Очерки истории Франции XX–XXI веков

Статьи Н. Н. Наумовой и ее учеников

© Коллектив авторов, 2023

© Исторический факультет МГУ, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

К читателю

Сборник «Очерки истории Франции XX–XXI веков. Статьи Н.Н. Наумовой и ее учеников» приурочен к двойному юбилею – моему 65-летию и 40-летию работы на историческом факультете МГУ им. М.В. Ломоносова и является, таким образом, определенным итогом моей деятельности на кафедре новой и новейшей истории в качестве специалиста по новейшей истории Франции и научного руководителя студентов и аспирантов, со многими из которых в ходе работы над дипломами и диссертациями были подготовлены совместные публикации.

Представленный вашему вниманию сборник охватывает различные события и аспекты социально-экономической и политической истории Франции в течение ста лет – от Первой мировой войны до последних выборов в Пятой республике 2022 г. Размещенные в нем статьи, написанные с начала 80-х гг. и до конца 2022 г., показывают, как с годами менялись сюжеты, подходы, стиль научных исследований, как расширялись их источниковая база и историографические возможности.

Первая часть сборника содержит статьи, опубликованные мною в различных отечественных и зарубежных изданиях. Но особую ценность для меня представляет вторая часть сборника – «Научная эстафета», поскольку, по моему твердому убеждению, одной из основных задач университетского ученого является как раз подготовка и воспитание новых поколений исследователей, сохранение преемственности знания и традиций научных школ. Совместные статьи, на мой взгляд, наилучшим образом отражают сам характер общения научного руководителя и аспиранта как процесса творческого и взаимообогащающего. Уже их широкая хронологическая и тематическая палитра – от начала ХХ в. до наших дней, от международных отношений и политологии до культурной истории и истории идей – показывает, как исследовательские интересы молодых историков побуждают расширять собственные научные горизонты. Благодаря подобному сотрудничеству мне стали, например, более ясными мотивы, по которым Франция так упорно придерживалась оборонительной тактики в конце 20–30-е гг. XX в., или причины неудачных попыток французских президентов-неоголлистов образовать политико-экономический союз с государствами Восточного и Южного Средиземноморья на рубеже XX–XXI вв.

Иногда такого рода сотрудничество приводит и к более масштабным результатам. В частности, не могу не отметить вышедшую год назад монографию «От триумфа к катастрофе: военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки», подготовленную совместно с моим бывшим аспирантом, а теперь – одним из перспективных молодых ученых нашего факультета А.А. Вершининым. Отрадно отметить, что многие из моих бывших учеников, в свою очередь, вели и ведут научную и преподавательскую деятельность, воспитывая новые поколения: И.М. Байдаков, О.В. Богословская, О.В. Болгова, М.С. Горина, А.В. Жидкова, А.А. Преображенская, И.В. Родин, И.Ю. Слесарев, Н.В. Татарчук, И.Д. Тутберидзе, П.И. Фалалеев, М.О. Якимова, А.А. Вершинин, А.С. Капля. Двое последних успешно работают на нашем факультете. В настоящее время под моим руководством пишут или заканчивают работу над диссертационным исследованием пять аспирантов.

Помимо традиции сохранения и развития научной франковедческой школы, этот сборник является также данью признательности другой традиции – кафедральной. Университет не только учит, но и воспитывает, формирует личность, в том числе и нас, преподавателей, превращая в то, что называется «университетский человек». Работая на кафедре новой и новейшей истории с 3 мая 1983 г., я успела хорошо узнать представителей «старшего» поколения – А.В. Адо, В.П. Смирнова, Е.Ф. Язькова, И.П. Дементьева, Э.Э. Литаврину, А.И. Строганова, И.В. Григорьеву и многих других. Некоторые из них, в свою очередь, имели в качестве учителей ученых дореволюционной эпохи. Так возникают преемственность и кафедральная традиция. К ней, безусловно, относится широкий культурный и научный кругозор, профессионализм, интеллигентность, открытость к общению, внимание к студентам, научная добросовестность. Надеюсь, что хотя бы часть из них так или иначе отразилась в сборнике.

Наконец, еще одна традиция, о которой я не могу не сказать, – это традиция личная, семейная, поскольку все мои близкие связаны с историческим факультетом теснейшими узами. Настоящей же точкой пересечения всех трёх отмеченных традиций – научной, кафедральной и личной – является для меня мой отец, профессор Николай Васильевич Сивачёв, который, будучи заведующим кафедры новой и новейшей истории, много сделал для её развития и который всю жизнь служит мне примером научной добросовестности и требовательности к себе.

Закончить это небольшое вступление мне хочется словами благодарности.

Благодарности факультету, вырастившему меня как ученого и преподавателя. Кафедре, подарившей мне счастье сотрудничества и дружбы со многими умными и интеллигентными людьми. В.П.Смирнову, долгие годы остававшемуся моим учителем и близким человеком. Моим молодым коллегам, доставившим мне радость своим участием в этом сборнике. И, наконец, конечно же, студентам. Под моим руководством только в МГУ было защищено около 120 работ разного уровня, и за каждой из них, помимо серьёзного труда, стоит удовольствие от общения с интересными людьми, с новыми, по-другому видящими мир поколениями. Надеюсь, что научная эстафета будет передаваться и дальше.

Н.Наумова, 13.01.2023.

Наумова Н. Н

Революция 1917 г. в отражении французской прессы[1]

Февральская революция в России была воспринята большинством представителей западной политической и интеллектуальной элиты с энтузиазмом. Она позволила американскому президенту Вудро Вильсону в его обосновании вступления США в Первую мировую войну 2 апреля 1917 г. представлять её как столкновение милитаризма и демократии: «Разве не чувствует каждый американец, что замечательные, радующие сердце события, происходящие в последние несколько недель в России, укрепили наши надежды на будущий мир во всем мире?.. Автократия, находившаяся на вершине ее политической структуры, при всём том, что она существовала там с давних пор, обладала ужасающей властью, но ни по своему характеру, ни по целям самодержавие не было исконно русским. И сегодня она свергнута, и великий, щедрый русский народ во всём своём величии и мощи стал составной частью сил, которые сражаются за свободу в мире, за справедливость и мир. Это достойный партнер в лиге чести».[2]

Французские политические круги также приветствовали Февральскую революцию. В их оценках и подходах к осмыслению происходивших в России политических пертурбаций можно выделить четыре главных момента[3]. Во-первых, революция не стала в условиях нараставшего в стране политического кризиса неожиданным событием, хотя французские политики не предполагали, что она произойдет так скоро – в начале 1917 г. Во-вторых, революция воспринималась как результат слабости царского режима и военных неудач со всеми вытекающими из этого экономическими, социальными и политическими последствиями. В-третьих, Февральская революция, во всяком случае, на уровне официальных заявлений, была принята восторженно и рассматривалась через призму французского политического и революционного опыта, в первую очередь, событий 1792 г., когда во Франции пала монархия и была объявлена Республика. В-четвёртых, Русская революция – именно так её называли в Третьей республике – сняла с республиканской Франции груз союзнических отношений с абсолютистской монархической Россией, которую французские политики уже в 1916 г. подозревали в сговоре с Германией и даже в заключении с ней сепаратного мира – слухи, позже не подтвердившиеся. Но главное – революция вызвала огромное чувство тревоги за способность революционной России с неопределенным будущем выполнять свой союзнический долг – держать Восточный фронт и не дать Франции остаться один на один с «германским агрессором» на Западном. Французские правящие круги понимали, что революция, принёсшая свободу и демократию в Россию, может серьёзно подорвать военный потенциал союзницы Франции, если вообще не вывести ее из Первой мировой войны.

Были ли все эти сюжеты предметом внимания и анализа французской прессы? Отличалась ли её позиция от официальной трактовки революционных событий в России? И да, и нет. Следует сразу отметить, что у правительства и прессы Франции были разные источники информации и возможности не только получать, но и транслировать имевшиеся сведения. Правительство черпало информацию от французских послов в России – сначала М. Палеолога, а со средины июля 1917 г. Ж.Нуланса, получало донесения своих представителей при Ставке Верховного Главнокомандующего и глав официально посланных в Россию делегаций – Г. Думерга и Н. де Кастельно в 1916 г. и социалиста-министра вооружений А. Тома весной 1917 г. На правительство работала и французская военная разведка во главе с Ш. Дюпоном.

Французская пресса, конечно, тоже получала сведения от своих корреспондентов из Петрограда и Москвы, но революция разладила многие механизмы передачи информации: она была неполной, не всегда точной, запаздывала. Часто в газетах встречались фактические ошибки, которые исправлялись в следующих номерах. Не стоит также забывать, что французская пресса действовала в условиях жесткой военной цензуры, а значит некоторые темы она вынуждена была замалчивать, некоторые – сглаживать, менять в них акценты. Именно поэтому не все события Русской революции находили одинаковое отражение во французской прессе в отличие от их довольно подробного освещения в отчетах дипломатических работников или французской разведки. Если, как мы сейчас понимаем, правящие круги Третьей республики имели достаточно объективную информацию, которую и они не всегда верно интерпретировали, то пресса довольствовалась любыми сведениями, её материалы часто носили характер предположений, характеристики людей и событий были отретушированы, подавались в оптимистическом духе, чтобы не посеять панику среди французов ухудшением положения дел в союзнической России, объятой революцией.

Наконец, французская пресса, несмотря на сохранявшуюся в стране до осени 1917 г. атмосферу «священного единения», не была политически однородной. Понятно, что оценки проправительственных газет «Тан», «Матэн», «Фигаро», «Журналь», «Пти паризьен» и печатного органа социалистической партии (СФИО) «Юманите» разнились, хотя и не противоречили друг другу.

* * *

Анализ прессы и свидетельств, выступлений, воспоминаний, переписки представителей французской политической элиты – председателей Совета министров А.Бриана (декабрь 1916 – март 1917 г.), А. Рибо (март-сентябрь 1917 г.), П.Пенлеве (сентябрь-ноябрь 1917 г.), Ж. Клемансо (ноябрь 1917 – январь 1920 гг.), других министров и дипломатов, военачальников Ф. Фоша и Ф. Петэна – показывает значительное совпадение их оценок революционных событий от Февраля к Октябрю.

Во французской прессе всех направлений Февральская революция выступала в двух главных ипостасях. Во-первых, как триумф демократии и подлинной свободы, и эта тема являлась центральной в социалистической «Юманите». Её журналисты приветствовали революцию: «Война стала необходимым этапом движения к свободе, она подтолкнула эту огромную страну к избавлению от оков бюрократии!»[4], «Триумф революции в России: старый режим рушится под давлением всех национальных сил. Социалисты Франции с энтузиазмом приветствуют русскую революцию. Как и Французская революция, она стала творением Народа, Парламента и Армии. Решительно занимая свое место среди других крупных парламентских ассамблей, свергая старый режим, освобождая политических заключенных, Дума добилась единства российского народа для его защиты. Она передала судьбу страны в его руки. Приветствуем свободную Россию! Россия теперь свободна. Свобода далась с трудом, но она всё же наступила»[5].

Вторая ипостась революции заключалась в ожидаемом общенациональном порыве освобожденного от пут самодержавия русского народа разбить на фронтах войны милитаристскую, монархическую Германию. С преувеличенным энтузиазмом об этом писала буржуазная пресса в марте 1917 г. В ней значительно громче звучали мотивы сохранения союзнической верности России и вера в общие усилия по разгрому Германии: «Нет никаких сомнений в характере революционного движения в Петрограде, – писала газета «Фигаро». – Это национальное и патриотическое движение как по своему происхождению, так и в своих стремлениях. Все, кто попадут под подозрение в стремлении помешать ведению войны до победного конца, будут отстранены – анафеме подвергнутся все злые гении дезорганизации. По необычному стечению обстоятельств эта революция, которая могла бы стать трагичной, напротив, уменьшила материальную и духовную анархию, угрожавшую нашему союзнику, и укрепила его силы перед лицом врага. Должно быть, Германия пробудила у всех народов мощный инстинкт самосохранения»[6]. Этому опасному заблуждению предстояло разбиться о реальное состояние русских войск на Восточном фронте. Февральская революция, отречение Николая II, поляризация общественного мнения в России с каждым днем всё сильнее подрывали боеспособность российской армии. Ситуация осложнялась тем, что Германия весной 1917 г. попыталась воспользоваться политическим кризисом и дезорганизацией русской армии, чтобы добиться военного перелома до начала поступления ощутимой помощи странам Антанты от правительства США. В отличие от оптимистических прогнозов газет французские представители в России с тревогой отмечали рост анархии и неспособность Временного правительства справиться с радикализацией масс. По признанию Ж Нуланса, никто из свидетелей «происходивших плачевных событий» не был в состоянии «понять пассивность и политическое безволие Временного правительства»[7].

Находясь под сильным давлением союзников, российское командование решилось на летнюю наступательную операцию 1917 года на Юго-Западном фронте.[8]В ходе начавшегося в июне наступления ценой больших потерь 7-ой и 8-ой русским армиям удалось прорвать оборонительные укрепления противника, однако достигнуть глубокого прорыва не получилось. Темп наступления резко замедлился, а моральное разложение войск, антивоенные митинги, убийства офицеров и решения солдатских комитетов не подчиняться приказам полностью сорвали наступательную операцию. Воспользовавшись удачным стечением обстоятельств, немецкое командование организовало контрнаступление, перебросив на Восточный фронт дополнительные силы и большие запасы новейшего химического оружия[9]. Военная катастрофа русских войск привела к потери 130 тыс. человек и полностью дискредитировала Временное правительство. Во Франции об истинном положении дел ничего не писали. Керенский по-прежнему представлялся как «гениальный администратор» и «вдохновитель победы»[10]. Во французских правящих кругах более трезво оценивали личность Керенского, но признавали его единственным человеком, способным заставить Россию продолжить войну. Например, Ж.Клемансо в издаваемой им газете «Ом аншенэ» называл Керенского «человеком с государственным мышлением»[11].

Среди приходящих новостей с Восточного фронта редакторам газетных изданий удавалось находить известия об успехах русских войск, которые тут же появлялись в передовицах, написанных в оптимистических тонах: «Русские успешно наступают на Восточном фронте», «Русские взяли 2000 пленных и 30 орудий»[12]. Газеты уверяли читателя, что, несмотря на активную антивоенную пропаганду большевиков, «русский народ един как никогда и теснит немцев». Социалистическая «Юманите» подчеркивала единство революционных сил и важную роль русской армии в борьбе против врагов Антанты. По уверениям французских социалистов, «Русская революция ведет войну героически. Они [русские – Н.Н.] сражаются вместе с нами, оказывают мощную военную помощь, чем сеют раздор в центральных империях. Русская революция ведет войну за справедливый мир, она поднялась против агрессивного империализма, откуда бы он ни происходил»[13].

В Петрограде тем временем начались антиправительственные демонстрации. В июле вооруженные солдаты, матросы и рабочие вышли на улицы с плакатами: «Долой 10 министров-капиталистов!», «Вся власть Советам!». В общей сложности в демонстрациях участвовало 500 тыс. человек, в том числе большевики и сочувствовавшие им воинские части. Они захватили Петропавловскую крепость, ворвались в Таврический дворец (где размещался Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов), схватили лидера эсеров, министра земледелия В.М. Чернова; между демонстрантами и войсками происходили перестрелки[14]. Россия погружается в полную анархию, и её уже ничем не удержишь[15]– такие настроения царили во французском политическом классе летом 1817 г.

Информация об антиправительственных демонстрациях доходила до французской общественности с запозданием. Комментируя июльские события 1917 г. вслед за официальной версией Временного правительства, французская пресса обвиняла «максималистов» (так тогда во Франции называли большевиков) в «подстрекательстве» к мятежу в пользу Германии и отмечала «успех пропаганды Ленина и его сообщников»[16]. Буржуазные газеты говорили о Ленине исключительно как об агенте Германии[17]. Вот показательный отрывок из правоцентристской газеты «Фигаро» от 27 июля 1917 г.: «Именно империя, исподтишка отравленная Германией, собственными руками создала революцию. Именно революция, открыто отравленная Германией, создала анархию. Несчастная Россия, несчастный народ, несчастная армия. Увы! Немцы замыслили свой адский план так, чтобы нанести двойной удар: устроить восстание в Петрограде и мятежи на фронте! «Правда» в течение трех месяцев безнаказанно изливает на Россию и армию поток по 500 000 [агитационных – Н.Н.] листков в день. Бурцев [российский публицист, выступавший после июльских событий с резкой критикой большевиков, которых он обвинял в шпионаже в пользу Германии – Н.Н.] опубликовал первый список агентов, нанятых Германией, с Лениным, Троцким и Зиновьевым во главе»[18]. Несколькими днями позже та же газета написала: «Исполнительный комитет, прозрев, заявляет, что вся революционная демократия требует, чтобы группа большевиков, обвиняемая в организации беспорядков, подталкивающая к восстанию и получающая деньги из Германии, была предана публичному суду. Абсолютно недопустимо, что Ленин и Зиновьев не пойманы! Это не Вильгельм с немцами, австрийцами и турками добились победы в Галиции [в июле 1917 г. – Н.Н.]. Это сделали Ленин и ‘’Правда’’!»[19]. Прибывший в середине июля 1917 г. в Петроград новый представитель французского правительства Ж. Нуланс не сомневался, что большевики играют в революции роль «троянского коня» Германии и договариваться с ними бесполезно: «Что-то ожидать от большевиков, попытаться вступить с ними в переговоры, считать, что их можно привлечь к нашему делу – пустые надежды»[20].

Политическая элита Франции больше не питала иллюзий в отношении способности правительства Керенского добиться «внутреннего мира» и продолжить войну. «В России события развиваются от плохого к худшему: там грядет полная катастрофа», – писал в 20-х числах июля французский посол в Лондоне П. Камбон, хорошо осведомленный о происходившем в России[21]. «Помощь России отпала окончательно, это почти не вызывало сомнений, – вспоминал в мемуарах П.Пенлеве, председатель Совета министров Третьей республики. – … В 1917 году русский фронт, даже оставаясь неподвижным, препятствовал наступлению неприятеля …Обессиленная Россия могла выйти из строя раньше, чем Америка сумела бы принять реальное участие в войне. Эта перспектива беспокоила [французское – Н.Н.] правительство, и некоторые члены склонялись к тому, чтобы назначить генеральное наступление в более или менее недалеком будущем. Этим нетерпеливым коллегам генерал Петэн [главнокомандующий французской армией – Н.Н.] бесстрастно отвечал своей привычной формулой: «Я жду американцев и танки»[22].

Возможность выхода России из войны вносила неопределенность в планы командования союзников. На её смену требовалось в короткие сроки доставить свежие и боеспособные американские войска. В своей записке представителям союзных правительств 26 июля 1917 года французский маршал (тогда генерал) Фердинанд Фош отмечал: «В случае отпадения России союзники все же были бы в состоянии собрать необходимые силы, чтобы оказать сопротивление натиску противника до того времени, когда Америка сможет выставить на фронт достаточное количество войск для восстановления положения»[23].

Исходя из получаемой информации, ставка в стабилизации ситуации по-прежнему делалась на главу Временного правительства Керенского, однако даже французские газеты к осени 1917 г. стали сомневаться, что он контролирует ситуацию и отдаёт себе полный отчет в том, как развиваются события в России. Появление на арене генерала Корнилова в августе 1917 года и возможность захвата им власти несколько обнадёжили французское руководство, которое связывало с его именем возрождение русской армии.

Во французской прессе корниловский мятеж вызвал живую реакцию. Ведущие буржуазные издания опубликовали содержание телеграммы Корнилова к русскому народу[24], составленную в ответ на приказ Керенского снять его с должности главнокомандующего русской армии, а «Юманите» – её полный текст[25]. «Корнилов против Керенского», «Керенский сместил Корнилова», «Корнилов двинулся на Петроград!», «Политический кризис в России!», «Петроград в осадном положении!», «Керенский установил директорию» – пестрили заголовки статей. Журналисты «Юманите» склонялись к тому, что Корнилов – контрреволюционер. «Каковы же его цели? Хочет ли он вернуть Романовых? Желает ли он установления собственной власти?

Может быть, он встал на сторону военной силы без далеко идущих политических планов? Сведения недостаточные, слишком неясные, чтобы делать выводы»[26], – признавалась социалистическая «Юманите». В сложившихся обстоятельствах политическое состояние России французские журналисты называли не иначе, как анархией. Газета «Фигаро», более расположенная к Корнилову, предлагала читателю ознакомиться с биографией этого «энергичного, прекрасно сложенного, образованного» человека, чтобы самим разобраться в мотивах его поведения [27]. Никаких политических оценок происходящему газета не давала. В тот день, когда вышла эта статья, 14 сентября, корниловский мятеж в России был уже подавлен. «О полном поражении сообщают все депеши из Петрограда»[28], – отмечала «Фигаро» на следующий день.

Проправительственная газета «Пти паризьен» 19 сентября напечатала речь нового председателя Совета министров П.Пенлеве, который успокаивал французов: «хотя положение дел на русском фронте вызывает разочарование», следует надеяться на «возрождение единства и дисциплины» в Республике, провозглашенной Керенским 1 сентября 1917 г.[29]А вот Ж. Нуланс не скрывал своего сожаления в связи с отказом Керенского пойти на переговоры с Корниловым и решением главы Временного правительства заручиться в ходе драматических событий конца августа 1917 г. поддержкой большевиков. Французский посол считал генерала Корнилова одним из немногих людей, способных навести порядок в стране и «остановить распространение влияния радикалов»[30]. Провал корниловского мятежа изменил обстановку в России. «Усилился политический хаос и анархия»[31], – волновалась французская пресса. Авторитет большевиков, сыгравших важную роль в разгроме Корнилова и требовавших немедленного окончания войны, стал стремительно расти, активизировался процесс «большевизации» советов. Одновременно в стране усугубились экономические проблемы: в городах не хватало продовольствия, резко увеличилась инфляция, возникла угроза голода и развала транспортной системы. Логика революционных событий разрешилась 25 октября (7 ноября) 1917 года вооруженным восстанием в Петрограде. На следующий день, 8 ноября, председатель Совета министров Р. Пуанкаре сделал следующую запись в своем дневнике: «Плохие новости из России: максималисты торжествуют»[32]. В эти же дни «Юманите» писала: «Новости чрезвычайной важности приходят к нам из России. Большевики господствуют в Петрограде: гарнизон и Совет Петрограда свергли правительство. В то время как Керенский был низложен, Ленин одержал триумф, а вместе с ним и идея о немедленном мире и другие обещания, которые невежественная масса приветствовала без разбора. Будет ли долгим этот триумф? Распространится ли эта волна большевизма, господствующая в столице, по всей России?»[33]. Чуть позже СФИО открыто осудила «государственный переворот Ленина и Троцкого», который, подобно «анархическому циклону разрушает большинство губерний России»[34].

Правоцентристская газета «Фигаро» сразу же резко отрицательно восприняла Октябрьскую революцию: «Максималисты настолько враждебны свободе, что в первые же часы позаботились о введении цензуры. Телеграф также не работает, пропускает только сообщения об их легком триумфе над правительством, которое не могло и не хотело защищаться»[35]. «Тан» охарактеризовала октябрьские события как «государственный переворот максималистов»[36]. Слова «экстремисты», «фанатики», «анархисты» и «государственный переворот» преобладали в статьях газет всех политических направлений[37]. Большевиков воспринимали как кучку смутьянов, сумевших вооруженным путём установить «режим политического террора» в «больной России, нуждавшейся в управлении»[38]из-за бездействия правительства и невежества радикально настроенных масс.

* * *

Поздней осенью 1917 г. никто из французского правящего класса уже не сомневался в скором выходе России из войны, тем более что новая власть не скрывала своих антивоенных настроений. Следуя провозглашенному на Втором съезде советов «Декрету о мире», большевики вступили в мирные переговоры с Германией и её союзниками. В подобной обстановке все политические партии Третьей республики, включая СФИО, осудили действия большевистского правительства, называя его «бандой предателей и фанатиков, изо всех сил стремившейся заключить постыдный [Брестский – Н.Н.] мир»[39].

Главнокомандующий Фош пытался воспрепятствовать подготовке сепаратного мира и возможности Германии им воспользоваться. Он потребовал организовать межсоюзническое выступление в Восточной Сибири, где быстро развивались революционные события, угрожавшие захватом контроля большевиками над Транссибирской железной дорогой. Для того, чтобы помешать отправке в центр России, охваченный революцией, «запасов военного имущества и сырья, находящихся на складах во Владивостоке», Фош предлагал руководству США и Японии начать военное наступление в Сибири и Дальнем Востоке. Впоследствии предусматривалось поддерживать и «питать очаги антибольшевистского сопротивления, которые могли бы остаться или образоваться в России, во всяком случае воспрепятствовать выходу противника к Тихому океану»[40]. В сложившихся условиях французское правительство с нетерпением ожидало от американской администрации решительных действий и в первую очередь ощутимого физического присутствия на полях сражений. Проблемы организации единого командования союзническими войсками под французским началом, размеры американских контингентов и сроки их появления на линии фронта стали центральными темами дискуссий как французских политиков и генералитета, так и прессы разных направлений. События Русской революции постепенно отходили на второй план.

Таким образом, со всей очевидностью можно утверждать, что французские СМИ живо откликнулись на Февральскую революцию, смену политического строя в России и деятельность Временного правительства. Вместе с тем, несмотря на восторженные заявления о победе «свободы и демократии», всё же в газетах, особенно проправительственных, весной-летом 1917 г. преобладал другой мотив – озабоченность состоянием и боевым духом русской армии, возможным выходом России из войны.

После победы Октябрьской революции и первых мероприятий большевистской власти, негативно встреченных и осужденных французской прессой как незаконные и недемократические, в военных и политических кругах Третьей республики стали активно обсуждаться планы открытой интервенции против молодой Советской республики, которые превратились в реальность уже в 1918 г.

Наумова Н. Н

Реакция французского общества на программу «Четырнадцать пунктов» В. Вильсона (январь 1918 г.)[41]

«Четырнадцать пунктов» – американская декларация принципов мирного урегулирования, официально провозглашенная президентом США Вудро Вильсоном 8 января 1918 г., явилась не только открытым заявлением страны о ее претензии на мировое лидерство в послевоенном мире, но и реакцией на мирные инициативы советского правительства, прежде всего на его «Декрет о мире» 26 октября 1917 г. Этот большевистский пропагандистский документ[42], обращенный к народам всех воюющих держав и требовавший начать переговоры о немедленном заключении справедливого демократического мира, создал определенные трудности для союзников по Антанте. США, вступившие в Первую мировую войну 6 апреля 1917 г., заявляли, что ждут от нее только «утверждения идеалов свободы, справедливости и демократии». По словам ближайшего соратника президента В. Вильсона полковника Эдварда Хауза, «в то время, как война превратилась в войну демократии против автократии, ни одна из демократических стран не вступала в борьбу ради того, чтобы бороться за демократию, а исключительно ради самосохранения»[43]. Отстаивая американскую «веру в демократию» и позиционируя США как державу, которой «дано почетное право пролить свою кровь и употребить свою мощь ради принципов, давших ей [Америке – Н.Н.] рождение и счастье, и мир, которыми она всегда дорожила»[44], Вильсон не мог игнорировать большевистский проект быстрого и справедливого завершения войны. Отказ от обсуждения мирных инициатив по урегулированию мирового конфликта правительствами воюющих стран грозил усугубить их внутреннее положение, которое в 1917 г. характеризовалось нестабильностью и ростом влияния левых идей, быстро набиравших силу на фоне революции в России и тягот шедшей уже три с половиной года тяжелейшей войны. В условиях усталости европейцев от войны, дискредитировавшей в их глазах прежнюю политическую систему, «провозглашенные большевиками идеи звучали привлекательно»[45]. Вильсон прекрасно понимал значимость этих проблем, необходимость как можно быстрее закончить войну и разработать программу мирного послевоенного урегулирования. По его убеждению, она должна была «опираться не только на вердикт оружия, но и на силу общественного мнения, без поддержки которого … невозможно создать устойчивый и стабильный новый мировой порядок»[46].

В это время во Франции социально-политическая обстановка продолжала оставаться крайне напряженной. Требовались радикальные меры и волевые решения, чтобы победоносно закончить войну и не дать усиливавшимся пацифистским, а, с другой стороны, революционным настроениям перечеркнуть стремление французских Генштаба и политического руководства разгромить Германскую империю и решить национальную задачу – вернуть Эльзас и Лотарингию, а заодно и «прибрать к рукам» часть немецких колоний в Африке. Французские националисты требовали выдвинуть на пост главы правительства сильного, бескомпромиссного и опытного политика: им стал в ноябре 1917 г. 76-летний Жорж Клемансо, решительно настроенный на спасение страны не только от ее «наследственного врага» Германии, но и от большевизма, грозившего расколом тыла и фронта. Всем была известна готовность Клемансо во что бы то ни стало продолжать войну до победного конца, походившая на одержимость[47]. Президент Третьей республики Раймон Пуанкаре признавался: «Я вижу ужасные недостатки Клемансо: его безграничное самомнение, импульсивность, легкомыслие. Но есть ли у меня право отвергнуть его, если я не могу найти другого человека, который отвечал бы требованиям времени?»[48].

Клемансо с настороженностью, если не с враждебностью, относился к либеральным заявлениям Вильсона об учреждении в Европе мира без победителей и побежденных – «мира без победы»[49]. Это понимал и сам Вильсон, отмечая в письме своему другу и доверенному лицу в вопросах внешней политики полковнику Хаузу: «Англия и Франция не имеют тех же самых взглядов на мир, которые свойственны по известной причине нам. Когда война кончится, мы сможем заставить их думать по-нашему. Но мы не можем склонить их к этому в настоящее время, и любая попытка говорить за них или выражать наше общее мнение породит раздоры, которые неизбежно всплывут перед публикой и лишат все наши усилия эффективности … наши истинные условия мира – те, на которых мы, несомненно, будем настаивать, – в настоящее время не приемлемы ни для Франции, ни для Италии (даже если не рассматривать отношение к ним Великобритании)»[50].

Стремление американской администрации склонить союзников на то, чтобы выпустить совместное заявление относительно целей войны и добиться признания ими значимой роли США в установлении миропорядка на основе «новых справедливых ценностей», также не находило понимания у европейцев. Что касается Клемансо, возглавившего правительство Третьей республики под девизом «Я повсюду веду войну», то он резко воспротивился идее определить и провозгласить либеральные цели войны (на чем настаивало американское руководство с декабря 1916 г.), что, с точки зрения политика, не отвечало национальным интересам Франции, призванной «сражаться до полной победы», и могло к тому же бросить на Клемансо тень дефетизма и пацифизма. Французский политический класс был раздражен и тем, что американцы «не отличались единодушием в вопросе возвращения Эльзаса и Лотарингии Франции»[51].

Сложившаяся ситуация, по мнению британского историка В.М. Джордана, и обусловила появление «Четырнадцати пунктов» Вильсона, названных президентом США «американской Программой мира»[52]. Его самоощущение в качестве демократического и либерального лидера, способного повести за собой западный мир, требовало от Вильсона создания манифеста и развернутой программы действий. Важно отметить, что, хотя Вильсон «не обладал достаточным знанием Европы и основывал пункты главным образом на рекомендациях»[53], значительная часть американских предложений резюмировала собственные размышления президента. Профессор истории Дж. Купер, биограф президента, в 1917 г. подчеркивал, что «Вильсон был и остается практически единственным президентом [США – Н.Н.], который писал свои речи сам»[54].

* * *

Составленный в высокопарных словах, текст «Четырнадцати пунктов» был зачитан в Конгрессе США 8 января 1918 г. в рамках ежегодного послания «О положении в стране»[55]. Документ по своей форме, краткости и содержанию воплотил в себе систему различных верований Вильсона, сына священника. По мнению политолога Н.М. Травкиной, религиозное мессианство, пронизывавшее «Четырнадцать пунктов», было призвано создать у руководителей европейских стран-участниц будущей мировой конференции ощущение безальтернативности плана Вильсона, который шел «свыше»[56]. Ж. Клемансо оценил религиозно-мессианское значение речи американского президента, заявив: «Вильсон докучает меня своими четырнадцатью пунктами. Даже сам Всемогущий Господь ограничился десятью»[57].

По словам профессора истории Йельского университета Чарлза Сеймура, президент Вильсон был убежден и показал это в программе «Четырнадцать пунктов», что главной целью Первой мировой войны для США являлись «не территориальные изменения, не сокрушение соперника, не укрепление союзников, не обретение мировых контрольных позиций, а гарантирование условий для реализации в мире демократической формы правления». Именно это американское отличие от союзников, именно эту американскую приверженность идеалам демократии президент Вильсон, как полагает ученый, «хотел донести, в частности, до бушующего моря русской революции»[58]. Более реалистично на причину появления «Четырнадцати пунктов» смотрят отечественные ученые А.Ю. Сидоров и Н.Е. Клейменова. Они считают, что «мирная программа Вильсона была не только ответом на ленинский Декрет о мире. Она являлась логическим выражением заявленной ранее американцами их особой позиции в Антанте. В отличие от старых колониальных держав, экономически мощные, не опасавшиеся конкуренции США были заинтересованы в радикальной реконструкции всей довоенной системы международных отношений в сторону ее большей демократизации и открытости. Это давало им возможность не только занять место в группе ведущих держав, но и обеспечить свое политическое лидерство в послевоенном мире»[59].

1-й пункт американской «Программы мира» декларировал отказ от тайной дипломатии, гласность в переговорах о мире, «открытые мирные договоры». 2-ой пункт торжественно объявлял свободу мореплавания в мирное и военное время, или «свободу морей». В 3-м пункте говорилось о свободе торговли, устранении всех таможенных барьеров, т. е. о международном признании принципов «открытых дверей» и «равных возможностей». 4-ый пункт требовал установления твердых гарантий, обеспечивающих сокращение национальных вооружений «до предельного минимума». В 5-ом пункте провозглашалось «полностью независимое, беспристрастное решение колониального вопроса» при равном учете интересов не только метрополий, но и населения колоний (несмотря на туманную формулировку тезиса, речь в нем шла о признании права колониальных народов на самоопределение и независимость). 6-ой пункт, посвященный России, утверждал ее право на «свободное определение» своей национальной политики и пути политического развития. Он предполагал «освобождение всех русских территорий» и «обеспечение ей [России – Н.Н.] радушного приема в сообщество свободных наций при том образе правления, который она сама для себя изберет».

В пунктах с 7-го по 13-ый содержались американские предложения по урегулированию наиболее важных территориально-государственных проблем современности, решаемых на основе «принципов принадлежности и национальности», а также воли народов, которые населяли многонациональные империи, распавшиеся в результате Первой мировой войны. Эти принципы выдвигались в качестве базовых при территориально-политическом урегулировании национальных областей, входивших в Габсбургскую и Оттоманскую империи; при определении границ Италии, на Балканах и в Польше.

В последнем, 14-м пункте, Вильсон предлагал образовать «всеобщую ассоциацию наций» – международную организацию по сохранению и поддержанию мира «Лигу наций», призванную стать гарантом «политической независимости и территориальной целостности как больших, так и малых государств». Примечательно, что в тексте документа, который, как считалось, должен был служить установлению мировой демократии, по справедливому замечанию британского исследователя Адама Туза, термины, традиционно приписываемые интернационализму Вильсона, – демократия и самоопределение – не встречаются[60]. А отечественный историк А.С. Маныкин подчеркивает, что «за многочисленными высокопарными заявлениями Вильсона, призывавшего сформировать новую модель международных отношений, способную навсегда положить конец вооруженным конфликтам, «крылось вполне прагматичное стремление создать надежный механизм, опираясь на который, США заняли бы ключевые позиции в мировых делах»[61]. Схожую точку зрения высказывает известный специалист по истории международных отношений В.Н. Горохов: «Таким образом, «Четырнадцать пунктов» Вильсона являлись своего рода манифестом, в котором под прикрытием пацифистских лозунгов прослеживалось стремление американской администрации вывести США на авансцену мировой политики, закрепить за ними положение ведущей державы не только в экономической, но и в политической сфере»[62].

