013. № 1 (73). С. 35–40.

Чэнь Цзя-вэй. Тайваньская идентичность: локальная, национальная, глобальная? // Развитие и экономика. Научный и общественно-политический альманах. 2013. № 7. Сентябрь. С. 134–141.

Шмиттер Ф. Размышления о гражданском обществе и консолидации демократии // Полис. 1996. № 5. С. 16–27.

Шмиттер Ф. Размышления о «транзитологии»: раньше и теперь // Отечественные записки. 2013. № 6 (57). С. 8–25.

Apter D. China and Vietnam: Viable Socialism in a Market Economy // State Capacity in East Asia / Ed. by K. E. Brodgaard and S. Young. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 269–306.

Bell D. A. Beyond Liberal Democracy. Political Thinking for an East Asian Context. Princeton: Princeton University Press, 2006. 279 p.

Bessette J. Deliberative Democracy: The Majority Principle in Republican Government // How Democratic is the Constitution? / Ed. by R. Coldwin and W. Schambra. Washington: American Enterprise Institute, 1980. P. 102–116.

Beyme von K. Political Parties in Western Democracies. Aldershot: Gower, 1985. 444 p.

Chua Beng-Huat. Communitarian Ideology and Democracy in Singapore. London and New York: Routledge, 1995. 237 p.

Converse Ph. The Nature of Belief Systems in Mass Publics // Critical Review: A Journal of Politics and Society. 2006. Vol. 18. Issue 1–3. P. 1–74.

Copper J. F. Consolidating Taiwan’s Democracy. Lanham: University Press of America, 2005. 198 p.

Daalder H. The “Reach” of the Party System // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 78–90.

Dalton R. J. Citizen Politics. Public Opinion and Political Parties in Advanced Industrial Democracies. New York, London: Chatham House, 2000. 310 p.

Dalton R., Farrell D., McAllister I. Political Parties and Democratic Linkage. How Parties Organize Democracy. Oxford: Oxford University Press, 2011. 238 p.

Dittmer L. Conclusion // Informal Politics in East Asia / Ed. by L. Dittmer, H. Fukui, P.N. S. Lee. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 290–308.

Downs A. An Economic Theory of Democracy. New York: Addison Wesley, 1957. 310 p.

Epstein Ph. Political Parties in Western Democracies. London: Transaction Publishers, 1968. 387 p.

Fell D. Government and Politics in Taiwan. London and New York: Routledge, 2012. 278 p.

Fell D. Partisan issue competition in contemporary Taiwan // Chinese History and Society. 2007. № 32. P. 23–39.

Fell D. Party Politics in Taiwan: Party Change and the Democratic Evolution of Taiwan, 1991–2004. New York: Routledge, 2005. 200 p.

Freedman A. Political Change and Consolidation. Democracy’s Rocky Road in Thailand, South Korea and Malaisia. New York: Palgrave, 2006. 184 p.

George T. J.S. Lee Kuan Yew’s Singapore. London: Andre Deutsch, 1973. 222 p.

Grugel J. Democratization: a Critical Introduction. Houndmills: Palgrave, 2002. 273 p.

Haas M. Mass Society // The Singapore Puzzle / Ed. by M. Haas. Westport: Prager, 1999. P. 1–13.

Hellmann O. Political Parties and Electoral Strategy. The Development of Party Organization in East Asia. New York: Palgrave, 2011. 216 p.

Hughes C. R. Negotiating National Identity in Taiwan: Between Nativization and Desinization // Taiwan’s Democracy. Economic and Political Challenges / Ed. by R. Ash, J. W. Carver and P. B. Prime. New York: Routledge, 2011. P. 1–22.

Huntington S. The Clash of Civilizations // Foreign Affairs. March – April 1993. Vol. 72. № 3. P. 22–49.

Huntington S. The Third Wave. Norman: University of Oklahoma Press, 1991. 366 p.

Kang W. Generation and Electoral Politics in South Korea // Dialogue + Cooperation. 2005. Vol. 5. № 1. P. 39–51.

Katz R., Mair P. Changing Models of Party Organization and Party Democracy: The Emergence of the Cartel Party // Party Politics. 1995. Vol. 1. № 1. P. 5–28.

Kirchheimer O. The Catch-All Party // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 50–60.

Kothari R. Rethinking Democracy. London: Zed Books, 2005. 176 p.

Krasilschikov V. From authoritarianism to democracy along the paths of modernization // Democracy versus Modernization / Ed. by V. Inozemtsev and Piotr Dutkewicz. New York: Routledge, 2013. P. 167–178.

Kristoff N. At Crossroads of Democracy South Korea hesitates // New York Times. July 10, 1996.

Kumar R. From Post-Industrial to Post-Modern Society. Oxford: Blackwell, 1995. 253 p.

Lam Wai-man, Lam Kay Chi-yan. Civil Society and Cosmopolitanism: Identity Politics in Hong Kong // Identity Politics in the Age of Globalization / Ed. by R. A. Coate and M. Thiel. Boulder, Colo: First Forum Press, 2010. P. 57–82.

LaPalombara J., Weiner M. The Origin and Development of Political Parties // Political Parties and Political Development / Ed. by J. LaPalombara, M. Weiner. Princeton: Princeton University Press, 1966. P. 3–42.

LaPalombara J., Weiner M. The Origins of Political Parties // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 25–30.

Lefort C. The Political Forms of Modern Society. Oxford: Oxford University Press, 1986. 342 p.

Leiserson M. Factions and Coalitions in One-Party Japan: An Interpretation Based on the Theory Games // The American Political Science Review. 1968. Vol. 62. № 3. P. 770–787.

Li K.T. The Evolution of Policy Behind Taiwan’s Development Success. New Haven: Yale University Press, 1988. 189 p.

Lijphart A. Patterns of Democracy: Government Forms and Performance in Thirty-Six Countries. New Haven: Yale University Press, 1999. 351 p.

Lin Jih-wen. Transition Through Transaction: Taiwan’s Constitutional Reform in the Lee Teng-hui Era // American Asian Review. 2002. Vol. 20. № 2. P. 123–155.

Lipset S. M., Rokkan S. Cleavage Structures, Party Systems, and Voter Alignments: An Introduction // Party Systems and Voter Alignments: Cross-National Perspective / Ed. by S. M. Lipset, S. Rokkan. New York: Free Press, 1967. P. 1–61.

Lynch D. C. Rising China and Asian Democratization: Socialization to “Global Culture” in the Political Transformations of Thailand, China, and Taiwan. Stanford: Stanford University Press, 2006. 320 p.

Macridis R. The History Formation and Typology of Parties // Political Parties: Contemporary Trends and Ideal / Ed. by Roy C. Macridis. New York: Harper & Row Meisel, 1967. Р. 9–23.

Mainwaring S., Torcal M. Party system institutionalization and party system theory after the third wave of democratization // Hand Book of Party Politics / Ed. By R. S. Katz and W. Crotty. London: Sage, 2006. P. 204–207.

Marsh I. Introduction // Democratization, Governance and Regionalism in East and Southeast Asia / Ed. by Ian Marsh. London and New York: Routledge, 2006. P. 1–15.

Martinelli A. Global Modernization. London: Sage Publications, 2005. 148 p.

Mau-Kuei M.Ch. Taiwanese Nationalism and Democratic Values // Asian New Democracies: The Philippines, South Korea and Taiwan Compared / Ed. by M. Hsin-Huang. Taipei: Taiwan Foundation for Democracy Center for Asia-Pacific Area Studies, RCHSS, Academia Sinica, 2008. P. 230–254.

Michels R. Political Parties: The Sociological Study of the Oligarchical Tendencies of Modern Democracies. New York: Free Press, 1962. 379 p.

Mouffe Ch. The Return of the Political. London; New York: Verso, 1993. 156 p.

Neumann S. The Party of Democratic Integration // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 46–49.

Organski A. F.K. The Stages of Political Development. New York: Free Press, 1965. 229 p.

Panebianco A. Political Parties: Organization and Power. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. 318 p.

Pedersen M. N. The Dynamic of European Party Systems: Changing Patterns of Electoral Volatility // European Journal of Political Research. 1979. Vol. 7 (1). P. 1–26.

Peters B. G. Institutional Theory in Political Science: The New Institutionalism. London and New York: Continuum, 1999. 183 p.

Petit Ph. Depoliticizing Democracy // Deliberative Democracy and its Discontents / Ed. by S. Besson and J. L. Marti. Hampshire: Ashgate, 2006. P. 93–106.

Ping-lung Jiang, Wen-cheng Wu. The Changing Role of the KMT in Taiwan’s Political System // Political Change in Taiwan / Ed. by T. J. Chang and S. Haggard. Boulder: Lynne Rienner, 1992. P. 75–94.

Pizzorno A. Parties in Pluralism // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 61–74.

Quansheng Zhao. Moving between the inner and the outer circle. Think tanks and policy making in China // Elites and Governance in China / Ed. by Xiaowei Zang and Chien-wen Kou. New York: Rotledge, 2013. P. 54–72.

Rigger S. From Opposition to Power: Taiwan’s Democratic Progressive Party. London: Rienner Publishers, 2001. 225 p.