* * *

Для французов особое значение в «Четырнадцати пунктах» Вильсона имел 8-ой пункт документа, гласивший: «Вся французская территория должна быть освобождена и оккупированные части возвращены, а зло, нанесенное Франции Пруссией в 1871 г. в отношении Эльзас-Лотарингии, которое нарушало всеобщий мир почти 50 лет, должно быть исправлено, чтобы мирные отношения могли снова быть установлены в интересах всех». Полковник Хауз свидетельствует, что при составлении «Четырнадцати пунктов» именно президент настоял на необходимости отдельного упоминания Эльзаса и Лотарингии. Неудивительно, что во Франции американская «Программа мира» была встречена с ликованием. Впрочем, она получила всеобщее одобрение и американского общества, сплотившегося под лозунгом Вильсона скорее покончить с войной. Президент стал кумиром не только пацифистов, либералов, умеренных социалистов, «под его документом могли подписаться все, кто хотел решительной и скорой победы сил демократии, да и против справедливого завершения войны мало кто рискнул высказаться»[63]. В день обнародования речь была отправлена во Францию и расценена ее президентом Пуанкаре как «весьма благоприятное обращение в адрес союзников». 9 января французский посол в США Ж.-Ж. Жюссеран написал Пуанкаре письмо, в котором он рассказывал об особенно теплом приеме Конгрессом пункта об Эльзасе и Лотарингии: «Самым важным для нас является не только то, что говорится об Эльзасе и Лотарингии, но и то, как это было принято. Лишь только названия были произнесены, все трибуны встали и разразились аплодисментами, не дав президенту полностью выразить то, что он должен был сказать. Это воплощение [тех – Н.Н.] заверений, которые я давал департаменту, когда многие усомнились в намерениях президента в отношении нашей национальной проблемы»[64]. Ознакомившись с положениями «Четырнадцати пунктов», глава французской миссии в США по делам франко-американского военного сотрудничества Андре Тардье также выразил свое одобрение формулировкой 8-го положения документа, посчитав ее «вполне удовлетворительной» и «очевидно означавшей, что США желают восстановления статуса [Эльзаса и Лотарингии – Н.Н.], существовавшего до 1871 г.»[65]. Более спокойную и объективную оценку «Программе мира» Вильсона дал глава французского правительства Ж. Клемансо. Ознакомившись с ней, он сказал своему ближайшему помощнику генералу Анри Мордаку: «В ситуации, в которой находятся союзники, ничего не остается, как принять программу Вильсона. Это, конечно, не идеал. В ней вместе с четкими, практичными и неоспоримыми с точки зрения справедливости идеями есть пункты, которые скорее относятся к области утопии»[66].

По свидетельству полковника Хауза[67], на одном из совещаний союзников (30 октября 1918 г.) Клемансо месте с британским премьер-министром Дэвидом Ллойд Джорджем и главой итальянского правительства Витторио Орландо заявили ему, что «Четырнадцать пунктов» не согласовывались с ними, а смысл и цели многих из высказанных Вильсоном тезисов им «просто не понятны». С самого начала Клемансо открыто демонстрировал, что не поддерживает идею отказа от тайной дипломатии: «Я не могу дать согласия на то, чтобы никогда не заключать особых или тайных дипломатических отношений какого-либо рода». В штыки глава французского правительства воспринял и американские предложения по ограничению вооружений и нескрываемый антиколониализм, звучавший во многих выступлениях президента США. Лидеров Франции и Великобритании беспокоили и заявления Вильсона наподобие следующего: «Мне приносит удовлетворение то обстоятельство, что, если нужно, я смогу обратиться к народам Европы через головы их правителей». На совещании 30 октября полковник Хауз, видя недовольство руководителей ведущих государств Антанты различными пунктами американской программы, открыто объявил им, что отказ от заключения перемирия на предложенных Вильсоном принципах сорвет переговоры с Германией и США будут вынуждены обсуждать этот вопрос непосредственно со странами Четвертного союза. «Это будет означать сепаратный мир между Соединенными Штатами и Центральными державами», – возмутился Клемансо; «Возможно», – ответил полковник. «Мое заявление, – телеграфировал он президенту, – произвело на присутствующих разительное впечатление». Разрыв отношений с Вильсоном, воспринимаемым европейским обществом в качестве лидера мирового либерализма, оставил бы неизгладимый отпечаток на политической карьере премьер-министров стран Антанты. Кроме того, прекращение сотрудничества с США серьезно затронуло бы их благосостояние, в частности Франции, полагавшейся на американскую военную помощь и финансовую поддержку в период восстановления. Европейские политики отнеслись к «Четырнадцати пунктам» со скепсисом, но вместе с тем осознавали их идейную силу и воздействие на народы воюющих государств, а также претензии Вильсона на единоличное лидерство в послевоенной системе международных отношений. Даже склонный к сотрудничеству с США Ллойд Джордж назвал американские предложения «очень туманными» и «очень опасными»[68].

В отличие от руководителей европейских стран Антанты, перед которыми открывалась перспектива «решать судьбы мира» с учетом гегемонистских притязаний США на роль политического лидера и «высшего арбитра» в международных делах, население ввергнутых в Первую мировую войну государств однозначно положительно прореагировало на американскую «Программу мира».

Крупнейшие французские газеты, разделявшие проправительственную точку зрения, опубликовали целиком «Четырнадцать пунктов», назвав обращение президента к Конгрессу «историческим событием»[69]. Развернутую и восторженную оценку дал ему 10 января главный редактор «Фигаро», член Французской Академии Альфред Капю: «Программные части поразительно ясны. Невозможно лучше сказать, что полное восстановление [государственности – Н.Н.] королевства Бельгия и возвращение Франции Эльзаса и Лотарингии имеют универсальную моральную ценность … Между союзниками существует полное единство по основным пунктам величайшего в истории сведения счетов. Однако президент Соединенных Штатов идет дальше г-на Ллойд Джорджа и, кажется, дальше г-на Клемансо в вопросе о будущей организации международных отношений. Нам известна [его – Н.Н.] благородная мечта о создании «Лиги наций», способной обеспечить мир посредством незыблемых соглашений … Но то, что приобретено [нами – Н.Н.] и достойно того, чтобы войти в сознание всех народов, это возвышенная общая концепция президента Вильсона, это приглашение Германии занять равное место среди народов мира вместо доминирования над ними. Своими решительными заявлениями послание г-на Вильсона Конгрессу действительно знаменует, по словам самого президента, «моральную кульминацию этой великой войны». Наша точка опоры для продолжения войны на фоне всех существующих сейчас трудностей заключается в нашей правоте и ее единодушном признании нашими союзниками»[70]. При этом Капю полагал, что особенности нового мира будут определены «последними обстоятельствами войны и зависеть исключительно от масштабов победы». Газета «Пти Паризьен» также приветствовала «широту мыслей и высоту взглядов» американского президента, а «Эко де Пари» назвала «Четырнадцать пунктов» «самой амбициозной программой мира, которая когда-либо была озвучена». По словам журналистов из газеты «Ом либр», «ни один добросовестный человек не смог бы придраться к ясной и блистательной программе [Вильсона – Н.Н.]. По всем пунктам президент находится в согласии с сердцем и разумом честных людей. Его речь – настоящий поступок, совершенный как нельзя вовремя, когда Германия, воспользовавшись предательством большевиков, пытается навязать Антанте неприемлемый мир»[71].

В подобном духе высказывались все основные французские газеты. Как уже отмечалось, пункт об отказе от тайной дипломатии шел вразрез с традициями внешнеполитической стратегии европейских государств. Но, например, левая газета «Журналь дю Пёпль» всячески подчеркивала своевременность и целесообразность 1-го пункта «Программы мира» Вильсона, ставя ему в заслугу то, что «он не подражает презрительному молчанию французских лидеров»: для американского президента «дипломатия прошлых лет мертва»[72]. Конечно, «на ура» французская пресса встретила 8-ой пункт документа, непосредственно касавшийся судьбы Эльзаса и Лотарингии.

Программа Вильсона явилась для Франции обоюдоострым оружием. С одной стороны, она ослабляла «воинственный порыв» Центральных держав, усиливая их внутренние противоречия, но, с другой, обостряла отношения правительственных кругов, намеренных довести войну до победного конца, с внутренней оппозицией во Франции и Великобритании. На фоне привлекательно звучавших призывов о мире президента США в изнуренной от войны Франции усиливались идеи пацифизма, разделяемые в первую очередь представителями левого политического крыла. Французские социалисты в своем большинстве положительно встретили «Четырнадцать пунктов» и увидели в них схожесть с собственными взглядами, ожидая немедленной мирной декларации, составленной всеми союзниками «на принципах, определенных президентом Вильсоном»[73]. «Вильсон – новый Жорес!»[74](название статьи влиятельного социалиста и депутата Пьера Реноделя), «Вильсон положит конец государственному эгоизму стран Антанты!»[75]– кричали заголовки публикаций в социалистической газете «Юманите». Умеренный социалист Альбер Тома в «Информасьон» писал, что «президент Вильсон своими неоднократными посланиями обязал страны Антанты соблюдать требования их народов о соблюдении справедливости. Несмотря на все ошибки, неудачи, расторжение союза [имеется в виду отказ Советской России от участия в войне – Н.Н.], именно русская революция побудила западные державы освободить свои мирные предложения от всякого империализма. Сегодня моральная сила Антанты неоспорима»[76]. На заседании Палаты депутатов 11 января ряд социалистов (в том числе и А.Тома) активно поддержали программу Вильсона и призвали французское правительство «инициировать декларирование целей стран Антанты в войне» и их совместное заявление, необходимое для «согласования нюансов сформулированных г-ми Вильсоном и Ллойд Джорджем»[77].

Официальный Вашингтон был в курсе внутриполитической обстановки во Франции. 12 января консул США в Париже Трейси Лэй докладывал в Государственный департамент «о духе перемен, который пронизывает Францию, обремененную своим экономическим и социальным отставанием от Германии, и ослабленную нестабильностью и шаткостью ее правительства»[78]. Он отмечал «угрозу народного волнения, которая нависает над Францией и могла бы привести к прекращению боевых действий». В докладе от 23 марта Лэй вновь сообщил о возросшей волне пацифизма и социальных выступлений во Франции. Программа «Четырнадцать пунктов» стала удобной платформой для усиления борьбы французских пацифистов против Клемансо и его кабинета, ввиду чего Париж не был заинтересован в возникновении широких общественных дискуссий вокруг нее.

Приняв программу Вильсона или скорее сделав вид этого, французское правительство перекрывало возможность для социалистов, поднявших на знамена «Четырнадцать пунктов», обращаться в Вашингтон за поддержкой в их противоборстве с консервативным и воинственным кабинетом Клемансо. Выступая перед Палатой депутатов, Стефан Пишон, новый министр иностранных дел, 15 января заявлял, что «военные цели Франции идентичны целям Великобритании и США: право народов на самоопределение, устранение экономических барьеров, возвращение русских и французских территорий, восстановление Бельгии, Румынии и Сербии, возмещение ущерба 1871 года»[79]– при этом, что весьма показательно, в своей речи он не касался колониальных вопросов.

Разработка главой США «Программы мира», содержавшей американское видение послевоенного мироустройства, не явилась случайным событием. «Четырнадцать пунктов» были составлены в ответ на нежелание политиков Франции и Великобритании четко обозначить свои цели в войне, что могло бы способствовать началу мирных переговоров. Вильсон занял особую позицию и выступил с собственной программой, которая отвечала интересам США и вместе с тем давала «демократический» отпор антивоенным лозунгам большевиков; она стремилась поставить под американский контроль процессы установления мира и усилить деморализующее воздействие пропаганды союзников на германское общество. План мирного урегулирования, выдвинутый президентом и положенный затем в основу Версальского мирного договора 1919 г., стал первым доктринальным документом, воплотившим в себе претензии космополитической элиты США на установление их мировой гегемонии. Вопрос послевоенного мироустройства обострил конфликт несовпадения государственных интересов стран Антанты. Наличие у Вашингтона собственных целей войны, его ставка на лидерство в послевоенном мире превратили США в потенциального соперника ведущих европейских держав.

«Четырнадцать пунктов» были в целом благожелательно встречены населением Франции, уставшим от затянувшейся войны. Однако они находились в резонансе с настроениями политической элиты, влиятельные представители которой «соревновались» в том, кто из них сможет быстрее и эффективнее привести страну к победе и получить долгожданный мир на французских условиях. Преисполненный решимостью добиться для Франции максимально выгодного положения, способного обеспечить ей желаемые условия будущего мирного договора, председатель Совета министров Ж. Клемансо и его «кабинет войны» избегали публичного признания разработанной Вильсоном программы и не желали связывать себя выполнением тех американских предложений, которые, с их точки зрения, противоречили интересам Третьей республики.

Наумова Н. Н

Образ поляков в личных свидетельствах капитана Ш. де Голля – участника советско-польской войны 1920–1921 гг[80]

Пребывание капитана де Голля в Польше на военной службе с апреля 1919 г. по май 1920 г., а затем с июня 1920 г. до конца января 1921 г., его участие в советско-польской войне и те уроки, которые он из нее вынес, – сюжеты, практически не изученные в отечественной историографии. Во Франции на эту тему есть лишь одна специальная работа – статья военного историка Ф. Гельтона «Капитан де Голль и Польша», опубликованная в 2001 г. по результатам коллоквиума «Шарль де Голль, юность и война 1890–1920 гг.». В ней французский ученый, не ставя перед собой задачу изучить образ поляков, сложившийся у де Голля, вместе с тем совершенно верно отметил, что его оценка и самой страны, и ее населения, и драматических событий 1919–1921 гг. была «одновременно суровой и милосердной»[81].

Польша действительно произвела на де Голля неоднозначное впечатление. Прожив в ней в общей сложности более полутора лет и непосредственно участвуя в становлении ее национальных вооруженных сил, а затем и в советско-польском военном конфликте, молодой французский офицер не мог не увидеть те очевидные проблемы, с которыми столкнулась Польша в процессе возрождения своей государственности: слабость и разобщенность политической элиты; тяжелейший экономический кризис; отсутствие четких государственных границ на востоке и противоречия с руководством Антанты по этому вопросу. Он с жалостью описывал в своих дневниковых записях бедственное положение польского крестьянства и общее обнищание населения. С другой стороны, капитан де Голль был очарован столичным обществом, красотой польских женщин и галантностью офицеров, тем патриотическим подъемом, который он наблюдал у поляков, их глубокой верой в Бога и желанием как можно быстрее сделать Польшу по-настоящему независимой и великой.

Свои мысли о судьбе Польши, поляков, состоянии польской армии и впечатления о службе в рядах Французской военной миссии в 1919–1920 гг. де Голль изложил в переписке с родителями и дневниках. Именно они и позволяют заинтересованному читателю увидеть, какой образ поляков сложился у де Голля в эти годы.

* * *

Почему и как молодой французский офицер оказался в Польше? Проведя в немецком плену 32 месяца – с марта 1916 г. по ноябрь 1918 г., капитан де Голль, горячий патриот своей родины, видевший смысл жизни в том, чтобы «совершить во имя Франции выдающийся подвиг», испытывал после окончания войны чувство глубокой неудовлетворенности. Он пережил «все перипетии этой драмы – боевое крещение, атаки, обстрелы, ранения, плен»[82], но не смог внести собственного вклада на последнем, победном этапе военных действий. По словам известного отечественного историка и биографа де Голля Н.Н. Молчанова, годы плена сделали его участие в войне «каким-то неполноценным; он словно получил полуотставку»[83]. Находясь в унылом расположении духа, капитан де Голль даже подумывал об уходе из армии[84]. Однако весной 1919 г. он принял решение отправиться в Польшу, где после обретения ею независимости была организована Французская военная миссия для помощи в создании польских вооруженных сил и укреплении обороноспособности молодого государства.

«Польская армия станет моей реабилитацией»[85], – напишет де Голль в своем дневнике. А в частном разговоре признается: «война – это ужасно, но мир, надо прямо сказать, это так скучно»[86].

Для службы в Польше капитану де Голлю было необходимо пройти курсы переподготовки в Пехотинской школе городка Сен-Мексан, где он слушал лекции по повышению боевой подготовки офицеров, вернувшихся из плена. 28 января 1919 г. де Голль напрямую обратился к генералу Ашинару, первому главе Военной миссии, с просьбой о его назначении в польскую армию, которую во Франции набирал генерал Юзеф Геллер и которая собиралась пересечь всю Европу, чтобы «образовать костяк армии новой Польши»[87]. К концу 1918 г. в ней насчитывалось 6 дивизий, сформированных из поляков, «приехавших со всего света» и в годы Первой мировой войны воевавших по обе стороны линии фронта[88]. Прибавьте к этому, – написал де Голль в письме отцу 9 мая, – серьезные разногласия противоположных устремлений, выступающих друг против друга гордынь, которые разъединяют здесь главных генералов и политических деятелей», а также «опасение, что кто-то поставит под сомнение твой авторитет»[89]. Теперь эти разрозненные, с различными военными навыками и приемами тех национальных армий, в которых они сражались, отряды требовалось заново обучить и «создать в них некую объединяющую дисциплину». По словам английского ученого и биографа де Голля Ч. Уильямса, т. к. «американцы к тому времени, что говорится, умыли руки, а британцы больше не интересовались тем, что происходит на континенте, то бремя всех этих забот успешно возложили на Францию» [90].

В апреле 1919 г., подав рапорт об отправке в польскую армию в качестве военного советника, де Голль был официально прикреплен к Польской автономной армии, которая через Германию по железной дороге переправлялась в Польшу. Она включала в себя приблизительно 70 тыс. человек, из них 6 тыс. – французские военнослужащие, перед которыми ставилась задача «помочь свободному созданию Польского государства и защитить его от внешних враждебных вмешательств, возможных на его границах»[91].

В рамках Французской военной миссии, возглавляемой генералом Полем Анри, капитан де Голль в период своего первого пребывания в Польше с апреля 1919 г. по май 1920 г. служил в качестве инструктора в Пехотинской школе, расположенной в маленьком городке Рембентув, недалеко от Варшавы. В ноябре 1919 г. он работал директором курсов военной переподготовки, а с декабря – директором курсов для высших офицеров польской армии. В короткий срок – два месяца – французским инструкторам предписывалось «сформировать, а правильнее сказать, заново создать» дивизию, передавая польским военным свои теоретические и практические знания, объясняя суть и особенности «наших доктрин и методов ведения войны». Завершив работу по подготовке одной дивизии, инструкторы «ожидали прибытия следующей»[92]– писал в своем дневнике де Голль. За первые полгода существования Французской военной миссии в Польше открылось 16 специальных школ для обучения более 1200 польских офицеров. Среди них были и Военная школа Генштаба в Варшаве, и Пехотинская школа в Рембертуве, где преподавал де Голль.

Приехав в первый раз в Польшу (апрель 1919 г.), де Голль нашел ее «страной, лишенной ярких красок». В письме матери от 26 апреля он описывает «большие равнины песочного цвета с более-менее возделанными полями. Здесь [в Польше – Н.Н.] можно найти все, что идет в пищу – мясо, яйца, молоко, хлеб, масло. Но все стоит почти так же, как во Франции. Зато все, что изготовляется промышленным способом, невероятно дорого или его нигде не найдешь. Пара кожаных армейских ботинок продается за 2 000 марок. Эта страна действительно истощена войной, речь идет, конечно, не о людях, которых здесь очень много, но о ресурсах, всех, кроме аграрных»[93]. Де Голль тревожился, что долго не получал от родных ответных посланий, и 23 мая 1919 г. отправил им одно письмо, в котором, в том числе, он рассуждал о поляках и своей жизни в Варшаве: «По-прежнему никаких новостей от вас! Почта здесь никудышная, как и все остальное… Русские в то время, когда они оккупировали страну, всячески мешали полякам делать что бы то ни было в торговле, промышленности, администрации, армии. Эти люди, представленные сами себе, ни в чем не хороши и, что самое ужасное, считают себя превосходными во всем. На придется приложить много усилий, чтобы заново создать страну с этими людьми. Однако для нас так интересно этого добиться, что следует попробовать. Варшава – город без особого стиля и характера, вместе с тем, довольно приятный и очень оживленный, в данный момент наполненный толпой людей, многие из которых носят знаки отличия [и награды – Н.Н.], прибывших сюда из России, Белоруссии, Литвы, где большевики захватили их земли, но, несмотря на свои несчастья, они безудержно веселятся… Все стоит невероятно дорого – приблизительно в три раза дороже, чем в Париже, и добропорядочное общество себе ни в чем не отказывает. Внизу [имеются в виду бедные варшавяне – Н.Н.] в городе копошатся 500 тысяч горемык, которые спрашивают себя, на что они могут жить, учитывая, что не функционируют ни заводы, ни торговля, не проводятся текущие работы.

И среди всего этого – бесчисленные [в публикации пропущено слово «евреи» – Н.Н.], смертельно ненавидимые всеми слоями общества, все – обогатившиеся посредством войны, которой они воспользовались за счет Русских, Бошей и Поляков, и достаточно расположенные к социальной революции, в ходе которой они собрали бы много денег в обмен на какие-нибудь преступные дела»[94].

Французский капитан много ездил по Польше, жил в нескольких польских городах, видел жизнь простых поляков и столичного общества, пережил как мирный, так и военный периоды становления польской государственности. Свои впечатления от увиденного де Голль фиксировал не только в своих обычных дневниковых записях. Изложение драматических событий июля – августа 1920 г., когда решалась судьба независимой Польши он, анонимно опубликовал в ноябре 1920 г. в газете «Ревю де Пари» под названием «Битва на Висле, военный дневник французского офицера»[95].

* * *

Формальным началом истории Польской республики считается 11 ноября 1918 г. Ведущие страны Антанты рассматривали новое государство в качестве своего потенциального союзника в Восточной Европе и были заинтересованы в боеспособной польской армии, способной защитить молодую республику, с одной стороны, от Советской России, мечтавшей распространить «мировую революцию» на всю Европу, а с другой – от Германии, которая, сумев возродиться экономически, возможно и даже вероятно захотела бы добиваться реванша. Большую роль в польском обществе играл Юзеф Пилсудский, который, освободившись из немецкого плена, был назначен Регентским советом «временным начальником» Польского государства, т. е. фактически главой Польской республики, и главнокомандующим войск (ноябрь 1918 г. – декабрь 1922 г.). Первым его шагом после обретения государственной власти стало формирование вооруженных легионов из патриотически настроенных граждан при непосредственной поддержке французского правительства. Исходя из провозглашенного им лозунга «Великая Польша от моря (Балтийского) до моря (Черного)» и воспользовавшись тем, что Польша де факто оставалась в состоянии войны с Советской Россией, а разграничительной демаркационной линии между ними не было установлено, польская армия весной и летом 1919 г. захватила значительные территории Литвы и Белоруссии.

Однако геополитические планы Пилсудского сталкивались с двумя серьезными преградами. На востоке от Польши большевистская Россия пыталась под лозунгом «мировой пролетарской революции» раздуть революционный пожар в соседних с ней странах – Польше и Германии. Непросто складывались отношения с союзниками в вопросе восточных границ Польши, решение которого должно было завершить «бесконечную вражду между поляками и украинцами», мешавшую стабилизации в Европе[96]. Пилсудский тяготился стремлением руководства Антанты ограничить территориальные притязания Польши на востоке исключительно районами с компактным проживанием поляков. Правящие круги Польской республики в противовес предложениям Антанты провести границу на основе принципа этнического разделения («линия Керзона») выдвинули идею создания «обширного конфедеративного государства под руководством Варшавы, которое объединило бы польские, украинские, белорусские, литовские, латышские и эстонские земли – то есть, по существу, попытались реанимировать Речь Посполитую»[97]. По их мнению, это был «лучший способ противостоять русскому влияния, будь Россия коммунистической или белогвардейской, а затем закрепить за Польшей те восточные границы, которые она заслуживает»[98].

В таком непростом геополитическом контексте предстояло функционировать Французской военной миссии генерала Анри. В преддверии зимы осенью 1919 г. Пилсудский отдал приказ остановить боевые действия. Польская армия, отодвинув фронт на 150 миль к северу и 100 миль к востоку, прекратила наступление. К тому же польскому руководству пришлось прислушаться к мнению союзников, которые «начали проявлять норов»: готовые помочь Польше «создать армию для защиты, если будет необходимо, от Германии», они не собирались «поощрять ее к масштабной экспансии»[99]. Однако в апреле 1920 г. военные действия польской армии возобновились и поначалу проходили очень успешно: 7 мая она вступила в Киев и заняла плацдарм на левом берегу Днепра. Поляки находились в непосредственной близости от Одессы. Все изменилось в конце мая, когда успехи Польши обернулись столь же стремительным поражением. Красная армия перешла в контрнаступление, 12 июня поляки оставили Киев и стали беспорядочно отступать с такой же скоростью, с какой до этого они продвигались на восток. В июле РККА освободила Правобережную Украину и Белоруссию и вышла на «линию Керзона». Эти события совпали со второй поездкой де Голля в Польшу (июнь 1920 – январь 1921 гг.), куда он вернулся после пребывания в течение двух месяцев во Франции. На родине он пытался продолжить военную карьеру, но работа в отделе наград военного министерства в Париже показалась ему скучной, особенно учитывая, что молодой капитан был «человеком, жаждущим действий и заслуженного авторитета»[100].

Служба де Голля в Польше наложилась на активную фазу советско-польской войны, в которой он смог поучаствовать в качестве военного специалиста и советника в Группе армии «Юг», а затем «Центр» под командованием молодого польского генерала Эдварда Рыдз-Смиглы. По словам отечественного биографа де Голля М.Ц. Арзаканян, капитан «возглавил батальон, сражавшийся на южном направлении против 1-й Конной армии Семена Буденного»[101]. В это время на севере на Варшаву наступал знакомый ему по немецкому плену Михаил Тухачевский, в 27 лет уже командовавший армией. Убежденный коммунист, М. Тухачевский призывал красноармейцев «устремить свои взоры на запад», «где решаются судьбы мировой революции», и «через труп белой Польши» проложить «путь к мировому пожару»[102]. Перейдя в контрнаступление в конце мая 1920 г., Красная армия дошла в августе до Варшавы, где случилось «чудо на Висле»: поляки, казалось бы, уже проигравшие войну, собрались с силами и на патриотическом подъеме начали 16 августа неожиданное наступление, отбросили и разгромили советские войска, предопределив исход советско-польской войны.

* * *

В своем военном дневнике капитан де Голль рисует два разных образа Польши – до и после контрнаступления РККА летом 1920 г. Он вспоминает, что еще во время первого пребывания в Польше был поражен тяжелым социально-экономическим состоянием Польской республики: «отчаянное положение экономики», дефицит продовольствия («длинные и … мрачные очереди из женщин и детей перед продовольственными магазинами»), невероятный рост цен, падение курса «польской марки» (12 польских марок давали, по свидетельству де Голля, за «один наш скромный франк и 800 – за великолепный фунт стерлингов»)[103]. При этом жизнь «столичного хорошо обеспеченного общества» со всеми его атрибутами – театрами, ресторанами, роскошно одетыми дамами, «галантными и бравыми кавалерами при саблях»[104]– создавала ощущение размеренного и праздного существования жителей Варшавы. Успешные действия польской армии весной 1920 г., по словам французского офицера, привели к взрыву патриотических чувств «этого народа, гордого по своей природе, но которому вековые страдания придали болезненную гордость… Я оставил Варшаву в состоянии опьянения от триумфа [после взятия Киева – Н.Н.]».[105]

Ухудшение положения на фронтах первоначально, казалось, никак не повлияло на настроение поляков, что вызывало недоумение де Голля: «Ни крика, ни движения толпы, – записал он 1 июля 1920 г. – Что это все означает? Спокойствие народа, уверенного в своей силе и доверяющего своей судьбе; или это покорность веками несчастной нации, у которой не было времени воссоздать живую душу и которую невзгоды не подтолкнули к действию?»[106]Через неделю капитан вновь вернется к этой мысли: «угнетенная, захваченная родина – это привычно для них [поляков – Н.Н.]»[107]. Он все чаще будет писать о «невзгодах, «бедах», «несчастной судьбе», «вечной тоске» польского народа. «Мое общее впечатление от страны посредственное, – отметил капитан в военном дневнике 13 июля. – Нищета продолжает распространяться. Каждые три месяца жизнь дорожает в два раза. Польская марка является сейчас самой слабой денежное единицей в мире (не считая рубля), и ничто не предвещает ее роста». Французский офицер настолько обеспокоен положением дел на фронтах советско-польской войны, что полагает: для Польши «настало самое время сдерживать себя, подписать мир с Русскими, по-простому договориться со своими соседями Литовцами, Немцами и Чехами и приняться за работу»[108].

Особо угнетало де Голля состояние польской армии, ради формирования и обучения которой он, собственно говоря, и приехал в Польшу весной 1919 г. В своих дневниковых записях о событиях «польской кампании» больше всего страниц де Голль посвятил проблемам, с которыми столкнулась возрождаемая польская армия. Он отмечал отсутствие у польского военного руководства четких методов управления, что вело к «снижению эффективности, необходимой для функционирования любой армии». Характерная для польских вооруженных сил большая текучесть кадров командного состава имела, по его мнению, своим следствием то, что «войска получали либо устаревшие, либо уже не нужные приказы». Это, в свою очередь, приводило к невыполнению приказов и неповиновению со стороны солдат[109]. Де Голль указывал на неумение армейского руководства координировать действия воинских частей, осуществляя миссию взаимодействия; он описывал их как абсолютно разрозненные формирования, «каждое из которых действовало по своему усмотрению»; «несмотря на боевые качества пехоты, командование плохо регулирует ход марша … Никогда не фиксируется маршрут. Им [полякам – Н.Н.] неизвестно понятие отправной точки для построения колонн. Они не делают привалов. Артиллеристы часто передвигаются, не соблюдая расстояния между орудиями»[110]. По словам де Голля, польские командиры «часто надеются на случай», не желая четко следовать разработанным тактическим планам[111]. Другие французские военные также расценивали методы ведения поляками боевых операций как контрпродуктивные, полагая, что «следовало изменить стратегическое видение [польского военного руководства – Н.Н.], которое должно быть нацелено на победу»[112].

Однако многие польские командиры иначе смотрели на проблему «иностранной помощи». В беседе с одним из них 11 июля 1920 г. де Голль услышал следующее: «Помощь из заграницы? Бесполезная, даже вредная вещь, т. к. она лишит войну национального характера! Изменение методов в тактике, организации, в обучении, да зачем? Только Поляки знают характер войны, которую они ведут с Русскими. Они воспользуются собственными советами».[113]

Де Голль противоречиво описывал состояние вооружения польской армии. Судя по его военному дневнику, первоначально поляки крайне неохотно вступали в армию, а среди добровольцев наблюдалось «много студентов, некоторое количество рабочих и крестьян», часто вооруженных «ненастоящим оружием, которого на всех не хватает»[114]. Но из другого источника – публикации писем, записей и дневников де Голля – следует, что «солдаты имели все необходимое» (страны Антанты снабжали молодое польское государство военно-техническим оборудованием и вооружением), хотя часто не знали, «как пользоваться автоматическим оружием, о чем свидетельствует незначительное количество раненых со стороны противника»[115]. Де Голль с неодобрением отмечал, что в польской армии мало использовались танки и артиллерия, а кавалерия не умела «должным образом применять огонь и пулемет». По свидетельству французского офицера, «у польской армии есть автомобили, мотоциклы, мотоколяски в достаточном количестве для того, чтобы обеспечить передачу оружия очень быстро, несмотря на плохое состояние дорог. Но их использование очень плохо организовано»[116]. К тому же военные автомобили не являлись крупногабаритными и на разбитых дорогах могли перевозить только легкий груз, а железных дорог явно не хватало. По словам де Голля, «скорость передвижения заставляет подразделения тащить за собой много вещей», что приводило «к заторам на маршрутах и значительному увеличению колонн [на дорогах – Н.Н.]»[117].

В ходе советско-польской войны де Голль в своем дневнике за 8, 15 и 30 июля вновь поднимает проблему организации переброски военного транспорта польской армии. С удивлением и снисходительностью западного европейца он отмечает «отвратительное состояние» польских дорог, «которые никогда не были хорошими, а после шести лет войны стали ужасающими», и задается вопросом, «могут ли эти поезда, которые перевозят подкрепление и боеприпасы, открыть для себя секрет передвижения со скоростью, бóльшей, чем 1 км/час?» [118]Но сильнее всего капитана французской армии поразили «подводы», которые использовались для переброски вооруженных отрядов, боеприпасов, оружия, продовольствия и эвакуации людей: «солдаты держатся около них на манер норманнов, которые плыли рядом со своими кораблями». Крестьяне, у которых эти подводы и лошадей власти реквизировали для нужд армии, почти всегда их сопровождали, рискуя жизнью, но «это единственный способ их охранять и получить обратно» [119].

В своем военном дневнике де Голль много рассуждает о смирении и покорности «славян», к которым он, видимо, относит не только этнических поляков. Сравнивая их с «бесстрашными французами», он утверждает, что «чувство опасности их не возбуждает, а, наоборот, делает слабыми». Чем ближе кризис, тем меньше они на него реагируют, пишет де Голль. Вот почему «в любую историческую эпоху кучка варваров могла властвовать на этих огромных территориях»[120]. Французский капитан также отмечает «религиозную и грустную экзальтацию, которая свойственна всем народным проявлениям» у славян. Да, вот она, душа Польши; чтобы ее обнаружить, надо видеть и слышать эти массы простых людей. Трагична судьба этих народов, энергия и характер элит у которых никогда не поднимались до высоты добродетелей и доброжелательности низших слоев [общества – Н.Н.]»[121].

Де Голль, как и другие французские офицеры, с середины июля получил разрешение правительства воевать на стороне поляков. В ходе военной кампании он сумел увидеть жизнь и быт не только солдат, но и мирных жителей. Польские крестьяне времен советско-польской войны предстают в облике бережливых, молчаливых, равнодушных и смирившихся со своей судьбой тружеников. Жалкое впечатление произвели на де Голля те населенные пункты, через которые проходили польские войска. В своем военном дневнике за 30 июля 1920 г. он описывает городок Боромель: «всё – колодцы, площадь и дома безвозвратно загрязнены из-за естественной для жителей халатности и бесконечного продвижения недисциплинированных войск»[122]. «Во всех отвоеванных деревнях, – продолжает свой рассказ капитан 1 августа, – население показалось [ему – Н.Н.] абсолютно равнодушным [к своей судьбе – Н.Н.] … Они остаются у себя дома, когда идет битва, и отправляются работать в поле, когда военные действия удаляются от них. Я видел, как две крестьянки невозмутимо трудились в нескольких шагах от двух русских, убитых менее часа назад»[123]. По свидетельству французского капитана, крестьяне были вынуждены жить в тяжелейших условиях и «озабочены исключительно тем, чтобы спасти от безжалостных реквизиций последний кур, последнюю свинью и старую лошадь, которые у него еще остались. За три года Киев переходил из рук в руки восемнадцать раз. В темной душе пахаря живет одна страсть: ненависть к солдату, будь он солдатом армии Ленина, Петлюры, Деникина или Пилсудского. Одни и те же деревни восставали против каждой из этих группировок. В глуши одних и тех же лесов были замучены и убиты одинокие большевики, поляки, украинцы и русские»[124]. С большим огорчением, близким к презрению, в своем военном дневнике де Голль описывал состояние польской армии в тот момент, когда военные действия были перенесены на национальную территорию Польши и, казалось бы, населению следовало еще сильнее сплотиться для отпора врагу: «поляки бегут», «генералы обескуражены», «нет порядка в войсках»[125], часты случаи мародерства и отказа выполнять распоряжения. Де Голль отмечал и удручающее состояние средств связи у польской армии: военные использовали устаревшие приемы передачи сообщений по печатному телеграфу, по телефону или через устные приказы. Де Голль удивлялся, что у поляков не существовало новой на тот момент, быстрой и четкой техники – радиотелеграфа (T.S.F.)[126]. Запись военного дневника капитана за 14 августа, накануне решающей битвы на Висле, гласила: «Все сложно: ни телефона, ни беспроволочного телеграфа, ни оптических приборов»[127]. Де Голль также жаловался на крайне низкую организацию доставки продовольствия в армию: «вопрос об ужине даже не встает», – написал он 1 августа.

Критикуя общие методы функционирования и управления польской армией, де Голль одновременно искренне восхищался личными качествами польских солдат и офицеров, а их готовность пожертвовать своей жизнью во имя родины рождала у капитана чувство глубокого уважения. Он с большим одобрением отмечал выносливость, боевой настрой и скорость передвижения в пешем строю солдат польской армии.

В какой-то момент де Голль почувствовал, что по мере приближения советских войск к столице появились «поразительные перемены» в настроениях и моральном состоянии польского населения. Он увидел другую Польшу: «Когда я оставил Варшаву, – писал французский офицер о весне 1920 г., – она была пьяна от триумфа, а столичная жизнь полна развлечений и наполнена радостным ожиданием скорой победы». Теперь же, когда существованию их страны грозила смертельная опасность, «люди всех сословий и возрастов встали под знамена». Повсюду служили торжественные мессы, чтобы призвать Бога помочь в борьбе против «безбожников» – большевиков и, возможно, против лютеран, «если пруссаки захотят воспользоваться тяжелым положением Польши и ударить в тыл»[128]. В своем военном дневнике за 30 июля он с удовлетворением отметил: «наконец-то чувство наступления возродилось в рядах наших союзников [Польши – Н.Н.]! А с ним возродились авторитет командиров и дисциплина солдат. И вовремя! Войска сражались, постоянно отступая, в течение шести недель: личный состав сократился до минимума, уныние давит на сердца и омрачает сознание, усталость и лишения тяготят измученные тела. Но вот, от военного руководства до солдата – все воспрянули духом. Командование, ранее охваченное оцепенением, вновь овладело собой: у него вновь пробудилась воля к победе, и тут же подкрепления, боеприпасы и провиант появились в войсках. Порядок проник в умы и в ряды бойцов, в сердце солдата вернулось доверие, а на его уста – песня»[129].

Взрыв патриотических настроений – «взлет национального чувства, которое превосходило все конъюнктурные политические и идеологические соображения»,[130]был близок сердцу французского офицера. 5 августа 1920 г. он написал в военном дневнике о большом количестве добровольцев и быстром росте численности польской армии. На изменение морального духа «польских братьев» де Голль вновь обратил внимание 14 августа накануне решающего сражения за Варшаву: «поляки подтянулись, настроены серьезно, среди них пробежал ветер победы, который я хорошо знаю»[131]. По свидетельству французского капитана, «город [Варшава – Н.Н.], несмотря на обычно свойственную ему беспечность, чувствует русских у своих дверей. Но теперь он уже не покорится безропотно [врагу – Н.Н.]: надо побеждать. Мученичество имеет свое величие, но оно несравнимо с величием триумфа»[132]. Де Голль описывает подготовку столицы к сражению на Висле: вырыты траншеи, восстановлена связь, везде вводится суровая дисциплина; реорганизованные подразделения польской армии способны теперь закрепиться на местности; много добровольцев; улицы и кафе опустели; все ждут наступления[133].

Выигранную поляками битву за Варшаву – «чудо на Висле» – де Голль назвал «прекрасной операцией… Наши поляки были окрылены, проводя ее, и эти же самые солдаты, еще неделю назад физически и морально измотанные, бегут вперед, совершая 40-километровые переходы в день. Дороги забиты жалкими толпами пленных и вереницей подвод, отнятых у большевиков»[134]. 26 августа, который станет последним днем записей в его военном дневнике, капитан написал еще несколько слов о победе поляков в войне с Советской Россией. По его признанию, общаясь с ними, «чувствуешь справедливую гордость [этого народа – Н.Н.] первой большой победой, одержанной возрожденной Польшей»[135]. Де Голль отмечал, что к концу советско-польской войны польская армия – «не без помощи французских инструкторов» – превратилась в довольно слаженный военный механизм с достаточно хорошей организацией управления вооруженными силами и высоким моральным духом. Вместе с тем, де Голль объективно оценивал боевую подготовку и умение вести бой польских военных, которых он призвал «принять Организацию и обучиться Методу» для дальнейших военных успехов[136].

Интерес де Голля к Польше после ее победы на Висле возрос в свете новой расстановки сил на европейской арене. В буржуазной Польской республике многие французские офицеры – включая де Голля – увидели молодое и энергичное государство на восточных границах Германии, способное вместе с Францией противостоять потенциальной немецкой агрессии. Это было тем более важно, что Россия оказалась утерянной в качестве традиционного союзника Третьей республики в борьбе с ее наследственным врагом. «Что касается Германии, – говорил де Голль, – … на континенте нам нужен союзник, на которого мы сможем всегда рассчитывать. Польша станет таким союзником»[137]. Вместе с тем, изучение личных документов капитана де Голля показывает, что он дистанцировал «свою» Францию, «бесстрашную, мудрую, полную решимости»[138], о цивилизаторской миссии которой он неоднократно упоминал в военных мемуарах, от «другой» Европы – Восточной, менталитет народов которой, политические и культурные традиции, исторические судьбы резко отличались от западноевропейских. Не стоит забывать и то, что участие французских военных – прямое или опосредованное – в «польской кампании» рассматривалось патриотом своей страны капитаном де Голлем как возможность возвеличить заслуги Франции в борьбе с идеологическим врагом – большевизмом (офицер предвидел к тому же кратковременное сближение Германии с Советской Россией и считал, что «германцы и московиты могли бы снова искать путь к объединению»)[139]и продемонстрировать безусловное военно-политическое преобладание Третьей республики в Европе.

«Каждое из наших усилий в Польше – это еще немного славы для Вечной Франции», – напишет де Голль в своем дневнике. Она, по словам французского военного, «стала для Европы мощной и бескорыстной рукой, на которую опираются, к которой взывают во время невзгод.

Здесь [в Польше – Н.Н.], за исключением нескольких ненасытных честолюбцев, нескольких задетых гордецов, нескольких ревнивых военных, все желают поддержки Франции, все верят в ее силу и ее справедливость… Из глубины своей беспокойной души Польша снова взывает к нашей помощи»[140]. В заключение хотелось бы еще раз отметить, что в личных документах французского капитана мы видим образ Польши через призму ее восприятия «человеком Запада». Соприкосновенность с различными сторонами жизни польского общества, чьи культурно-политические реалии не всегда совпадали с представлениями «настоящего европейца» о морально-этических принципах и способах функционирования военно-политических структур; неопытность польской политической элиты; отсутствие в течение долгого времени у поляков, с точки зрения де Голля, чувства ответственности за свое будущее, собственно говоря, и сформировали у него ту оценку поляков и Польши, о которой говорилось в начале статьи: одновременно суровую и снисходительную.

Наумова Н. Н

Французские либералы в первой половине XX века[141]

Изучение либерализма XX в. – непростое дело. По справедливому замечанию французского политолога Н. Русолье, никакое другое политическое течение не испытывало столько сложностей из-за семантических затруднений (экономический или политический либерализм), из-за ассоциации идей (либерализм – центризм, модернизм – «золотая середина») или из-за схожести его политических организаций (от партии радикалов и группы Демократический Альянс времен III Республики до Союза за французскую демократию В. Жискар д’Эстена)[142].

В первой половине XX в. идеи либерализма наиболее последовательно отстаивали группировки «умеренных», в первую очередь Демократический Альянс и Республиканская федерация.

Возникший в 1901 г. Демократический Альянс именовал себя сторонником «либеральной, демократической, антиэтатистской… светской республики» и в своей деятельности исходил из принципа «ни реакции, ни революции»[143]. Политические заявления лидеров Демократического Альянса (Р. Пуанкаре, Л. Барту, позже – П. Рейно, П. Фландена и др.) включали, прежде всего, требования зашиты «принципов 89 года», всеобщего избирательного права и демократии. Не возражая против отделения школы от церкви, а церкви от государства, Демократический Альянс оговаривал, что осуждает монополию государственного образования и является защитником частных религиозных школ. В социальной области, допуская возможность проведения ряда реформ как способа примирения классов и установления социального мира, лидеры Демократического Альянса предупреждали об опасностях этатизма – «первого шага к коммунизму»[144]. Под «этатизмом» умеренные тогда понимали любое государственное вмешательство в экономику и социальную сферу, особенно различные проекты национализации предприятий и попытки применения планового начала в организации производства. Поскольку таких реформ в 20-е годы требовали левые партии, умеренные и их главный рупор – крупнейшая газета правого толка «Тан» видели в этатизме «предвестника социализма»[145].

В экономической области Демократический Альянс в духе классического либерализма высказывался против государственного вмешательства в хозяйственную жизнь, за развитие частного предпринимательства, рыночных отношений, бюджетное равновесие и «дешевое государство». Хотя руководители Демократического Альянса, в первую очередь Фланден, иногда называли себя «левыми республиканцами», пытаясь привлечь на свою сторону электорат партии радикалов, эта политическая группировка умеренных прочно заняла место правого центра[146]. Демократический Альянс представлял интересы части крупной промышленной и торговой буржуазии, предпринимательских союзов. Вплоть до начала 30-х годов он являлся осью всех правоцентристских правительственных коалиций, в том числе Национального блока (1919–1924 гг.) и Национального единения (1926–1929 гг.), руководимых лидером Демократического Альянса – Р. Пуанкаре.

Другим крупным политическим объединением умеренных либерального толка являлась Республиканская федерация, расположенная на политической сцене несколько «правее» Демократического Альянса. Ее основные программные положения[147]включали защиту демократии и «принципов 89 года», свободу предпринимательства, невмешательство государства в экономическую жизнь. Республиканская федерация объявляла себя «принципиально антиэтатистской» партией[148]. Ей был свойственен социальный консерватизм и нежелание пойти даже на незначительные уступки трудящимся. Первое десятилетие XX в. Республиканская федерация требовала упразднить «светские законы», отделявшие церковь от государства и от школы, и высказывалась за предоставление государственных субсидий частным, т. е. религиозным школам. Она выступала за увеличение государственных расходов на военные нужды. Основатель Республиканской федерации О. Изаак, а затем ее наиболее известный лидер – Л. Марэн. пытались превратить со в крупную политическую силу, способную конкурировать с Демократическим Альянсом и противостоять «левой опасности» со стороны возникшей в начале XX в. Социалистической партии (СФИО), а затем Коммунистической партии (ФКП). Республиканская федерация представляла в первую очередь интересы французской финансово-промышленной олигархии, верхушки католической церкви и военных кругов.

Обе группировки умеренных имели много общего. По известной классификации французского политолога Дюверже[149], Республиканская федерация и Демократический Альянс относились к «партиям кадров», деятельность которых оживлялась лишь в периоды избирательных кампаний. Группировки умеренных не имели официальных партийных программ и уставов; у них отсутствовала дисциплина голосования в парламенте. Обе они защищали принципы политического либерализма: гражданские права и демократию[150]. Под гражданскими правами умеренные подразумевали права человека не подвергаться насилию, пользоваться свободой слова, печати, перемещения, создания ассоциаций и др. Демократию они отождествляли с правом участвовать в выборах на основе всеобщего голосования. Защита республиканских завоеваний и парламентаризма, который для умеренных был неразрывно связан с всеобщим избирательным правом, сочеталась с требованием провести «реформу государства», чтобы укрепить исполнительную власть и создать «сильное, стабильное правительство»[151]. Позиции Демократического Альянса и Республиканской федерации оказались схожими и в «школьном вопросе», ибо обе группировки осуждали «государственную монополию в воспитании нового поколения»[152].

Экономический либерализм умеренных проявлялся в защите частного предпринимательства и частной инициативы, неприкосновенности собственности, отрицания целесообразности государственного вмешательства в экономику. Правда, первая мировая война внесла некоторую корректировку в представления либералов о роли государства в экономической жизни общества, прежде всего в связи с военными потребностями. В годы войны умеренные не возражали против государственного распределения сырья, заказов, рабочей силы; против строительства государственных военных заводов и национализации части железных дорог. Однако создание системы военно-государственного регулирования экономики умеренные рассматривали как временные меры, вызванные войной.

После окончания войны государственное вмешательство не исчезло. Государство продолжало контролировать часть железных дорог и военных заводов, сохраняло монополию на общественные службы, принимало самое активное участие в ликвидации военных разрушений и восстановлении промышленных предприятий, предоставляло крупные субсидии и заказы монополиям[153].

Проблема роли государства и его функций в современных условиях превратилась в важную тему идейно-политических дискуссий. Наиболее динамичные фракции буржуазии, представляемые группой одного из лидеров Демократического Альянса, А. Тардье, стремились обновить и модернизировать французскую политэкономическую мысль[154]. Они отрицали старые догмы экономического либерализма и предлагали активизировать государственное вмешательство в хозяйственную жизнь. Однако подавляющая часть умеренных по-прежнему отстаивала незыблемость экономических постулатов либеральной доктрины.

* * *

Мировой экономический кризис 1929–1932 гг. привел к усилению государственного вмешательства в социально-экономическую область. Отдельные представители правящего класса стали осознавать, что политика государственного регулирования экономики носила не временный характер, связанный с кризисом, а была рассчитана на более длительный исторический период. При этом они продолжали резко отрицательно относиться к «этатизму»[155]

Большинство умеренных, в первую очередь лидеры Республиканской федерации, пытались максимально ограничить государственное регулирование экономики. Признав право государства на вмешательство в «исключительных условиях» затяжного экономического кризиса, они стремились свести его к минимуму, «не дать ему превратиться в систематический этатизм», пойти по пути «парализующего и разрушительного интервенционизма»[156].Умеренные предлагали бороться с кризисом путем оздоровления финансов за счет бюджетной дефляции – сокращения расходов главным образом на социальные нужды и содержание государственных служащих[157].

В условиях кризиса и обострившейся классовой борьбы особенно большое значение приобрели социальные вопросы. В 20-е оды французское социальное законодательство существенно отставало от других стран. Во Франции отсутствовала общенациональная, государственная система социального страхования, и ее введения энергично требовали профсоюзы и другие левые силы. В среде умеренных велись горячие споры о возможности и целесообразности создания системы государственного страхования. Они особенно усилились, когда весной 1928 г. Палата депутатов приняла закон о социальном страховании, который должен был вступить в силу в феврале 1930 г. По мнению его противников, главным образом членов Республиканской федерации, но и части Демократического Альянса, появление закона о социальном страховании, который заставит предпринимателей платить обязательный страховой взнос, «нарушит принцип свободного размещения доходов, а значит и принцип собственности». Они предрекали, «чрезмерное бремя» социального страхования превратится в «смертельную угрозу» для национальной экономики[158]. Защитниками системы социального страхования в среде умеренных стали видные государственные деятели, члены Демократического Альянса – председатель Совета министров Франции А. Тардье и министр финансов в его кабинете П. Рейно. В своей правительственной программе, оглашенной в ноябре 1929 г.[159], Тардье уделил большое место роли государства в экономическом развитии страны в рамках предложенной им «политики национального оснащения». Учитывая снижение жизненного уровня, «особенно менее имущего класса», он пообещал «как можно быстрее» ввести в действие закон о социальном страховании.

Сторонники Тардье полагали, что современное государство обязано взять на себя часть ответственности за риск и негативные стороны быстро развивающегося «индустриального общества», а предприниматели – часть расходов на социальные нужды. При этом лидеры Демократического Альянса подчеркивали вынужденный характер социальных законов и невозможность для государства идти на дальнейшие «безумные расходы»[160]. Тем не менее, это был отход от традиционных постулатов экономического либерализма, чуждого идее государственной деятельности в социально-экономической сфере.

Расхождения среди умеренных по социально-экономическим вопросам свидетельствовали о появлении в их лагере двух тенденций: либерально-реформистской и консервативной. В политической области также наметились некоторые новые тенденции. Отступая от классического парламентаризма конца XIX в., умеренные требовали «ревизии конституции» с целью усилить исполнительную власть. Они предлагали ограничить прерогативы парламента и сократить число его депутатов; осуществить на практике право президента распускать Палату депутатов и назначать новые выборы; запретить государственным служащим вступать в профсоюзы и устраивать забастовки[161].

Объединял умеренных антисоветизм и антикоммунизм. Несмотря на заявления о терпимости к «чужим порядкам и идеям» («моральный либерализм» по терминологии французского социолога Кольма)[162], умеренные резко отрицательно оценивали деятельность ФКП и советского правительства. Они характеризовали ФКП как антинациональную организацию, которая пытается «организовать восстание против государства» и «развязать гражданскую войну», ведет «шпионскую деятельность в пользу Советов». Советский Союз они обвиняли в «кровавой диктатуре» и «полном попрании человеческой личности»[163].

В целом, межвоенный период можно охарактеризовать как время политического расцвета либеральных группировок. В это же время проявились первые различия в подходах умеренных к определению роли государства в экономическом развитии общества, хотя по-прежнему все либералы рассматривали этатизм как «главное препятствие» для «естественного функционирования рыночного механизма капиталистической экономики»[164]. В социальном вопросе также наметился отход от традиционных постулатов классического либерализма в сторону социального либерализма. Частью умеренных допускалось вмешательство государства в социальную область как вынужденная мера, целью которой объявлялось смягчение классовых противоречий и постепенная интеграция рабочих в буржуазное общество.

Эволюция взглядов французских либералов, наблюдавшаяся в конце 20–30-е годы, была прервана второй мировой войной, которая внесла существенные изменения во многие традиционные представления, образ жизни и политические пристрастия французов.

* * *

Вторая мировая война резко изменила положение французских либералов. После немецкой оккупации Франции летом 1940 г. их организации фактически распались, а многие политические лидеры умеренных поддержали сотрудничавший с оккупантами режим Виши и его главу – маршала Петэна. 10 июля 1940 г. депутаты Республиканской федерации почти единодушно высказались за предоставление всей полноты власти Петэну, хотя наиболее известный их лидер Марэн не скрывал своей враждебности к вишистскому режиму[165]. Виднейший руководитель Демократического Альянса Фланден, наоборот, стал министром в правительстве Виши. И хотя часть умеренных отказалась от сотрудничества с Виши и потом их представители – А. Мюттер от Республиканской Федерации и Ж. Ланьель от Демократического Альянса – даже входили в Национальный Совет Сопротивления, их участие в Сопротивлении было невелико.

После освобождения страны умеренные оказались в полной растерянности: их позиции были серьезно поколеблены сотрудничеством с правительством Виши, партийные структуры распались, многие известные лидеры подвергнуты судебному преследованию за сотрудничество с оккупантами. В глазах общественного мнения умеренные выглядели главными виновниками поражения Франции в 1940 г. и вынуждены были нести ответственность за участие в правительстве Виши и неучастие в движении Сопротивления. По словам крупного французского политолога Р. Ремона, в 1945 г. они были «отвергнуты избирателями, покинуты своими бывшими сторонниками, оттеснены от власти; казалось, им больше нечего ждать от будущего»[166]. Произошла серьезная дискредитация идейно-политических основ правоцентристских партий: их идеалов, политической традиции, идейных установок. «Старые – на свалку!» – подобные лозунги звучали в 1945 г. на одном из собраний новой политической партии Народно-Республиканское движение (МРП), требовавшей объединить «все прогрессивные силы против попыток «ретроградов» повернуть вспять историю»[167](речь шла о полуразвалившихся группировках Демократического Альянса и Республиканской федерации. – Н. Н.)

В освобожденной Франции, жаждавшей политических перемен и широких социально-экономических реформ, где у власти находилась левоцентристская трехпартийная (ФКП, соцпартия, МРП и голлисты), выдвигавшая лозунги политического и социального переустройства общества, в котором большая роль отводилась государству, «традиционным правым» не было места. Складывалось впечатление, что «предвоенные правые партии… умирали», а вместе с ними и их либеральная традиция[168].

Следуя основным положениям программы НСС, трехпартийная коалиция и глава Временного правительства генерал де Голль намеревались наказать вишистских преступников и их сообщников, национализировать крупные предприятия, банки и даже некоторые отрасли промышленности, ввести широкую систему социального обеспечения. Все эти правительственные мероприятия шли вразрез с либеральными установками «традиционных правых».

Умеренные попытались интегрироваться в изменившуюся, пугающую своим «радикализмом» действительность. Но рассчитывать на поддержку избирателей в послевоенной Франции могли лишь те партии, которые открыто высказывались за перемены. Умеренные же оказались неспособными адаптироваться к условиям нового морально-психологического и политического климата в стране. Все их усилия воссоздать или, может быть, объединить Демократический Альянс и Республиканскую федерацию не дали желаемых результатов[169].

Итоги муниципальных выборов весны 1945 г. оказались для них столь катастрофическими в 1935 г. Демократический Альянс и Республиканская федерация контролировали 51 % коммун, а в 1945 г. – только 11,5 %)[170], что становилось ясно: умеренным необходимо создать новые, «обновленные», по словам А. Мюттера, политические формирования, во главе которых стояли бы лидеры, известные своим участием в движении Сопротивления; сделать более привлекательными для избирателей идейные установки, не отказываясь от главных постулатов либеральной доктрины[171]. И хотя Демократический Альянс и Республиканская федерация официально еще продолжали существовать и даже участвовали в выборах, в 1945–1946 гг. на их обломках возникли сразу три новые организации умеренных: Республиканская партия свободы (ПРЛ), Крестьянская партия и движение «независимых республиканцев».

* * *

Наиболее представительной и влиятельной организацией умеренных в первые послевоенные годы являлась ПРЛ, образованная в декабре 1945 г. бывшими членами Демократического Альянса Ж. Ланьелем и А. Мюттером. Она претендовала на роль «четвертой крупной партии Франции» после политических объединений, входивших в трехпартийную коалицию, – ФКП, соцпартии и МРП.

Своей главной целью ПРЛ объявила «борьбу с господством трипартизма» и «защиту экономического либерализма»[172]. В соответствии с либеральной традицией ПРЛ выступала за «соблюдение всех свобод», всеобщее избирательное право, сильную исполнительную власть, «индивидуализм», «защиту частной собственности» и антиди-рижизм. Она резко критиковала «тотальный дирижизм в экономике, который неизбежно приведет к дирижизму в политике… а потом и к новой диктатуре». Государству программа ПРЛ отводила традиционную, с точки зрения сторонников экономического либерализма, роль «ночного сторожа»: «наблюдать, дополнять, согласовывать, предусматривать, информировать, но никогда не управлять». По мнению лидеров ПРЛ, «государственное управление не способствует ни развитию, ни увеличению производительности труда». Однако ПРЛ допускала одно «исключение из правил», позволявшее государству вмешиваться в экономику, а именно – «отсутствие частной инициативы», т. е. те случаи, когда частные предприниматели не проявляли заинтересованности в развитии тех или иных отраслей промышленности. Это могли быть дорогостоящие, не всегда рентабельные предприятия. Несколькими годами спустя Ланьель открыто заявил об изменившемся отношении либералов к роли государства в экономической жизни: «Классический либерализм не позволял государству вмешиваться в экономику. Сейчас обстоятельства стали другими, и мы призываем к неолиберализму»[173], который признает позитивную роль государства в экономике.

Осуждая политику национализации, проводимую трехпартийной коалицией, ПРЛ требовала вернуться к «нормальной экономике, основанной на рыночном механизме саморегулирования», в которой должны существовать не «тресты», а предприятия средних размеров как наиболее доходные. По мнению ПРЛ, именно национализация привела к «образованию чудовищных трестов-гигантов» в государстве и к «грабежу мелких акционерных предприятий».

Программа ПРЛ предлагала организовать «ассоциацию труда и капитала», призванную сгладить классовые конфликты, требовала государственного финансирования частных школ, выдвигала семью в качестве основной ячейки общества. Пропаганда защиты «старых моральных устоев» и «гражданственности» была обращена в первую очередь к средним слоям.

Вопреки устоявшейся практике умеренных периода III Республики ПРЛ ввела систему оформленного членства, приняла Устав, но так и не сумела превратиться в крупную политическую партию, хотя и французская пресса 40-х годов, и французские историки справедливо называли ее «самой солидной организацией традиционных правых»[174].

Две другие новые группировки умеренных – Крестьянская партия и «независимые республиканцы» – действовали независимо от ПРЛ, хотя в их программных установках было много общего: защита личности и политических свобод; приверженность к принципам демократии и парламентаризма; «свобода образования», т. е. сосуществование государственных и частных школ и право их свободного выбора; резкая критика «административного и экономического дирижизма», национализации и социального законодательства; требование снизить государственные расходы; антикоммунизм[175]. Все три партии называли себя продолжателями либеральных традиций и последовательными борцами против «врага либеральной экономики – дирижизма»[176].

Попытку объединить силы умеренных в один крупный политический центр предпринял летом 1948 г. Р. Дюше, которого впоследствии французский историк Ж.Л. Пиноль назвал «главным организатором послевоенной либеральной правой»[177]. Основой центра стало малочисленное, но довольно известное своими лидерами – П. Рейно, А. Пинэ, Л. Марэн, Л. Жакино, Р. Коти – движение «независимых республиканцев», образованное в 1946 г. из представителей Республиканской федерации, которая постепенно сошла с политической сцены. Дюше дал своей организации и название – Национальный центр независимых правых либеральной ориентации»[178]. По словам Т.Ройно, базовые принципы программы нового движения включали в себя «осуждение административного дирижизма с его двумя главными прислужниками – мошенничеством и коррупцией, а также требование реформы национализированных предприятий и системы социального страхования, которые злоупотребляют государственными средствами»[179]. В январе 1949 г. СНИ принял Устав, а с 1950 г. начал издавать печатный орган – газету «Франс эндепандант» («Независимая Франция»), чье появление многие французские ученые расценивают как свидетельство «возрождения либеральной силы»[180]. С возникновением СНИ умеренных все чаще стали называть «независимыми».

Из-за противоречий не принципиального, а, скорее, личного характера часть ПРЛ и Крестьянская партия вошли в СНИ только в 1951 г., незадолго до парламентских выборов 17 июня 1951 г., после чего СНИ был переименован в Национальный центр независимых и крестьян (СНИП). После окончания войны прошло семь лет, многие страсти поутихли, и новая «умеренная правая группировка… действовавшая в более благоприятных условиях. уверенно смотрела в будущее»[181]. Это было связано в первую очередь с изменившейся международной и внутриполитической обстановкой во Франции. В результате начавшейся «холодной войны» еще весной 1947 г. из французского правительства были исключены коммунисты, и во Франции произошел сдвиг вправо. Руководители коалиционных кабинетов, состоявших из социалистов, радикалов и членов МРП, стали приглашать на министерские посты представителей группировок умеренных, которые постепенно интегрировались в систему IV Республики. «Холодная война», разгул антикоммунизма, колониальные проблемы, возникшие в связи с нараставшим национально-освободительным движением, отодвинули на задний план многие вопросы недавней истории, связанные с участием умеренных в правительстве Виши или поддержкой его, и сблизили все антикоммунистические силы от социалистов до умеренных. Накануне всеобщих выборов лета 1951 г. позиции объединенных «традиционных правых» выглядели довольно прочными, позволяя их лидерам надеяться на хорошие результаты.

* * *

На парламентских выборах 1951 г. СНИП выступал в традиционными для всех умеренных лозунгами, о которых уже не раз говорилось «реформа Конституции» в сторону усиления исполнительной власти, «отход от политики национализации», «приведение в порядок финансов», целесообразность политики экономического либерализма», принцип «свободы образования»[182]. «Независимые» обещали «защищать свободу, демократию и мир», преградить дорогу коммунизму, который, по их мнению, «неизбежно ведет к тоталитаризму» и «предает национальные интересы»[183].

Главными избирателями СНИП являлись представители мелкой и средней буржуазии, а само политическое объединение, по словам известного специалиста по истории либеральной правой во Франции С. Гийом, «отождествлялось с французским средним классом, вновь взявшим на вооружение либеральную идеологию»[184]. Именно в его интересах лидеры СНИП обещали проводить свою экономическую и социальную политику, «которая избавит средний класс от бюрократизации, убивающей свободное предпринимательство, и проведет фискальные реформы, освобождающие его от грабительских налогов»[185]. Газета «Монд», не отрицая поддержки СНИП средними слоями, отмечала также «значительный интерес французских деловых кругов» к его деятельности[186].

На парламентских выборах 1951 г. СНИП получил около 14 % голосов избирателей (для сравнения: ФКП – 26,5, соцпартия – 14,5, МРП – 12,8 %)[187]. Благодаря мажоритарной системе голосования он стал одной из главных политических сил Национального собрания и вошел в правоцентристскую коалицию, правившую во Франции в годы II легислатуры (1951–1955 гг.).

СНИП создавался как типичная «партия кадров», или нотаблей. Однако, находясь в окружении массовых организаций как левого лагеря (соцпартия и ФКП), так и правого (голлистское Объединение французского народа и совершившая эволюцию вправо к началу 50-х гг. МРП), СНИП взял на вооружение некоторые характерные черты «партий масс» – оформленное членство, устав, программу, съезды. Вместе с тем в духе либеральной традиции «независимые» заявили, что отказываются от жесткой партийной дисциплины, обязательной деятельности в партийных ячейках, четкого соблюдения всех пунктов программы. Строгое следование партийным решениям, по словам генерального секретаря СНИП Дюше, не соответствовало «духу движения и пониманию индивидуального либерализма его членов»[188].

Подобно либералам XIX в., «независимые» превыше всего ценили «автономность человеческой личности», «свободу самовыражения и принятия решений»[189]. Пожалуй, наиболее ярко эту мысль выразил один из лидеров «независимых» А. Пинэ, в своем выступлении «Свобода на службе человека» на 1 съезде СНИП в 1954 г.: «Прежде всего и при любых обстоятельствах мы стремимся к уважению личности человека. Уважение личности – это уважение свободы, свободы самому строить свою жизнь и свою судьбу. Иными словами, это отказ от обезличивания человека»[190].

Таким образом, приверженность свободе самовыражения и разномыслию, лежащим в основе либерализма, оказала большое влияние на складывание организационной структуры СНИП, характеризовавшейся размытостью, аморфностью его строения, отсутствием единого лидера – вождя партии и дисциплины голосования, принуждавшей депутатов подчиняться воле руководителей. В СНИП никогда не было внутреннего единства, существовали разногласия по тактическим вопросам и в буквальном смысле слова склоки среди лидеров[191]. Каждая из трех составляющих СНИП сохранила собственную депутатскую группу в Национальном Собрании.

«Независимые» считали себя хранителями либеральной традиции и отстаивали либеральные ценности. «Мы открыто заявляем о том, что мы либералы»; «мы должны защитить достоинство либерализма» – такие высказывания часто встречались на страницах «Франс эндепандант»[192]. Рассуждая о либерализме, «независимые» всегда отмечали, что «политический» либерализм должен сопровождаться «экономическим»[193]. И если основные положения политического либерализма СНИП – защита свободы и личности, неприкосновенность собственности, республиканизм, всеобщее избирательное право, демократия, как ее понимали еще умеренные времен III Республики – часто совпадали с постулатами политических доктрин других партий, то в экономической области взгляды «независимых» существенно отличались от экономических программ политических объединений IV Республики (кроме, пожалуй, правого крыла партии радикалов), которые отстаивали идею государственного вмешательства в социально-экономическую жизнь.

Как истинные либералы «независимые» противопоставляли индивидуальную личность коллективу и полагали, что «история опирается более на талант отдельной личности, чем на коллективное действие»[194]. Они делали ставку на частную инициативу и свободное предпринимательство, которое, по их мысли, невозможно без абсолютного права собственности. «Свобода, – полагал А. Пинэ, – нашла юридическое оформление в собственности»[195]. Частная собственность являлась, таким образом, основой политической и экономической свободы. Именно поэтому программы левых партий – социалистической и особенно коммунистической, базирующиеся на идее коллективизма и общественной собственности, вызывали полное неприятие и резкую критику со стороны «независимых». А. Пинэ говорил на І съезде СНИП, что «коммунизм – это, прежде всего, как по своим источникам, так и по своей истории, отрицание частной собственности и через это – отрицание свободы»[196], ведущее к тоталитаризму. «Наше осуждение любой формы тоталитаризма, – продолжил Пинэ, – вытекает из нашего желания защитить либерализм с человеческим лицом»[197].

Не надо забывать, что послевоенный французский либерализм развивался в эпоху «холодной войны», наложившей на него свой отпечаток. Идеология «холодной войны» и ее главное детище – антикоммунизм захватили либералов с такой силой, что они приносили ей в жертву некоторые либеральные ценности. Вновь «моральный» либерализм пришел в противоречие с «политическим»: свобода слова и мнений, терпимость и плюрализм оказались неприменимы к коммунистам и всем тем, кто им симпатизировал. СНИП постоянно призывал к «непримиримой борьбе» с коммунистами, «врагами частной собственности, свободы, демократии», а «независимый» Брюнель на 1 съезде СНИП даже потребовал «принять антикоммунистические законы», например о запрещении продажи и распространения прессы ФКП[198].

Исходя из постулата «отрицание частной собственности есть отрицание свободы», СНИП воспринимал и проводимую в первые послевоенные годы национализацию. «Независимые» утверждали, что она привела к «тотальному огосударствлению экономики… растущей инфляции и огромному бюджетному дефициту»[199], к грабежу акционеров мелких и средних предприятий и образованию трестов, подчинивших себе целые отрасли экономики[200]. По мнению «независимых», национализация пагубна вдвойне: как «разрушитель частной инициативы – основы нормальной экономики» и как «неэффективная политика», ведущая к чрезмерным государственным расходам» и «финансовому краху»[201]. Во всех избирательных программах, в выступлениях с парламентской трибуны, в практической деятельности «независимые» выступали за «дешевое государство». В частности, они предлагали сократить число государственных чиновников, «висевших на шее у государства»[202], которые обвинялись в безынициативности и бесхозяйственности.

Критика политики национализации – «чудовища дирижизма» – исходила также из другого главного положения экономического либерализма – принципа свободной конкуренции. Логика «независимых» заключалась в том, что здоровая конкуренция должна подтолкнуть предпринимателей к увеличению производства, которое, в свою очередь, повлечет за собой экономический рост. В отличие от дирижистов – сторонников государственного регулирования экономики и государственных капиталовложений «независимые» вслед за ПРЛ считали, что государство могло вмешиваться в экономику лишь при отсутствии частного интереса к развитию отдельных предприятий или даже целых отраслей промышленности, обычно дорогостоящих и нерентабельных. Государственное вмешательство, допускавшееся «независимыми», сводилось к тому, чтобы следить за деятельностью «финансовых и экономических монополий и за соблюдением ими законов свободной конкуренции»[203]. По мнению СНИП, «долг государства в первую очередь – сделать все, что зависит непосредственно от него: снизить непроизводственные затраты, бороться с чрезмерными инвестиционными кредитами, стремлением к роскоши и расточительством»[204].

Только то государство, утверждали «независимые», является демократическим, которое гарантирует человеку свободу проявления его как индивида, что возможно лишь в условиях рыночной экономики: «Рыночная система исходит из естественных человеческих побуждений и укоренена в человеческой сущности. Любое государственное вмешательство, а тем более планирование предполагают постоянно навязывание и надзирательство, что противоречит свободе индивида»[205].

Разногласия между либералами и дирижистами по экономическим проблемам затрагивали и способы решения социальных вопросов. После окончания второй мировой войны система государственного регулирования в западноевропейских странах приобрела ярко выраженную социальную направленность, что существенно повлияло на весь комплекс общественных отношений. По справедливому замечанию отечественного политолога Ю. Борко, стало возможным «формирование в западноевропейских странах правительственных коалиций либерального и социал-демократического реформизма, создание институтов социального партнерства (труд – капитал) и трехстороннего сотрудничества (труд – капитал – государство)»[206].

В послевоенной Франции реформаторские функции взяла на себя сначала трехпартийная коалиция, действовавшая под руководством де Голля, а потом и без него. Даже самая «правая» партия трехпартийного блока МРП требовала активизации социальной политики государства и проведения крупномасштабных социально-экономических реформ (национализации, улучшения социального законодательства, расширения прав профсоюзов и др.), полагая, что они «сделают французскую демократию более истинной, чем в годы III Республики»[207]. По мнению МРП, политические свободы должны были дополниться «реформами организации экономики и трудовых отношений»[208], что распространило бы демократию на экономическую и социальную жизнь.