Rigger S. The Politics of Constitutional Reform in Taiwan // Taiwan’s Democracy. Economic and Political Challenges / Ed. by R. Ash, J. W. Carver and P. B. Prime. New York: Routledge, 2011. P. 37–50.

Rigger S. Why Taiwan Matters. Lanham: Rowman & Littlefield, 2011. 211 p.

Roniger L. Political Clientelism, Democracy, and Market Economy // Comparative Politics. 2004. Vol. 36. № 3. P. 353–375.

Rose R., Urwin D. W. Persistence and Change in Western Party Systems, 1945–1969 // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 185–194.

Rostow W. The Stages of Economic Growth. 3rd edition. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. 324 p.

Sartori G. Parties and Party Systems: A Framework for Analysis. Cambridge: Cambridge University Press, 1976. 356 p.

Sartori G. Structuring the Party System // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 75–77.

Sartori G. The Typology of Party System // Mass Politics. Studies in Political Sociology / Ed. by E. Allardt and S. Rokkan. New York: Free Press, 1977. P. 322–352.

Schattschneider E. Party Government. Westport: Greenwood Press, 1977. 219 p.

The Search for Deliberative Democracy in China / Ed. by E. Leib and Baogang Hu. New York: Palgrave, 2006. 288 p.

Shambaugh D. China’s International Relations Think Tanks: Evolving Structure and Process // The China Quarterly. 2002. № 171. P. 575–596.

Shin D. C. Mass Politics and Culture in democratizing Korea. New York: Cambridge University Press, 1999. 335 p.

Silverman L. The Ideological Mediation of Party-Political Responses to Social Change // European Journal of Political Research. 1985. № 13. P. 69–93.

Sztompka P. Dilemmas of the Great Transition / Working Paper series. № 19. Cambridge, Mass.: Harvard Center for European Studies, 1992. 187 p.

Taiwan’s Democracy. Economic and Political Challenges / Ed. by R. Ash, J. W. Carver and P. B. Prime. New York: Routledge, 2011. IX, 199 p.

Tomsa D., Ufen A. Introduction: Clientelism and Electoral Competition in Southeast Asia // Political Parties in Southeast Asia: Clientelism and Electoral Competition in Indonesia, Thailand and the Philippines / Ed. by D. Tomsa, A. Ufen. New York: Routledge, 2013. P. 1–19.

Törnquist О. Politics and Development: A Critical Introduction. London: SAGE Publications Ltd., 1999. 208 p.

Ware A. Citizens, Parties and States. Oxford: Polity Press, 1987. 282 p.

Ware А. Political Parties and Party Systems. Oxford: Oxford University Press, 1996. XIX, 435 p.

Webb P. Conclusion // Webb P., Farrel D., Holliday I. Political Parties in Advanced Industrial Democracies. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 438–460.

Webb P., White S. Political Parties in New Democracies // Party Politics in New Democracies / Ed. by Paul Webb and Stephen White. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 119–146.

Weber M. The advent of plebiscitarian democracy // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 31–36.

Whitehead L. The Democratization of Taiwan: A Comparative Perspective // Democratization in Taiwan. Implications for China / Ed. by S. Tsang, Hung-mao Tien. Hong Kong: Hong Kong University Press, 1999. P. 168–185.

Yang L. Cross-Talk and Culture in Sino-American Communication. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. 177 p.

Дай Баоцунь. Тайвань чжэнчжи ши [Политическая история Тайваня]. Тайбэй: Унань, 2008. 423 с.

Лю Хун. Миньцзиньдан чжичжэн чжуанкуан яньцзю [Исследование состояния правления ДПП]. Тайбэй: Шуйню, 2006. 217 с.

Ма Инцзю. Юаньсян цзиншэнь. Тайвань ды гуйфань гуши [Изначальный дух. Образцовая история Тайваня]. Тайбэй: Тянься, 2007. 249 с.

Тайвань лиши ды цзин юй чуан [Зеркало и окно тайваньской истории] / Под ред. Сяо Синьхуана. Тайбэй: Чжаньван вэньцзяо, 2002. 383 с.

Тан Фэй. Тайбэй хэпин чжи чунь [Весна мира в Тайбэе]. Тайбэй: Тянься юаньцзянь, 2011. 341 с.

Тан Чжанжун. Миньцзиньдан юй дифан шили цземэн чжи яньцзю: и 2001 нянь цзяи сянь шичжан сюаньцзюй вэй ли [Исследование сотрудничества ДПП с местными влиятельными силами: на примере выборов мэров городов в уезде Цзяи в 2001 г.]. Тайбэй: Голи чжунчжэн дасюэ чжэнчжисюэ яньцзюсо, 2010. 180 с.

Цзэн Ичан. Бэйцин даого сыбайнянь [Четыреста трагических лет островного государства]. Тайбэй, 2007. 663 с.

Цзюй Хайтао. Миньузиньдан шэхуъй цзичу яньцзю [Исследование социальной базы ДПП]. Тайбэй: Шуйню, 2006. 151 с.

Цзяньван чжилай. Чэнь шуйбянь чжичжэн люнянь цзяньтао [Изучая прошлое, узнаем будущее: обсуждение шестилетнего правления Чэнь Шуйбяня] / Под ред. Гэ Юнгуан. Тайбэй: Юши, 2006. 118 с.

Цюаньцюхуа – чунту юй гунцунь [Глобализация – конфликт и сосуществование] / Department of Sociology of the Chinese University of Hong Kong, 2013 // [Электронный ресурс] – URL: http://www.cuhk.edu.hk/soc/courses/ih/globalization/lect05/e_lecture-chi.htm (дата обращения: 17.07.2014).

Чжан Жуйчан. Миньцзиньдан линдао цзегоу вэйчи пайси гунчжи [Руководящие органы ДПП обеспечивают совместное управление фракциями] // Чжунго шибао. 5 января 2004.

Чэнь Хунту. Тайвань ши [История Тайваня]. Тайбэй: Саньминь, 2004. 227 с.

Примечания

1

Downs A. An Economic Theory of Democracy. New York: Addison Wesley, 1957. 310 p.; LaPalombara J., Weiner M. The Origin and Development of Political Parties // Political Parties and Political Development / Ed. by J. LaPalombara, M. Weiner. Princeton: Princeton University Press, 1966. P. 3–42; Sartori G. Parties and Party Systems: A Framework for Analysis. Cambridge: Cambridge University Press, 1976. 356 p.; Ware A. Political Parties and Party Systems. Oxford: Oxford University Press, 1996. XIX, 435 p.; Хейвуд Э. Политология. M.: Юнити-Дана, 2005. 544 с.; Converse Ph. The Nature of Belief Systems in Mass Publics // Critical Review: A Journal of Politics and Society. 2006. Vol. 18. Issue 1–3. Р. 1–74; Grugel J. Democratization: a Critical Introduction. Houndmills: Palgrave, 2002. 273 p.; Исаев Б.А. Теория политической системы // Социально-гуманитарные знания. 2007. № 4. С. 57–69; Исаев Б.А. Современное состояние теории партий и партийных систем // Социально-гуманитарные знания. 2008. № 2. С. 128–140; Исаев Б.А. Понятие и типология политических режимов // Социально-гуманитарные знания. 2009. № 3. С. 88–97. lSztompka Р. Dilemmas of the Great Transition / Working Paper series. № 19. Cambridge, Mass.: Harvard Center for European Studies, 1992.187 p.; Rostow W. The Stages of Economic Growth. 3rd edition. Cambridge: Cambridge University Press, 1991. 324 p.; Organski A.F.K. The Stages of Political Development. New York: Free Press, 1965. 229 p.; Martinelli A. Global Modernization. London: Sage Publications, 2005. 148 p.; Карл Т.Л., Шмиттер Ф. Демократизация: концепты, постулаты, гипотезы (Размышления по поводу применимости транзитологической парадигмы при изучении посткоммунистических трансформаций) // Полис. 2004. № 4. С. 6–27; Шмиттер Ф. Размышления о гражданском обществе и консолидации демократии // Полис. 1996. № 5. С. 16–27; Шмиттер Ф. Размышления о «транзитологии»: раньше и теперь // Отечественные записки. 2013. № 6 (57). С. 8–25; Растоу Д.А. Переходы к демократии: попытка динамической модели // Полис. 1996. № 5. С. 5–15; Харитонова О. Г. Генезис демократии (Попытка реконструкции логики транзитологических моделей) // Полис. 1996. № 5. С. 70–78; Хабермас Ю. Модерн – незавершенный проект // Вопросы философии. 1992. № 4. С. 40–52; Травин Д. Я. Модернизация общества и восточная угроза России // Пути модернизации: траектории, развилки и тупики / Под ред. В. Гельмана и О. Маргания. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2010. С. 111–150; Красильщиков Б.А. От авторитаризма к демократии на путях модернизации: общее и особенное // Демократия и модернизация: к дискуссии о вызовах XXI века / Под ред. В. Л. Иноземцева. М.: Центр исследований постиндустриального общества; Европа, 2010. С. 215–230; Харитонова О. Г. Недемократические политические режимы // Политическая наука. 2012. № 3. Политические режимы в XXI веке: институциональная устойчивость и трансформации. С. 9–30; Krasilschikov V. From authoritarianism to democracy along the paths of modernization // Democracy versus Modernization / Ed. by V. Inozemtsev and Piotr Dutkewicz. New York: Routledge, 2013. P. 167–178; Huntington S. The Third Wave. Norman: University of Oklahoma Press, 1991. 366 p.; Пшизова С.И. Можно ли управлять демократией? // Полис. 2013. № 6. С. 171–183; 2014. № 1. С. 28–44; Мелъвиль А.Ю. «Кризис демократии» и «зависшие» демократизации // Российская политическая наука: идеи, концепции, методы / Под ред. Л. В. Сморгунова. М.: Аспект Пресс, 2015. С. 272–289; Чэнь Цзя-вэй. Поставторитарная модернизация: проблематизация понятия на примерах стран конфуцианской цивилизации // Государственное управление. Электронный вестник. Вып. № 53. 2015. Ноябрь. С. 107–131.