Послевоенные либералы из группировок умеренных вкладывали в понятие демократии исключительно политический смысл. Однако «независимые», признавая, что современное государство «не может не заниматься социальными проблемами», отошли от классического либерализма. Правда, они выступали лишь за ограниченное вмешательство государства в социальные отношения и сокращение чрезмерных, по их мнению, расходов на социальную сферу, которые, как писала «Франс индепандант» ведут к «излишнему расточительству» государственных средств», «влекут за собой инфляцию» и «давят на национальную экономику как гора свинца, ускользая при этом от всякого серьезного контроля»[209]. Но «независимые» были вынуждены учитывать новые социально-экономические процессы, развернувшиеся в послевоенном мире, и изменения в социальной психологии масс. Они видели рост популярности тех партий, которые осуществили широкое социальное законодательство (коммунистов, социалистов, МРП, голлистов). В этих условиях, по признанию одного из лидеров либералов Ж. Ланьеля, было невозможно и не нужно «восстанавливать архаический либерализм III Республики»[210]. Слова Ж. Ланьеля симптоматичны: «независимые» постепенно включают в свой программные документы социальные разделы, посвященные проблемам жизнедеятельности трудящихся, однако они неконкретны, их положения расплывчаты, не проработаны. Например, на I съезде СНИП в 1954 г. «независимые» высказывались за «необходимость добиться более интенсивного строительства жилья, стабильности рабочих мест, гарантировать продвижение по службе и повышение оплаты труда»[211]. Однако обещания трудящимся «лучшей жизни» не подкреплялись конкретной программой по их выполнению. Достаточно ясно звучат только две мысли: социальные реформы, если уж их приходится проводить, должны быть недорогими и способствовать установлению классового согласия и социального мира как в стране, так и на производстве.

Либеральные взгляды «независимых» проявились также в их подходе к «школьному вопросу». В программе СНИП, в выступлениях депутатов «независимых» в парламенте, в газетных статьях лейтмотивом звучала идея о «свободе образования», т. е. сосуществования частных религиозных и государственных школ. Когда в Национальном Собрании 10 сентября 1951 г. на голосование был поставлен законопроект депутата МРП Баранже о предоставлении государственных субсидий частным религиозным учебным заведениям, все «независимые» голосовали за него.

В системе образования «независимые» предполагали свести роль государства к минимуму. Оно должно лишь следить за тем, чтобы «уровень и характер образования соответствовал и двум главным национальным задачам: укреплению обороны страны и обеспечению достойной роли Франции среди других стран»[212]. Право выбора школы «независимые» считали «личным делом каждого» и предоставляли семье. «Свободный выбор школы – естественная прерогатива семьи. Мы считаем, что сосуществование публичного и частного образований совершенно необходимо»[213], – говорил один из деятелей СНИП Р. Брюнель. Наличие частных школ представлялось «независимым» прочной гарантией против «монополии государства на образование, несовместимой с демократическим режимом»[214].

Во внешнеполитических вопросах «независимые» выступали за упрочнение роли Франции на европейском континенте, резко критиковали СССР, утверждая, что он «представляет большую опасность всему человечеству, т. к. он опирается на коммунистическую идеологию, в природе которой лежит захватническая политика»[215]; требовали «сохранения своих [французских. – Н.Н.] владений» в колониях и призывали «осуществить репрессии против восставших африканцев» [в Алжире. – Н.Н.][216]. Колониализм и антисоветизм СНИП дополнялся атлантизмом – приверженностью американскому внешнеполитическому курсу и полной поддержкой деятельности НАТО. В США «независимые» видели «гаранта безопасности свободного мира»[217]. СНИП приветствовал начало западноевропейской экономической интеграции в лице учрежденной в 1951 г. шестью странами Европейской организации угля и стали, рассматривая объединение Европы как возможность «сообща противостоять давлению Советского Союза»[218].

Однако, с точки зрения эволюции послевоенного либерализма. прежде всего интересны социально-экономические воззрения «независимых». Еще до появления СНИП, во второй половине 40-х годов умеренные получили возможность дать бой «не оправдавшей себя модели экономического развития»[219], предложенной и осуществлявшейся трехпартийным блоком до его распада весной 1947 г. Речь идет о «либеральном повороте»[220]во французской экономической политике, происшедшем осенью 1947 г. Этот вопрос достаточно хорошо изучен французскими учеными, но практически совсем не освещен в отечественной историографии. Как уже отмечалось, в условиях обострения «холодной войны» на международной арене и классовой борьбы внутри страны[221]правительственная коалиция «третьей силы» (СФИО, радикалы, МРП) стала остро нуждаться в поддержке правоцентристских группировок. Чтобы «удержать радикалов и умеренных в правительственном большинстве, социалист Рамадье (председатель Совета министров. – Н.Н.) был вынужден отправить в отставку двух наиболее дирижистски настроенных министров социалистов А. Филипа (министерство экономики) и Танги-Прижана (министерство по делам сельского хозяйства)»[222]. С этого момента вплоть до парламентских выборов 1951 г. министерство финансов постоянно находилось в руках сторонников либеральной ортодоксии: сначала правого радикала Мейера, затем – «независимых» Рейно и Петша, которые, по словам известных французских политологов С. Берстейна и П. Мильза, «успешно навязали стране возврат к рыночной экономике»[223].

В течение 1948–1949 гг. произошел постепенный отход правительства от политики дирижизма, и стал осуществляться курс на возвращение к свободному рынку, либерализацию обмена, свертывание системы социального обеспечения, сокращение дотаций предприятиям государственного сектора и т. д[224]. Министры-либералы разработали реформу налоговой системы с увеличением налогов и тарифов, а также существенно ограничили государственные расходы путем ликвидации в 1948–1949 гг. 110 тыс. мест государственных служащих и уменьшения военных кредитов. Однако добиться ликвидации бюджетного дефицита им так и не удалось, хотя в конце 40-х годов во Франции закончился восстановительный, и в экономике наметилось некоторое оживление[225].

Проблемы бюджетного дефицита, непрекращающаяся инфляция, отставание экономического развития Франции по сравнению с другими европейскими странами вызвали в начале 50-х годов жаркие дебаты в Национальном Собрании. Либерально настроенные политики, в первую очередь «независимые», считали, что только борьба с инфляцией и сокращение государственных расходов приведут к экономической стабилизации[226]. Эту точку зрения разделял и лидер СНИП А. Пинэ, занявший в марте 1952 г. пост председателя Совета министров IV Республики и попытавшийся воплотить в жизнь либеральные идеи своего движения.

* * *

Как же, исходя из доктрины СНИП и заявлений его лидеров, можно охарактеризовать послевоенных «традиционных правых», объединившихся в Национальный центр независимых и крестьян и открыто защищавших либеральные ценности?

Конечно же, либеральные взгляды СНИП отличались от социально-экономических схем умеренных группировок III Республики. Поэтому трудно согласиться с историком В.Н. Чернегой, утверждавших, что «независимые» сохранили в неприкосновенности «принципы экономического либерализма» довоенных умеренных[227]. В новых исторических условиях, когда роль государства неизмеримо возросла, «независимые», оставаясь принципиальными сторонниками свободы предпринимательства и частной инициативы, все же признали возможность и даже целесообразность государственного вмешательства, когда оно шло на пользу частному бизнесу, например в случае передачи в управление государству дорогостоящих, нерентабельных предприятий или предоставления необходимых кредитов. СНИП поддержал и некоторые социальные реформы, но при этом подчеркивал, что выступает только за те преобразования, которые не требуют серьезных государственных затрат и ведут к установлению социального мира как на производстве, так и в масштабах всей страны.

«Независимые» называли себя то «убежденными либералами»[228](слова А. Пинэ), то «традиционными либералами»[229], то «неолибералами»[230]. Так кто же такие «независимые» по сравнению со своими предшественниками? Можно ли их охарактеризовать как неолибералов, исходя из заявлений лидеров СНИП о невозможности возвращения к «архаическому либерализму III Республики», идейно-политических установок и практики государственного управления? Да, если учитывать отступления «независимых» от классических постулатов либерализма и новые условия, в которых развивался послевоенный либерализм. Нет, если сравнить, чего оказалось «больше»: отступлений или верности старым идеям. Одно безусловно – эпоха «классического либерализма» во Франции давно закончилась, ХХ век внес свои коррективы в это идейно-политическое течение, а «независимые» стали своеобразным связующим звеном между либералами III Республики и неолибералами V Республики.

Наумова Н. Н

«Исход»: проблема массового бегства гражданского населения Франции в мае-июне 1940 г.

(В отражении современной историографии)[231]

Поражение Франции летом 1940 г. ни в отечественной, ни тем более во французской историографии не рассматривается как феномен, связанный исключительно с военным крахом Третьей республики в период победоносного наступления Вермахта в мае-июне 1940 г. «Развал», «разгром», «падение», «отравленная атмосфера», «всеобщий хаос»[232]– вот те эпитеты, которые используют историки применительно к событиям, которые развернулись во Франции в летние месяцы 1940 г. и которые включают в себя не только военную катастрофу, переживаемую французской армией, но и еще две крупные социально-политические драмы, непосредственно вытекавшие из нее и сопровождавшие крах «считавшейся самой сильной армии мира»[233]– массовое бегство гражданского населения на юг Франции, подальше от театров военных действий по мере продвижения с северо-востока нацистских армий, и тяжелейший политический кризис, сопутствовавший военному и закончившийся в июле 1940 г. установлением во Франции авторитарного режима Виши во главе с маршалом Петэном, лидером французских коллаборационистов. В центре предлагаемой статьи находятся оценки современных исследователей одной из важных составляющих феномена «поражения Франции» летом 1940 г., названной в исторической научной литературе «исходом»[234].

Историки С. Бернстейн и П. Мильза в своей книге «История Франции в ХХ в.» охарактеризовали «исход» как «бегство потерявшего голову населения на юг, чтобы избежать немецкого окружения», и справедливо назвали его «еще одним аспектом [помимо факта военного поражения армии – Н.Н.] разгрома» Франции[235]. Это беспорядочное массовое бегство усугублялось расстройством железнодорожной системы, загруженностью отступавшими войсками и военной техникой дорог, страшными неконтролируемыми слухами и часто ложными новостями, наконец, все возраставшей паникой от рейдов немецких и итальянских самолетов, которые с непонятной периодичностью и жестокостью беспрепятственно расстреливали несчастных людей, не способных ни укрыться от снарядов, ни обороняться. Французский историк М. Ферро, будучи в это время подростком и участником массового бегства населения на юг, вспоминал: «Июнь 1940-го, дороги Франции… Разгром неописуем, французские армии разбиты или окружены. Париж занят немцами. Министры и правительство эвакуированы и рассеяны; они измотаны и утратили последнюю надежду. Население равнодушно смотрит, как в беспорядке движется отступающая армия. И все это сопровождается бешенным воем несущихся к земле «юнкерсов»…»[236]. Так «битва за Францию» привела к «великому исходу». Эта «индивидуальная миграция» женщин, детей, стариков – пешком, на велосипедах, редко на автомобилях – стала кошмаром как для беженцев, так и для тех городов, городков и деревень, которые их принимали. Они, по словам Ж.-П. Азема, «превратились в одно огромное место ночевки, где скопились изнуренные, жаждущие и дезорганизованные толпы. Они были перенаселены… Например, в Лиможе насчитывалось 200 тыс. беженцев, блуждавших по его улицам»[237].

Известный английский специалист по истории Франции Э. Напп в своей последней монографии «Французы под бомбами союзников (1940–1945)», написанной на архивных материалах министерства внутренних дел и местных архивов, доказывает, что возможная эвакуация людей, сценарии которой разрабатывались осенью 1939 г. – в начале 1940 г., была плохо подготовлена, не продумана, не хватало транспорта, существовали огромные трудности с размещением людей во «внутренних департаментах» Франции. Дирекция «пассивной (гражданской) обороны» при МВД Третьей республики в январе 1940 г. предлагала сократить количество населенных пунктов, предназначенных для расселения в случае необходимости эвакуации граждан, потенциальное количество которых резко уменьшилось в правительственных документах. «Четыре месяца спустя, – отмечает английский ученый, – эти сокращенные цифры будут полностью сметены реальностью «исхода»[238]. По свидетельству представителя региональных властных структур, префекта Марселя П. Барро, у него был «печальный [в оригинале несчастный – Н.Н.] опыт» проведения эвакуации эльзасцев в сентябре 1939 г. в центральные департаменты Франции: «размещение людей стало настоящей катастрофой. Понадобилось много месяцев, чтобы исправить эту ситуацию»[239]. Другой префект – департамента Сены – Р. Биффе, в преддверии освобождения Франции в 1944 г., утверждал, что при массовой эвакуации «надо любой ценой избегать анархии мая – июня 1940 г.». Для населения, пережившего летнее поражение французской армии, «исход стал синонимом хаоса, всевозможных опасностей, разделенных семей и разграбленных домов».[240]На основе изученных свидетельств и официальных распоряжений правительственных структур Э. Напп делает справедливый вывод о том, что осуществление плана генеральной эвакуации, подготовленного в 1939 г., привело с наступлением драматических событий лета 1940 г. к «фатальным последствиям», а главными его недостатками являлись «нехватка транспортных средств», неразработанность «возможностей снабжения продовольствием и расселения людей»[241].

С известной долей критики описывает действия кабинетов Третьей республики в вопросе об эвакуации гражданского населения и А. Сови, известный французский экономист, демограф, социолог, лично знакомый с многими действующими лицами событий Франции военной эпохи. В своей книге воспоминаний «От Поля Рейно до Шарля де Голля»[242]он указывает на то, что в ходе стремительного наступления нацистских войск правительство «не сумело понять достаточно ясно ситуацию … предписало эвакуацию государственных служащих, в частности, преподавателей, что в значительной мере ускорило «исход». Где оно надеялось поселить всех этих людей? В каких условиях? Никто об этом не подумал. Складывалось впечатление, что Франция обладает десятками тысяч дополнительных километров территории»[243].

А. Сови подчеркивает, что в сложившейся социально-экономической обстановке, когда гражданское население бежало на юг, оставляя за собой промышленно и сельскохозяйственно развитые департаменты, оккупированные Вермахтом, в стране мог возникнуть настоящий голод.

Но, несмотря на серьезный ущерб, нанесенный экономике, «голодной катастрофы» не произошло: немецкие власти разрешили и даже облегчили возвращение беженцев в оккупационную северную зону, «более богатую продовольствием», и постепенно «один за другим французы стали возвращаться в свои жилища, после всех пережитых ими тяжелых и бесполезных страданий и жестоких потерь»[244].

* * *

Массовое бегство людей началось еще в мае 1940 г.: его «спусковой механизм был приведен в действие бельгийцами, перебиравшимися в соседние с ними французские департаменты»; «исход» нарастал новыми волнами беженцев, которые увеличивались по мере получения известий об отступлениях французских армий, особенно после их разгрома на Сомме и решения правительства Рейно оставить Париж, объявив его «открытым городом» (11 июня). Узнав об отъезде из столицы правительства, парижане стали массово покидать свои дома, присоединяясь к беженцам из северных и восточных областей Франции. По свидетельству Р. Ремона, «в одном Парижском районе насчитывают 2 миллиона тех, кто уехал до прихода немцев»[245]. Французский историк-коммунист Ж. Виллар также указывает на «великое множество людей и машин», сквозь которые пробивался «правительственный кортеж»: президент Республики, председатели обеих палат, глава правительства и министры, главнокомандующий и его ставка – все мчались на юг[246]. Самый крупный отечественный специалист по истории Франции в годы Второй мировой войны В.П. Смирнов отмечает: «по самым осторожным подсчетам, не менее 10 млн. человек, четвертая часть всего французского населения, бродили по дорогам»[247]. В другой своей книге «Две войны – одна победа» (2015) он также описывает ужас людей, которые «с детьми и пожитками … хлынули на дороги, смешались с войсками, мешая их продвижению. Немецкие самолеты забрасывали эти беспорядочно бегущие толпы бомбами, расстреливали из пулеметов»[248]. Э. Напп в своем исследовании приводит данные о количестве бомбардировок и жертв среди местного гражданского населения: более 3 тыс. 200 французов погибло на дорогах Франции от налетов немецкой авиации в ходе панического массового бегства людей и правительственной неразберихи[249]. Современные ученые дают по-прежнему впечатляющие цифры участников «исхода»: «ошеломляющая по численности миграция – 8 млн. человек»[250](Ж.-П. Азема); «5–6, может быть, 8 млн. людей, бросивших свое жилье и не знавших, куда идти»[251](Р. Ремон).

Все исследователи этого феномена – «исхода» – подчеркивают одну из главных его составляющих – страх: от бомбардировок, от неустроенности и неуверенности в завтрашнем дне, страх за родных, отступавших с полей сражения и «забытых» своими командирами. По словам Ж.-П. Азема, это был «атавистический страх бесчинств немецкой солдатни», сохранившийся еще со времени оккупации северо-восточной части Франции в 1914–1918 гг. и «обновленный официальной пропагандой, которая изображала немецких солдат как варварские орды»[252]. В своей статье «Армия в шоке и беспорядочное бегство» (2000 г.) историк приводит случаи индивидуального и массового насилия нацистов над местным населением, ставшие известными летом 1940 г.: убийство всей прислуги французского поэта Сен-Поль Ру и изнасилование его дочери; истязания и казнь 45 гражданских лиц в Куррьере, более 70 человек – в Уани; 48 пленников немцы «скосили» из пулемета около города Бург-ан-Бресс и 120 сенегальских стрелков расстреляли в окрестностях Шартра; около тысячи из них погибли в пригороде Лиона[253]. В результате, чтобы спровоцировать новую волну миграции, хватало только слухов о зверствах нацистов, помноженных на воспоминания об оскорблениях, нанесенных населению в Первую мировую войну, о незаконных поборах, бесчинствах врага, принудительном вывозе трудоспособных молодых людей в Германию, нехватке продовольствия. Страх вызывал и сам Третий рейх, чья политика в отношении граждан оккупированных стран и карательный аппарат пока что непосредственно не затронули французов, но вызывали у них по доходившим известиям естественное отторжение.

Р. Ремон, семья которого пережила это массовое бегство, пишет: «Как можно было оставаться, когда не было ни власти, ни врачей, ни торговцев, ни булочников … Отъезды влекли за собой новые отъезды; движение стало неудержимо заразительным»[254]. В этой беспрецедентной внутренней миграции участвовало от 1/4 до 1/5 французского населения. Смятение «этих жалких толп, этих разъединенных семей», смерти, мародерство, голод оставили неизгладимый след в коллективной памяти, такой же глубокий, как военное поражение французских армий. Эти две, параллельно разыгравшиеся драмы, по своей сути – настоящие трагедии, «устранили традиционное различие между передовым краем и тылом, гражданскими и военными, оказались определяющими [для жизни Франции – Н.Н.] факторами»[255]. Неспособность государственной власти справиться с военным и социальным кризисом, тяжелейшие страдания безвинных людей, всеобщее ощущение подавленности и быстрого развала страны – этот «разрыв текстуры социальной ткани французского общества»[256]– требовали у политического класса ответа на непростой вопрос: не пора ли на любых условиях остановить сражение? Положительно ответил на него последний глава правительства Третьей республики маршал Петэн, избранный председателем Совета министров 16 июня 1940 г. и призвавший немедленно – «во имя нации» – прекратить войну. И в качестве главного морального оправдания подобного решения он использовал «исход», мучения французов в возникшем и непрекращающемся хаосе. Именно поэтому и приход к власти Петэна, и его переговоры о перемирии с нацистским руководством, и его первые правительственные шаги, очевидно недемократического характера, в первую очередь «несовместимая с законами 1875 г. конституционная реформа, устанавливающая в пользу Маршала абсолютную диктатуру»[257], нашли поддержку у значительной части как французской политической элиты, так и простых обывателей, которые, по известному выражению военного историка Ж.-Л. Кремье-Брийяка, переживали «почти биологическую необходимость в восстановлении и выходе из создавшейся ситуации»[258]. «Кажется, – отмечает Ж.-П. Азема, – что внушительное большинство французов почувствовало облегчение, увидев в Филиппе Петэне вершителя судеб Франции, побежденной и оккупированной». Он представлялся им одновременно защитником от жестокого победителя и человеком, способным разрешить «очень серьезный кризис национальной идентичности, в который погрузились глубоко униженные французы»[259].

* * *

«Беспрецедентный травматизм, испытанный французской нацией, оставил раны и глубокие шрамы в коллективной памяти и в последующей истории [Франции – Н.Н.]», – справедливо утверждает в статье «Травма 1940 г.» американский историк С. Хоффман[260]. Этот феномен ставит перед исследователями несколько вопросов. Первый заключается в том, можно ли считать травматизм от военного поражения и «исхода», так называемый «травматизм разгрома», только эпизодом, пусть и самым глубоким и тяжело воспринимаемым в «целой серии травматизмов», переживаемых Францией в 30–40-е гг., например, от экономического кризиса, «мюнхенского сговора», от «размежевания общества на вишистов-коллаборационистов и аттантистов – сопротивленцев», от условий Освобождения страны в 1944 г., которые Хоффман называет «практически гражданской войной?» Американский ученый полагает, что в истории Франции с этой точки зрения выделяется компактный «временной блок со всеми его конвульсиями» – 1934–1946 гг., а в нем особое, очень важное место занимают события эпохи военного поражения, повлиявшие на коллективную память своим драматическим исходом[261].

Другой вопрос касается причин довольно «скромного» интереса французских историков к сюжету «разгрома 1940 г.». Действительно, первые 50 лет после поражения Франции его история изучалась главным образом по воспоминаниям и свидетельствам очевидцев – Ш. де Голля[262], М. Блока[263]и Л. Блюма[264]. Только в 1990 г. появился первый обобщающий двухтомный труд известного историка, участника движения Сопротивления Ж.-Л. Кремье – Брийяка «Французы 1940-го года», в котором на основе многочисленных документов излагались интересные факты и выводы по истории Франции, связанной с ее военным крахом и последующей за ним сменой политического курса. К этому моменту уже существовала обширная историография политической истории «поздней» Третьей республики, правительства Виши и движения Сопротивления, но не военного поражения 1940 г.

Объяснение этому несоответствию дает анализ восприятия французами событий тех лет. Изучение их коллективной памяти позволило С. Хоффману выделить две ее главные характеристики: чувство сопричастности к очень серьезной катастрофе, вторжения в обыденную жизнь людей «чего-то почти астрального по скорости и необычности происходящего»; а также чувство унижения и стыда за пережитое[265]. Об этом же рассуждает в своей книге «Последний век. 1918–2002» ведущий французский историк Р. Ремон. Исследователи Ж.-П. Азема, М. Ферро, С. Бернстейн, П. Мильза и другие также в многочисленных работах рассматривают особенности коллективной памяти французов, переживших поражение, «исход» и оккупацию страны.

С. Хоффман сравнивает коллективную память населения Третьей республики о Первой и Второй мировых войнах и делает интересный вывод: в коллективной памяти первой войны доминировало «чувство долгого и острого страдания». Для людей 1940 г. события лета были связаны с «ощущением неожиданного и грубого удара по голове и в сердце». Этот удар, ассоциировавшийся у них с катастрофой, хаосом, имел следствием «двойное передвижение» людей – физическое и географическое (массовое бегство, концлагеря, для некоторых – вынужденная эмиграция, как например, для де Голля и его соратников, оказавшихся в Лондоне), а также ментальное, психологическое (переход от привычного индивидуализма к коллективизму военного времени: люди, вырванные из привычной среды, ощущали тягу к принадлежности к какой-то группе, будь то трагическая атмосфера концлагеря или партизанское сообщество участников движения Сопротивления)[266].

Второй характеристикой коллективной памяти 1940 г. обычно называют унижение или даже стыд. Это часто встречающаяся психологическая ситуация – довольно распространенная в истории различных народов – требует от них поиска утешения и оправдания. Часто и на бытовом, и на официальном уровне, вновь переживая малоприятные или унизительные моменты военного поражения или политического фиаско лета 1940 г., французы вспоминают и приводят примеры героического поведения или политической смелости, чтобы показать последующему поколению, что не все было плохо и катастрофично, и при других обстоятельствах, как в 1914 г., нация сохранила бы достоинство. В качестве таковых упоминаются бесстрашные курсанты Сомюра, несколько дней сдерживавшие попытки немецких дивизий форсировать Луару в июне 1940 г., контратаки бронетанковой дивизии полковника де Голля на территории Бельгии, нежелание сдаваться – уже после подписания с нацистской Германией перемирия 22 июня – последних защитников «линии Мажино» и др.

Среди факторов, которые могут рассматриваться как попытки «оправдания» военного разгрома армии со всеми вытекающими из него обстоятельствами, раньше часто приводился так называемый «удар ножом в спину». Речь идет о знаменитой пятой колонне, миф о которой уже давно даже не поднимается в работах серьезных ученых. Второе «оправдание» – заявление некоторых военных и политиков о численном превосходстве немецких армий и вооружения, что подтверждается не всеми историками и лишь частично. Третье «оправдание» сводится к осуждению бездействия (США) и недостаточной помощи (Великобритания) союзников, что не является полностью неправдой, но вызывает споры в научной среде[267].

Именно унижение, стыд за свое прошлое, а также явная недостаточность или несостоятельность «утешительных мифов» и создали в конечном счете феномен, который объясняет относительный пробел в коллективной памяти многих событий эпохи военного поражения Франции. Социологические исследования показали, что первое, о чем думает француз, когда его спрашивают о событиях лета 1940 г., – это знаменитая речь де Голля 18 июня 1940 г.[268], призвавшего по английскому радио своих соотечественников продолжить сопротивление врагу и бороться за освобождение Родины. О «намеренном умолчании» о трагических неделях мая – июня 1940 г., в том числе связанном с «исходом», пишет в своей монографии Э. Напп[269], а известный французский историк Ж.-Р. Риу справедливо утверждает, что «отказ или намеренное умолчание [коллективной памяти о военном поражении 1940 г. – Н.Н.] появились в связи с отсутствием [у населения – Н.Н.] знаменательных памятных дат»[270]. Другой французский современный ученый Р. Франк еще четче сформулировал эту мысль: «то, что вспоминается с грустью, с трудом становится знаменательной датой»[271]. События лета 1940 г. в полной мере можно назвать «печальными» еще и потому, что военная катастрофа и социальная драма, переживаемая французами в связи с «исходом», дополнилась неизбежным в таких условиях политическим кризисом, который показал непрочность основ политического режима Третьей республики, отсутствие в политической среде смелого и решительного лидера, сложные, порой болезненные отношения между властью и армией, не сумевшими сплотиться и стать бастионом национальной независимости французской Республики.

В заключение хотелось бы отметить, что в российской исторической науке тема «исхода» не стала предметом специального исследования отечественных ученых, которые чаще обращались к военным или политическим аспектам «драмы 1940 г.». И следует признать, что все эти публикации уступают по глубине анализа, широте источниковой базы и объему привлеченного исторического материала монографии В.П. Смирнова «Странная война и поражение Франции», вышедшей в далеком 1963 г. С учетом особенностей той эпохи и идеологических требований, которые не могли не найти своего отражения в этой книге, она и сейчас остается самым основательным и подробным изложением событий, связанных с военным крахом Франции летом 1940 г., в том числе и с проблемой «исхода».

Наумова Н. Н

Де Голль и планы послевоенного объединения Европы (1940–1945 гг.)[272]

В ноябре 2015 г. исполняется 125 лет со дня рождения генерала Шарля де Голля (1890-970 гг.), «великого француза», под руководством которого в 1944–1945 гг. происходило освобождение Франции от нацистских войск, а в 1958 г. – создание Пятой республики, существующей и поныне. Человек правых взглядов, истинный католик, участник двух мировых войн, горячий патриот своей Родины, всегда и везде настойчиво защищавший её интересы, де Голль почитается французами как национальный герой.

Личная жизнь, военная и политическая карьера де Голля изучены в десятке тысяч публикаций[273], однако есть аспекты его политической деятельности, о которых написано совсем мало. Среди них – складывание взглядов де Голля на послевоенное устройство Европы и роль Франции в будущем интеграционном строительстве. Для того, чтобы понять, какую эволюцию прошла европейская идея как совокупность представлений о Европе и способах её объединения[274]в рамках сформулированной де Голлем в 40-е гг. концепции военного голлизма, необходимо кратко охарактеризовать положение Франции после её поражения от нацисткой Германии летом 1940 г.

* * *

Первые годы оккупации (1940–1942 гг.) стали временем существования «двух Франций»[275]. С одной стороны, по соглашению маршала Петэна с Гитлером от 22 июня 1940 г., Франция делилась на две зоны. Северная оказалась под немецкой оккупацией; в «свободной» южной части установился режим Виши во главе с Петэном, который сохранил за «своей» Францией французский флот и колонии и проводил прогерманскую политику, навязанную ему «Третьим рейхом». С другой стороны, при поддержке английского правительства в Лондоне под руководством бригадного генерала де Голля, незадолго до поражения Франции занявшего пост заместителя военного министра и отказавшегося подчиняться приказам Петэна, была учреждена организация «Свободная Франция» (с 1942 г. – «Сражающаяся Франция»). В нее вошли французские патриоты, желавшие продолжить вооруженную борьбу против Германии. Председатель «Свободной Франции» де Голль стремился сделать ее представительницей интересов французского народа, не только военным формированием, но и политической структурой – ядром будущего государственного устройства освобожденной Франции[276]. Для этого ему требовалась поддержка внутреннего движения Сопротивления, которое было представлено различными политическими силами – коммунистами, социалистами, буржуазно-патриотическими группировками[277], и Французской колониальной империи. Получить признание де юре объединившихся под его началом сил внутреннего и внешнего Сопротивления со стороны союзников по антигитлеровской коалиции стало главной целью дипломатических усилий генерала, который ратовал за активное участие «Сражающейся Франции» в войне с Германией и сплочение под его началом всех французских антифашистов.

Сложные перипетии борьбы де Голля за роль главного объединителя французов в борьбе против гитлеровской Германии и за формирование независимых от союзников государственных структур привели летом 1943 г. к созданию Французского комитета национального освобождения (ФКНО) под сопредседательством де Голля и генерала Жиро – ставленника американской администрации. Его членами стали три сторонника де Голля – Р. Массигли, Ж. Катру и А. Филип, и два сподвижника Жиро – Ж. Монне и генерал Жорж. К этому времени под антинацистскими лозунгами смогли объединиться обе Франции: «антифашистская Франция де Голля, опиравшаяся на внутреннее Сопротивление, и вишисты из колоний, поддержанные американцами» и ориентирующиеся на Жиро[278].

Несмотря на откровенную антиголлистскую позицию президента США Рузвельта и периодические выпады против де Голля со стороны английского премьер-министра Черчилля, генерал осенью 1943 г. обошел своего политического конкурента Жиро и единолично возглавил ФКНО, а затем и Временное правительство[279]. Он умело играл на противоречиях союзников по антигитлеровской коалиции; пытался расширить французские вооруженные силы и их активность в операциях союзников на различных театрах военных действий и ввести Францию в круг держав-победительниц, чтобы обеспечить ей достойное место в послевоенной Европе[280]. В речи 12 сентября 1943 г. в Оране де Голль заявил: «Что стало бы с миром и на этот раз, если бы французская нация не осталась верной духу свободы? Вот почему Франция, сознавая, чем она обязана своим друзьям и чем её друзья обязаны ей, полна решимости не только обрести своё величие, и она чувствует, что обладает достаточными силами для этого, – но обрести его в мире справедливости и здравого смысла. Франция претендует, в общих интересах, на подобающую ей роль в общем урегулировании в связи с приближающейся развязкой военной трагедии»[281]. А 8 октября 1943 г. в освобожденном вооруженными силами ФКНО Аяччо генерал утверждал, что «Франция, несмотря на постигшие её бедствия, не утратила сознания того, что она собою представляет, то есть что она является великой державой. Отсюда её глубокая убеждённость в том, что умаление её прав и её достоинств было бы, во-первых, несправедливостью, а во-вторых – и это главное – ошибкой»[282].

Однако попытки де Голля восстановить международный авторитет своей страны не находили отклика у союзников, особенно у американской администрации, скептически оценивавшей вклад Франции в победу над общим врагом. Большинство французских исследователей[283]отмечают намерение руководителей США поставить освободившуюся территорию Франции под власть Союзного военного управления оккупационными территориями (АМГОТ). По свидетельству известного биографа де Голля Ж. Лакутюра, «в мае 1944 г. план Рузвельта по управлению Франции союзниками вступил в подготовительную стадию. Уже были рекрутированы агенты АМГОТ, прошедшие подготовку в Шарлоттсвилле, в Виргинии; предполагалось, что за два месяца они научатся быть префектами Шартра… По крайней мере вплоть до высадки [союзников 6 июня 1944 г. в Нормандии – Н.Н.] Вашингтон блокировал механизмы решения этой проблемы»[284].

К тому же, помимо очевидной экономической и военно-политической зависимости формировавшихся французских государственных структур от англо-американских союзников (финансовая, продовольственная, военно-техническая помощь США и Великобритании; вхождение Франции в 1944 г. после создания Бреттон-Вудской системы в орбиту доллара; подчинение французских войск союзному командованию во главе с американским генералом Эйзенхауэром; отказ Рузвельта поддержать идею формирования французского экспедиционного корпуса для борьбы с японцами в районе Тихого океана) Франция не была представлена ни на одной конференции Большой Тройки. А именно там закладывались основы послевоенного устройства, решалась важная для Франции «германская проблема» – судьба ее «наследственного врага», определялось будущее Восточной Европы[285]. Поэтому дипломатия Временного правительства, основанная на деголлевских принципах «величия» и «политики престижа», стремилась использовать европейскую идею для создания в Европе под эгидой Франции некоего объединения, способного усилить позиции Французской республики на международной арене, дать возможность ее руководству освободиться от англо-американского контроля и проводить самостоятельную политику.

Несомненное влияние на разработку концепции европейского единства на государственном уровне оказали интеграционистские идеи европейского Сопротивления, в котором особую активность проявили французские антифашисты.

* * *

Проекты французских участников движения Сопротивления, изучавшие различные аспекты объединения Европы на демократической и пацифистской основе, отвергали любые формы национально-государственной замкнутости, столь очевидно скомпрометировавшей себя в двух мировых войнах. Из антифашистского подполья будущая освобожденная и возродившаяся Европа виделась их разработчикам федерацией демократических государств, солидарной, свободной от националистических предрассудков, отстаивавшей социальную справедливость и права человека[286]. Арестованный в 1940 г. правительством Виши и затем интернированный в Бухенвальд лидер французских социалистов Л. Блюм в своей написанной в плену книге «В масштабах человечества»[287] призвал европейцев «лимитировать суверенитет национальных государств», ведущий к национальному эгоизму, и обосновывал необходимость учредить европейскую федерацию как «прелюдию» к появлению мировой организации. Блюм рассматривал ее в качестве единственной гарантии мира, демократии и глубоких общественных реформ, настаивая на формировании федерального правительства, поддерживаемого общеевропейскими армией и судом. Схожие мысли высказывал видный участник движения Сопротивления и лидер буржуазно-католической группировки «Комба» А. Френей. По его утверждению, Европа «будет организована на базе соблюдения принципов Свободы, Равенства и Братства» и сможет «погасить» безудержный национализм суверенных государств, приведший к войне»[288]. В движении Сопротивления только Французская коммунистическая партия не поддерживала проекты объединения Европы, предостерегая антифашистов от формирования европейскими странами антикоммунистического блока.

Вопрос, который непременно возникал при обсуждении планов послевоенного европейского объединения, касался будущего Германии. Участники французского Сопротивления хотели «наказать» ее, «взорвать изнутри», расчленив на отдельные мелкие государства[289]. Однако к 1943 г. их позиция изменилась: стали раздаваться голоса в пользу создания «немецкой федерации» и ее включения в общеевропейскую на основе франко-германского сближения. Многие французские антифашисты, в частности Л. Блюм, указывали на то, что расчленение Германии таит в себе опасность возрождения национального реваншизма: «нельзя уничтожить народ, язык, традицию, легенду. Злоупотребление властью порождает желание реванша». Блюм предлагал решить германскую проблему путем включения Германии в «достаточно сильное международное объединение, способное дисциплинировать ее и, если будет нужно, усмирить»[290]. Видные участники Сопротивления, левоцентристы А. Френей и А. Филип в начале 1944 г. призывали европейцев «сотрудничать с теми немцами, которые не являются нацистами»[291]. Многие бойцы Сопротивления полагали, что безопасность Франции и Европы в целом должна базироваться на мощном франко-советском союзе – «окружении» Германии, определенном сообщничестве Парижа и Москвы, противостоящем, но не враждебном англо-американцам, поскольку те были склонны к изоляционизму и опасным иллюзиям в отношении Германии»[292].

В целом, французское Сопротивление было больше озабочено проблемами денацификации и демократизации Германии, возвращением ее в «европейское лоно», чем вопросами послевоенных немецких границ и судьбой развитых промышленных районов Рура и Саара. Тем более, что по планам многих французских антифашистов-подпольщиков, эти территории должны были стать частью западноевропейской федерации, ее «передовыми промышленными рубежами».

* * *

Разработка проектов учреждения послевоенного европейского объединения велась под руководством де Голля и в ФКНО. На самом деле начало обсуждения планов послевоенной организации Европы, в которых участвовал будущий председатель Временного режима де Голль, относится ко времени его пребывания в Лондоне (с июня 1940 по конец мая 1943 гг.), где находились многие европейские правительства в изгнании. Генерал Сикорский, глава польского правительства в изгнании, например, предлагал представителям Чехословакии, Норвегии, Бельгии, Нидерландов, Люксембурга, Греции, Югославии и «свободным французам» организовать «на основе региональных федераций … европейское сообщество, исходящее из принципов свободы и порядка»[293]. Переговоры продолжались в течение 1942 г., но в 1943 г. прервались. Министр иностранных дел бельгийского правительства в изгнании П.-А.Спаак выдвинул другой вариант послевоенного обустройства Европы, связав его с заключением экономического, политического и военного союза Франции, Бельгии и Голландии с опорой на их колониальные империи. Другой бельгийский политический деятель П. ван Зееланд призывал к таможенному и валютному союзу Западной Европы.

В декабре 1942 г. Французский национальный комитет (ФНК) в Лондоне по поручению де Голля подготовил ряд документов относительно экономического восстановления Европы после войны. По утверждению французского исследователя Ж. Боссюа, в одном из них речь шла о создании Федеральной резервной системы «на европейский лад»[294]. В том же 1942 г. директор экономического отдела комиссариата по международным делам ФНК Э. Альфан писал де Голлю в докладной записке о том, что после войны для Франции будет «особенно своевременным» заключение «регионального экономического союза с государствами Западной Европы»[295]. Это соглашение подразумевало введение свободного перемещения товаров, общих таможенных тарифов, единой валюты. Альфан придал своему проекту завершённую форму к августу 1943 г., а 17 сентября выдвинул идею учредить общеевропейские ведомства, ответственные за отдельные экономические секторы и управляющие таможенным союзом Франции и Бенилюкса. «Экономический союз» должен был включить «все страны Европы кроме СССР». Более того, Альфан полагал, что подобное объединение является предпосылкой к формированию мирового союза. Однако Великобританию в таможенный союз на начальном этапе он предлагал не приглашать.

Став 3 июня 1943 г. одним из сопредседателей ФКНО, де Голль и его комиссар по международным делам Массигли дали сотрудникам комиссариата директиву проанализировать различные варианты развития Западной Европы после поражения Германии. Собственно говоря, с этого момента и начинаются политические дискуссии внутри ФКНО по проблеме будущего европейского устройства, включавшие в себя такие вопросы, как участие Великобритании в интеграционном объединении; роль наднациональных органов; будущее Рейнской области и Германии в целом.

Следуя указаниям де Голля изучить возможности послевоенного объединения Европы, 5 августа 1943 г. комиссар по делам вооружений и снабжения Ж. Монне, тесно связанный с американской администрацией и некоторое время рассматриваемый ею как «человек Жиро», но постепенно склонявшийся к поддержке де Голля, подготовил свои размышления о будущем Европы для их обсуждения в ФКНО. В них он доказывал целесообразность создания наднациональной федерации на основе европейского экономического взаимодействия: «Не будет мира в Европе, если государства восстановятся на базе национального суверенитета с вытекающими отсюда стремлениями к политическому превосходству и экономическому перфекционизму. Если страны Европы снова займут позицию изоляции и конфронтации, снова станет необходимым создание армий… Социальные реформы будут остановлены или замедлены военными расходами. И Европа снова начнёт жить в состоянии страха. Страны Европы слишком ограничены размерами своей территории, чтобы обеспечить своим народам максимально возможное процветание. Им нужны более обширные рынки. Процветание и соответствующий прогресс в социальной сфере требуют объединения европейских государств в некую федерацию или «европейское целое», которое обеспечило бы их экономическое единство. Другие страны, такие, как Англия, Америка, Россия, имеют свои жизненные сферы, в которых они могли бы до поры до времени существовать. Франция связана с Европой. Ей из Европы никуда не деться… От решения европейской проблемы зависит жизнь Франции»[296].

Тогда же, летом 1943 г., состоялись переговоры Массигли со Спааком по поводу предложенного им ранее проекта «объединения Франция-Бельгия-Нидерланды». Они закончились безрезультатно в связи с признанием Массигли, что «экономическое положение Франции делает эту проблему очень сложной»[297]. Он довольно скептически относился и к планам сторонников наднациональной интеграции, указывая на утопичность их намерений «ограничить и отказаться от части национального суверенитета путём замены национальных сил на систему международных сил на службе у международного организма суверенитетов»[298]. Мемуары Массигли свидетельствуют о том, что осенью 1943 г. в рамках обсуждения под руководством де Голля вопросов внешней политики ФКНО всё чаще всплывала проблема формирования экономического «западного объединения»: что это будет – таможенный союз, западная федерация, к которой присоединились бы политически и экономически Рур и Рейнская область? Следует ли создавать наднациональные органы? Какую реакцию американцев и англичан нужно предвидеть? Сам Массигли считал необходимым воссоздать довоенный англо – французский союз, сделав его основой будущего европейского сообщества. Что касается де Голля, то во всех его выступлениях, так или иначе касавшихся проблемы европейского объединения, красной нитью проходит идея о главенствующей роли в нем Французской республики[299].

Проекты послевоенного сообщества обсуждались 17 октября на встрече де Голля и четырёх комиссаров ФКНО (Монне, комиссар по делам транспорта Р.Мейер, комиссар по делам промышленности и торговли А. Дьетельм и Альфан)[300]. Дьетельм заявил об опасностях «товарного голода», но Альфан настаивал, что, «тем не менее, можно, начиная с настоящего момента, объединить усилия с некоторыми европейскими государствами с целью формирования в Европе секторов свободной торговли, выходящих за рамки территорий государств». Монне в развёрнутой форме изложил свои идеи: «Европа должна стать единым экономическим целым со свободным товарооборотом… Можно хотеть политического разделения Германии, но при одном условии; при условии, что каждое из новых немецких государств должно стать элементом европейского целого, располагающим теми же преимуществами, что и остальные». Де Голль раскритиковал план Монне, поскольку «с трудом представлял себе французов и немцев в составе одного экономического союза».

Генерал высказался за решение, которое «позволило бы спаять единство народов Западной Европы, имеющих общие традиции и взаимодополняющие экономики». По его мнению, «подобное единое «экономическое целое» могло бы включить в себя, помимо Франции, Бельгию, Нидерланды, Люксембург, возможно, Рейнскую область, возможно, Италию, Испанию и Швейцарию». Далее в отчёте о заседании 17 октября указано: «Генерал де Голль не скрывает трудностей реализации этой идеи, но не считает её нереализуемой, невозможной. Рене Мейер разделяет это мнение. Альфан считает, что создание экономического союза подобного рода обязательно повлечёт за собой во Франции глубокие и полезные для её экономики реформы. Генерал де Голль добавляет, что подобный проект может быть реализован лишь при тесном согласии c CCCР. Вероятно, для этого необходимы cоглашение с Великобританией и дружественные отношения с США. Одной из составляющих подобной конструкции в то же время должен быть контроль над военной промышленностью Германии. Генерал де Голль настаивает на том, что такой экономический союз не должен склоняться к автаркии и что он должен заключить с Соединёнными Штатами, Британской империей, СССР и Восточной Европой и т. д. – торговые соглашения. Он подчёркивает, что Франция сыграет важную роль в организации и функционировании Западноевропейского союза».

В дневнике Альфана также охарактеризован ход совещания 17 октября: «Монне развивает свою идею полностью объединённой Европы, состоящей из разных государств; Германия в таких условиях может быть разделена. Образуется некая Лотарингия, тяжёлая промышленность Европы помещается под международное управление, таможни отменяются. Де Голль посчитал эту концепцию химерической, несбыточной: «Нужно учитывать традиции. Никогда вы не сможете после войны поместить французов и немцев в единое целое. Наибольшее из того, что возможно создать, – это экономическое целое на западе Европы, включающее в себя Францию, Бельгию, Люксембург, Голландию, возможно, Рейнскую область, возможно, Италию. Это целое будет поддерживать союзнические отношения с Россией и с Великобританией. Последняя не сможет стать частью этого Союза, поскольку разрывается между Европой и своей колониальной империей. Это будет сделано без неё. Франция сможет сыграть во всём этом большую роль»[301]. Альфан утверждает, что тогда же де Голль поручил ему сформировать комитет, который должен был, изучив различные гипотезы, быстро подготовить доклад о «перспективах европейской политики» ФКНО.

Мнения комиссаров де Голль обобщил в циркуляре, направленном представителям «Сражающейся Франции» 30 октября 1943 г. В нём отмечалось, что Франция попытается в будущем договориться с Нидерландами, Бельгией и Люксембургом, а также, возможно, с Великобританией и Италией о создании «Федерации Западной Европы»[302]. Её частью должны были стать также Рур и Рейнская область.

Хотя и не следует преувеличивать разногласия между де Голлем и Монне, слово «федерация» они понимали по-разному. Де Голль рассчитывал, что при помощи будущих общеевропейских органов власти во главе с Францией страна сможет расширить своё внешнеполитическое влияние на континенте. По свидетельству Боссюа, который ссылается на переписку Монне с Массигли, оба комиссара, отстаивавших необходимость «согласованной политики европейских государств», т. е. неких форм интеграции послевоенной Европы, подозревали де Голля в нежелании по-настоящему добиваться этой цели[303]. Французская исследовательница В. Эйд справедливо отмечала, что де Голль замыслил новую Европу как «Европу государств» и точно уж не как «европейскую федерацию, в которой стираются особенности наций». По её утверждению, «в целом, официальные печатные органы «Свободной Франции» (лондонский Комитет и Комитеты свободных французов) не всегда высказывались в пользу идеи объединенной Европы и ограничения национальных суверенитетов. Это объясняется частично тем, что нацистская пропаганда присвоила себе тему восстановления Европы и нового европейского порядка… Свободные французы, для которых смысл жизни заключался в сопротивлении против Гитлера и Виши, с недоверием отнеслись к европейской идее, которая казалась им орудием на службе нацистской экспансии»[304].

Де Голль, не отрицая целесообразность и даже необходимость общеевропейского объединения, стремился поставить во главе него Французскую республику. В речи 18 марта 1944 г. в Алжире перед Консультативной Ассамблеей, он официально изложил свое видение будущего послевоенной Европы и формы ее организации[305]: «И тем не менее, Европа существует, осознавая свою значимость для человечества, уверенная в том, что сумеет устоять в океане выпавших на её долю бедствий и возродится ещё более умудрённой опытом своих испытаний, способной предпринять для мировой организации ту созидательную работу – материальную, интеллектуальную, моральную, проделать которую лучше неё не будет в состоянии никто, когда будет покончено с главной причиной её бед и расколов – неистовой мощью опруссаченного германизма. Именно тогда по велению Истории, Географии и здравого смысла Франция, её влияние, всё её величие приобретут превалирующее значение для Европы, которая будет искать для себя путей к восстановлению своих связей с миром. Продолжая вести вооружённую борьбу, правительство намерено в результате проводимой им политики всеми силами обеспечить Франции эту европейскую роль, которую она во имя всеобщей пользы призвана играть завтра. Однако для того, чтобы наш старый обновлённый континент смог найти равновесие, соответствующее условиям нашей эпохи, нам кажется, что должны быть сформированы некоторые объединения, конечно, без посягательств на чей-либо суверенитет. Что касается Франции, мы считаем, что некое «западное объединение», осуществлённое с нашим участием, главным образом на экономической основе, могло бы дать ряд преимуществ. Такое объединение, будучи дополнено Африкой, установив тесный контакт с Востоком и в особенности с арабскими государствами Ближнего Востока, законно стремящимися объединить свои интересы, – обладая в качестве основных артерий Рейном, Ла-Маншем и Средиземным морем, – по-видимому, мог бы стать основным мировым центром производства, обмена и безопасности».

В разговоре с П. Мендес – Франсом, комиссаром по делам финансов ФКНО, вскоре после своего выступления де Голль более откровенно рассказал о роли Франции в будущем европейском объединении: «Было видно, что он [де Голль – Н.Н.] долго думал об этом, и он одарил меня долгой речью о послевоенной Европе: «Ваши амбиции малы. Франция, Бельгия, Люксембург и Голландия вместе не обладают достаточным весом. К ним нужно добавить Италию, которая, конечно, избавится от режима Муссолини, и Испанию без франкизма»… Затем, очень быстро, он перешёл к основному, т. е. к Германии: «Не будет объединённого рейха, он будет расчленён… Ему никогда не вернут его арсенал: Рейнская область и Рур получат новый статус – гарант будущего. Известно, что репарации никогда не платят деньгами; их платят натурой; мы заставим людей Рура и Рейнской области работать под властью освобождённых стран, в течение одного поколения и больше… Рур и Рейнская область станут общим владением освобождённых западных стран: это будет Рейхсланд, как говорили немцы об Эльзасе и Лотарингии; чтобы сцементировать единство освобождённой Европы, хорошо бы ей предоставить какую-нибудь коллективную собственность. Той же цели служит общая армия. Единственная страна, у которой была и будет настоящая армия, – это Франция; Бельгия, Голландия дадут несколько батальонов, если им это доставит удовольствие. Затем мы принесём наш золотой запас (на тот момент второй в мире), нашу империю. Любой федерации нужен объединитель, и им может стать только Франция. Мы введём некоторые общие органы, ассамблеи и т. д. Но власть, лидерство – это Франция. И так мы сможем сопротивляться влиянию Америки и России»… Англия не являлась частью того единого целого, которое предполагалось сформировать. По сути он сохранил такое видение, хотя многие события не приняли предсказанного им оборота, и хотя Германия стала мощной реальностью. Де Голль не мыслил для себя Европы иначе, чем под властью Франции. Чтобы сопротивляться «англо-саксам», пусть Европа объединится и будет ведома страной, которая будет самой сильной. Поскольку Германия будет разбита и разделена, это – Франция»[306].

Речь де Голля 18 марта 1944 г. так или иначе освещается во всех работах по истории Франции и военного голлизма. Е.О.Обичкина отмечает антигерманскую направленность европейских планов генерала, который верил в способность Германии «быстро восстановить свой потенциал» и поэтому полагал необходимым «противопоставить ей западноевропейскую федерацию» с включением в неё помимо европейских стран – соседей Франции Рейнской области и Рура[307]. Американский биограф де Голля А.Л. Функ пишет о том, что, несмотря на его предложение коммунистам присоединиться к ФКНО весной 1944 г., генерал своим выступлением давал понять США и особенно Великобритании: «Он не переориентировал свою политику, не станет находиться под руководством Москвы и, напротив, усматривает возможность для формирования «западного блока» (эта инициатива была тонко рассчитана на то, чтобы заинтересовать британского премьер-министра)»[308]. При этом первоначально де Голль полагал, что создание западноевропейской федерации не помешает намеченному на конец 1944 г. заключению советско-французского договора. Французский историк П. Жербе называет речь де Голля 18 марта 1944 г. довольно пространный, носившей «очень общий характер». Но даже в таком – неопределённом – виде она вызвала протест советской стороны, которую председатель ФКНО намеревался использовать, чтобы «снивелировать то, что он называл распространяющимся господством англо-саксов»[309].

Вот почему, выступая на пресс-конференции 21 апреля, де Голль предложил «группировку западноевропейских стран с основными артериями Ла-Маншем, Средиземным морем и Рейном» включить в некую «международную организацию»[310]. Чтобы подготовить сближение с СССР и заключить с ним союзный договор, 7 мая 1944 г. в Тунисе де Голль недвусмысленно подчеркнул необходимость союза «с дорогой, могущественной Россией»[311]. 24 мая в беседе с советским послом А.Е Богомоловым Массигли доверительно сообщил: «Не стоит вопроса о том, чтобы задумывать европейскую организацию без участия СССР»[312].

Однако уже после открытия Второго фронта 6 июня 1944 г. Массигли по поручению де Голля в Алжире инициировал переговоры с британским министром-резидентом в Северной Африке Г.Макмилланом о необходимости создания западноевропейского блока[313]. В конце июля, находясь в Лондоне, Массигли пытался начать широкое обсуждение европейских проблем с Э.Иденом, но британский министр иностранных дел отказался озвучить своё мнение[314].

Осенью 1944 г., вскоре после освобождения Парижа и переезда туда образованного еще летом Временного правительства, в жизни Франции произошло несколько важных событий. 9 сентября было реформировано Временное правительство, пост министра иностранных дел в котором после отставки англофила Массигли занял Ж. Бидо. План де Голля-Бидо заключался в том, чтобы Франция активизировала свою внешнюю политику, играя роль арбитра и некоего связующего звена между западными и восточным союзниками, которые никогда не переставали быть соперниками. Германский вопрос оба политика стремились решить методом экономического и политического ослабления восточного соседа, которое рассматривалось как гарантия французской и общеевропейской безопасности. «Германская программа» де Голля содержала в себе положения «федерализации», т. е. расчленения Германии, эксплуатации ее экономического потенциала, присоединения Саарского угольного бассейна к Франции и интернационализации Рурского бассейна, «ставшего символом войны»[315]. Голлисты подчеркивали нежелательность восстановления централизации управления в Германии и предлагали воссоздать ее государственность в виде исторических земель, чтобы навсегда устранить немецкую угрозу для Франции.

23 октября произошло долгожданное дипломатическое признание США, Великобританией и СССР Временного правительства во главе с де Голлем. А во время визита во Францию в ноябре 1944 г. Черчилля и Идена Французскую республику пригласили участвовать в качестве четвёртого постоянного члена в Европейской консультативной комиссии, занимавшейся в том числе судьбой побеждённой Германии, однако голлистский план решения германской проблемы союзники отвергли. Тогда же, во время визита английской делегации в Париж, де Голль предложил Черчиллю создать «франко – британское ядро в Европе». По свидетельству генерала, Лондон не проявил интереса к этой идее и не захотел «связывать свою игру с нашей, считая себя в силах играть собственную партию между Москвой и Вашингтоном»[316].

21–22 ноября в Консультативной Ассамблее проходили очередные дебаты по французской внешней политике. Накануне визита де Голля в Москву, намеченного на первую декаду декабря, Бидо заявил, что Франция не собирается участвовать в «неизвестно каком западном кордоне, который отбросил бы вглубь континента всех, кому не досталось части побережья океана»[317]. В разговоре со Спааком Бидо также поставил под сомнение целесообразность формирования замкнутой западноевропейской федерации. В свою очередь де Голль в речи 22 ноября призвал к установлению «общеевропейского единства», строительство которого «начнётся с конкретных действий, объединяющих три полюса: Москву, Лондон и Париж», и ни о каком западном блоке не упоминал[318]. По утверждению Е.О.Обичкиной, голлисты стремились «заключить симметричные военные союзы с Великобританией и Россией… и оставить США вне европейской системы союзов»[319]. Тогда же, осенью 1944 г., Временное правительство активно обсуждало создание «военной и политической системы вокруг Рейна». В речи 22 ноября де Голль прямо связал решение германской проблемы и обеспечение общеевропейской безопасности со строительством единой Европы.

* * *

Однако в 1945 г. европейские проекты стали отходить на второй план, уступив место попыткам де Голля вернуть Франции ранг великой державы в свете активизации деятельности Большой Тройки: в феврале в Ялте и в июле-августе 1945 г. в Потсдаме лидеры СССР, США и Великобритании решали судьбы Европы и мира, а Франция на этих конференциях не присутствовала. В своем дневнике генерал с горечью писал: «Еще раз все происходит таким образом, что сначала все решают без нас, а потом уже спрашивают нашего согласия, не сомневаясь, что оно поступит»[320]. Крайне прохладно союзники отнеслись и к идее создания европейского объединения.

Черчилль в принципе благосклонно воспринимал планы европейского строительства, но участие в нем Великобритании ставило под сомнение преференциальные отношения с колониями и привилегированное партнерство с США. К тому же премьер-министр опасался появления «политического вакуума» в Европе после ухода американских войск и, наоборот, продвижения вглубь континента советских армий. Его идея учреждения политической межгосударственной организации Совета Европы или регионального объединения с тремя Советами (по Америке, Европе и Азии), подчинявшегося Высшему Совету трёх Великих держав, не нашла поддержки союзников[321]. Советское руководство, осознавая в 1945 г. нараставшие противоречия в Большой Тройке и стремясь к установлению контроля СССР над Восточной Европой, всячески противодействовало появлению общеевропейского сообщества. Враждебность высказывали и американцы. П. Жербе приводит несколько объяснений подобной позиции американской администрации[322]. По его мнению, Рузвельт опасался, что отсутствие США в европейской интеграционной группировке приведёт «к новому всплеску изоляционизма в стране, а в Европе – к господству Великобритании из-за слабости Франции, что обеспокоило бы СССР, последующие шаги которого, фактически уже поставившего под свой контроль всю Восточную Европу, было бы трудно просчитать». С другой стороны, в случае англо-советского сближения и их доминирования в Европе США «были бы отодвинуты на второй план».

В 1945 г., по мере нарастания противоречий в лагере главных держав-победительниц, риторика выступлений де Голля по вопросу европейского строительства меняется. Вновь появляется словосочетание «западный блок», а Западная Европа называется «единым географическим, экономическим, политическим и культурным образованием, ограниченным на севере, западе и юге морями, на востоке – бассейном Рейна»[323]. В речи 3 октября 1945 г. в Трире де Голль особо выделяет «людей Запада», которые «особым образом понимают друг друга»[324]. А в своем выступлении в Страсбурге 5 октября генерал уже говорит не об общеевропейском согласии, а о «западном единстве» и «западной цивилизации». Явно намекая на возражения советского руководства против учреждения «западного блока», он задается вопросом, кому могут угрожать «западные идеи, влияния разума и души»[325].

Подобный поворот в рассуждениях генерала де Голля кажется вполне закономерным. Во второй половине 1940-х годов в политические дискуссии вокруг строительства послевоенной Европы вмешался новый фактор, резко изменивший расстановку сил в мире – «холодная война». В этих условиях идея «единой Европы» трансформировалась в проекты интеграции западноевропейских государств, приверженных ценностям западного общества, рыночной экономике и политической буржуазной демократии. На активные проевропейские позиции перешла значительная часть политиков Старого Света, готовых отказаться от национального и государственного эгоизма, добиться франко-германского примирения и инициировать процесс объединения Западной Европы. Де Голль, безусловно, осуждал как действия сталинского руководства внутри СССР, так и его вмешательство в судьбу народов Восточной Европы, полностью попавших в сферу советского влияния. Он пытался поставить заслон на пути распространения «коммунистической опасности» вглубь Европы и видел одной из таких преград западно-европейскую группировку. Однако, будучи правым политическим деятелем и националистом, де Голль в первую очередь стремился возвратить своей Родине утраченный в годы войны государственный суверенитет и ранг великой державы, поэтому отвергал наднациональную форму объединения Западной Европы. По его убеждению, только тесное межгосударственное сотрудничество западноевропейских стран поможет им укрепить свои национальные основы, сбросить американскую опеку, восстановить свободу маневра на европейской и мировой арене.

В целом, стоит признать, что четкого плана европейского строительства в годы войны у де Голля не было. Он принял на вооружение некоторые основополагающие принципы концепции европеизма: добровольность, межгосударственное взаимодействие, безусловное признание западных буржуазных ценностей, начало сближения государств региона первоначально в экономической, а потом и в политической областях. Но такие вопросы, как членство отдельных европейских государств, формирование интеграционных органов управления, их функции и взаимодополняемость, отношения западноевропейского сообщества со сверхдержавами, место и роль в нем Германии, были слабо разработаны и аргументированы в середине 40-х гг.

Уйдя в отставку с поста председателя Временного правительства 20 января 1946 г., де Голль на долгих двенадцать лет лишился возможности оказывать непосредственное влияние на принятие внешнеполитических решений, в том числе и в европейском вопросе. Процесс интеграционного строительства начался без него. В 1952 г., после тяжелейшего послевоенного экономического кризиса, в условиях политических пертурбаций, разрыва союзнических отношений Великих держав и начавшейся «холодной войны», в западной части разделённой надвое Европы возникла первая интеграционная группировка из шести государств: Франции, ФРГ, Италии, Бельгии, Голландии и Люксембурга. Ею стало «Европейское объединение угля и стали» – реальное воплощение европейской мысли.

Naoumova natalia

Moscow, the parti communiste Français, and france’s political recovery[326]

Moscow’s view of France at the Liberation differed from those of Washington or London in four significant ways. First, France’s importance, though not negligible, was secondary. No Soviet leader or diplomat thought of France as a major power. Stalin opposed both French participation at the Yalta conference of February 1945 and a French zone of occupation in Germany. On 9 May 1945, only Eisenhower’s pressing request allowed the French to be included at the Soviet-organised surrender ceremony outside Berlin[327]. Moreover, whatever Europe’s medium-term future, securing a defensive glacis through the installation of pro-Soviet regimes in the East took priority, for Soviet leaders, over designs for Communist revolution in the West. If good behaviour there – holding back any revolutionary aspirations – ensured Anglo-American acceptance of Soviet hegemony in the East, the price was well worth paying.

Secondly, however, the Soviet Union, unlike the other two major allies, possessed a powerful client party in France, in the Parti Communiste Français. On one level, the PCF pursued the conventional aims of a party in a democratic system – policy achievements, office, and votes. At the same time the Soviet archives of the period testify to Moscow’s enormous influence on the PCF’s strategy and tactics, even during the period between the dissolution of the first Communist international organisation, the Comintern, in May 1943, and the foundation of its successor, the Cominform, in September 1947. Inevitably this influence was used in accordance with Soviet foreign policy goals.

Thirdly, France’s post-war economic predicament, of increasing concern to the British and Americans, was of marginal importance to Franco-Soviet relations. True, shipments of Soviet wheat reached France, and were made much of by the PCF, in the approach to the elections of June 1946. But the French traded relatively little with the Soviet Union, and looked to Washington not Moscow for economic aid.

The fourth difference lies in the Soviet attitude to de Gaulle, which was almost a mirror image of the British and American views. In Anglo-American eyes, the General’s major quality was his ability to contain the Communists; for the Soviets, whatever the accommodations of the moment, he belonged to the ‘reactionary’ camp. On the other hand, his prickly independence from the western allies was a clear recommendation for Moscow. Stalin had been a better ‘Gaullist’, at least since 1943, than either Roosevelt or Churchill: readier to recognise the Comité Français de Libération Nationale, set up in Algiers in June 1943, as a governmentin-waiting, and willing to accommodate the CFLN in Moscow in case of further difficulties with the ‘Anglo-Saxons’.[328]His signature of the Franco-Soviet pact in December 1944 should be viewed in this light.

The making of that alliance is the first focus of this chapter. Its significance, however, proved largely symbolic, especially after the end of hostilities in Europe. A more important aspect of Franco-Soviet relations, at least over the ‘long’ Liberation period, was the relationship between Moscow, the PCF, and the French political system. The vicissitudes of this relationship, from co-operation to Cold War, are covered in the remainder of this study, which approaches both questions from a Moscow perspective, using both official archives and the Soviet press.

The Franco-Soviet alliance

On 30 August 1944, Pravda published a message from Stalin to de Gaulle, president of the Gouvernement Provisoire de la République Française (GPRF): ‘On the occasion of the liberation of Paris, capital of France, we address to you… in the name of the peoples of the Soviet Union and of myself, friendly congratulations to the French people and our wishes for the most speedy liberation of France from the German yoke.’[329]The warmth of Stalin’s greeting was returned on 2 December, as de Gaulle’s arrived in Moscow in the company of his Foreign Minister Georges Bidault: ‘I am happy and flattered’, said the General, ‘to be in the capital of the Soviet Union and to offer the homage of France, ally of the Soviet Union, with a view to victory and a beneficial peace for the whole of humanity.’[330]De Gaulle’s stay, which lasted over a week, saw an impressive round of cultural events and diplomatic receptions, but above all substantive talks with Stalin, Foreign Minister Vyacheslav Molotov, and other Soviet leaders.

That de Gaulle wanted a treaty of alliance was clear from his first contacts with Stalin and Molotov. ‘France’, he told the Russians, ‘understands that for the problem of the German danger to be settled it is not enough to resolve frontier issues. To prevent a new attack from Hitler an alliance of anti-German powers will be needed.’ When the Soviet leaders observed that a Franco-Soviet mutual assistance pact had been signed with the Laval government in 1935, de Gaulle remarked with some bitterness that he was not Laval, and expressed a strong wish to conclude an improved pact ‘which would include additional points’.[331]At his first formal talks with Stalin, he added that ‘The French know what Soviet Russia has done for them, and that Soviet Russia played the chief role in their liberation… The origin of France’s recent misfortunes lay in the fact that France did not have Russia at her side and lacked an effective treaty.’[332]

For de Gaulle, the attractions of a treaty with Moscow were both symbolic and practical. It would mark France’s return to great-power status, able to deal on equal terms with the Soviet Union, and thus by implication the British and Americans. It revived the Franco-Russian alliance of 1893, which had always been directed against Germany: the heart of the new treaty was a commitment to fight together to the final defeat of Germany and to prevent any resurgence of the German threat. Both de Gaulle and Bidault also hoped for Soviet help in pressing France’s aims for Germany, above all the detachment of the Rhineland from the rest of the country, the internationalisation of the Ruhr, and the economic linkage of the Saar to France. For the Soviets, an alliance offered three possible benefits. France’s commitment to fight on until final victory would hinder any realisation of Stalin’s nightmare – a separate Anglo-American peace with Germany. A treaty would reinforce the position, within France, of a leader who had shown both independence from Washington and London and a willingness, however circumstantial, to govern with Communists. And it would, Stalin hoped, further his Eastern European plans if de Gaulle could be persuaded to support the displacement of Germany’s Eastern border to the Oder-Neisse line, and the claims of the Soviet-backed National Liberation Committee (the ‘Lublin Committee’) to rule Poland rather than the Polish government in exile in London.

The Moscow talks of December 1944 form one of the great set-pieces of de Gaulle’s War Memoirs.[333]The account centres on de Gaulle’s own refusal to bow to pressure from the Soviets, especially on the Polish issue. His willingness to break off negotiations won him Stalin’s respect, and an alliance that did not compromise France’s honour by selling out Poland – a country where, in 1920, he had acted as a military advisor to a government at war with the newborn Soviet Union. Other authors are more sceptical. Werth, for example, claims on his reading of Soviet archives that de Gaulle had asked for an invitation to Moscow – rather than, as de Gaulle argues, responding to pressing offers from the Soviet ambassador to the GPRF, Alexander Bogomolov – and has Stalin embarrassing the General with probing questions on France’s economic and military recovery, which had hardly begun.[334]Even Lacouture, a more sympa thetic biographer, takes some of the gloss off de Gaulle’s account.[335]

Compared with the protracted negotiations on an Anglo-French treaty, however, the drafting process in Moscow was speedy. Bidault had passed a draft to Bogomolov, who had accompanied the French party, on 3 December; Stalin gave de Gaulle a favourable response in principle on 6 December; and Molotov passed the Soviet draft ‘Treaty of alliance and mutual assistance between the USSR and the French Republic’ to Bidault on the same day.[336]The core of both drafts was a common commitment to pursue the war to final victory, to refuse any separate peace, and to provide mutual assistance in any future conflict with Germany.

There remained, however, two potential stumbling-blocks. The first was the issue of Poland and the Lublin committee. The second concerned the extension of the alliance to the United Kingdom. Stalin had kept Churchill informed of de Gaulle’s visit since 20 November, and had asked for British views on a Franco-Soviet pact by telegram on 2 December, the day of de Gaulle’s arrival. The British Cabinet had discussed the issue two days later, and backed Foreign Secretary Anthony Eden’s preference for a tripartite Anglo-Franco-Soviet alliance. Churchill’s telegram to Stalin of 5 December supported such a treaty, as well as the inclusion of de Gaulle in any Big Three talks affecting France. Stalin’s reply, dated 7 December, agreed to propose a tripartite pact to de Gaulle.[337]

The two questions came together at the de Gaulle-Stalin meeting of 8 December. To de Gaulle’s direct question as to ‘whether Marshal Stalin considered closer relations between our two countries were necessary’, Stalin again agreed to the principle of a Franco-Soviet pact but added that ‘there are good pacts and there are better pacts. A tripartite pact onto which Britain was coupled would be better.’[338]De Gaulle refused the proposal, with some irritation, for three reasons. It appeared as an unacceptable intervention by Churchill in the sovereign conduct of French foreign policy; France’s position in a triple pact would inevitably appear less important than in a bilateral treaty; and de Gaulle viewed France’s differences with the Soviet Union – despite the Polish question – as less fundamental than the unresolved issues with the United Kingdom, notably over the Levant and Germany. Those differences, for de Gaulle, could be settled only in the ‘second stage’ of France’s construction of alliances – the third being the future United Nations pact with the United States and other powers.[339]

The Soviet records suggest that Stalin then used the tripartite idea as a bar-gaining counter to secure recognition of the Lublin Committee. ‘Now the British propose a tripartite pact’, he told de Gaulle. ‘Let the French do us a service and we will do the same for them. Poland is an element of our security. We have been talking with the French about this question for two days. Let the French receive the Paris representative of the Polish National Liberation Committee. We will sign a bilateral agreement. If Churchill doesn’t like it, too bad.’ When de Gaulle observed that ‘Stalin had won this game’, Stalin replied that ‘Winning is the purpose of playing – but France will win more.’[340]This account is sharply at variance with that of de Gaulle, who describes Stalin as a ‘good loser’ over the Polish issue.[341]

The pact signed on 10 December was a minimal text centred on Germany. Stalin secured no French support for the Oder-Neisse line within the treaty (though ultimately none of the western allies objected to it); de Gaulle won no Soviet backing for his German plans. Britain was left out, to no great regret on Churchill’s part.[342]France limited relations with the Lublin committee to an exchange of unofficial representatives to deal with practical issues, notably prisoners of war; but the identity of de Gaulle’s representative – Christian Fouchet, a trusted young Gaullist of 1940 pedigree – and the fact that the French, along with the British and Americans, effectively recognised the Lublin Committee as the government of Poland in August 1945, somewhat limits the real importance of France’s refusal to concede on this issue.