2

Schattschneider Е. Party Government. Westport: Greenwood Press, 1977. 219 p.; Bessette J. Deliberative Democracy: The Majority Principle in Republican Government // How Democratic is the Constitution? / Ed. by R. Coldwin and W. Schambra. Washington: American Enterprise Institute, 1980. R102-116; Lefort C. The Political Forms of Modern Society. Oxford: Oxford University Press, 1986.342 p.; Ware A. Citizens, Parties and States. Oxford: Polity Press, 1987. 282 p.; Mouffe Ch. The Return of the Political. London; New York: Verso, 1993. 156 p.; Kumar R. From Post-Industrial to Post-Modern Society. Oxford: Blackwell, 1995. 253 p.; НансиЖ.-Л. Бытие единичное множественное. Минск: И. Логинов, 2004.272 с.; Kothari R. Rethinking Democracy. London: Zed Books, 2005. 176 p.; Bell D.A. Beyond Liberal Democracy. Political Thinking for an East Asian Context. Princeton: Princeton University Press, 2006. 279 p.; Petit Ph. Depoliticizing Democracy // Deliberative Democracy and its Discontents / Ed. by S. Besson and J. L. Marti. Hampshire: Ashgate, 2006. P. 93–106; Исаев Б.А. Природа антидемократических тенденций в организации и деятельности политических партий и возможности их демократизации // Демократия в современном мире / Подред. Я.А. Пляйса и А.Б. Шатилова. М.: РОССПЭН, 2009. С. 122–136; Dalton R., Farrell D., McAllister I. Political Parties and Democratic Linkage. How Parties Organize Democracy. Oxford: Oxford University Press, 2011. 238 p.; Харитонова О. Г. Траектории посткоммунистических трансформаций в свете теории демократизации // Модернизация и политика: традиции и перспективы России. Политическая наука: Ежегодник 2011 / Под ред. А. И. Соловьева. М.: РОССПЭН, 2011. С. 29–68; Исаев Б.А. Условия, факторы, периоды и циклы развития демократии. Ч. 2 // Политэкс. 2012. Т. 8. № 4. С. 262–275; Харитонова О. Г. Траектории режимных изменений и пределы демократизации // Модернизация и демократизация в странах БРИКС: Сравнительный анализ / Под ред. И. М. Бусыгиной и И. Ю. Окунева. М.: Аспект Пресс, 2015. С. 158–211; Митра С. К. Демократическая консолидация и многоуровневое управление в переходных обществах: некоторые общие уроки из опыта Индии // Демократии XXI века: смена парадигмы. Аналитический доклад Фонда ИСЭПИ и группы зарубежных авторов. М.: Rethinking Russia; XXI Democracies; Издательский дом Академии имени Н. Е. Жуковского, 2015. С. 255–286.

3

Острогорский М.Я. Демократия и политические партии. М.: РОССПЭН, 2010. 760 с.; Вебер М. Политика как призвание и профессия // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 644–706; Weber М. The advent of plebiscitarian democracy // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 31–36; Дюверже M. Политические партии. M.: Академический проект, 2000. 538 с.; Epstein Ph. Political Parties in Western Democracies. London: Transaction Publishers, 1968. 387 p.; Katz R., Mair P. Changing Models of Party Organization and Party Democracy: The Emergence of the Cartel Party // Party Politics. 1995. Vol. 1. № 1. P. 5–28; Kirchheimer O. The Catch-All Party // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 50–60; Daalder H. The “Reach” of the Party System // The West European Party System / Ed. by Р. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 78–90; Mainwaring S., Torcal M. Party system institutionalization and party system theory after the third wave of democratization // Hand Book of Party Politics / Ed. By R. S. Katz and W. Crotty. London: Sage, 2006. P. 204–207.

4

Дюверже M. Указ, соч.; Lipset S.M., Rokkan S. Cleavage Structures, Party Systems, and Voter Alignments: An Introduction // Party Systems and Voter Alignments: Cross-National Perspective / Ed. by S.M. Lipset, S. Rokkan. New York: Free Press, 1967. P. 1–61; Macridis R. The History Formation and Typology of Parties // Political Parties: Contemporary Trends and Ideal / Ed. by Roy C. Macridis. New York: Harper & Row Meisel, 1967. P. 9–23; Sartori G. The Typology of Party System // Mass Politics. Studies in Political Sociology / Ed. by E. Allardt and S. Rokkan. New York: Free Press, 1977. P. 322–352; Beyme von K. Political Parties in Western Democracies. Aldershot: Gower, 1985.444 p.; Silverman L. The Ideological Mediation of Party-Political Responses to Social Change // European Journal of Political Research. 1985. № 13. P. 69–93; Lijphart A. Patterns of Democracy: Government Forms and Performance in Thirty-Six Countries. New Haven: Yale University Press, 1999. 351 p.; Исаев Б.А. Теория партий и партийных систем. Учебное пособие для студентов вузов. М.: Аспект Пресс, 2008. 368 с.

5

Дюверже М. Указ, соч.; Миллс Р. Властвующая элита. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. 543 с.; Rose R., Urwin D. W. Persistence and Change in Western Party Systems, 1945–1969 // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 185–194; Маджоне Дж. Социальная политика и управление: идеи, интересы, институты // Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х.-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 589–605; Блондель Ж. Политическое лидерство. Путь к всеобъемлющему анализу. М.: Российская академия управления, 1992.135 с.

6

Хоффманн-Ланге У. Ценностная ориентация и поддержка демократии среди элитных и массовых групп в старых и новых демократиях // Политические элиты в старых и новых демократиях / Под ред. О. В. Гаман-Голутвиной, А. П. Клемешева. Калининград: Издательство Балтийского федерального университета им. Иммануила Канта, 2012. С. 72–89; Webb P. Conclusion // Webb P., Farrel D., Holliday I. Political Parties in Advanced Industrial Democracies. Oxford: Oxford University Press, 2002. P. 438–460; Webb P., White S. Political Parties in New Democracies // Party Politics in New Democracies / Ed. by Paul Webb and Stephen White. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 119–146; Dalton R. J. Citizen Politics. Public Opinion and Political Parties in Advanced Industrial Democracies. New York; London: Chatham House, 2000. 310 p.; LaPalombara J., Weiner M. The Origins of Political Parties // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 25–30; Sartori G. Structuring the Party System // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 75–77; Tornquist O. Politics and Development: A Critical Introduction. London: SAGE Publications Ltd., 1999. 208 p.; Roniger L. Political Clientelism, Democracy, and Market Economy // Comparative Politics. 2004. Vol. 36. № 3. P. 353–375; Коргунюк Ю. Г. Становление партийной системы в современной России. М.: Фонд ИНДЕМ; Московский городской педагогический университет, 2007. 544 с.; Волгин Е.И. Политические партии России в начале нового века // Государственное управление. Электронный вестник. Вып. № 51. 2015. Август. С. 213–239.

7

Pedersen M.N. The Dynamic of European Party Systems: Changing Patterns of Electoral Volatility // European Journal of Political Research. 1979. Vol. 7 (1). P. 1–26; Neumann S. The Party of Democratic Integration // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 46–49; Pizzorno A. Parties in Pluralism // The West European Party System / Ed. by P. Mair. Oxford: Oxford University Press, 1990. P. 61–74; Паппи Ф. У. Политическое поведение: мыслящие избиратели и многопартийные системы // Политическая наука: новые направления / Под ред. Р. Гудина и Х.-Д. Клингеманна. М.: Вече, 1999. С. 262–280; Алмонд Г., Верба С. Гражданская культура: политические установки и демократия в пяти странах. М.: Мысль, 2014. 500 с.

8

Парето В. Трансформация демократии. М.: Территория будущего, 2011. С. 59.

9

Моска Г. Теорика правительств и парламентарное правление. М.: Национальный институт бизнеса, 2014. С. 256.

10

Даль Р.А. Полиархия: участие и оппозиция. М.: Издательский дом Государственного университета – Высшей школы экономики, 2010. С. 13, 16.

11

Michels R. Political Parties: The Sociological Study of the Oligarchical Tendencies of Modern Democracies. New York: Free Press, 1962. P. 365.

12

Katz R.S., Mair P. Op. cit.

13

Panebianco A. Political Parties: Organization and Power. Cambridge: Cambridge University Press, 1988. 318 p.

14

Peters B.G. Institutional Theory in Political Science: The New Institutionalism. London and New York: Continuum, 1999. P. 61.