Pravda reported the meetings on 11 December in largely conventional terms, referring to ‘the many manifestations of sympathy, reinforced by the shared hardships of war, between the peoples of France and the Soviet Union’, and the talks between the French delegation, Stalin, and Molotov, on ‘the full range of problems relating to the continuation of the war and the organisation of the world’.[343]Of more interest are de Gaulle’s and Bidault’s official letters to Stalin, reproduced on 15 December. De Gaulle observed that the alliance would serve ‘to co-ordinate the military efforts of Russia and France with those of the United Nations with a view to safeguarding our two peoples from a similar catastrophe in the future’, while Bidault underlined the ‘close and permanent community of interests between our two countries’ which would ‘reinforce our will to win and guarantee peace in the future’.[344]In general, however, Pravda’s reports were relatively lowkey: while the outward events of the French visit were covered, there was no analysis of the treaty’s content, and little interruption to the paper’s staple diet of (victorious) war news, considered more important. Privately, Stalin told Averell Harriman, the American ambassador to Moscow, that he had found de Gaulle ‘awkward and stubborn’, as well as unrealistic in his aims for Germany.[345]French coverage, by contrast, was altogether more fulsome. The treaty dominated the first-ever issue of Le Monde, whose editorialist observed that ‘barely a few months after her liberation, France’s co-operation has been sought out by one of the clearest victors of the war’, that the alliance was ‘a further proof of the skill and far– sightedness of the head of the Provisional Government’, and that it would no doubt pave the way for a tripartite pact with Britain.[346]What neither side mentioned, finally, was the stake of the alliance for French internal politics. For the Soviets, it would enhance the status of the PCF; for de Gaulle, it would help keep the same party in check.

The Stalin-Thorez conversations

De Gaulle’s BBC broadcast of 6 June 1944, inviting the French to ‘fight the enemy with all the means at their disposal’ in the wake of the D-day landings, was echoed by a call to ‘national insurrection’ from the PCF’s Central Committee. In a few days the overall number of partisan units, grouped under the umbrella of the Forces Françaises de l’Intérieur (FFI), multiplied several times over, reaching nearly half a million men, very many of them Communists. Militarily, the results of the insurrection varied from the tragic (premature risings, provoking ferocious reprisals, in Tulle and other provincial towns) to the dashing and successful (in Lille, Marseilles, Limoges, Thiers and above all Paris). It remained to be seen which authority the FFI would recognise. Officially, the answer was clear: since April 1944, two Communists had sat on the CFLN and then the GPRF, as part of a unified Resistance movement headed by de Gaulle (who gave a ministry to Charles Tillon, commander of the main Communist Francs-Tireurs et Partisans, on 9 September). Officially again, from 9 June the FFI were under the command of the French army, and de Gaulle ordered the dissolution of their senior command structure on 28 August. On the ground, things were less simple. The FFI sought to maintain their autonomy from the regular army, while the comités de libération, often drawn from their ranks, disputed control over localities with the prefects and special commissioners appointed by the GPRF: hence de Gaulle’s extensive provincial tours in autumn 1944, aimed at reinforcing the GPRF’s authority across France.[347]

These two competing authorities could not coexist for long. On 28 October de Gaulle ordered, by a decree of the GPRF, the disarmament and dissolution of all armed groups other than the army and the police. The two Communist ministers accepted the decree; criticism of it within the PCF was initially muted; but the Conseil National de la Résistance (CNR), dominated by Communists, attacked it. So did many of the militias directly concerned, with growing support from the PCF press. The Communist leadership, indeed, talked as if it was preparing a revolution: on 15 November Jacques Duclos, the party’s acting leader in the absence of its secretary-general Maurice Thorez, called for the summoning of ‘estates general’ (a reference to 1789), locally and then nationally, for the exercise of local power by ‘elected and not appointed bodles’, and for a regime in which the people’s representatives could ‘be dis– missed at any moment’.[348]De Gaulle’s decree remained ‘a dead letter’ a month after its promulgation.[349]But the logical corollary of this – a full insurrection against the GPRF – never took place. De Gaulle, supported by the majority of the population, and on the Left by the Socialists of the SFIO (Section Française de l’Internationale Ouvrière), was obviously disinclined to play the role of Kerensky. Tens of thousands of Allied troops remained in France. And no instructions for a rising had come from Moscow, either from the Kremlin or from Thorez.

Thorez had deserted from the French army in 1939 and been exfiltrated to the Soviet Union, where he had resided since. His return, decided in Paris and Moscow, testifies both to the extremely close relations between the Kremlin and the PCF and to the exceptional sensitivity of the contemporary French political situation.

In the autumn of 1944, Thorez had twice requested de Gaulle’s authorisation to return to France, but the General had ignored his messages.[350]

On 21 October Georgy Dimitrov, former Comintern secretary-general and future head of Bulgaria’s first post-war government, then also in exile in the USSR, wrote to Molotov about this one-sided correspondence. While a campaign for Thorez’s return had started in France, said Dimitrov, ‘hostile elements’ were spreading the ‘myth’ of his desertion in 1939 and claiming that he had had links with the Germans. Meanwhile, Dimitrov claimed, Thorez continued to enjoy Soviet hospitality, while the Soviet press remained ‘totally silent’ on the problem, creating ‘a very embarrassing situation not only for Thorez but also for ourselves’, which could best be remedied via an article on the subject (which Dimitrov submitted for Molotov’s approval) in Pravda. Molotov’s comments, handwritten on the draft, indicate a clear intention to apply gentle pressure on de Gaulle: ‘The article does not explain clearly where the problem lies. Why can Thorez not return? Who is refusing him entry?’[351]

This form of indirect influence – and, no doubt, the situation in France produced results within a week. On 28 October – the same day as the decree dissolving the militias in France – de Gaulle wired Roger Garreau, France’s ambassador in Moscow, to say that ‘The government has decided to quash the verdicts of French courts-martial reached before 18 June 1940 and relating to persons who subsequently took part in the national Resistance movement. This decision gives M. Maurice Thorez the right of re-entry into France. You may inform him of it. However, before a visa can be delivered a few days’ wait will be necessary until the decree is published in the Journal Officiel.’[352]

During this wait, on 19 November, Thorez had a long conversation with Stalin. The length of their meeting, the detail of Stalin’s instructions on how the Communists were to behave in liberated France, and the presence of both Molotov and Lavrenti Beria all indicate the extreme importance placed in Moscow on the PCF’s activities – as well as the strengths and limitations of Stalin’s view of French politics under the GPRF.[353]For Stalin, ‘the most import ant question was how to get through the current difficult period when the Communists were not masters in France, and counted enemies as well as friends; and how to rally their own forces while preventing the forces of reaction from rallying theirs.’ Stalin punctuated the conversation with questions to Thorez, whose answers he used as the basis for his own orders. At first, he simply asked Thorez how he viewed the French situation, while expressing revealing perplexity that former prisoners of war (such as Bidault or Juin) had been given important posts in the GPRF. Thorez’s answer focused on the PCF’s relations with the French Socialists, and noted the SFIO leadership’s refusal to co-operate with the PCF despite the Communists’ success in winning working-class Socialists to their cause and despite Socialist commitments to ‘unity of action’. The Socialists, complained Thorez, were denigrating the PCF’s war record by suggesting that their heroic role in the struggle against the Germans dated only from 1941.

Stalin’s reply broached the central theme of his advice to Thorez by stressing the PCF’s continuing need for allies against the ‘forces of reaction’ and warning against excessive criticism of the SFIO. De Gaulle, Stalin argued, might well try to isolate the PCF and to act against the Communists; even if personally unwilling, ‘he will be pressed to do so by the Americans and the British, who want to create a reactionary government in France, as they do everywhere they can’. The Communists, he stressed, ‘are not strong enough to take on the struggle against the reactionary forces on their own’, and should therefore seek allies among Radicals, Socialists and ‘other elements’ to form a ‘bloc against the forces of reaction’, allowing the PCF to ‘defend itself now and, when the situation had changed, to go onto the attack’. For that reason, they ‘should not seek to identify who, among the Socialists, said what and when against the Soviet Union’. Even if ‘we know the Socialists well’ as ‘the left wing of the bourgeoisie’, the overriding need now was to avoid the PCF’s isolation. The bloc should also create close but discreet links with trade unions and with youth movements. ‘The youth movement’, added Stalin, ‘should not be called the Communist youth. Some people are frightened of flags, and this should be taken into consideration.’

Perhaps the most remarkable moment in the conversation came when Thorez mentioned that ‘the patriotic militias that had formed the main force of the Resistance under the Occupation’ had, for the moment, kept their arms. In reply, Stalin warned Thorez to: take account of the fact that there now existed in France a government recognised by the Allied powers. In these conditions it was difficult for the Communists to have their own armed forces alongside those of the regular army, as their need for such detachments was now open to question. As long as there was no Provisional Government, and as long as no zones to the rear of the battle-front fell under the authority of such a government, there was some point in the existence of such units. But what was their use now that there was a government with an army? Such arguments could be used by the Communists’ enemies, and would seem convincing to the average Frenchman. The position of the Communist Party was therefore weak and would continue to be so as long as it kept its armed forces; its position was simply hard to defend. That was why the armed units needed to be transformed into a more political organisation; as for the weapons, they should be hidden.’[354]

Stalin added that he had mentioned this point because he felt the PCF had not understood how the situation in France had changed, and accused them of pursuing their old policies, notably in attacking the Socialists and trying to hold on to their weapons, oblivious of the new context in which de Gaulle headed a government recognised by Britain, the Soviet Union, the United States, and other powers. Because the PCF was not strong enough to ‘strike at the head’ of this government, it would need to change strategy, gather its forces, and seek allies so as to be able to claim, in the event of an offensive from reactionary forces, that it was not just the Communists who were under attack, but the whole people. Such allies would also be of use if the situation allowed the Communists to go onto the offensive. To attract them, the PCF needed a broad platform including industrial reconstruction, jobs for the unemployed, the defence of democracy, and punishment for the Vichyites who had acted to suppress it.

Stalin returned again and again to the need for the PCF to be both strong in itself and, crucially, to be surrounded by allies, to thwart its enemies’ attempts to isolate it. He was equally cautious on foreign policy issues, and advised against the French Communists’ adopting the dismemberment of Germany as a slogan, at least unless public opinion and the French intelligentsia clearly favoured it. Outwardly at least, Stalin justified his caution in relation to domestic politics: advocating such a policy without a broad supportive consensus could place the PCF ‘in the same camp as the worst reactionaries’, and in danger of condemnation by association. Hence the need to take careful soundings before moving in this direction. It might be added in passing that the Soviets themselves, while wanting the Oder-Neisse line, had no wish for a divided Germany, and gave rather little support to the GPRF’s positions on this point.

The relationship between the two men was clearly indicated by the close of their conversation. Asked if he had any further questions, Thorez replied in the negative but assured Stalin that he ‘would always need his advice’. Returning to Paris, Thorez immediately called on the French to unite their forces for victory and to ‘struggle for a free, democratic and independent France’. By the end of January 1945, he had become the clear and effective advocate of the disbanding of the militias in accordance with the GPRF decree, and of the subordination of the CDLs to the GPRF.[355]

Thorez had received a brief mention during de Gaulle’s visit to Moscow, when Stalin recommended him to the General as ‘a good Frenchman’, adding ‘In your place, I would not put him in prison… at least, not right away!’[356]But Thorez’s return to Paris on 27 November, and the orders Stalin had given him, proved in many ways more significant than the Franco-Soviet alliance. Stalin had ensured that the PCF would be led by his own hand-picked chief; and for the moment at least, France’s Communists would work within the ‘bourgeois’ political system. The importance of this was not lost on de Gaulle, On Thorez’s death in 1964, he wrote to the Communist leader’s son that ‘whatever he may have done before and after, Maurice Thorez answered my call and, as a member of my government, contributed to the maintenance of national unity’.[357]

Communists in government, 1944–1946

Throughout the existence of the GPRF, France’s Communists did their utmost to implement Stalin’s directives of November 1944. They remained within government in order, as they said, to ‘bring the war to a victorious conclusion’ and to ensure ‘the co-operation of all the patriotic forces towards France’s democratic renaissance’. On one level, they were extremely successful. The PCI established itself as France’s premier political party, heading the poll at two out of the three national elections (of October 1945 and June and November 1946) with over a quarter of the vote – ahead of their Socialist rivals and over 10 points above their own best pre-war result of March 1936. Progress at the ballot-box was paralleled by an explosion in membership. Out of a pre-war total of some 300,000, the PCF had counted barely 5,000 members in the winter of 1939-40. Their numbers had risen to 60,000 by August 1944, to over 200,000 the following month, and to nearly 544,000 by April 1945; they would exceed 785,000 by the year’s end.[358]This was, to a degree, part of a wider international movement. The prestige of the USSR, as the country which had made the greatest sacrifices to defeat Nazi Germany, was at its peak.[359]Communist ideas had won widespread popularity, not least because state control and egalitarianism were readily associated with the wartime mobilisation which had secured victory. In nine countries of Western Europe, including Italy, Belgium, Finland and France, as well as in four Latin American countries, Communists were in government. And in central, eastern, and south– eastern Europe the Communists had won power on the heels of the Red Army. Within France, meanwhile, the influence of the Resistance and of the democratic and antifascist forces linked to it were at their height; the PCF, as one of the principal forces of the Resistance, could not but reap the benefits. Its leading role within the main trade union, the Confédération Générale du Travail (CGT), itself experiencing a membership boom (with close to four million members), also helped the party put down deep roots in French society.

But France’s Communists were less successful in implementing the central thrust of Stalin’s directives – the construction, under their leadership, of a broad-based left-wing alliance. Parallel to the string of electoral victories ran a series of battles over the new constitution and over the formation of governments; in these, the PCF often faced a stark choice between the isolation that Stalin had warned against and substantial concessions to its ‘weaker’ partners of the SFIO and the third major governing party of the Liberation era, the Christian Democrat Mouvement Républicain Populaire (MRP).

The divided Left, 1945

The alliance strategy won an initial success at the municipal elections of April-May 1945. Here the PCF ran broad-based lists labelled ‘republican, democratic, and anti-fascist union’. After the first round of voting it called for ‘a bloc of all the republican, democratic and secular forces’ for the second ballot.[360]The pre-election Communist-Socialist alliance secured victories in over 5,500 municipalities, over three times more than the prewar total (cf. Chapter 5); Communist mayors headed 1,462 municipalities, including, for the first time, big towns such as Toulon, Nantes, Limoges and Reims.[361]Pravda took note with satisfaction, underlining that the victorious ‘anti-fascist’ lists consisted of candidates proposed jointly by the PCF and the SFIO, as well as Resistance organisations and, in some areas, the Radical Party.[362]

At the same time, the PCF leadership heeded Stalin’s counsels of moderation and his instruction to build a left-wing bloc. The party’s watchwords were national economic reconstruction, the punishment of traitors, real guarantees of democratic rights and freedoms, and the drafting of a new constitution – all of which would require a broad union of national forces around the programme of the CNR. Speaking at the PCF’s first postwar congress (the Tenth Congress, held in Paris from 26–30 June 1945), Thorez declared that ‘the renaissance of France is not the business of a single party or of a few statesmen, but a problem to be solved by millions of French men and women, by the whole nation’.[363]Three weeks later he offered proof of his party’s commitment to workplace discipline when he told France’s miners that their first ‘duty as a class’ was to ‘produce, produce, and again produce’; the CGT did not hesitate to break strikes where they occurred.[364]

In party terms, the leadership counted primarily on the Socialists to avoid the isolation that Stalin had warned against. At the Tenth Congress, Thorez underlined ‘the urgent need to create a strong French Labour party which would bring together Socialists and Communists and constitute the basis of a union between all republicans and all true Frenchmen’.[365]Shortly afterwards, a PCF delegation made merger proposals to the SFIO leadership. But the Socialists were in no hurry. Many feared that their party would be weakened or (as in some East European countries) simply swallowed up by the Communists in a united structure. Léon Blum, the former prime minister, whom Stalin had called a ‘charlatan’ even in 1936, during the Popular Front era, and who now returned the compliment by referring to the PCF as a ‘foreign nationalist party’, reinforced these concerns after returning from deportation in Germany at the end of hostilities.[366]His growing influence within the SFIO leadership helped tip the balance at the SFIO’s Congress of August 1945: favourable to ‘unity of action’ with the PCF, the Socialists voted against a merger. Such a union might not have produced comparable results to those obtained in Eastern Europe. But the decision was a setback for the PCF’s strategy as set out by Stalin; and from that summer, relations between the two parties began to deteriorate.

Partial isolation: the referendum of 21 October 1945

The same balance of electoral success with political setbacks was discernible at the referendum and elections of 21 October 1945, the first vote at national level since the war. With 26.2 per cent of the vote (against the MRP’s 24.9 and the SFIO’s 23.8), and the largest parliamentary group, the PCF was France’s leading party. Pravda again noted the result with satisfaction, explaining that ‘the French people know very well the role played by the Communist party in the Resistance organisations, in the struggle against the Hitlerite occupation, and in the restoration of democratic principles’.[367]

The double referendum held concurrently with the elections, by contrast, produced a less welcome result for the PCF. The referendum (itself a break with tradition, since no referendum had been held in France since the fall of the Second Empire in 1870) concerned the powers of the new legislature, and specifically its right to draft a new constitution and the limitations, if any, to be placed on its mandate. Only the Radicals opposed any attribution of constituent powers: they preferred a straight return to the Third Republic, under which they had held a pivotal position. The PCF and the CGT took the opposite position, seeking open-ended and constituent powers for the new assembly. De Gaulle, however, proposed, in the name of the GPRF, that those powers be limited. The new assembly would have normal powers of a parliament; it would draft a new constitution; but its mandate would last just seven months and its constitutional draft would be submitted to a new referendum.[368]‘De Gaulle has openly thrown his gauntlet into the balance’, noted Pravda, apparently quoting from the French press.[369]Supported by the SFIO, the MRP, and other ‘bourgeois’ groups from the Resistance, this project was opposed, unsuccessfully, by the Communists and the Radicals, as well as the CGT. At the referendum, 95 per cent of the voters backed constituent powers for the new assembly, revealing the Radicals’ extreme weakness; but two-thirds also approved de Gaulle’s proposal to limit its powers, showing – in line with Stalin’s warnings – the relative weakness of the PCF when isolated.

A sense of isolation was aggravated by the behaviour of the SFIO during the campaign. Pravda noted gloomily that ‘The Socialist Party’s campaign was almost entirely directed against the PCF. The Socialist Party rejected… the hand held out to it, and preferred an unnatural alliance with the MRP. The outcome was more than unfavourable for the Socialists.’[370]Three days later, the main culprit was identified by name: ‘Léon Blum has repeatedly spoken in favour of working-class unity and co-operation with the Communists, but every act of the election campaign was directed against the PCF. At the same time, the organisations within the Socialist Party that really pursued working-class unity and co-operation with the Communists were punished by the Socialist leadership.’[371]

The strains of tripartisme, 1945–1946

A further occasion for frustration with the SFIO came with the formation of a new government. The 1945 elections had given the PCF and the SFIO together an absolute majority in the Constituent Assembly. Following parliamentary tradition, under which the majority parties form a government headed by a leader of the strongest party, the PCF’s Bureau politique proposed a PCF-SFIO coalition government with Thorez as Prime Minister, or even – as a fall-back position – with a Socialist at its head. The Socialist leadership refused on both counts, insisting that they would only take part in a tripartite (PCF – SFIO – MRP) government headed by de Gaulle.

Mindful of the Kremlin’s advice not to fight the Socialists openly, the PCF withdrew its proposal; the Constituent Assembly duly (and unanimously) invited de Gaulle to form a government. The General proposed to include representatives of the three biggest parties, but refused to appoint PCF ministers to the three most sensitive posts – Foreign Affairs, Defence, and the Interior – provoking a serious conflict. In the ensuing com– promise, the Communists made major concessions, settling for the ministries of Arms Production, Labour, National Economy and Industrial Production, and sat in government alongside the SFIO and the MRP as well as de Gaulle’s nonparty supporters. Thorez had no portfolio but the rank of Ministre d’État, second in the government’s order of protocol. This tripartite coalition would be the model for almost all French governments until May 1947.

Within weeks, however, a new conflict had erupted – between the Left and de Gaulle in the first instance, but then between the PCF and its partners. The Socialist – Communist majority demanded cuts in military spending; de Gaulle, resenting any interference by the Assembly in the government’s dayto-day business, resigned on 20 January, condemning himself to a twelve-year crossing of the desert, and the regime to a new crisis. Again the PCF proposed Thorez as Prime Minister at the head of a Socialist-Communist government, Pravda observing that if the Socialists stood by their pact with the PCF, the conflict would be quickly resolved.[372]Again the Socialists refused the Thorez candidacy, which was also rejected categorically by the MRP. And again the Communists conceded, agreeing to participate in a tripartite government under the Socialist Félix Gouin.

In principle, Socialist – Communist unity fared better when it came to drafting the new constitution. Their agreed project proposed a parliamentary system with wide-ranging powers for a unicameral National Assembly, largely formal functions for the president, and guarantees of political and social rights as well as a secular state. Approved by the Socialist-Communist majority over the MRP’s opposition, the draft was put to referendum on 5 May 1946. Opposed in the country by the MRP as well as the Radicals and conservative groupings, it went down to defeat by 53 per cent of the voters to 47. This was a set-back for the PCF, which had also still failed to create the united left-wing bloc Stalin desired. For the Communist press in Moscow and Paris, the blame, again, lay with the Socialists. Pravda reported that the PCF had ‘carried practically the whole burden of the campaign’, with Socialist support for the new constitution remaining ‘soft’; it noted that the PCF daily L’Humanité had attributed the result to ‘the Socialists’ refusal to accept Communist proposals for union and unity of action between the two parties.’[373]

Similar complaints marked the campaign for elections to the second Constituent Assembly, held on 2 June 1946. The PCF’s political isolation was now noted openly by Pravda and illustrated with a claim that when the Interior Minister had ordered the removal of election posters from unauthorised sites, only the PCF’s posters had been taken down, leaving those of other parties, including the fiercely anti-communist Parti Républicain de la Liberté (PRL), intact.[374]Such practices were cited to explain the PCF’s descent into second place at the elections, with 25.9 per cent of the vote to the MRP’s 28.2. But Pravda also dwelt on losses by the Socialists (who fell back to 21.1 per cent), seen as resulting from ‘the anti-communism of the Socialist leadership’, which had ‘sown confusion among the party’s leaders and local organisations’. L’Humanité, it added, had underlined the ‘need for the union of workers and democratic forces in France against the reactionaries, who have not disarmed’.[375]

That summer’s events in France worried the Soviet press. The MRP used its electoral success to propose its leader Georges Bidault for the premiership. Izvestia saw the hand of Blum in the post-election manoeuvring, oddly claiming that he sought a single-party MRP government, able to ‘back the anti-communist campaign that certain political parties are currently leading’.[376]Commenting on the signs of anti-communism appearing within French society against the background of the developing Cold War, Pravda observed that on the day before the vote on the premiership, ‘a group of young Fascist sympathisers attacked the offices of the PCF Central Committee in Paris, looting the bookshop in the same building and burning its stock’, and added that ‘the police showed complete negligence’ in the matter.[377]

The Constituent Assembly voted Bidault into the premiership on 19 June 1946 by 384 votes. The 161 Communist Deputies abstained, neither welcoming Bidault as premier nor wishing to move into opposition. It was ‘a pity’, Duclos observed (and Pravda agreed), that France had foresworn the opportunity of ending the provisional regime by rejecting the first draft constitution, but the Communists, as good republicans, respected the people’s will. The new government could only be provisional. On the constitution, the PCF was open to concessions, except on two issues: the secular character of the state (a reference to the MRP’s Catholic loyalties) and the powers of the second chamber (a reference to the MRP’s intention to revive the Senate in some form).[378]

This relative self-restraint allowed the PCF to join the Bidault government, which was approved by an overwhelming majority in the Constituent Assembly on 26 June: Thorez and Gouin both became vice-premiers. But the government’s composition, with nine MRP ministers, seven Communists, six Socialists, one member of the UDSR and one with no party allegiance, reflected a weakening in the positions of the PCF and the SFIO, which now controlled only slightly over half the portfolios between them. Meanwhile de Gaulle had joined in the constitutional debate: his Bayeux speech of 16 June called for strong leadership at the top in what resembled a presidentialised republic. France’s anti-communist forces were now divided between Gaullists, main– stream conservatives, and the right wing of the MRP. Yet de Gaulle was always the PCF’s most formidable opponent; his return to the political scene inevitably gave the leadership pause for thought.

For the PCF, the two years since the liberation of Paris presented a mixed picture. Its membership and electorate had grown to levels unimaginable before 1939; ministerial office had won it respectability, plus the chance to place Communists in key administrative posts. But its wooing of the Socialists had been rebuffed; its claims to lead the government, however democratically legitimate, had been vetoed by the Socialists and the MRP; its preferred constitutional project – whose lack of checks and balances offered the best opportunity for any party that dominated the National Assembly to install itself durably in power – had been rejected by the voters; and the MRP had overtaken it (briefly, as it would turn out) at the ballot-box. Above all, perhaps, the ‘left-wing bloc’ was no nearer being achieved than in 1944. It was against this background of setbacks that the PCF received further advice from Moscow.

Stepping back: the Frachon-Suslov meeting and the October 1946 referendum

Within the ongoing contacts between the PCF and Moscow, the meeting of 19 June 1946 between Mikhail Suslov, a member of the CPSU’s Central Committee, and Benoît Frachon, joint secretary of the CGT and an unofficial member of the PCF’s Bureau politique, is especially important. Suslov sent a record of the conversation, marked ‘Top Secret’, to Molotov, stressing that Frachon had asked, in the name of the PCF leadership, for advice from the CPSU, though without raising any specific questions.[379]

Suslov’s record is chiefly remarkable for Frachon’s self-criticism over the PCF’s implementation of Stalin’s directives. The referendum campaign, he said, had seen a bitter struggle between the forces of ‘democracy’ and those of ‘reaction’, which had gone onto the offensive. But the PCF had run ahead of events, notably by demanding the premiership for Thorez. Intended to rally the largest possible number of Communist sympathisers, and ultimately to give ‘the masses’ a practical demonstration of Communist-led government, the slogan ‘Thorez au pouvoir’ ‘failed to take account of the fact that there are millions of Frenchmen who vote for the Communists but who don’t yet want them leading the government’. The PCF had also underestimated the forces of reaction, who, with the ‘profascist’ PRL at their head, had used ‘Thorez au pouvoir’ to play on hesitant voters’ fears. Although the Party had ‘taken a step back’ after the referendum, it had still faced an unprecedented anti-communist campaign at the June elections, led not only by the Right but by the Socialists, MRP and Radicals as well, which had left the PCF isolated. Even though Frachon talked of the PCF’s ‘victorious’ electoral campaign, his closing statement still leaves the impression that the Party was seeking to recognise its errors and its failure to heed Stalin’s warnings of November 1944. ‘Avoiding the isolation of the Party, holding on to positions gained, and surviving the difficulties of the current period’ were the bases of the PCF’s line. ‘Avoiding isolation’ meant seeking to extend the Party’s influence with the peasants, working with the petty bourgeoisie, continuing to work for the ‘unity of the working class’ (presumably a reference to competitive co-operation with the Socialists) and establishing relations with ‘democratic elements’ in the Radical Party and the MRP.

The PCF’s behaviour at the referendum of 12 October 1946 on the second (and definitive) draft Constitution corresponded to the strategy outlined by Frachon. The MRP, despite its former self-definition as the party of ‘fidelity’ to de Gaulle, sealed a lasting split with the General by refusing to back the strong presidential regime he had advocated at Bayeux. It was then obliged to reach an agreement with the Communists and Socialists. The second draft included the upper chamber the MRP had always wanted. But its powers (and the president’s) would be limited, and the state’s secular character would be guaranteed.[380]This compromise was backed by all three of the tripartite parties, and the PCF threw itself into the Yes campaign. On 7 October the Central Committee issued a text, reproduced in Pravda, calling on ‘all French patriots’ to ensure ‘the triumph of the Constitution of the French Republic’, against the ‘murky forces of reaction’ backed by ‘the trusts’ who opposed the restoration of republican principles in the Constitution now, as they had betrayed French democracy in the past. Pravda also, significantly, underlined the common ground between the PCF and the SFIO, reporting a speech by Vincent Auriol, the Socialist president of the Assembly, underlining the need to end the pro– visional regime and the dangers of a No vote.[381]

A similar theme – the PCF’s alignment with France’s ‘democratic forces’ against the ‘reactionaries’ who opposed the constitutional draft – is found in the treatment of de Gaulle during the campaign. Thus Pravda reported Thorez’s carefully-worded attack on the General, who, ‘whatever the respect owed him for past services to the country’, had now lined up with a ‘reactionary coalition’ including former supporters of the 1938 Munich agreements with Hitler, and of the Vichy regime.[382]After polling day, Pravda again underlined that by supporting a strong executive and warning of ‘disorder and anarchy’ if the constitution were approved, de Gaulle had provoked negative reactions not only from the PCF (which now branded him ‘the representative of the reactionary forces’) but also from former supporters in the MRP and in newspapers like Le Monde and Le Figaro.[383]

The referendum result, in which the constitution was approved by 53.5 per cent of those voting (or 36.2 per cent of the registered electorate) was hailed in Pravda as a ‘victory for democratic forces’ in France, and a ‘double defeat’ for ‘the reactionaries’. The ‘democratic forces’, the PCF chief among them, had first, at the price of significant concessions during the drafting, successfully defended articles defining the ‘republican and democratic’ nature of the regime, and had then prevailed in the ‘intense political struggle’ of the campaign. The three parties – PCF, SFIO, and MRP – that had backed the constitution now faced a further ‘fierce struggle’ at the parliamentary elections against the ‘reactionary camp’ – the PRL, the right wing of the Radicals, the UDSR, and the Union Gaulliste – which had opposed the text.

A ‘hard and important test’, requiring ‘the union of all the truly democratic forces of the country’, awaited France’s renascent democracy, especially as ‘outside influences’ were encouraging the reactionaries.[384]It would be hard to find a better exegesis of Stalin’s instructions to the PCF of two years earlier.

In the short term at least, the Party’s behaviour in the autumn 1946 appeared to pay off. It had played a significant role in drafting the constitution, with several clauses bearing its mark. And at the November 1946 elections it regained its leading position, winning a historical record score of 28.2 per cent. Yet the PCF had still not managed to implement the core of Stalin’s instructions – to unite the Left under its leadership, ready to move onto the offensive and take power in due course. Indeed, a final Thorez candidacy for the premiership failed – not, this time, because it was refused by the Socialist leadership, but only because the SFIO was unable to enforce voting discipline on its own Deputies, 23 of whom opposed the PCF leader. The PCF was again forced to fall in behind Socialist prime ministers (Blum in December 1946, and Ramadier in January 1947) and, with the constitution ratified, a Socialist president (Auriol). Despite these concessions, within a year the Party would find itself more isolated than ever, out of government and backing a fierce wave of strikes that shook, but did not topple, the new regime.

Into the ‘ghetto’, 1947

The PCF’s displacement from the seat of government to the political ‘ghetto’, where it would remain through (and beyond) the remaining life of the Fourth Republic, was played out in five main locations: the scenes of armed colonial conflict in Madagascar and Indochina; the shopfloor of Renault’s Boulogne-Billancourt works; the heart of political Paris, the Chamber and the Council of Ministers; the founding conference of the Cominform at Sklarska-Poreba, in Poland; and finally, in November-December 1947, across the whole of urban and industrial France.

Colonial conflicts, analysed in this book by Martin Shipway, undermined the Communists’ position in the Ramadier government from the moment it took office on 22 January 1947. War had broken out in Indochina a month earlier; it was a Communist Defence Minister, François Billoux, who was now responsible, at least nominally, for the armies fighting Ho Chi-Minh’s Communist-dominated nationalist movement.[385]By the early spring of 1947 the PCF was mobilising public opposition within France to the war; Billoux refused to stand up in the Chamber in homage to France’s troops fighting there; and when Ramadier sought a vote of confidence on his Indochina policy on 22 March, he was supported by the PCF’s ministers, but not by its other Deputies, who abstained. A week later an insurrection broke out in Madagascar its savage repression led the PCF ministers to walk out of the Council of Ministers on 16 April.

But it was wages policy that provoked the final break. Whatever the benefits of some policy initiatives backed by the PCF – the greater security enjoyed by public-sector workers after nationalisations, and the foundation of France’s welfare state – the PCF’s support for wage restraint alienated workers. That was already visible in the slow rate of party membership renewals that spring, as well as in the CGT’s disappointing results in elections to governing bodies of the social security system.[386]A strike over wages at Renault, organised by a small Trotskyist group from 25 April, left the CGT, after four days, with little choice but to join in. And when Ramadier, by now resolved to force the issue, asked for a vote of confidence over wages policy on 4 May, all of the Communist Deputies, including the ministers, voted against the government of which they were a part. It is likely that they expected Ramadier to resign; in the ensuing negotiations to form a government, they could demonstrate the impossibility of ruling the country without Communist co-operation. Instead, Ramadier found non-Communist replacements for the PCF ministers, and carried on governing with the support of Socialists, MRP and Radicals.[387]

With the dismissal of Thorez and his colleagues on 5 May 1947, the PCF was out of office and friendless: Stalin’s strategy of November 1944 had clearly failed. The PCF leaders, however, went on trying to implement it for five more months. On the international scene, the PCF evoked the ‘division of the world into two blocs’, but as a danger to be avoided rather than a fait accompli – even if the summer saw increasingly hostile statements towards ‘American imperialism’, especially after the Soviets had finally withdrawn from negotiations over the Marshall Plan, as well as (unsubstantiated) claims that the Americans had engineered the Party’s removal from government. In domestic politics, the Communists now did nothing to restrain outbreaks of industrial unrest; the aim was to prove how necessary their participation in government was. Thus, the emphasis at the Eleventh Congress, held from 25 to 29 June, remained the PCF’s status as a ‘party of government’ and the need to bring the Socialists (if not the MRP) back to a left-wing alliance. Even on 22 September, Thorez was still calling for the PCF’s return to office within a ‘government of democratic union’.[388]

Just as L’Humanité was carrying Thorez’s message to thousands of Communist readers, Duclos was gathering with leading figures from the Italian and East European Communist parties in Sklarska-Poreba. What they heard from the Soviet Politburo member Andreï Zhdanov could leave them in no doubt that Moscow’s line had changed radically. The world, said Zhdanov, was now divided into ‘two camps’ – the ‘imperialist and anti-democratic’ camp aimed at the ‘world domination of American imperialism’, and the ‘anti-imperialist and democratic’ camp, led by the Soviet Union, which sought the ‘undermining of imperialism, the consolidation of democracy and the eradication of the remnants of fascism’. Particularly dangerous in this confrontation was the ‘treacherous policy of right-wing Socialists like Blum in France, Attlee and Bevin in England, Schumacher in Germany’, who, as the imperialists’ ‘faithful accomplices’, were ‘sowing dissension in the ranks of the working class and poisoning its mind’.[389]It followed that alliances with such traitors, as practised until May by the French and Italian parties, were a crass error. The French and Italian comrades now stood accused of legalism, opportunism, and parliamentarianism, as well as a soft line towards the Marshall Plan, and were forced to make a thoroughgoing self-criticism before going home.

The PCF digested the Zhdanov line within a month. Thorez reproduced it at length in his report to the Central Committee on 29 October, regretting the Party’s ‘slowness’ in analysing the new international situation. No longer were the SFIO and MRP placed, as a year earlier, in the ‘democratic’ camp: now all non-Communist forces, from Socialists to Gaullists, belonged to the American party’.[390]The new line was translated into action in France’s workplaces and streets, on the back of rising working-class discontent resulting from falling living standards. Now the PCF proposed to lead industrial action, through its CGT majority, and to add political demands to wage claims. On 12 November the CGT’s Central Committee linked a virulent attack on the Marshall Plan (henceforth an ‘attempt by warmongering American capitalists to enslave Europe’)[391]to calls for strikes in support of a 25 per cent wage rise. The strike wave that gripped France for the next four weeks involved some 2.5 million workers and an exceptional level of violence. Marseilles and other southern towns fell, albeit briefly, into a state of quasi-insurrection; CGT militants derailed the Paris-Lille express with the loss of sixteen lives. The Ramadier government fell on 22 November. But its successor, headed by Robert Schuman, held firm; the Socialist Interior Minister Jules Moch proved ferocious in his use of police and armed forces against strikers, adding further poison to his party’s now execrable relations with the PCF; the moderates in the CGT drifted back to work after three weeks; and the strike formally ended on 10 December. The PCF had made a significant demonstration of force; but it ended the year more isolated than ever, with the CGT now split by the defection of its moderates to form a new union, Force Ouvrière. In conventional political terms, the policy pursued since the Liberation was in tatters. But the autumn U-turn had returned the Party to Moscow’s good graces. A meeting with Stalin in Moscow on 18 November – three years almost to the day since their conversation of 1944 – confirmed Thorez as the leader who would take the PCF into its long crossing of the Fourth Republic desert.[392]

Conclusion: policy, office, votes – and Moscow

A conventional political party in a democratic system faces continual and difficult choices between ‘policy, office, or votes’.[393]Office is attractive to party leaders for the opportunities it offers to achieve policy goals, as well as for party patronage and personal advantage.[394]But the realisation of policy goals is always subject to constraints, whether political (for example, in relation to coalition partners) or economic and financial. In the long run, to dilute or sacrifice policy goals in the face of constraints simply to remain in office may lose votes, temporarily or permanently; a spell out of office may serve to revitalise a party (through the revision or reaffirmation of policies) and win back electoral support.