15

Dittmer L. Conclusion // Informal Politics in East Asia / Ed. by L. Dittmer, H. Fukui, P.N.S. Lee. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 290–308; Marsh I. Introduction // Democratization, Governance and Regionalism in East and Southeast Asia / Ed. by Ian Marsh. London and New York: Routledge, 2006. P. 1–15; Hellmann O. Political Parties and Electoral Strategy. The Development of Party Organization in East Asia. New York: Palgrave, 2011. 216 p.; Tomsa D., Ufen A. Introduction: Clientelism and Electoral Competition in Southeast Asia // Political Parties in Southeast Asia: Clientelism and Electoral Competition in Indonesia, Thailand and the Philippines / Ed. by D. Tomsa, A. Ufen. New York: Routledge, 2013. P. 1–19; Емельянова H. H. Перспективы «гибкой власти» в Азии (на примере Китая и Индии) // Власть. 2015. № 6. С. 186–191; Чэнь Цзя-вэй. Патрон-клиентские отношения в партийных системах стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии // Власть. 2015. № 11. С. 210–213.

16

Leiserson М. Factions and Coalitions in One-Party Japan: An Interpretation Based on the Theory Games // The American Political Science Review. 1968. Vol. 62. № 3. P. 770–787; ApterD. China and Vietnam: Viable Socialism in a Market Economy // State Capacity in East Asia / Ed. by К. E. Brodgaard and S. Young. Oxford: Oxford University Press, 2000. P. 269–306; Shambaugh D. China’s International Relations Think Tanks: Evolving Structure and Process // The China Quarterly. 2002. № 171. P. 575–596; The Search for Deliberative Democracy in China / Ed. by E. Leib and Baogang Hu. New York: Palgrave, 2006. 288 p.; Quansheng Zhao. Moving between the inner and the outer circle. Think tanks and policy making in China // Elites and Governance in China / Ed. by Xiaowei Zang and Chien-wen Kou. New York: Rotledge, 2013. P. 54–72; George T.J.S. Lee Kuan Yew’s Singapore. London: Andre Deutsch, 1973. 222 p.; Chua Beng-Huat. Communitarian Ideology and Democracy in Singapore. London and New York: Routledge, 1995. 237 p.; Haas M. Mass Society // The Singapore Puzzle / Ed. by M. Haas. Westport: Prager, 1999. P. 1–13; Kristoff N. At Crossroads of Democracy South Korea hesitates // New York Times. July 10, 1996; Shin D. C. Mass Politics and Culture in democratizing Korea. New York: Cambridge University Press, 1999. 335 p.; Kang W. Generation and Electoral Politics in South Korea // Dialogue + Cooperation. 2005. Vol. 5. № 1. P. 39–51; Freedman A. Political Change and Consolidation. Democracy’s Rocky Road in Thailand, South Korea and Malaisia. New York: Palgrave, 2006.184 p.

17

Li K.T. The Evolution of Policy Behind Taiwan’s Development Success. New Haven: Yale University Press, 1988. 189 p.; Ping-lung Jiang, Wen-cheng Wu. The Changing Role of the KMT in Taiwan’s Political System // Political Change in Taiwan / Ed. by T. J. Chang and S. Haggard. Boulder: Lynne Rienner, 1992. P. 75–94; Whitehead L. The Democratization of Taiwan: A Comparative Perspective // Democratization in Taiwan. Implications for China / Ed. by S. Tsang, Hung-mao Tien. Hong Kong: Hong Kong University Press, 1999. P. 168–185; Ларин А. Г. Два президента, или Путь Тайваня к демократии. М.: Academia, 2000. 200 с.; Галенович Ю. М. Самоутверждение сыновей Тайваня. М.: Муравей, 2002. 200 с.; Пань Бин Хун. Демократический процесс на Тайване: опыт, проблемы, перспективы. Дисс. … канд. полит. наук. Владивосток: Дальневосточный государственный университет, 2003. 279 с.; Copper J.F. Consolidating Taiwan’s Democracy. Lanham: University Press of America, 2005. 198 p.; Головачев В. Ц. Тайваньское радио спросили: 100 ответов слушателям Международного радио Тайваня. М.: Муравей, 2005. 256 с.; Карнеев А. Н. Теория «мирного подъема Китая» и Тайвань // На пути к созданию механизма обеспечения мира и стабильности в Тайваньском проливе / Под ред. А.Н. Карнеева. М.: Гуманитарий; Академия гуманитарных исследований, 2005. С. 43–51; Lynch D. C. Rising China and Asian Democratization: Socialization to “Global Culture” in the Political Transformations of Thailand, China, and Taiwan. Stanford: Stanford University Press, 2006. 320 p.; Ларин А. Г. Тайвань – социально-экономический, политический, идеологический феномен // История и современность. 2006. № 1. С. 72–88; Головачев В. Ц. Тайвань на заре XXI века – смена символов, ритуалов и предрассудков // Подъем Китая: значение для глобальной и региональной стабильности / Под ред. А.Н. Карнеева. М.: Рубежи XXI века, 2007. С. 329–351; Rigger S. The Politics of Constitutional Reform in Taiwan // Taiwan’s Democracy. Economic and Political Challenges / Ed. by R. Ash, J. W. Carver and P. B. Prime. New York: Routledge, 2011. P. 37–50; Taiwan’s Democracy. Economic and Political Challenges / Ed. by R. Ash, J. W. Carver and P. B. Prime. New York: Routledge, 2011. IX, 199 p.; Fell D. Government and Politics in Taiwan. London and New York: Routledge, 2012. 278 p.; Дай Баоцунь. Тайвань чжэнчжи ши [Политическая история Тайваня]. Тайбэй: Унань, 2008. 423 с.; Чэнь Хунту. Тайвань ши [История Тайваня]. Тайбэй: Саньминь, 2004. 227 с.; Тайвань лиши ды цзин юй чуан [Зеркало и окно тайваньской истории] / Под ред. Сяо Синьхуана. Тайбэй: Чжаньван вэньцзяо, 2002. 383 с.; Цзэн Ичан. Бэйцин даого сыбайнянь [Четыреста трагических лет островного государства]. Тайбэй, 2007. 663 с.; Ма Инцзю. Юаньсян цзиншэнь. Тайвань ды гуйфань гуши [Изначальный дух. Образцовая история Тайваня]. Тайбэй: Тянься, 2007. 249 с.; Цзяньван чжилай. Чэнь шуйбянь чжичжэн люнянь цзяньтао [Изучая прошлое, узнаем будущее: обсуждение шестилетнего правления Чэнь Шуйбяня] / Под ред. Гэ Юнгуан. Тайбэй: Юши, 2006. 118 с.; Тан Фэй. Тайбэй хэпин чжи чунь [Весна мира в Тайбэе]. Тайбэй: Тянься юаньцзянь, 2011. 341 с.; Чэнь Цзя-вэй. Политический стиль тайваньского президента Чэнь Шуйбяня: символика и действительность (2000–2008) // Клио. 2013. № 5 (77). С. 115–119.

18

Rigger S. From Opposition to Power: Taiwan’s Democratic Progressive Party. London: Rienner Publishers, 2001. 225 p.; Fell D. Party Politics in Taiwan: Party Change and the Democratic Evolution of Taiwan, 1991–2004. New York: Routledge, 2005. 200 p.; Fell D. Partisan issue competition in contemporary Taiwan // Chinese History and Society. 2007. № 32. P. 23–39; Rigger S. Why Taiwan Matters. Lanham: Rowman & Littlefield, 2011. 211 p.; Цзюй Хайтао. Миньузиньдан шэхуъй цзичу яньцзю [Исследование социальной базы ДПП]. Тайбэй: Шуйню, 2006. 151 с.; Лю Хун. Миньцзиньдан чжичжэн чжуанкуан яньцзю [Исследование состояния правления ДПП]. Тайбэй: Шуйню, 2006. 217 с.; Чжан Жуйчан. Миньцзиньдан линдао цзегоу вэйчи пайси гунчжи [Руководящие органы ДПП обеспечивают совместное управление фракциями] // Чжунго шибао. 5 января 2004; Тан Чжанжун. Миньцзиньдан юй дифан шили цземэн чжи яньцзю: и 2001 нянь цзяи сянь шичжан сюаньцзюй вэй ли [Исследование сотрудничества ДПП с местными влиятельными силами: на примере выборов мэров городов в уезде Цзяи в 2001 г.]. Тайбэй: Голи чжунчжэн дасюэ чжэнчжисюэ яньцзюсо, 2010. 180 с.; Степанова Е. Н. Демократическая прогрессивная партия Тайваня и женский электорат // Международные отношения. 2013. № 1. С. 37–49. DOI: 10.7256/2305–560X.2013.01.6; Малявин В. В., Чэнь Цзя-вэй. Демократическая прогрессивная партия и особенности политического строя на Тайване // Проблемы Дальнего Востока. 2012. № 6. С. 118–129; Чэнь Цзя-вэй. Социальная база Демократической прогрессивной партии Тайваня // Клио. 2013. № 1 (73). С. 35–40; Чэнь Цзя-вэй. Политические партии как субъекты поставторитарной модернизации в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии (на материале Тайваня). Дисс. … канд. полит. наук. М.: Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова, 2016. 166 с.

19

Карнеев А. Н. Анти-черно-золотой поход Чэнь Шуйбяня: год спустя // Тайвань на рубеже веков: новые условия и новые вызовы / Под ред. А. Н. Карнеева. М.: Гуманитарий; Академия гуманитарных исследований, 2001. С. 128–147; Карнеев А. Н. Коррупция, грязные деньги и экономика личных связей в восточноазиатском капитализме (на примере Тайваня) // Азиатско-Тихоокеанские реалии, перспективы, проекты: XXI век / Под ред. В. Н. Соколова. Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2004. С. 368–382; Журбей Е. В. «Мозговые центры» Тайваня: история вопроса // Известия Восточного института. 2012. № 1. С. 29–41; Lin Jih-wen. Transition Through Transaction: Taiwan’s Constitutional Reform in the Lee Teng-hui Era // American Asian Review. 2002. Vol. 20. № 2. P. 123–155.

20

Yang L. Cross-Talk and Culture in Sino-American Communication. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. 177 p.; Lam Wai-man, Lam Kay Chi-yan. Civil Society and Cosmopolitanism: Identity Politics in Hong Kong // Identity Politics in the Age of Globalization / Ed. by R. A. Coate and M. Thiel. Boulder, Colo: First Forum Press, 2010. P. 57–82; Hughes C. R. Negotiating National Identity in Taiwan: Between Nativization and Desinization // Taiwan’s Democracy. Economic and Political Challenges / Ed. by R. Ash, J. W. Carver and P. B. Prime. New York: Routledge, 2011. P. 1–22; Mau-Kuei M.Ch. Taiwanese Nationalism and Democratic Values // Asian New Democracies: The Philippines, South Korea and Taiwan Compared / Ed. by M. Hsin-Huang. Taipei: Taiwan Foundation for Democracy; Center for Asia-Pacific Area Studies, RCHSS, Academia Sinica, 2008. P. 230–254; Ишутина Ю. А. Формирование и репрезентация национальной идентичности тайваньцев. Дисс. … канд. культурологии. Владивосток: Дальневосточный государственный технический университет, 2006. 201 с.; Малявин В. В. Империя ученых. М.: Европа, 2007. 378 с.; Малявин В. В. Китай управляемый. Старый добрый менеджмент. М.: Европа, 2007. 306 с.; Малявин В. В. Уроки тайваньской демократии // Отечественные записки. 2007. № 6 (39). С. 197–213; Головачев В. Ц. Кризис глобальной идентичности и духовная деколонизация Тайваня // Азия и Африка сегодня. 2010. № 1. С. 38–40; Малявин В. В. Евразия и всемирность. Новый взгляд на природу Евразии. М.: Рипол-Классик, 2015. 351 с.; Чэнь Цзя-вэй. Тайваньская идентичность: локальная, национальная, глобальная? // Развитие и экономика. Научный и общественно-политический альманах. 2013. № 7. Сентябрь. С. 134–141.

21

Huntington S. The Clash of Civilizations // Foreign Affairs. March – April 1993. Vol. 72. № 3. P. 22–49.

22

Цюаньцюхуа – чунту юй гунцунь [Глобализация – конфликт и сосуществование] / Department of Sociology of the Chinese University of Hong Kong, 2013 // [Электронный ресурс] – URL: http://www.cuhk.edu.hk/soc/courses/ih/globalization/lect05/e_lecture-chi.htm (дата обращения: 17.07.2014).

23

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле, 2001. С. 71, 88,208.

24

Данный термин был употреблен – правда, вскользь, без необходимого разъяснения – Т. Л. Карл и Ф. Шмиттером. Исследователи указывали на сложность при анализе «поставторитарных транзитов» разобраться в том, когда перед нами «смена режимов», то есть «переход от автократии к некой форме демократии», а когда – «внутреннее изменение», или «переход от одного типа автократии к другому». См.: Карл Т.Л., Шмиттер Ф. Указ. соч. С. 10. В. А. Красильщиков, анализируя специфику перехода от авторитарных режимов к режимам демократическим в странах Востока, напротив, характеризует сам феномен поставторитарной модернизации, не употребляя при этом данного термина. Так, говоря о «консервативной модернизации», исследователь полагает, что в азиатских «новых индустриальных странах» она начинает со временем пробуксовывать: «конфуцианские традиции» входят в противоречие с потребностью регулярно «нарушать принципы иерархии и подчинения авторитетам», так как без этого «невозможен переход к постиндустриальной экономике». Однако если при этом «продолжается рост благосостояния, сохраняются и даже расширяются каналы социальной мобильности», то «политическая модернизация может оказаться отложенной или выборочной». См.: Красильщиков В. А. Указ. соч. С. 217–218, 225.

25

Yang L. Op. cit. Р. 131.

26

Травин Д. Я. Указ. соч. С. 139.

27

Bell D.A. Op. cit. P. 153–179.

28

Sztompka Р. Op. cit. Р. 21–23.

29

Rostow W. Op. cit. Р. 12.

30

Organski A.F.K. Op. cit. P. 35–67.

31

Martinelli A. Op. cit. P. 44–46.

32

Шмиттер Ф. Размышления о «транзитологии»: раньше и теперь. С. 14.

33

Исаев Б. А. Условия, факторы, периоды и циклы развития демократии. С. 272.

34

Растоу Д. А. Указ. соч. С. 12.

35

Карл Т.Л., Шмиттер Ф. Указ. соч. С. 13.

36

Там же. С. 19.

37

Мельвиль А.Ю. Указ. соч. С. 274–275.

38

Харитонова О. Г. Генезис демократии (Попытка реконструкции логики транзитологических моделей). С. 77.

39

Пшизова С.Н. Указ. соч. // Полис. 2013. № 6. С. 182; 2014. № 1. С. 41, 42.

40

Исаев Б. А. Понятие и типология политических режимов. С. 92.

41

Харитонова О. Г. Траектории посткоммунистических трансформаций в свете теории демократизации. С. 53.

42

Хабермас Ю. Указ. соч. С. 40–52.

43

Li K.T. Op. cit. P. 54.

44

Ping-lung Jiang, Wen-cheng Wu. Op. cit. P. 81.

45

The Republic of China Yearbook. 1994. Taipei: Kwang Hwa, 1995. P. 336.

46

Харитонова О. Г. Траектории режимных изменений и пределы демократизации. С. 176–177.

47

Krasilschikov V. Op. cit. P. 170–172.

48

Наиболее полное, но уже несколько устаревшее исследование деятельности мозговых трестов в Китае в области международных отношений до начала нынешнего столетия принадлежит Д. Шембоу: Shambaugh D. Op. cit. P. 575–596.

49

Quansheng Zhao. Op. cit. P. 69.

50

Данное разделение введено китайским ученым Сунь Чжэ, но в действительности воспроизводит базовую установку традиционного китайского политического мировоззрения. См.: Quansheng Zhao. Op. cit. P. 58.

51

Исаев Б.Л. Теория политической системы. С. 65–66.

52

Журбей Е.В. Указ. соч. С. 31, 37–38.

53

Bell D.A. Op. cit. Р. 35–42.

54

Apter D. Op. cit. Р. 285–286, 300–302.

55

Малявин В. В. Евразия и всемирность. Новый взгляд на природу Евразии. С. 314–329.

56

Ware A. Political Parties and Party Systems. P. 5.

57

Downs A. Op. cit. P. 25.

58

Converse Ph. Op. cit. P. 1–74.

59

Исаев Б. А. Теория партий и партийных систем. С. 61.

60

Исаев Б. А. Современное состояние теории партий и партийных систем. С. 129–130.

61

La Palombara J., Weiner М. The Origin and Development of Political Parties. P. 3–42.

62

Sartori G. Parties and Party Systems: A Framework for Analysis. P. 119–130.

63

Острогорский М. Я. Указ. соч. С. 122, 311,120, 25.

64

Вебер М. Указ. соч. С. 675.

65

Дюверже М. Указ. соч. С. 60, 205, 208, 232.

66

Katz R., MairP. Op. cit. P. 5–28.

67

Анализ феномена «всеохватывающей» партии см.: Kirchheimer О. Op. cit. Р. 50–60.

68

Katz R., Mair Р. Op. cit. Р. 19–20.

69

Ibid. Р. 22.

70

Шмиттер Ф. Размышления о гражданском обществе и консолидации демократии. С. 18.

71

Daalder Н. Op. cit. Р. 78.

72

Mainwaring S., Torcal М. Op. cit. Р. 206.

73

Leiserson М. Op. cit. Р. 779.

74

Дюверже М. Указ. соч. С. 240, 246, 254.

75

Блонделъ Ж. Указ. соч. С. 114.

76

Sartori G. Structuring the Party System. P. 76.

77

Эта тенденция была подмечена еще в конце 60-х гг. прошлого века. См.: Epstein Ph. Op. cit. P. 151.

78

Macridis R. Op. cit. Р. 17.

79

Lipset S.M., Rokkan S. Op. cit. P. 1–61.

80

Beyme von K. Op. cit. P. 3.

81

Lijphart A. Op. cit. P. 62–89.

82

ALipset S.M., Rokkan S. Op. cit. P. 35.

83

Silverman L. Op. cit. P. 69–93.

84

Миллс Р. Указ. соч. С. 336–339.

85

Rose R., Urwin D.W. Op. cit. P. 185.

86

Маджоне Дж. Указ. соч. С. 604.