The PCF’s record in the Liberation era can be analysed from this perspective, On the one hand, it was inevitable that a party openly committed to the transformation of French society in the interests of the working class would have difficulty keeping working-class support indefinitely when governing at a time of great economic hardship. In that sense, the PCF’s departure from government in May 1947 was decided at Billancourt rather than Washington or Moscow. At the same time, the PCF drew important benefits from its time in office. Building on its Resistance record, it established a status – not held hitherto – as a party of government. It claimed credit for major policy achievements: many of the social transformations of the Liberation era, outlined in this book by Herrick Chapman, owed something to the activities of Communist activists, Deputies, and ministers, and earned the party a durable capital of goodwill among workers. The new nationalised industries became strongholds of CGT and PCF activists; local elections – despite setbacks in October 1947 – gave the party a network of municipalities, especially in the suburbs of major cities; both lasted for decades. The PCF’s roots within French society, even at the dawn of the twenty-first century, owed much to the Liberation era.[395]

But the PCF was not a conventional left-wing party; it was defined by its relationship to Moscow. This had two consequences. First, as is clear from the Soviet archives, it took orders from the Kremlin. These orders did not coincide with the party’s spontaneous preferences; several weeks might be required to assimilate them; but obedience always prevailed. In 1944– 45, the PCF aspired to a strategy of confrontation and even revolution; Stalin, through Thorez, made it behave like a conventional party. In 1947–48 the PCF leadership, at least, had grown rather attached to their mainstream status; Moscow obliged them to undertake ‘mass actions’ (especially political strikes). Secondly, the Soviet link, and the suspicions it provoked among non-Communists, inevitably shaped the PCF’s position in the French political system. Even with the wartime alliance surviving – uneasily – on the world stage, and the tripartite PCF – SFIO– MRP coalition governing France, the Soviet link, more than anything else, disqualified the leader of France’s largest party from the premiership, on three separate occasions. And as the world slipped into Cold War it ensured that the PCF’s exclusion from office, far from being the brief absence hoped for by Thorez, would last thirty-four years.

Наумова Н. Н

«Независимые» на пути к власти (1944–1951 гг.)[396]

«Независимые», или традиционные правые – это различные группировки умеренных, возникшие в освобожденной Франции на обломках некогда всесильных, а после Второй мировой войны переживавших упадок и политическое угасание довоенных правоцентристских либеральных объединений Демократический Альянс (ДА) и Республиканская Федерация (РФ). «Независимыми» их стали называть во второй половине 40-х годов, когда в движении умеренных начала выделяться группа «независимых республиканцев», вокруг которой в 1948 г. произошло объединение части традиционных правых в партию Национальный Центр Независимых. В 1951 г. на ее основе возник Национальный Центр независимых и крестьян (СНИП) – крупнейшее правоцентристское объединение Четвертой Республики, включавшее в себя всех представителей лагеря умеренных.

Сразу же по окончании войны слабые, малочисленные традиционные правые, не способные выдвинуть яркие лозунги реформирования и обновления общества, казалось, были обречены на жалкое существование и политическую гибель. Однако уже через шесть лет после Освобождения «независимые», учредив СНИП, стали играть ведущую роль в складывавшейся правоцентристской коалиции (1951–1955 гг.), а их лидеры – А. Пинэ, Ж. Ланьель, Р. Коти – в результате всеобщих выборов 1951 г. получили высокие государственные посты.

В центре настоящего исследования – проблема возвращения к власти традиционных правых («независимых»). Главную свою цель автор видит в выявлении и объяснении тех причин и обстоятельств, которые помогли умеренным группировкам, полностью дискредитированным в глазах французов во время войны, вновь встать во главе Франции и возродить свои идейно-политические ценности.

Хронологические рамки исследования охватывают период с момента освобождения французской территории в 1944 г. до складывания в 1951 г. правоцентристского блока во главе с «независимыми», в том же году пришедшего к власти.

История умеренных, или «независимых» достаточно хорошо изучена во французской историографии[397]. В работах же советских историков о них обычно писали в уничижительном тоне как о «консервативных» и «реакционных» формированиях, сохранивших в неприкосновенности «принципы экономического либерализма» довоенных умеренных[398]. И лишь в последние годы в отечественной науке появился ряд публикаций, в которых предпринята попытка дать более объективную оценку движению «независимых», изучить историю отдельных партий, вошедших в СНИП, проанализировать деятельность его известных лидеров (А. Пине, Ж. Ланьеля)[399]. Представляется интересным и необходимым исследовать еще и такой аспект истории «независимых», как возвращение традиционных правых к власти в годы Четвертой Республики.

* * *

В освобожденной Франции, жаждавшей политических перемен и широких социально-экономических реформ, к власти пришло правительство трехпартийной коалиции, включавшей в себя ФКП, социалистическую партию (СФИО) и Народно-республиканское движение (МРП). Следуя основным положениям программы Национального Совета Сопротивления, коалиция и глава Временного режима генерал Ш. де Голль намеревались наказать вишистских преступников и их сообщников, национализировать крупные предприятия, банки и некоторые отрасли промышленности, ввести широкую систему социального обеспечения, демократизировать политический строй[400]. Страна жила ощущением скорых перемен, желанием активно участвовать в их проведении, строить новое общество, не оглядываясь назад в то уже далекое довоенное прошлое, которое являлось «золотым веком» умеренных.

Вторая мировая война резко изменила положение умеренных. Многие из них поддержали сотрудничавший с оккупантами режим Виши и его главу – маршала Петэна. Практически все депутаты РФ и многие лидеры ДА проголосовали 10 июля 1940 г. за предоставление всей полноты власти Петэну, а потом некоторые из них вошли в его правительство, например, руководитель ДА П.Э. Фланден. Те умеренные, которые отказались поддерживать Виши, были немногочисленны и, хотя их представители – А. Мюттер от РФ и Ж. Ланьель от ДА – даже входили в Национальный Совет Сопротивления, участие традиционных правых в движении Сопротивления оказалось незначительным.

В результате, после освобождения страны умеренные оказались в полной растерянности: их позиции были серьезно поколеблены сотрудничеством с правительством Виши, партийные структуры распались, многие известные лидеры подверглись судебному преследованию за пособничество оккупантам. В глазах общественного мнения умеренные выглядели главными виновниками поражения Франции летом 1940 г. и вынуждены были нести ответственность за участие в правительстве Виши и за неучастие в движении Сопротивления. По словам известного французского политолога Р. Ремона, в 1945 г. они были «отвергнуты избирателями, покинуты своими бывшими сторонниками, оттеснены от власти; казалось, им больше нечего ждать от будущего»[401]. Произошла серьезная дискредитация идейно-политических основ правоцентристских партий: их идеалов, политической традиции, идейных установок. Умеренные попытались интегрироваться в изменившуюся и пугающую своим «радикализмом» действительность. Но рассчитывать на поддержку избирателей в послевоенной Франции могли лишь те партии, которые открыто высказывались за перемены. Умеренные же оказались неспособны адаптироваться к условиям нового морально-психологического и политического климата. Все их усилия воссоздать или, может быть, объединить ДА и РФ не дали желаемых результатов[402]. Таким образом, на правом фланге партийно-политической сцены Франции образовался некий политический вакуум: быть правым считалось немодным, если не позорным.

К тому же с 1944 г. во Франции существовала новая правоцентристская партия, вышедшая из Сопротивления – МРП. Именно она ассоциировалась теперь у французов – сторонников либеральных ценностей – с защитой устоев существующего строя и одновременно с необходимостью его некоторой модернизации.

Лидеры МРП выступали за усиление государственного регулирования, национализацию основных отраслей промышленности, за участие рабочих в управлении делами предприятий и получение ими некоторой доли прибыли, за создание «ассоциации труда, руководства и капитала», то есть за «реформу предприятия в духе классового сотрудничества»[403]. Вместе с тем, деятели МРП разделяли и некоторые воззрения представителей правых группировок, высказываясь за сосуществование государственных и частных (религиозных) школ, отстаивая идеи сохранения в неизменном виде колониальной империи. Это привлекало к ним многих последователей правых и центристских партий, переживавших после войны кризис доверия своих сторонников. В МРП хлынуло много приверженцев распавшихся довоенных правых партий, видевших в ней противовес коммунистам и отчасти социалистам.

Это наглядно продемонстрировала первая после Освобождения избирательная кампания – муниципальные выборы весны 1945 г. Их итоги оказались столь катастрофическими для умеренных (в 1935 г. ДА и РФ контролировали 51 % коммун, а в 1945 – только 11,5 %)[404], что стало ясно: умеренным необходимо создать «обновленные», как сказал А. Мюттер, политические объединения, во главе которых стояли бы лидеры, известные своим участием в движении Сопротивления, и сделать более привлекательными для избирателей свои идейные установки. И хотя ДА и РФ официально еще продолжали существовать и даже участвовали в последующих выборах, в 1945–1946 гг. на их обломках возникли сразу три новые организации умеренных: Республиканская партия свободы (ПРЛ), Крестьянская партия и движение «независимых республиканцев».

Наиболее массовой (более 60 тыс. человек) и влиятельной организацией умеренных в первые послевоенные годы стала ПРЛ, образованная в декабре 1945 г. Ж. Ланьелем и А. Мюттером. Она претендовала на роль «четвертой крупной партии Франции» после объединений, входивших в трехпартийную коалицию.

Своей главной целью ПРЛ объявила «борьбу с господством трипартизма» и в условиях широкой национализации, проводившейся коалиционным правительством во главе с де Голлем, «защиту экономического либерализма»[405]. В соответствии с либеральной традицией ПРЛ выступала за «соблюдение всех свобод», всеобщее избирательное право, сильную исполнительную власть, «индивидуализм», «защиту частной собственности» и антидирижизм. Она резко критиковала «тотальный дирижизм в экономике, который неизбежно приведет к дирижизму в политике, …а потом и к новой диктатуре». Государству программа ПРЛ отводила традиционную, с точки зрения сторонников экономического либерализма, роль «ночного сторожа»: «наблюдать, дополнять, согласовывать, предусматривать, информировать, но никогда не управлять», ибо «государственное управление не способствует ни развитию, ни увеличению производительности труда». Однако лидеры ПРЛ допустили одно «исключение из правил», позволявшее государству вмешиваться в экономику: «отсутствие частной инициативы», т. е. те случаи, когда частные предприниматели не проявляли заинтересованности в развитии тех или иных отраслей промышленности. Это могли быть дорогостоящие, не всегда рентабельные предприятия.

ПРЛ объявила себя защитницей мелких и средних собственников, «страдающих в первую очередь от национализации», которая привела к «образованию чудовищных трестов-гигантов» и к «грабежу мелких акционерных предприятий».

Проведение во Франции глубоких социально-экономических преобразований не могло не повлиять на появление в программе ПРЛ социального раздела. Выступая за «дешевое государство», умеренные критиковали систему социального страхования, восстановления и расширения которой добивались левые силы. ПРЛ предлагала урезать государственные расходы на социальные нужды, а взамен организовать «ассоциацию труда и капитала», призванную сгладить классовые конфликты. Она требовала ввести государственное финансирование частных школ, а семью выдвигала в качестве основной ячейки общества. Пропаганда защиты «старых моральных устоев» и «гражданственности» была обращена в первую очередь к средним слоям – потенциальным избирателям новой партии.

ПРЛ называла себя партией, «сильно привязанной к парламентскому режиму»[406], но одновременно c этим ее лидеры активно высказывались за усиление исполнительной власти путем расширения прерогатив президента республики.

В области внешней политики ПРЛ всячески поддерживала сотрудничество с США и западноевропейскими странами. По мнению руководителей партии, Франция была не в состоянии выйти из послевоенного экономического и финансового кризиса самостоятельно, без поддержки извне. Помощи они ожидали от США, с которыми «необходимо поддерживать дружеские отношения»[407]. ПРЛ являлась ярой, непримиримой противницей коммунизма. По мнению ее лидеров, «партия коммунистов нетерпима для нации, которая хочет жить»[408].

В решении колониальных вопросов, которые в послевоенные годы приобрели для Франции большое значение, ПРЛ стояла на позициях ультраколониализма, выступая против предоставления независимости колониям, неспособным, по ее мнению, к самостоятельному политическому и экономическому развитию. Умеренные рассматривали колонии как интегральную часть французской колониальной империи. Они всегда высказывались за продолжение до победного конца войны в Индокитае, начатой в декабре 1946 г. правительством социалиста Л. Блюма, и заявляли, что потеря Индокитая «лишит Францию ранга великой державы»[409].

Вопреки устоявшейся практике умеренных периода Третьей Республики, ПРЛ ввела систему оформленного членства и приняла Устав. Однако она так и не сумела превратиться в крупную политическую партию, хотя и французская пресса 40-х годов, и французские историки справедливо называли ее «самой солидной организацией традиционных правых»[410].

Две другие группировки умеренных – Крестьянская партия и «независимые республиканцы» – действовали независимо от ПРЛ, хотя в их программных установках было много общего: защита личности и политических свобод; приверженность к принципам демократии и парламентаризма; «свобода образования», т. е. сосуществование государственных и частных школ и право их свободного выбора; резкая критика «административного и экономического дирижизма», национализации и широкого социального законодательства; требование снизить государственные расходы; антикоммунизм, атлантизм и ультраколониализм. Все три новые группировки умеренных являлись самостоятельными, не зависимыми друг от друга политическими организациями. Каждая из них имела своих лидеров, проводила свои собрания или съезды, вырабатывала политические установки, имела свою автономную парламентскую группу и, за исключением «независимых республиканцев», свой печатный орган. Впрочем, все они были малоизвестны и непопулярны; многие французы, не видевшие между ними большой разницы, считали партии умеренных ненужными, консервативными, не сумевшими найти своего места на политической сцене освобожденной Франции.

Главными событиями 1945–1946 гг. – времени появления новых группировок традиционных правых – стали социально-экономические преобразования трехпартийной коалиции, разработка двух проектов Конституции, муниципальные выборы, избрание Первого и Второго Учредительных Собраний, принятие Конституции 1946 г. и, наконец, первые выборы в Национальное Собрание Четвертой Республики в ноябре 1946 г. Парламентские выборы закономерно подтвердили политический авторитет, популярность и сплоченность участников трехпартийной коалиции. Группировки умеренных в совокупности получили лишь 12,9 % голосов и заняли 62 места в Национальном Собрании (1946–1951). Казалось, их возвращение к власти навсегда останется несбыточной мечтой. Однако по прошествии всего одного года положение умеренных существенно изменилось[411].

Огромную роль в политической истории традиционных правых и их возвращении к государственному управлению сыграли события 1947 г. После выборов в Национальное Собрание было сформировано однопартийное социалистическое правительство Л. Блюма. Через месяц, 22 января 1947 г., оно уступило место кабинету трехпартийной коалиции под руководством социалиста П. Рамадье, где ключевые посты по-прежнему занимали представители ФКП, МРП и СФИО. Однако в правительство Рамадье впервые после войны вошли и представители умеренных – «независимые республиканцы» М. Роклор и Л. Жакино. Они получили второстепенные посты – государственного министра и министра по морским делам, но с их приходом в правительство был открыт путь к реабилитации и росту политического влияния умеренных.

Впрочем, вскоре у традиционных правых появился серьезный конкурент по правому лагерю. В апреле 1947 г. по инициативе генерала де Голля была создана новая партия правого толка – Объединение французского народа (РПФ). По замыслам де Голля РПФ должно было стать не просто партией, а широким объединением, призванным заменить все остальные политические организации[412]. С первого же дня своего существования РПФ выступала с резкой критикой «слабого режима партий» и призывала к пересмотру конституции Четвертой Республики. Однако, в отличие от умеренных, высказывавшихся за усиление исполнительной власти в рамках существовавшего парламентского режима, голлисты требовали установления республики президентского типа. В экономической области члены РПФ призывали к ограничению государственного вмешательства в экономику и демонстрировали приверженность принципу свободы частного предпринимательства. Главным требованием РПФ в области внешней политики было достижение «национального величия» Франции.

РПФ стала крупной правой партией, программные положения которой оказались во многом близки лозунгам умеренных. Однако, в глазах избирателей, у голлистов было большое преимущество перед умеренными: в отличие от них в состав РПФ входили активные борцы движения Сопротивления, а руководство партией осуществлял национальный герой, глава «Свободной Франции» генерал де Голль. Если умеренные в целом приняли установленную конституцией 1946 г.

республику и стремились к активному участию в ее правительствах, то РПФ сразу же встала в оппозицию режиму Четвертой Республики. Голлисты рассчитывали, что в результате постоянных споров и разногласий правящие партии утратят возможность управлять страной и будут вынуждены принять конституцию, устанавливающую президентское правление. Нараставшие противоречия в кабинете министров укрепляли надежды РПФ.

В правительстве происходило сближение позиций СФИО и МРП, в то время как коммунисты все чаще оказывались в изоляции. ФКП выступала за радикализацию социальных преобразований, а СФИО и МРП считали, что пора остановиться в проведении реформ. Их точку зрения разделяли и умеренные.

Ослабление трехпартийной коалиции происходило на фоне тяжелого социально-экономического положения в стране: промышленное производство составило в марте 1947 г. 85 % от уровня 1938 г., ощущалась нехватка сырья, энергии, рабочей силы. Бюджетный дефицит достиг огромной суммы в 200 млрд. франков[413].

Обострению противоречий в правящем лагере способствовала и международная обстановка. 12 марта 1947 г. президент США Г. Трумэн провозгласил внешнеполитическую доктрину, возводившую антикоммунизм в ранг государственной политики и открывавшую период «холодной войны». Администрация США обещала предоставить Франции займы и кредиты при условии удаления коммунистов из правительства.

После того, как коммунисты в мае 1947 г. поддержали требования рабочих национализированных заводов Рено о повышении зарплаты и проголосовали против доверия правительству, премьер-министр П. Рамадье объявил об отставке министров-коммунистов, обвинив их в нарушении «министерской солидарности»[414]. Трехпартийная коалиция распалась.

СФИО и МРП после удаления из правительства представителей ФКП не могли самостоятельно сформировать новый кабинет, так как имели всего 270 мест в Национальном Собрании, а для создания правительства требовалась поддержка парламентского большинства – не менее 314 из 627 депутатов. Лидерам СФИО и МРП пришлось обратиться за поддержкой к правоцентристским группировкам. В конце 1947 г.

сложилась коалиция партий «третьей силы», куда вошли социалисты, МРП, радикалы и умеренные, чье влияние в правительственных кругах постепенно усиливалось. В первом правительстве коалиции «третьей силы» умеренных представлял член группировки «независимых республиканцев» Р. Коти, занявший второстепенный пост министра реконструкции и урбанизации.

Итак, начало «холодной войны» и распад трехпартийной коалиции оказались на руку пока еще пребывавшим в политическом забвении традиционным правым: ФКП была отстранена от государственного управления; под лозунгом борьбы с коммунистической опасностью произошло быстрое сплочение всех антикоммунистических сил и в политической жизни Четвертой Республики наметился резкий сдвиг вправо. Либеральные ценности были противопоставлены коммунистическим и вновь, как и до войны, оказались для многих французов, напуганных «коммунистической угрозой», истинно демократическими, понятными, близкими. К тому же в условиях, когда в правительстве оказались вакантные места, а в парламенте правительственным партиям потребовались новые политические союзники, руководители коалиционных кабинетов (социалисты, радикалы и члены МРП) стали все чаще приглашать на министерские посты представителей умеренных, которые постепенно интегрировались в систему Четвертой Республики. «Холодная война», страх перед «коммунистической угрозой», болезненные колониальные проблемы – все это отодвинуло на задний план события недавней истории, связанные с участием умеренных в правительстве Виши или поддержкой его, и сблизили все антикоммунистические группировки от социалистов до умеренных.

* * *

Важную роль в укреплении позиций традиционных правых сыграло изменение социально-экономической стратегии правительства «третьей силы» в 1947–1948 гг. Именно в это время «независимые» получили возможность дать бой «не оправдавшей себя модели экономического развития»[415], осуществлявшейся трехпартийной коалицией до ее распада. Речь идет о «либеральном повороте»[416]во французской экономической политике осенью 1947 г.

Как уже отмечалось, в условиях обострения «холодной войны» на международной арене и социальных противоречий внутри страны[417]правительственной коалиции «третьей силы» потребовалась поддержка правоцентристских группировок. Чтобы «удержать радикалов и умеренных в правительственном большинстве, социалист Рамадье (председатель Совета министров – Н.Н.) был вынужден отправить в отставку двух наиболее дирижистски настроенных министров – социалистов А. Филиппа (министерство экономики) и Ф. Танги-Прижана (министерство по делам сельского хозяйства)».[418]А после отставки кабинета Рамадье 19 ноября 1947 г. СФИО – сторонница государственного регулирования – вообще лишилась всех постов, связанных с экономикой и финансами. С осени 1947 г. и вплоть до парламентских выборов 1951 г. министерство финансов постоянно находилось в руках сторонников либеральной ортодоксии: сначала правого радикала Р. Мейера, затем – «независимых» П. Рейно и М. Петша, которые, по словам известных французских политологов С. Берстайна и П. Мильза, «успешно навязали стране возврат к рыночной экономике»[419].

В январе 1948 г. министр финансов Мейер выступил с предложением ряда мер, направленных на расширение свободы предпринимательства, сокращение государственного аппарата и ликвидацию субсидий национализированным отраслям[420], что было горячо подержанно депутатами всех группировок традиционных правых. В июле 1948 г. был сформирован кабинет радикала А. Мари, в котором один из важных постов – министра финансов – занимал представитель «независимых республиканцев» П. Рейно. Его программа предусматривала максимальное ограничение государственных расходов, свертывание системы социального обеспечения и сокращение дотаций предприятиям государственного сектора, реформу налоговой системы с увеличением налогов и тарифов[421]. Президент республики социалист В. Ориоль предупредил Рейно на заседании правительства о том, что намеченные им меры приведут к ухудшению жизненного уровня населения.

Министра финансов это нисколько не смутило. «Ну что же, – заметил он, – французы будут меньше потреблять»[422]. С 1949 по 1951 г. линию Рейно на либерализацию экономики продолжил его преемник на посту министра финансов, еще один представитель умеренных М. Петш.

Таким образом, при активном участии умеренных наметился переход к более либеральной экономической политике, и стал проводиться курс на возвращение к свободному рынку, либерализацию обмена, свертывание системы социального обеспечения, сокращение дотаций предприятиям государственного сектора и т. д. Министры-либералы разработали реформу налоговой системы с увеличением налогов и тарифов, а также существенно ограничили государственные расходы, ликвидировав в 1948–1949 гг. 110 тыс. мест государственных служащих и уменьшив военные кредиты. Однако преодолеть бюджетный дефицит им так и не удалось, хотя в конце 40-х во Франции не без помощи американских кредитов, предусмотренных по «плану Маршалла», закончился восстановительный этап, и в экономике наметилось некоторое оживление[423].

Проблемы бюджетного дефицита, постоянная инфляция, замедленное экономическое развитие Франции по сравнению с другими западноевропейскими странами вызвали в начале 50-х годов жаркие дебаты в Национальном Собрании. «Независимые» считали, что только борьба с инфляцией и сокращение государственных расходов приведут к экономической стабилизации. Они апеллировали к безусловным успехам экономической политики французских либералов в конце 40-х годов и требовали навсегда покончить с «чудовищем дирижизма»[424].

Известная трансформация произошла во взглядах традиционных правых на социальные проблемы. Они были вынуждены учитывать новые социально-психологические процессы, развернувшиеся в послевоенном мире, и изменения в социальной психологии масс. «Независимые» видели рост популярности тех партий, которые осуществили широкое социальное законодательство (ФКП, социалистов, МРП, голлистов), и им пришлось признать, что современное государство «не может не заниматься социальными проблемами»[425]. Постепенно «независимые», отказавшись, по словам Ж. Ланьеля, «от восстановления архаического либерализма Третьей Республики»[426], стали активно включать в свои программные документы социальные требования. Правда, они по-прежнему, как и социальные разделы программы ПРЛ в 1946 г., неконкретны, расплывчаты, плохо проработаны.

Однако, несмотря на довольно быстрое включение традиционных правых начиная с осени 1947 г. в государственные структуры Четвертой Республики и их готовность частично «модернизировать» либеральную доктрину, сделав ее более привлекательной для избирателей, им не хватало единства для политического прорыва. У традиционных правых не было политической партии, способной на общенациональном уровне наравне с другими крупными политическими объединениями отстаивать свои идейно-политические ценности, успешно конкурировать с новыми правыми партиями – голлистской РПФ и быстро правевшей в условиях «холодной войны» МРП, выдвигать на государственные посты известных лидеров. Умеренные могли рассчитывать на расширение своей социальной базы и усиление политического влияния лишь при интеграции всех своих сил в единую организацию.

Попытку объединить традиционных правых в один крупный политический центр предпринял летом 1948 г. Р. Дюше, которого впоследствии французский историк Ж.-Л. Пиноль назвал «главным организатором послевоенной либеральной правой»[427]. Основой центра стало малочисленное, но довольно известное своими лидерами – Л. Марэном, П. Рейно, А. Пинэ, Л. Жакино, Р. Коти – движение «независимых республиканцев», образовавшееся в 1946 г. из представителей РФ, которая постепенно сошла с политической сцены. К «независимым республиканцам» присоединилась часть ПРЛ. Дюше дал своей организации и название – Национальный центр независимых (СНИ), провозгласив его главной целью «объединение правых либеральной ориентации». [428]

Позже история создания Центра позже была описана в мемуарах Дюше: «В «Харчевне королевы Педок» я собрал первых центристов»: Р. Серо, депутата от департамента Кот-д’Ор М. Роклора, сенатора от департамента Ду Ж. Перно, и, наконец, сенатора от департамента Нижняя Сена Р. Коти. «Собравшиеся настаивали на восстановлении Республиканской Федерации. Но я выдвинул идею создания Национального Центра Независимых. Не без колебаний присутствующие присоединились к моему предложению»[429]. Дюше никак не объяснял свое нежелание возродить довоенную РФ. Можно лишь предположить, что лидер «независимых республиканцев» предвидел политическую бесперспективность организации, потерявшей за годы сотрудничества с оккупантами доверие избирателей. По свидетельству другого учредителя СНИ П. Рейно, базовые принципы программы нового движения включали в себя «осуждение административного дирижизма с его двумя главными прислужниками – мошенничеством и коррупцией, а также требование реформы национализированных предприятий и системы социального страхования, которые злоупотребляют государственными средствами»[430]. В январе 1949 г. СНИ принял Устав, а с 1950 г. начал издавать печатный орган – газету France Independante («Независимая Франция»), чье появление многие французские историки расценивают как свидетельство «возрождения либеральной силы»[431]. С возникновением СНИ умеренных все чаще стали называть «независимыми».

Французский политолог Ж. Эльжей справедливо отмечала, что образование СНИ явилось «попыткой объединить правые партии, традиционно разъединенные и представленные многими мелкими течениями»[432]. Но возникает вопрос: почему процесс объединения начался с небольшой парламентской группы «независимых республиканцев», а не с самой крупной партии традиционных правых ПРЛ? Это можно объяснить двумя причинами. Во-первых, большая часть умеренных склонялась к традиционным для Третьей Республики парламентским коалициям, компромиссам, временным союзам, а ПРЛ проводила достаточно жесткую политику в отношении правительства: по выражению Ж. Ланьеля, руководителя ПРЛ, партия с момента своего образования находилась в «конструктивной оппозиции» к правительствам Четвертой Республики. Л. Марэн, объясняя свой отказ вступить в ПРЛ, обвинил партию в «стремлении к постоянной оппозиции», не учитывающей сложности внутренней и внешней политики, когда глава правительства «должен иметь определенную силу и престиж»[433].

«Независимые республиканцы» проявили большую, чем лидеры ПРЛ, политическую гибкость, активность, умение пойти на компромисс. Они принимали участие в правительстве и, занимая важные министерские посты в кабинетах коалиции «третьей силы», влияли на разработку правительственной политики. Во-вторых, руководители ПРЛ, желая видеть свою партию крупным политическим объединением, учли опыт послевоенных массовых партий и попытались видоизменить традиционную для умеренных правых организационную структуру в сторону укрепления партийной дисциплины. Устав партии ввел оформленное членство и систему членских взносов, определил систему отношений центральных органов с низовыми организациями. Видимо эти организационные изменения оттолкнули от партии часть традиционных правых, которым, по словам английского историка Ф. Вильямса, «всегда был свойственен дух недисциплинированности»[434].

«Независимые республиканцы» понимали, что многие парламентарии не захотят терять своей политической независимости. Поэтому в Коммюнике об учреждении СНИ прямо говорилось о нем как об объединении депутатов, «не желающих подчиняться строгой партийной дисциплине и стремящихся сохранить свободу голосования»[435]. Один из лидеров «независимых республиканцев» А. Пинэ на вопрос «почему он примкнул к СНИ» ответил: «Я стал независимым республиканцем, потому что я был независимым, потому что я ценил мою независимость и не хотел быть ничем обязанным политической партии»[436].

Национальный Центр Независимых не имел, как коммунисты, СФИО или народные республиканцы, ореола Сопротивления, не обладал, как РПФ, авторитетом генерала де Голля. Однако Р. Дюше сумел вписать создание СНИ в благоприятный политический контекст, когда крупнейшая партия страны – ФКП – оказалась в оппозиции. К тому же, «независимые» воспользовались опасениями, которые другие политические партии испытывали по отношению к РПФ, одержавшей крупную победу на муниципальных выборах 1947 г. и потребовавшей самороспуска парламента, отмены Конституции 1946 г. и установления «сильной власти». Напротив, СНИ, сотрудничавший с другими правительственными партиями, отстаивал традиционные парламентские лозунги, которые были более понятны и близки избирателям, нежели резкие высказывания де Голля. Поэтому СНИ мог стать серьезным соперником голлистской РПФ, ослабив ее позиции.

Однако, в 1948 г. не все группировки движения умеренных присоединились к «независимым республиканцам». В СНИ не вошли Крестьянская партия и часть ПРЛ, пожелавшие сохранить самостоятельность.

К началу 50-х годов ПРЛ, раздираемая спорами об участии в правительствах коалиции «третьей силы», ослабла, часть деятелей покинули партию. Одни из них (например, Э. Баррашен) присоединились к голлистской РПФ, другие примкнули к группировкам умеренныхСНИ (Ж. Моро и П. Рейно) и Крестьянской партии (Ж. Рамарони, Ги Пти). Резко сократилась численность ПРЛ: с 65 тыс. в 1947 г. до 20 тыс. в 1951 г.[437]В целом политическое влияние ПРЛ страны значительно уменьшилось, что создало предпосылки для будущего присоединения ее к СНИ.

Крестьянская партия, как и ПРЛ, сразу в СНИ не вошла, но сделала первый шаг к объединению с «независимыми», создав вместе с ними 4 марта 1949 г. парламентскую группу.

Накануне всеобщих выборов 1951 г произошла окончательная консолидация «независимых». 15 февраля «после долгих месяцев разглагольствований, собраний и переговоров»[438], Крестьянская партия приняла решение о формировании вместе со СНИ предвыборного блока правых партий – Национального Центра Независимых и Крестьян (СНИП). Один из ее лидеров К. Лоранс 25 апреля официально заявил, что «крестьяне будут участвовать в избирательной борьбе вместе с независимыми»[439]. «Крестьянская партия вошла в СНИП, – отмечала 7 мая газета Le Monde, – и обе партии выдвинут на выборах общие списки»[440]. Генеральным секретарем СНИП стал Р. Дюше.

Накануне предвыборной кампании выяснилось, что часть ПРЛ, которая еще не вошла в СНИП и действовала как независимая политическая организация, не может представить самостоятельные списки в 30 департаментах. Соответственно она не признавалась общенациональной и теряла право на аппарантирование[441]. Поэтому председатель ПРЛ Ж. Ланьель предложил лидерам СНИП предвыборный союз с условием, чтобы «в предвыборной программе обеих партий содержались требования антидирижизма, финансовой стабильности, эффективной защиты христианских свобод (т. е. частных, религиозных школ – Н.Н.) и защиты территории Французского Союза»[442]. Поскольку эти требования разделяли все группировки умеренных, генеральный секретарь СНИП Р. Дюше согласился выдвинуть совместные списки кандидатов обеих партий. Перед лидерами ПРЛ он поставил только одно условие: после выборов 17 июня, независимо от их результатов, ПРЛ должна присоединиться к СНИП. 12 мая газета Le Monde сообщила, что «между СНИП и ПРЛ достигнуто соглашение о единстве действии».[443]

15 мая в выступлении перед собравшимися в Париже кандидатами СНИП Дюше изложил требования новой организации: «реформа конституции, отход от политики национализации, приведение в порядок финансов»[444]. В дальнейших предвыборных речах лидеры СНИП продолжали высказываться за «целесообразность политики экономического либерализма», «удешевление государственных расходов», принцип «свободы образования»[445]. «Независимые» обещали «защитить свободу, демократию и мир», преградить дорогу коммунизму, который, по их словам, «неизбежно ведет к тоталитаризму» и «предает национальные интересы»[446].

На парламентских выборах 1951 г. СНИП получил около 14 % голосов избирателей, ФКП – 26,5 %, СФИО – 14,5 %, МРП – 12,8 %[447]. Благодаря мажоритарной системе голосования он стал одной из главных политических сил Национального Собрания и вошел в правоцентристскую коалицию, правившую во Франции в 1951–1955 гг.

Вплоть до внеочередных выборов 2 января 1956 г. все коалиционные кабинеты опирались на правоцентристский блок, состоявший из «независимых», радикалов и членов МРП. СНИП стал ведущей правой партией правоцентристской коалиции, а его лидеры – А. Пинэ, Ж. Ланьель, Р. Коти – смогли на правительственном уровне проводить в жизнь основные либеральные установки «независимых»: Пинэ и Ланьель в 1952 г. и в 1953–1954 гг. соответственно возглавляли Совет министров, а Коти в январе 1954 г. был избран президентом. Процесс объединения традиционных правых завершился, а вместе с ним закончилось их трудное, порой казавшееся невозможным возвращение к власти.

В заключении хочется еще раз подчеркнуть, что создание СНИП, явившееся заключительным этапом на пути «независимых» к власти и предопределившее их политический взлет, было вызвано взаимодействием целого ряда факторов. Во-первых, требованиями послевоенной конъюнктуры, когда на авансцену политической жизни выдвинулись сильные и хорошо организованные партии как правого, так и левого толка, что подтолкнуло умеренных к объединению под единой политической вывеской. Во-вторых, после войны во Франции не оказалось правой партии, способной к компромиссам с центристскими группировками и, в первую очередь, с радикалами, стоявшими, как и умеренные, на либеральных позициях. Объединению традиционных правых способствовала ситуация как на международной арене («холодная война» и ее следствие – обострение внутриполитической обстановки во Франции), так и во французской экономике. Экономический подъем в конце 40-х годов создавал благоприятную почву для отхода от политики дирижизма. Следовательно, экономические лозунги «независимых» – сокращение государственного вмешательства в экономику, широкое развитие частного предпринимательства и др. – вновь стали популярными. В этой обстановке «независимые» посчитали для себя возможным и необходимым сплотить свои ряды для борьбы за места в парламенте и увеличения шансов на проведение во Франции либеральной социально-экономической политики. Кроме того, постепенно сошла на нет критика традиционных правых за их сотрудничество с режимом Виши. В итоге, начавшаяся с конца 40-х годов консолидация сил традиционных правых и учреждение СНИП обусловили их победу на всеобщих выборах 1951 г. и долгожданное возвращение к власти.