87

Katz R., MairP. Op. cit. P. 19–20.

88

Sartori G. The Typology of Party System. P. 328.

89

Dalton R.J. Op. cit. 134–143.

90

LaPalombara I., Weiner М. The Origins of Political Parties. P. 30.

91

Pedersen M.N. Op. cit. P. 1–26.

92

Neumann S. Op. cit. P. 46.

93

Исаев Б.А. Природа антидемократических тенденций в организации и деятельности политических партий и возможности их демократизации. С. 130.

94

Pizzorno A. Op. cit. Р. 71.

95

Паппи Ф. У. Указ. соч. 277–278.

96

Алмонд Г., Верба С. Указ. соч. С. 125, 163.

97

См., например: Хейвуд Э. Указ. соч. С. 312–318.

98

Хоффманн-Ланге У. Указ. соч. С. 78.

99

Ware A. Citizens, Parties and States. P. 8.

100

Weber M. Op. cit. P. 35.

101

Schattschneider E. Op. cit. P. 1.

102

Webb P. Op. cit. P. 444.

103

Huntington S. Op. cit. Р. 265.

104

Ibid. Р. 267.

105

Webb Р., White S. Op. cit. P. 367.

106

Митра C.K. Указ. соч. С. 264–265.

107

Коргунюк Ю.Г. Указ. соч. С. 49, 108,109,112, 435, 436.

108

Волгин Е. И. Указ. соч. С. 216–218.

109

Dalton R., Farrell D., McAllister I. Op. cit. P. 14.

110

Kumar R. Op. cit. P. 132.

111

Kothari R. Op. cit. P. 14.

112

Bessette J. Op. cit. Р. 102–116.

113

Petit Ph. Op. cit. P. 93–106.

114

См. специальный сборник, посвященный «дискуссионной демократии» в Китае: The Search for Deliberative Democracy in China.

115

Lefort C. Op. cit. P. 305.

116

Mouffe Ch. Op. cit. P. 11, 147,114.

117

Нанси Ж.-Л. Указ. соч. С. 65.

118

Цит. по: George T.J.S. Op. cit. Р. 186.

119

Lee Kuan Yew. The Singapore Story: Memoirs of Lee Kuan Yew. Singapore: Prentice Hall, 1998. P. 287.

120

For People Through Action by Party (45th Anniversary Publication). Singapore: PAP, 1999. P. 75.

121

Chua Beng-Huat. Op. cit. P. 30.

122

Haas M. Op. cit. P. 166.

123

Marsh /. Op. cit. P. 1.

124

Ши Ин. Ли Гуанъяо шиши цзайсин синьцзяпо моши чжэнлунь [Дискуссия о «сингапурской модели» в связи с кончиной Ли Куан Ю] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.boxun.com/news/gb/intl/2015/03/201503280653.shtml (дата обращения: 25.03.2015).

125

Чжу Пуцин. Во чжучжан цзыю миньчжу юй лигуанъяо бу иян [Предлагаемые мной свобода и демократия отличаются от представлений Ли Куан Ю] // [Электронный ресурс] – URL: https://tw.news.yahoo.com/123136325.html (дата обращения: 24.03.2015).

126

Мэйлидао дяньцзыбао [Электронная газета «Формоза»] // [Электронный ресурс] – URL: https://tw.news.yahoo.com/blogs/society-watch/李光耀讓台灣民主汗顏什麼？-084628658.html (дата обращения 24.03.2015).

127

Shin D.C. Op. cit. Р. 3.

128

Ibid. Р. 75.

129

Kristoff N. Op. cit.

130

Freedman A. Op. cit. P. 77.

131

Kang W. Op. cit. Р. 39–51.

132

Hellmann О. Op. cit. P. 45.

133

Малявин В. В. Евразия и всемирность. Новый взгляд на природу Евразии. С. 245.

134

TörnquistО. Op. cit. Р. 15.

135

Roniger L. Op. cit. Р. 353–375.

136

Малявин В. В. Империя ученых. С. 245.

137

Tomsa D., UfenA. Op. cit. P. 12.

138

Емельянова H.H. Указ. соч. 186–191.

139

Dittmer L. Op. cit. Р. 293.

140

Харитонова О. Г. Недемократические политические режимы. С. 12.

141

Чжунхуа миньго нэйчжэнбу. Чжэнданфа цаоань шомин [МВД Китайской Республики. Разъяснение законопроекта о политических партиях] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.moi.gov.tw/files/act_file/Act_file_97.pdf (дата обращения: 15.03.2015).

142

Подробнее см.: Rigger S. From Opposition to Power: Taiwan’s Democratic Progressive Party. P. 132.

143

Се Жуймин. Миньцзиньдан пайси чжэнчжи: 2000–2008 [Фракционная политика в Демократической прогрессивной партии: 2000–2008]. Тайбэй: Чжунго вэньхуа чжэнчжи си, 2013. С. 45.

144

Тан Силинь. Гоминьданъюань жэньшу бяньхуа идянь ляньсян [Несколько мыслей по поводу изменения численности членов Гоминьдана] // [Электронный ресурс] – URL: http://blog.ifeng.com/article/755667.html (дата обращения: 15.03.2015).

145

Миньцзиньдансиньшидайды цзегоу юй фэньбу [Структура и позиции фракции «Синьшидай» в ДПП] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.china.com.cn/chinese/zhuanti/mjdrw/919268.htm (дата обращения: 15.03.2015).

146

Синьдан данши [История партии Синьдан] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.np.org.tw/modules/ugm_page/ (дата обращения: 20.03.2015).

147

Исаев Б. А. Современное состояние теории партий и партийных систем. С. 139.

148

Многочисленные примеры подобной практики см.: Миньчжу цзиньбу дан. Тайбэй сянь эр ши нянь (1987–2007) [Демократическая прогрессивная партия. 20 лет деятельности в Тайбэйском уезде. 1987–2007]. Синьбэйши: Миньчжу цзиньбу дан, 2007. 351 с.

149

Ма Канжуан. Миньцзиньдан шицюминьсинь, и щяньжу гуди [ДПП теряет поддержку народа] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.huaxia.com/tw/tdyh/mkz/2005/00374026.html (дата обращения: 11.10.2014).

150

Ян Ичжоу. Миньцзиньдан цзучжиси яньцзю [Исследование организации и фракций в Миньцзиньдане]. Тайбэй: Шуйню, 2006. С. 47.

151

Миньчжу цзиньбу дан [Официальный сайт Демократической прогрессивной партии] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.dpp.org.tw/index. php (дата обращения: 14.10.2015).

152

Там же.

153

Лю Гошэнь. Миньцзиньдан ишисинтай яньцзю [Исследование идеологии Демократической прогрессивной партии]. Тайбэй: Шуйню, 2006. С. 42.

154

Shyu Huo-yan. Taiwan Voters’ National Identity, Party Identification and Voting Behavior, 1991–1993 // Paper presented at the First Annual Conference of the Taiwan Political Science Association. Taipei: Taiwanese Political Science Association (TPSA), 1994. P. 85–127.

155

Lin Tse-min, Chu Yun-han, Hinich M. J. A Spatial Analysis of Political Competition in Taiwan // [Электронный ресурс] – URL: http://www.psci.unt.edu/cgots/paprseries.html (дата обращения: 13.06.2013).

156

Го Чжэнлян. Миньцзиньдан чжуаньсин чжи дун [Болезненная трансформация ДПП]. Тайбэй: Тянься, 1998. С. 148.

157

Миньчжу цзиньбу дан [Официальный сайт Демократической прогрессивной партии] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.dpp.org.tw/index. php (дата обращения: 12.10.2015).

158

Го Чжэнлян. Миньцзиньдан чжуаньсин чжи дун [Болезненная трансформация ДПП]. С. 144–145.

159

У Чжаосе. Миньцзиньдан банянь чжичжэн лянань гуаньси ды хуэйгу юй чжаньван [Восемь лет правления ДПП: ретроспектива и перспектива отношений в районе Тайваньского пролива] // [Электронный ресурс] – URL: http://tda.228.net.tw/nathan/2O13/8Years/Day_l/F0j¥|§j.pdf (дата обращения: 23.08.2013).

160

Чжун сюань хуэй ванчжань [Официальный сайт Центральной избирательной комиссии Китайской Республики] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/ (дата обращения: 4.03.2015).

161

Rigger S. The Politics of Constitutional Reform in Taiwan. P. 45.

162

Ян Чэнъе. Ю сяньфа пиндэн сюаньцзюй юаньцзэ пинси вого лифа вэйю-ань сюаньцзюй чжиду [Анализ порядка выборов в Законодательный юань в свете конституционного принципа равенства] // Чжунъяньюань фасюэ цикань. 2014. № 15. С. 331–400.

163

Chu Yunhan. Crafting Democracy. Taipei: Institute for National Policy Research, 1992. P. 95.

164

Ляньхэ бао. 17 июля 1999.

165

Цзыю шибао. 13 марта 2000.

166

Chen Shui-bian. A New Era of Peace and Prosperity. Selected Addresses and Messages. Taipei: Government Information Office, 2001. P. 27.

167

Ibid. P. 28.

168

Tbid. Р. 30.

169

Ляньхэ бао. 28 мая 2000.

170

!Чжунъян сюаньцзюйвэйюаньхуэйб эр линлини нянь лифавэйюань сюаньц-зюй чжэндан сицзы тунцзябяо [Статистика распределения мест политических партий на выборах в Законодательный юань 2001 г. по данным ЦИК] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histMain.jsp?voteSel=20011201A2 (дата обращения: 15.02.2015).

171

Чжэнчжи дасюэ сюаньцзюй яньцзю чжунсинь цзыляоку [Банк данных Центра изучения выборов при Государственном университете Чжэнчжи] // [Электронный ресурс] – URL: http://esc0.nccu.edu.tw/modules/tinyd2/ content/escvoteB.htm (дата обращения: 15.02.2015).

172

Там же.

173

^жунго шибао. 8 июня 2000.

174

Fell D. Partisan issue competition in contemporary Taiwan. P. 23–39.

175

'Чжэнчжи дасюэ сюаньцзюй яньцзю чжунсинь цзыляоку [Банк данных Центра изучения выборов при Государственном университете Чжэнчжи] // [Электронный ресурс] – URL: http://esc0.nccu.edu.tw/modules/tinyd2/ content/escvoteB.htm (дата обращения: 15.02.2015).

176

Там же.

177

Там же.

178

Миньчжу цзиньбу дан [Официальный сайт Демократической прогрессивной партии] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.dpp.org.tw/index. php (дата обращения: 15.02.2015).

179

хЦао Чанцин. Тайвань ды цзюэши [Тайваньский выбор]. Тайбэй: Цяньвэй, 2007. С. 57.

180

Пэн Гохуа. Миньцзиньдан пайси фачжань ды цзинцзи фэньси [Экономический анализ эволюции фракций в ДПП]. Тайбэй: Тайвань дасюэ чжэнчжи яньцзюсо соши луньвэньцзи, 2010. С. 74.

181

RiggerS. From Opposition to Power: Taiwan’s Democratic Progressive Party. P. 200.

182

Шодробнее см.: Ян Ичжоу. Указ. соч. С. 163.

183

По сообщениям прессы, в «группу девяти» не входили лица, представлявшие политические структуры. После реорганизации группы ее характер кардинально изменился, а заседания перестали быть регулярными. Влиятельность группы постепенно сошла на нет. См.: Фу, юань, дан сетяо цзичжи кода [Расширение системы согласования действий между президентской администрацией, правительством, парламентом и партией] // [Электронный ресурс] – URL: http://tw.epochtimes.eom/b5/2/3/5/nl74590.htm (дата обращения: 13.05.2013).

184

Чэнь шуйбянь юи чэнли хэсинь цзюэцэ сяоцзу? [Намерен ли Чэнь Шуйбянь создать группу по стратегии развития атомной энергетики?] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.epochtimes.com/b5/3/1/12/n265111.htm (дата обращения: 27.02.2015).

185

Хуася цзинвэй дяньцзы бао [Электронная газета «Хуася цзинвэй»] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.huaxia.com/zt/2000–11/6198.html (дата обращения: 27.02.2015).

186

Ляньхэ бао. 15 ноября 2003.

187

Детали периодизации и полемики вокруг этого вопроса см.: Lin Jih-wen. Op. cit.; Цао Цзиньцзэн. Цзеси гунминь тоупяо [Разъяснение голосования граждан]. Тайбэй: Унаньту, 2004. 656 с.

188

Lin Jih-wen. Op. cit. P. 144.

189

Чжунго шибао. 21 мая 2003.

190

Шжунхуа миньго цзунтунфу [Канцелярия президента Китайской Республики] // [Электронный ресурс] – URL: http//www.president.gov.tw/Default.aspx. tabid (дата обращения: 11.10.2012).

191

Ляньхэ бао. 25 июня 2003.

192

Там же. 31 декабря 2002.

193

HVBS Миньдяо чжунсинь [Центр общественного мнения телеканала TVBS] // [Электронный ресурс] – URL: http // www.tvbs.tw/FILE_DB/DL_DB/ doshoulddo/201001 (дата обращения: 9.09.2014).

194

Fell D. Party Politics in Taiwan: Party Change and the Democratic Evolution of Taiwan, 1991–2004. P. 139.

195

Чжунъян шибао. 20 мая 2003.

196

Шжунъян шибао. 14 августа 2003.

197

Гуншан шибао. 20 ноября 2000.

198

Ляньхэ бао. 14 января 2002.

199

Гуншан шибао. 29 июня 2002.

200

Цзяо Юйхуэй. Гуаньгу иньхан фаньдуй юэй хэбин [Банки против слияния] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.npf.org.tw/post/l/4572 (дата обращения: 7.04.2013).

201

Чжунго шибао. 8 мая 2008.

202

Малявин В. В. Китай управляемый. Старый добрый менеджмент. С. 78–82; Се Минмин. Тань ди эр цзиньгай [О втором этапе финансовой реформы] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.cnfi.org.tw/kmportal/front/ bin/ptdetail.phtml?Part=magazine9405-422-9 (дата обращения: 2.05.2014).

203

Минчжун шибао. 1 ноября 2008.

204

Цзяньван чжилай. Чэнь шуйбянь чжичжэн люнянь цзяньтао [Изучая прошлое, узнаем будущее: обсуждение шестилетнего правления Чэнь Шуйбяня]. С. 113; Лю Хун. Указ. соч. С. 120.

205

На президентских выборах 2000 г. кандидаты от ДПП получили 39,3 % голосов, тогда как их соперники – в общей сложности около 60 %. Отсюда распространенная характеристика Чэнь Шуйбяня как «президента меньшинства». См.: Чжунсюаньхуэй сюаньцзюй цзыляо ванчжан. Ди шиэр жэнь цзунтун сюаньцзюй, хоусюаньжэнь дэ пяо шу [Материалы Центральной избирательной комиссии: количество голосов, поданных за кандидатов в президенты 12-го созыва] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histQuery.jsp?voteCode=20080301P1A1&qryType=ctks (дата обращения: 27.02.2015).

206

Чжунъян шибао. 7 апреля 2002; Ляньхэ бао. 7 сентября 2003.

207

Чжунъян шибао. 9 августа 2002.

208

Чжунъян шибао. 12 марта 2003; Чжунго шибао. 19 октября 2003.

209

Ляньхэ бао. 2 июля 2003.

210

Цзыю шибао. 7 сентября 2003.

211

Чжунъян шибао. 20 июля 2003.

212

Ци Ли. Цзяогай вэйхэ юэ гай юэ луань [Почему реформа образования становится все более хаотичной?] // Цзяоюй гайгэ [Реформа образования]. Тайбэй: Лифаюань, 2004. С. 86.

213

Чжунго шибао. 21 июля 2002.

214

Чжунъян шибао. 21 июля 2003.

215

Taipei Times. December 17, 2003.

216

Чжунго шибао. 15 апреля 2003.

217

Ляньхэ бао. 28 сентября 2003.

218

Там же. 16 марта 2003.

219

Шжунъян шибао. 12 октября 2003.

220

Ляньхэ бао. 5 марта 2007.

221

Подробные данные об итогах голосования 20 марта 2004 г. см.: Чжунъян сюаньцзюй вэйюаньхуэй. Чжунхуа миньго 2004 нянь цзунтун сюаньцзюй [Центральная избирательная комиссия. Президентские выборы 2004 г. в Китайской Республике] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histQuery.jsp?voteCode=20040301P1A1&qryType=ctks (дата обращения: 24.02.2015).

222

Ляньхэ бао. 5 марта 2007.

223

Чжунъян гуанбо дяньтай [Международное радио Тайваня] // [Электронный ресурс] – URL: http//rti.org.tw/RtiBroad/RtiBroadcontentaspx?bid (дата обращения: 2 сентября 2015).

224

TVBS Миньдяо чжунсинь [Центр общественного мнения телеканала TVBS] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.tvbs.com.tw/FILE (дата обращения: 15.08.2014).

225

Эрлинлину мяньши чжан сюаньцзюй [Выборы мэров уездных городов в 2005 г.] // [Электронный ресурс] – URL: http://mag.udn.com/mag/vote2005/index.jsp (дата обращения: 24.02.2015).

226

Сян Ян. Шоуху миньчжу Тайвань [Защитить демократический Тайвань]. Тайбэй: Цяньвэй, 2008. С. 189.

227

Эрлинлинлю нянь Тайвань чжэнцин гуаньча цичжун баогао [Доклад о политическом положении на Тайване за 2006 г.]. Тайбэй: Шэтуань фажэнь Тайвань цзяошоу сехуэй, 2006. С. 9–10.

228

Цзыю шибао. 29 июня 2006.

229

Хуан Гуанго. Тайвань иши ды хуанхунь [Сумерки тайваньского сознания]. Тайбэй: Хайся сюэшу, 2008. С. 34.

230

Чжунъян сюаньцзюй вэйюаньхой. Чжунхуа миньго 2008 нянь цзунтун сюаньцзюй [Центральная избирательная комиссия. Президентские выборы в Китайской Республике. 2008] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histMain.jsp?voteSel=20080301A1 (дата обращения: 17.02.2015).

231

Подробные данные см. на сайте Центральной избирательной комиссии: Чжунсюаньхуэй сюаньцзюй цзыляо ванчжан. Ди шиэр жэнь цзунтун сюаньцзюй, хоусюаньжэнь дэ пяо шу [Материалы Центральной избирательной комиссии: количество голосов, поданных за кандидатов в президенты 12-го созыва] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histQuery.jsp?voteCode=20080301P1A1&qryType=ctks (дата обращения: 27.02.2015).

232

Имеется в виду превращение Тайваня по образцу Гонконга в «особый административный район» под контролем пекинского правительства, согласно выдвинутому правительством КНР принципу «одно государство – две системы». См.: Су Юнъя. Сянган и баньдао, тайвань бушан хоучэнь [Гонконг уже наполовину пал, Тайвань идет следом] // [Электронный ресурс] – URL: http://db.cec.gov.tw/histQuery.jsp?voteCode=20080301P1A1&qryType=ctks (дата обращения: 27.02.2015).

233

Го Чжэнлян. Чжан Чжицзюнь хуэй цзянь чэнь чжу ды чжаньлюэ ихань [Стратегический смысл возможной встречи Чжан Чжицзюня и Чэнь Цзюй] // Электронная газета «Формоза» // [Электронный ресурс] – URL: http:// www.my-formosa.com/article.aspx?cid=5,15&id=46656 (дата обращения: 16.08.2013).

234

Пинго шибао. 18 сентября 2010.

235

Ливэй бусюань дичжи сюфа хоу чжэндан синсян миньдяо [Обследование имиджа политических партий после дополнительных выборов в Законодательный юань и реформы местной администрации] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.tvbs.com.tw/FILE_DB/doshouldo-20100121220108.pdf (дата обращения: 20.02.2015).

236

Ляньхэ бао. 21 ноября 2007.

237

Хуан Сюдуанъ. Тайвань сюаньцзюй юй миньчжухуа дяоча 2004 нянь [Выборы и демократизация на Тайване, 2004 г.]. Тайбэй: Гоцзя кэсюэ вэйюаньхуэй, 2005. С. 10; Ю Цинсинъ. Тайвань сюаньцзюй юй миньчжухуа дяоча, 2008 нянь [Выборы и демократизация на Тайване, 2008 г.]. Тайбэй: Гоцзя кэсюэ вэйюаньхуэй, 2009. С. 25.

238

Mau-Kuei M.Ch. Op. cit. P. 239–241.

239

Ляньхэ бао. 8 мая 2005.

240

Показательный пример – взгляды председателя Гоминьдана Ма Инцзю и гоминьдановского публициста Ян Ду на проблему тайваньской идентичности. См.: Ма Инцзю. Указ. соч.

241

Абянь ды чжэнцэ байпишу [ «Белая книга» о правлении Абяня] // [Электронный ресурс] – URL: http://forums.chinatimes.com/report/newgov/ paper/520-5.htm (дата обращения: 21.08.2015).

242

Чжунго шибао. 21 февраля 2005.

243

Ли Юнши. Миньчжу юй тунду лунь [Демократия и дискуссия об объединении и независимости]. Тайбэй: Цяньвэй, 2008. С. 37.

244

Чэнь Шуйбянь. Чэнь шуйбянь фабяо юаньдань цзянхуа шэнчэн 2007 нянь кэ чиньсяньфа гунтоу [Новогоднее послание 1 января 2007 о возможности проведения в наступившем году референдума о новой конституции] // [Электронный ресурс] – URL: http://big5.huaxia.com/xw/tw/2006/00406314. html (дата обращения: 23.10.2016).

245

Миньчжу цзиньбу дан данган [Платформа Демократической прогрессивной партии] // [Электронный ресурс] – URL: http://www.dpp.org.tw/upload/ history/20160728102222_link.pdf (дата обращения: 18.09.2016).

246

Ли Юанци, Ли Цяо, Чжуан Ваньшоу, Чжоу Юйшэн. Тайвань чжудысин цзяньгоу [Созидание субъектности Тайваня]. Даньшуй: Ли Дэнхуэй сюэ-сяо, 2004. С. 55.

247

Chen Shui-bian. Op. cit. P. 29.

248

Peng Ming-min. The Taste of Freedom. Memoirs of a Formosan Independence Leader. New York: Holt, Rinehart&Winston, 1972. P. 76.

249

Democratic Progressive Party. Resolution on Ethnic and National Unity. 2004 // [Электронный ресурс] – URL: http://zh.scribd.com/document/50834698/ Resolution-on-Ethnic-Diversity-and-National-Unity2004 (дата обращения: 28.08.2016).

250

хСе Чантин. Синь вэньхуа цзяоши [Классная комната новой культуры]. Тайбэй: Юэдань, 2005. С. 42.

251

Там же. С. 58.

252

Lam Wai-man, Lam Kay Chi-yan. Op. cit.

253

Ли Чуньшэн. Дунью люшисыжи суйби [Заметки о 64-дневном путешествии на Восток] // Ли Чуньшэн чжуцзози [Собрание сочинений Ли Чуньшэна]. Т. 4. Тайбэй: Наньтянь шуцзюй, 2004. С. 204, 226.

254

В этом ключе, в частности, трактует жизнь своего отца тайваньский психолог Хуан Гуанго, вообще говоря, весьма критически настроенный по отношению к ДПП. См.: Хуан Гуанго. Указ. соч. С. 157–162.

255

Интересно, что еще в 1934 г. тайваньский публицист Цай Пэйхо опубликовал брошюру, которая выглядела своеобразным ответом на роман У Чжолю. Брошюра называлась «Сын Восточной Азии», и в ней развивалась мысль о том, что Тайвань должен стать частью всего ареала Восточной Азии, который превосходит и Китай, и Японию. После публикации брошюры Цай Пэйхо был арестован японскими властями и получил небольшой тюремный срок.

256

Ши Чжэнфэн. Тайвань миньцзучжуи [Тайваньский национализм]. Тайбэй: Цяньвэй, 2003. С. 108, 106.

257

Хуан Вэньсюн. Чжу, гоу, ню [Свинья, собака и буйвол]. Тайбэй: Цяньвэй,

258

Малявин В. В. Уроки тайваньской демократии. С. 206.

259

Joyce С. Huang. Taiwan at the Crossroads. An Expose of Taiwan’s New Dictatorship. Taipei: Bajaho, 2005. 456 p.

260

Се Чантин. Указ. соч. С. 43, 59, 96.

261

Ли Цяо. Вэньхуа. Тайвань вэньхуа. Синь гоцзя [Культура. Тайваньская культура. Новое государство]. Тайбэй: Чуньхуэй, 2001. С. 100–112.

262

Grugel J. Op. cit. P. 227.

263

Lee Teng-hui. The Road to Democracy. Taiwan’s Pursuit of Identity. Kyoto: PHP Institute, 1999. P. 70, 81, 91.

264

Whitehead L. Op. cit. P. 171.

265

Шэн Синьюань. Тайвань сюаньминь чжэндан жэньтун ды вэньдин юй бянь-цянь [Стабильность и изменения в образе партий у тайваньских избирателей] // Сюаньцзюй яньцзю. 2010. Т. 17. № 2. С. 21.

266

Линь Цунцзи. Тайвань чжэндан тиси ды чжидухуа [Институционализация партийной системы на Тайване]. Тайбэй: Синчжэнъюань гокэхуэй, 2011. С. 135–160.

267

Lee Teng-hui. Op. cit. P. 197.

268

Chen Shui-bian. The Son of Taiwan. Taipei: Taiwan Publishing, 2000. P. 127.

269

Mau-Kuei M.Ch. Op. cit. P. 237–239, 247–249.

Content

Чэнь Цзя-вэй
Демократическая прогрессивная партия Тайваня и поставторитарная модернизация

Предисловие

Введение

Глава 1 Место политических партий в процессе поставторитарной модернизации

Поставторитарная модернизация: особенности понятийной интерпретации на примерах стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии

Роль партийных систем в классических и неклассических демократиях

Значение партий в процессах модернизации стран Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии: общее и особенное

Глава 2 Становление партийной системы Тайваня и образование ДПП

Трансформация партийной системы Тайваня: от авторитаризма к поставторитаризму

Идеология и политическая программа ДПП

Социальная база и электоральная стратегия ДПП

Партийно-политическая система Тайваня в состоянии транзита: проблема типологии

Глава 3 ДПП как субъект поставторитарной модернизации

Превращение ДПП в правящую партию

Эволюция ДПП и партийной системы Тайваня в начале XXI в.

Внутриполитический курс ДПП

Экономическая политика ДПП

Внешнеполитический курс ДПП

Культурная политика

ДПП во время второго президентского срока Чэнь Шуйбяня

ДПП и партийная система Тайваня на современном этапе

Особенности партийной системы Тайваня в условиях поставторитарной модернизации

Глава 4 Демократия и проблема самоопределения Тайваня

Китай и Тайвань: три национальных мифа

ДПП в поисках тайваньской идентичности

Между национализмом и демократией

Заключение

Summary

Список источников и литературы

Источники

Материалы государственных структур Тайваня

Документы ДПП

Статьи и выступления лидеров ДПП

Материалы других партий и их лидеров

Аналитические исследования и доклады общественных фондов и исследовательских центров

СМИ Тайваня

Материалы социологических опросов

Аналитические и публицистические материалы, работы политических экспертов

Воспоминания

Литература

Примечания