Наумова Н. Н

Возникновение партии Объединение французского народа (1947–1948 гг.)[448]

Объединение французского народа (РПФ), основанное генералом де Голлем, являлось одной из крупнейших партий Четвертой республики. В рамках РПФ произошло политическое оформление послевоенного голлизма. РПФ стала своеобразным связующим звеном между «военным голлизмом» периода второй мировой войны и «голлизмом у власти» Пятой республики. Партия существовала всего семь лет; с 1947 по 1953 г., но она оказала значительное влияние на судьбу Четвертой республики.

В советской историографии нет специальных исследований по истории РПФ. В работах общего характера даются краткие оценки РПФ как правой буржуазной партии авторитарного типа[449], непримиримой противницы Четвертой республики[450], «ведущего антикоммунистического отряда французской буржуазии»[451], воплощение «голлистской разновидности буржуазного реформизма»[452].

Французские буржуазные историки и социологи изучали деятельность РПФ по преимуществу как один из этапов истории голлизма, выделяя прежде всего черты, присущие голлизму в целом: тягу к «сильной власти», стремление к «величию Франции»[453], борьбу против «режима партий»[454], «национализм» и «антипарламентаризм»[455]. В специальных работах: монографии К. Пюрше и в статье Р. Барийона[456], посвященных истории РПФ, содержатся полезные сведения о деятельности партии, ее структуре, составе и массовой базе, однако их оценки классового характера неубедительны, а такие важные для характеристики партии аспекты, как процесс ее формирования, становление политического курса, изучены недостаточно.

Задача настоящей статьи – проследить историю возникновения и начало политической деятельности РПФ, выявить ее классовую сущность и социальную базу.

Основателем и бессменным руководителем РПФ был генерал Шарль де Голль. Его имя стало широко известно в годы второй мировой войны, когда де Голль возглавлял движение «Свободная Франция», боровшееся против немецко-фашистских оккупантов и сотрудничавшего с ними правительства Виши. В этот период де Голль впервые высказал те политические идеи, которые в дальнейшем легли в основу доктрины РПФ. Их можно выразить в формулах: «величие Франции», «сильная власть», «социальные реформы». После освобождения Франции де Голль возглавил Временное правительство, в которое впервые в истории Франции вошли коммунисты. Временное правительство осуществило ряд важных политических и социально-экономических преобразований. Были проведены выборы в Учредительное собрание, восстановлены демократические свободы, расширено социальное законодательство и права профсоюзов, национализирована часть банков и некоторых отраслей промышленности. 10 декабря 1944 г. Франция подписала договор о союзе и взаимной помощи с СССР. Она присоединилась к Потсдамским соглашениям СССР, США и Великобритании, приняла участие в оккупации Германии.

В январе 1946 г. де Голль ушел в отставку и вскоре включился в борьбу против разработанного Учредительным собранием проекта конституции, который, по мнению де Голля, слишком ограничивал полномочия исполнительной власти. Выступая в июне 1946 г. в городе Байе, де Голль изложил свой проект государственного устройства. Его главной характерной чертой было создание «сильной власти» путем предоставления широчайших полномочий главе государства – президенту республики[457]. Несмотря на критику де Голля, выработанный Учредительным собранием проект Конституции был одобрен в результате референдума 13 октября 1946 г. В соответствии с новой Конституцией в ноябре 1946 г. состоялись выборы в Национальное собрание Франции, которые закрепили сложившуюся в первые послевоенные годы расстановку сил. Первое место по числу избирателей (5,5 млн. человек) и депутатских мандатов заняла Французская коммунистическая партия. На второе место вышла буржуазная партия Народно-республиканское движение (МРП), принадлежавшая тогда к левому центру, на третьем месте оказалась Социалистическая партия. Правые буржуазные группировки «Республиканская партия свободы» (ПРЛ) и «независимые» собрали только 5–6 % голосов.

Результаты выборов показали де Голлю, что в рамках существовавшей во Франции партийно-политической системы невозможно обеспечить реализацию его планов создания «сильной власти». Тогда де Голль решил организовать новую политическую группировку. В конце 1946 г. он сообщил об этом одному из своих соратников по «Свободной Франции» полковнику Реми, а в январе 1947 г. прямо предложил ему участвовать в организации «нового движения»[458].

Генерал де Голль приступил к формированию новой партии в тот момент, когда международная и внутренняя обстановка резко обострилась. Правящие круги США и Великобритании вступали на путь борьбы со своим бывшим союзником – Советским Союзом. Международная обстановка накалялась: начинался период «холодной войны».

Хотя у власти во Франции находилась трехпартийная коалиция, состоящая из представителей Компартии, социалистов и МРП, руководители Социалистической партии и МРП все чаще и чаще выступали с нападками на коммунистов, поощряли антисоветскую и антикоммунистическую пропаганду. В обстановке «холодной войны» оживились силы буржуазной реакции, потерпевшие поражение в первые послевоенные годы. Активизировали свою деятельность и правые группировки, проникнутые ненавистью к коммунизму и рассчитывавшие на поддержку американского империализма.

Во Франции происходила серьезная перегруппировка классовых сил, способствующая возникновению буржуазных партий. Эту обстановку и учитывал де Голль.

7 апреля 1947 г. он произнес в Страсбурге речь, в которой указал, что намеревается создать новую политическую организацию. Утверждая, что Франция нуждается в «сильной власти», де Голль потребовал отмены Конституции 1946 г. и прекращения «игры партии, принижающей национальное достоинство»[459]. В соответствии с давними традициями правых французских идеологов, де Голль предлагал «положить конец борьбе классов» и осуществить «ассоциацию труда и капитала»[460]. Подчеркивая, что главная цель Франции – это достижение «национального величия», де Голль призвал французов «чувствовать себя представителями Запада», но указал, что Франции следует занять «особое место во взаимоотношениях с СССР и США»[461]. Свою речь де Голль закончил словами: «Настало время для оформления и организации объединения французского народа, цель которого – направить усилия всех французов, различных убеждений и политических взглядов на обеспечение всеобщего благосостояния и проведение глубокой реформы государства»[462].

Через неделю, 14 апреля, де Голль официально объявил о создании «Объединения французского народа». Формулируя главные программные положения новой организации, он выделил требование «сильного государства», ликвидации «режима партий» и «возрождения Франции»[463]. В конце своего выступления де Голль заявил: «Сегодня создано Объединение французского народа. Я взял на себя руководство этим объединением. Его цель – обеспечить, пренебрегая нашими разногласиями, триумф единства нашего народа в его усилиях по обновлению и реформированию государства»[464].

Следующим шагом в процессе становления РПФ было выступление де Голля на пресс-конференции 24 апреля 1947 г., в ходе которой он изложил позиции РПФ по основным проблемам внутренней и внешней политики. Напомнив заслуги «Свободной Франции», он утверждал, что РПФ будет продолжать ее традиции[465]. Де Голль отрицал, что РПФ намеревается установить в стране режим «личной власти», и говорил, что Объединение выступает против любого вида диктатуры, но за организованную демократию» на основе «всеобщего и свободного волеизъявления народа» при помощи референдума[466]. Де Голль высказался за реформу Французского Союза, предоставляющую государствам, входящим во Французский Союз, некую «внутреннюю автономию»[467]. Отвечая на вопрос журналистов о его отношении к франко– советскому договору от 10 декабря 1944 г., де Голль сказал, что «франко-советский договор остается в силе» и в случае новой агрессии со стороны Германии «сыграет определенную роль»[468].

Касаясь процесса формирования РПФ, де Голль заявил, что во всех городах Франции «создаются инициативные комитеты для сбора заявок желающих вступить в РПФ». Когда соберется нужное количество заявок, в каждом департаменте будет основано «объединение» и сформировано бюро[469]. Департаментские «объединения» изберут высшие органы партии – Национальный совет и Исполнительный комитет РПФ. Раз в год будет созываться съезд РПФ. На вопрос, станет ли РПФ участвовать в выборах, де Голль ответил: «РПФ обязательно примет участие в выборах любого рода» [470].

26 апреля 1947 г. вышел в свет первый номер центрального печатного органа РПФ газеты «Этенсель» («Искра»), которая с 1948 г. приняла наименование «Рассамблеман» («Объединение»). В мае 1947 г. де Голль и его ближайшие соратники по «Свободной Франции» Ж. Сустель, Г. Палевский, полковник Реми, видные участники движения Сопротивления: знаменитый писатель А. Мальро, известный врач, профессор П. Валери-Радо, профессор Леон Мазо – разработали Устав РПФ. Де Голль был объявлен Председателем, а Ж. Сустель – Генеральным секретарем РПФ. Устав, утвержденный Национальной конференцией партийных функционеров в июне 1947 г., а затем опубликованная в дополнение к нему в ноябре 1947 г. Инструкция определили организационную структуру РПФ.

Во главе РПФ стоял Председатель, которому подчинялись высшие руководящие органы партии – Национальный совет, Исполнительный комитет, Генеральный секретариат. Председатель устанавливал сроки созыва съезда, формально определяющего «политическую ориентацию Ассоциации»[471]. Генеральный секретарь получал от Председателя инструкции и действовал под его контролем. В партии господствовал культ вождя – генерала де Голля. Деятельность низовых организаций контролировалась «специальными уполномоченными от центрального правления»[472]. Таким образом, структура Объединения была крайне централизована и носила авторитарный характер. РПФ представляла собой образец «вождистской» партии. С принятием Устава и Инструкции окончательно завершился этап организационного оформления РПФ в политическую партию. Она сразу приобрела массовый характер. Уже в мае 1947 г. руководство РПФ объявило, что в ее рядах состоит 800 тысяч человек[473]– больше, чем в любой другой партии Франции, за исключением Компартии.

РПФ развила бурную деятельность. Ее активисты во главе с полковником Реми примерно два раза в месяц созывали массовые митинги, на них обычно выступал де Голль. Голлисты создали боевые отряды «службы порядка» РПФ, устраивали слеты с факельными шествиями[474]в которых участвовали некоторые бывшие вишисты и которые напоминали довоенное шествие фашистских организаций. Стремясь привлечь на свою сторону максимально широкие слои населения, ранее голосовавшие за левые и центристские партии, руководители РПФ отказывались считать себя правыми и даже не хотели называть РПФ партией, ибо, по их мнению, само понятие «партия» способствует разъединению французов. Они утверждали, что РПФ – это не партия, а внепартийная ассоциация, находящаяся в центре политической сцены и призванная объединить всех французов, как правых, так и левых[475]. Реакция других партий и французской печати показывает, что эти утверждения не встретили поддержки.

Возникновение новой политической партии вызвало широкий отклик всей французской печати от социалистов и коммунистов до крайне правых. Компартия охарактеризовала РПФ как «партию реакции» и даже как «партию вишистов»[476]. Резко критиковала РПФ Социалистическая партия; ее лидеры увидели в главном лозунге голлистов установить «сильную власть» и покончить с «режимом партий» розу «парламентской демократии»[477]. Лидеры МРП, среди которых находилось немало сторонников де Голля, на первых порах предпочитали не высказывать своего отношения к РПФ. Однако по мере нарастания критики голлистов в адрес «слабых правительств», где представители МРП играли важную роль, в печатном органе МРП стали появляться статьи, ставившие под сомнение «общенародный характер» РПФ, которую они считали «обыкновенной политической партией»[478]. Правые партии – «Республиканская партия свободы» и «независимые» – с удовлетворением встретили образование РПФ. Лидер «независимых» П. Рейно заявил, что его партия «относится с полным доверием к республиканскому духу де Голля»[479]. Правая буржуазная газета «Фигаро» назвала речь де Голля 7 апреля «проявлением безупречного республиканизма»[480]. Крупнейшая либерально-буржуазная газета «Монд» усмотрела в образовании РПФ попытку найти средство «объединить всю нацию для создания Государства»[481]. Таким образом, с самого начала своего существования РПФ заняла место среди правых партий.

В отличие от многих других партий РПФ не имела официальной программы. Ее программные «цели» были сформулированы в речах де Голля 7, 14 и 24 апреля 1947 г., а также в его последующих выступлениях. Обычно они воспроизводились и комментировались в «Этенсель». Главное место на страницах газеты занимали требования так называемой «реформы государства», суть которой сводилась к отмене Конституции 1946 г. и перестройке государственных учреждений Франции с целью создания «сильной власти». По мнению РПФ, во главе Франции и одновременно Французского Союза должен стоять президент, обладающий очень широкими полномочиями, в том числе правом назначать министров и премьер-министра, «публиковать законы и принимать декреты», лишь «советуясь» с парламентом, «от которого он не будет зависеть»[482]. Глава государства направляет всю политическую жизнь Франции и является арбитром в политических спорах[483]. Хотя в принципе РПФ считала необходимым «разделить и уравновесить все ветви государственной власти – законодательную, исполнительную и судебную»[484], – все ее практические предложения сводились к усилению исполнительной власти. РПФ требовала образовать «подлинно национальное правительство, свободное от засилья партий»[485], которое фактически находилось бы вне контроля представительных органов.

Реформа социальных отношений в духе «ассоциации труда и капитала», предполагавшая сотрудничество классов, была другим важнейшим программным принципом РПФ. Голлисты признавали наличие классовой борьбы в буржуазном обществе, но осуждали ее и считали, что она должна уйти в прошлое, уступив место «ассоциации» рабочих и предпринимателей на основе взаимных уступок и взаимовыгоды. По мнению РПФ, реформа социальных отношений дала бы рабочим возможность стать соучастниками производства наравне с капиталистами при сохранении частной собственности и власти капиталистов[486]. В первые месяцы существования РПФ голлисты связывали идею «ассоциации» прежде всего с задачами управления производством. Однако по мере того, как усиливалась «холодная война» и во Франции развертывалась антикоммунистическая кампания, «ассоциация труда и капитала» приобретала все более ясно выраженное антикоммунистическое содержание. Лидеры РПФ стали утверждать, что ее главная цель – реорганизация рабочего движения, якобы «полностью разваленного коммунистами»[487].

По вопросу о роли государства в экономике РПФ занимала противоречивые позиции. С одной стороны, руководители РПФ неоднократно осуждали так называемый «дирижизм», под которым подразумевали всеобъемлющее руководство экономикой со стороны правительства при значительном ограничении частной инициативы и свободы предпринимательства. Таким образом РПФ пыталась заручиться поддержкой мелкой и средней буржуазии, чье положение становилось все более неустойчивым в связи с быстрым ростом государственно-монополистических тенденций. С другой стороны, Временное правительство, возглавляемое де Голлем в 1944–1945 гг., провело частичную национализацию промышленности, и де Голль не раз говорил о необходимости планирования и активного вмешательства государства в производство. Критикуя «дирижизм», РПФ в то же время выступала за введение государственного контроля над «основными рычагами экономики»[488].

Особое место в документах РПФ занимали проблемы международных отношений и внешней политики. «От правильной внешнеполитической ориентации, – говорил де Голль в своем выступлении в Лилле 29 июня 1947 г., – зависит, достигнет ли Франция своего национального величия»[489]. Для достижения «национального величия», по мнению де Голля, необходимо правильное решение следующих основных вопросов: взаимоотношения Франции с СССР и США, колониальная проблема, создание блока западноевропейских стран[490]. Наиболее важными РПФ считала взаимоотношения Франции с двумя крупнейшими СССР и США. Во время войны и в первые послевоенные державами годы генерал де Голль поддерживал союзные отношения с СССР, но в обстановке «холодной войны» его позиции постепенно изменялись. Если в начале политической деятельности РПФ де Голль говорил о существовании «двух колоссов, двух противоположных идейно-политических систем», возможное столкновение которых «повлечет за собой огромные бедствия для Франции»[491], то с середины 1947 г. в программных документах РПФ Советский Союз изображается как «агрессивная держава», якобы стремившаяся поработить весь мир.[492]Поддерживая политику американского империализма, лидеры РПФ восхваляли США как «великую демократию, заключающую в себе все свободы и права граждан»[493]. РПФ одобрила экономическое и политическое сотрудничество Франции и США, однако при этом де Голль подчеркивал, что договоры, подписанные между ними, «должны явиться основой для всестороннего сотрудничества, а не для порабощения Франции»[494]. Это существенно отличало позицию де Голля от большинства руководителей Четвертой республики, которые безоговорочно одобряли все действия США и неизменно следовали в фарватере американской политики.

Важное значение руководители РПФ придавали планам создания блока западноевропейских государств. Уже в речи 7 апреля 1947 года де Голль подчеркнул «необходимость существования в Европе рядом с двумя колоссами (США и СССР. – Н.Н.) определенной организации, уравновешивающей их силы» и обеспечивающей экономическое и политическое развитие западноевропейских государств под руководством Франции и Англии[495]. Вскоре, однако, главной целью объединения западноевропейских стран была объявлена борьба против СССР. «Этенсель» прямо писала, что государствам Западной Европы следует объединиться вокруг Франции и Великобритании, чтобы «противостоять коммунистической угрозе и уравновесить славянскую державу» [496].

Значительное внимание РПФ уделяла проблемам колониальной империи, переименованной по Конституции 1946 года во Французский Союз. Руководство РПФ считало, что Союз, объединяющий все «заморские территории», должен стать для них «средством обновления», позволяющим «раскрыть их возможности и организовать систему управления по их собственному усмотрению»[497]. Оно полагало, что Франции необходимо сохранить в своих руках решение вопросов поддержания общественного порядка, национальной обороны, внешней и экономической политики всех стран Французского Союза. В то же время предоставление жителям «заморских территорий» права на участие в самоуправлении должно было, по мысли де Голля, сплотить вокруг Франции страны бывшей колониальной империи и способствовать упрочению позиций Франции в Европе и мире, достижению «национального величия»[498].

Реальный политический курс и практическая деятельность РПФ определялись не только ее программными целями, но и внутренним положением в стране. Будучи правой партией, РПФ тем не менее первоначально не высказывала особой враждебности по отношению к коммунистам. Когда 5 мая 1947 г. премьер-министр Франции социалист Рамадье под предлогом нарушения министерской солидарности исключил коммунистов из правительства, «Этенсель» никак не комментировала это событие. В конце мая 1947 г. она даже опубликовала интервью Генерального секретаря РПФ Ж. Сустеля, в котором утверждалось, что «голлисты РПФ не являются антикоммунистами»[499]. Однако с лета 1947 г., когда Франция стала все более и более активно включаться в политику «холодной войны», РПФ перешла на открыто антикоммунистические позиции. Сигналом послужила речь де Голля в Ренне 27 июля 1947 г., в которой он не только назвал коммунистов «сепаратистами», но и обвинил их в предательстве «национальных интересов»[500]. После этого буквально в каждом номере «Этенсель» публиковались нападки на коммунистов. Особенно яростно РПФ нападала на коммунистов осенью 1947 г., когда во Франции развернулись крупные классовые бои. В связи с проведением в стране всеобщей забастовки 27 ноября – 2 декабря 1947 г. РПФ без всяких оснований заявила, что Компартия якобы готовит «гражданскую войну во Франции»[501].

Объектом постоянной критики со стороны РПФ были партии правящей коалиции «третьей силы», в которую входили социалисты, МРП и партия радикалов. РПФ осуждала «слабость» и «непоследовательность» правительственных партий, а также их мнимое «пособничество сепаратистам» [502](т. е. коммунистам). Выступая против Конституции 1946 г. и «режима партий» в целом, РПФ вновь и вновь требовала установления «сильной власти», способной навести порядок в стране и поднять международный авторитет Франции. В области колониальной политики РПФ, несмотря на декларативное признание права на самоуправление народов Французского Союза, поддержала колониальную войну во Вьетнаме[503]. В августе 1947 г., когда в Национальном собрании развернулась бурная дискуссия вокруг выработки нового статуса Алжира, де Голль провозгласил «Алжир неотъемлемой частью Франции», имеющей, впрочем, право на «систему внутреннего представительства»[504].

В обстановке «холодной войны» руководство РПФ выступало за союз с США[505], однако его поддержка американской политики не была безоговорочной. Лидеров РПФ пугала возможность установления контроля США над Западной Европой, которая, по их мнению, «должна объединиться только вокруг сильной Франции»[506]. Особенно тревожила руководство РПФ англо-американская политика в Германии, мало считавшаяся с интересами Франции. Рассматривая решение «германского вопроса» как одну из главных внешнеполитических задач Франции, РПФ требовала от Германии полной выплаты репараций и ежемесячных поставок угля[507]. Она высказывалась за создание на территории Германии «федерации немецких государств, контролируемых европейской державой»[508], желательно Францией.

Первой крупной политической кампанией РПФ общенационального масштаба стало участие в муниципальных выборах в октябре 1947 г. Накануне выборов руководители РПФ развернули активную пропаганду и добились крупных успехов. По числу собранных на выборах голосов РПФ опередила все остальные политические партии. За нее голосовало около 40 % избирателей. Представители РПФ завоевали большинство в муниципалитетах 13 крупнейших городов Франции, включая Париж. Небывалый успех РПФ объяснялся несколькими причинами. Она получила поддержку значительной части мелкой и средней буржуазии, встревоженной размахом классовой борьбы и увидевшей в РПФ «партию порядка» с твердой дисциплиной и авторитетным руководством. Де Голля поддержала также часть трудящихся, привлеченных его военным прошлым и участием в проведении первых послевоенных реформ. Крупная буржуазия сделала ставку на РПФ как на силу, способную покончить с коммунизмом.

В истории РПФ муниципальные выборы имели большое значение, так как они наглядно показали, что эта партия превратилась в крупную политическую организацию, претендующую на то, чтобы овладеть всей полнотой государственной власти. После выборов основным требованием РПФ стало требование роспуска парламента, который будто бы уже не отражал настроения избирателей и проведение досрочных выборов в Национальное собрание. Этот лозунг находился в центре внимания делегатов первого съезда РПФ, состоявшегося в апреле 1948 г. в Марселе. В докладе Генерального секретаря РПФ Ж. Сустеля и в заключительной речи де Голля делалась попытка доказать, что в стране, управляемой коалицией «третьей силы», главные партии которой потерпели поражение на муниципальных выборах, «национальное представительство не соответствует волеизъявлению избирательного корпуса»[509]и, следовательно, должно быть изменено путем проведения досрочных выборов в Национальное собрание. Де Голль призвал французов, «пренебрегая деятельностью партий, объединить свои усилия и создать Государство». Для этого он считал необходимым «как можно скорее провести всеобщие выборы», которые смогут установить «республиканскую законность» в желательном для РПФ духе и обеспечат «реформирование государственных институтов»[510].

Первым съездом РПФ завершился процесс ее формирования в самостоятельную политическую партию; РПФ стала на время самой крупной партией Франции.

В работах буржуазных историков и социологов обычно преуменьшаются или замалчиваются связи РПФ с крупным капиталом. Ссылаясь на данные о составе избирателей РПФ, эти авторы изображают ее в виде партии средних слоев, имеющей опору во всех классах общества[511]. Действительно, согласно результатам опросов, проведенных Французским институтом общественного мнения (ИФОП) в 1947, 1950, 1952 гг., среди избирателей РПФ находились представители разных классов и социальных категорий. В целом среди избирателей Объединения преобладали представители городских средних слоев и близкие к ним социальные группы, торговцы – 10 %, служащие – 10, чиновники – 3, рантье, пенсионеры – 6 %. Они составляли 29 %[512]всех избирателей РПФ без учета неработающих женщин (30 %), о социальном происхождении которых ничего не известно. Необходимо отметить также довольно высокий для буржуазной партии процент рабочих (18 %) и вообще лиц, работающих по найму (31 %, считая рабочих, рабочих служащих и чиновников). Промышленники, высшие кадры и «сельские хозяева» (под которыми, по всей видимости, подразумеваются землевладельцы, так как кроме этого есть отдельная графа «сельскохозяйственные рабочие») составляют 22 %[513]. Лица свободных профессий представлены в электорате РПФ лишь 1 %. 47 % избирателей РПФ – собственники, 47 – владели автомобилем, 17 % – нанимали прислугу[514], что, очевидно, свидетельствует о их сравнительно высоких доходах. Как указывается в материалах опросов, «почти треть избирателей РПФ живет на доходы от прибыли», однако эти «доходы не относятся к числу самых высоких»[515]. Таким образом, в электорате РПФ преобладала скорее средняя и мелкая, чем крупная буржуазия. Однако этого недостаточно для выявления классового характера партии. Необходимо еще учесть, «кто ею руководит и каково содержание ее действий и ее политической тактики»[516], каковы настроения и взгляды избирателей и руководства.

Для оценки политических взглядов избирателей РПФ показательны их ответы на вопросы Института общественного мнения в 1950 и 1952 гг. Результаты опросов свидетельствуют, что значительная часть избирателей РПФ (33 %) была недовольна порядками Четвертой республики, хотя только 8 % называли ее своим «злейшим врагом»[517]. Результаты опросов указывают на «ярко выраженный антикоммунистический, антилиберальный характер»[518]избирателей РПФ. Более 77 % из них одобряли мысль о запрещении Компартии[519], 55 % считали, что Франции угрожает опасность со стороны СССР, готовящего, по их мнению, «агрессивную войну»[520]. Большинство избирателей РПФ, подобно избирателям других правых партий, доброжелательно относились к политике США и были убеждены, что только США «могут противостоять СССР»[521]. Многие избиратели РПФ (59 %) выступали за продолжение войны в Индокитае (в среднем по стране – 27 %). Все это показывает, что РПФ привлекла на свою сторону наиболее реакционную в политическом отношении часть средних слоев населения и самые отсталые группы рабочих. Особенностью электората РПФ являлось его почти полное доверие личности де Голля (82,5 %)[522]. Эта особенность характерна главным образом для части мелкобуржуазных слоев населения, которые верили, что «спаситель» избавит их от всех трудностей и несчастий.

Социальный состав избирателей РПФ не полностью соответствовал социальному составу членов партии. По данным К. Пюрше[523], служащих и чиновников среди членов РПФ почти в два раза больше, чем среди ее избирателей (23 % против 13), процент торговцев и ремесленников – в три раза выше (30 против 10). Представителей интеллигенции среди членов РПФ в 10 раз больше, чем среди избирателей (10 % против 1). Процент рабочих среди членов РПФ (19) почти точно соответствует проценту рабочих среди ее избирателей (18). Совпадает также и доля промышленников (6 %). Таким образом, подавляющее большинство членов Объединения (63 %) – представители средних слоев и близких к ним категорий, из них 30 % – торговцы и ремесленники, 14 – служащие, 10 – лица свободных профессий, 9 % – чиновники. За ними следуют рабочие – 19 % и промышленники – 6 %[524]. Так же как среди избирателей, среди членов РПФ высокий процент составляли женщины, «для которых личность де Голля намного важнее программы партии или ее политических целей»[525].

Если средние слои населения преобладали в составе избирателей и членов РПФ, то руководство партии почти целиком состояло из представителей буржуазии и буржуазной интеллигенции.

Высшим руководящим органом РПФ был Исполнительный комитет, в который в 1947–1948 гг. помимо де Голля входили 13 ближайших его соратников. Председатель РПФ Шарль де Голль родился в интеллигентной буржуазной семье и был связан родственными узами с промышленниками Севера. Еще более важное значение имеют «семейные связи генерала де Голля с крупной капиталистической буржуазией»[526]. Родной брат де Голля, видный деятель РПФ Пьер де Голль, был заместителем директора «Банк де л’Юньон Паризьен» – «одной из господствующих групп французского финансового капитала и империализма», сын де Голля женился на наследнице де Ванделей, а его дочь вошла в семью Шнейдеров[527]. Кроме де Голля еще 9 человек из руководства РПФ вышли из среды буржуазной интеллигенции, причем двое (профессор Валери-Радо и профессор Мазо) принадлежали к университетской верхушке. Пятеро лидеров РПФ (Баррашен, де Бенувиль, Бозель, Дьетельм и Шатеней) – выходцы из семей крупных промышленников и торговцев, Фуше – из семьи военных и только два человека – Ж. Сустель и Э. Мишле – из рабочих. В дальнейшем Ж. Сустель стал профессором этнографии, а Э. Мишле – сенатором департамента Сена. Лидеры РПФ представляли ту часть буржуазии, которая была тесно связана с движением Сопротивления. 8 человек из руководства РПФ, в том числе Бомель, де Бенувиль, Мальро и Реми, получили высшие правительственные награды и почетное звание «Компаньон Сопротивления»[528].

Анализ социального состава лидеров Объединения показывает, что 15–20 % из них были непосредственно связаны с крупным капиталом. Остальную часть составляла высокопоставленная буржуазная интеллигенция: А. Бомель – врач, Р. Капитан – юрист, А. Мальротель – писатель, Л. Мазо – профессор права, Ж. Сустель – профессор этнографии. «В Совете руководства РПФ полнее представлены не люди «деловых кругов» Франции, а чиновники, преподаватели и бывшие участники движения Сопротивления»[529]. Однако все они были в той или иной мере связаны с крупной буржуазией. Особенно тесные связи с деловым миром имели А. Бозель, А. Дьетельм, Л. Ноэль. Крупная буржуазия финансировала деголлевскую организацию. К числу главных источников денежных средств РПФ К. Пюрше относит «членские взносы, деньги, вырученные от распродажи марок и почтовых открыток», а также «помощь банков, определенный процент от крупных промышленных и торговых сделок, поступающий в партийную казну, ассигнования на проведение избирательной кампании, получаемые РПФ от Национального совета французских предпринимателей»[530]. Казначеем партии был А. Бозель, крупный промышленник, поддерживающий тесный контакт с торговыми, промышленными и финансовыми кругами Франции. Таким образом, по своей классовой сущности РПФ была не партией средних слоев, а партией, защищавшей интересы крупной буржуазии.

Образование РПФ явилось свидетельством глубоких противоречий и разногласий в лагере французской буржуазии. В то время как часть буржуазии поддерживала политическую систему Четвертой республики, сторонники генерала де Голля, объединившиеся в партию РПФ, выступали против нее. Созданная в начальный период «холодной войны», РПФ заняла место на правом фланге французской политической сцены, однако она значительно отличалась от партий «классической правой», стоявших у власти во Франции в предвоенный период. Рыхлые и слабооформленные партии «классической правой» исходили из принципов буржуазного либерализма и социального консерватизма, выступали против социальных реформ. Напротив, РПФ (как и созданная ранее МРП) представляла собой партию нового для французской буржуазии типа с оформленным членством и строгой дисциплиной. РПФ высказывалась за социальные реформы и искала связей с широкими слоями трудящихся. С точки зрения программных установок и политического курса она являлась буржуазно-националистической партией, считавшей необходимым проведение ряда преобразований в духе государственно-монополистического капитализма с целью возрождения «величия Франции».

Наумова Н. Н

Французские коммунисты об учреждении партии Объединение французского народа (апрель 1947 г.)[531]

Две партии – коммунистическая (ФКП) и голлистское Объединение французского народа (РПФ) – в годы Четвертой республики (1946–1958) играли роль главных оппозиционных сил режиму, установленному во Франции Конституцией 1946 г. ФКП слева и РПФ справа жестко, язвительно, порой несправедливо, но ярко, с противоположных идеологических позиций критиковали практически все мероприятия многочисленных, неустойчивых и часто менявшихся кабинетов министров. Одна из таких правительственных коалиций, включившая в свой состав представителей соцпартии (СФИО), радикалов, Народно-республиканского движения (МРП) и «умеренных», просуществовавшая с осени 1947 г. по осень 1951 г., называлась «третьей силой». Так правительственные группировки позиционировали себя в отношении двух других, массовых и влиятельных, сил – коммунистов и голлистов[532]. При этом коммунисты и голлисты не менее жестко и негативно относились друг к другу, позволяя, таким образом, режиму IV Республики удерживаться «на плаву» и проводить последовательную политику государственных преобразований.

Первое же совместное, но по различным причинам и не в едином блоке, выступление ФКП и РПФ по вопросу об учреждении Европейского оборонительного сообщества, поставленному на ратификацию Национального собрания (август 1954 г.), привело к провалу планов интеграционистов создать «европейскую армию» и на десятилетия отодвинуло перспективы складывания в Западной Европе военно-политической интеграционной группировки. Резкая критика слева и справа внутренней, а также колониальной политики правительств Четвертой республики расшатывала устои режима и усугубляла политический кризис, в котором оказалось французское общество к 1958 г.[533]

В предлагаемой статье будет рассмотрен небольшой хронологический отрезок времени – апрель 1947 г., когда по воле де Голля появилась новая партия – РПФ. Но именно тогда, сразу и четко, определилось отношение французских коммунистов, пока еще членов правительственной коалиции и самой крупной политической силы Франции, к оформившемуся в партию голлистскому движению. Отсюда вытекает и цель статьи – показать процесс образования РПФ через призму его восприятия коммунистами.

* * *

После принятия в ноябре 1946 г. новой Конституции во Франции установился парламентский режим Четвертой республики. С января 1947 г. у власти находилась «трехпартийная коалиция» из самых влиятельных послевоенных объединений левого и центристского толка: ФКП, СФИО и буржуазно-католического Народно-республиканского движения. Все они были массовыми партиями, стремившимися к политическому и экономическому возрождению страны, чьи члены активно участвовали в движении Сопротивления, особенно коммунисты.

В годы Временного режима (1944–1946) лидеры этих группировок входили в правительственные коалиции, именно тогда и названные «трехпартийными». Они действовали под председательством генерала Ш. де Голля, создателя движения «Свободная Франция» в Лондоне, позже объединившего различные течения французского Сопротивления и возглавившего Французский комитет национального освобождения, который в 1944 г. был переименован во Временное правительство. Де Голль пользовался невероятной популярностью: свыше 80 % опрошенных после Освобождения французов высказывали ему полное доверие[534].

В обстановке послевоенных преобразований де Голль попытался претворить в жизнь свои политические воззрения на будущее конституциональное устройство Франции. Он осуждал «режим партий» за его «слабость» и «неустойчивость». По его мнению, политические лидеры Третьей республики, поддержавшие правительство Виши в июне 1940 г., лишили себя права представлять Францию, а люди, сражавшиеся вместе с де Голлем за освобождение родины, ‐ «единственные законные наследники республики»[535]. Считая себя носителем «исторической законности» и «восстановителем Государства», он намеревался как глава Временного правительства установить «сильную властьглавное звено и условие всех последующих преобразований. Полагая, что глава «сильной власти» должен выражать интересы всей нации, а не «частные политические интересы», и желая остаться верным голлистскому единогласию периода войны, де Голль отвергал все предложения создать новую партию[536]. В 1944–1946 гг. голлисты либо присоединялись к другим политическим объединениям, исключая ФКП (Шабан-Дельмас и Дебре – к партии радикалов, Тернуар и Мишле – к МПР, Мальро – к ЮДСР), либо, как Сустель и генерал Кёниг, формально числились беспартийными. Многие из них входили в созданные де Голлем в сентябре 1944 г., а потом после выборов в Учредительное Собрание (октябрь 1945 г.) правительственные кабинеты.

* * *

В годы пребывания де Голля на посту главы Временного правительства отношение коммунистов к его деятельности было довольно лояльным. Оно определялось двумя основными факторами. Во-первых, позицией советского руководства, подписавшего в декабре 1944 г. договор о взаимной помощи с Французской республикой и поставившего перед ФКП цель «накапливать силы» для будущих боев вместе с потенциальными союзниками в лице СФИО и левых радикалов, а поэтому «сейчас прекратить любое политическое соперничество с голлистами»[537]. Во-вторых, наличием общей правительственной платформы, которая учитывала пожелания различных течений Сопротивления, сформулированные еще в программе Национального Совета Сопротивления в марте 1944 г. ФКП принимала активное участие в ее разработке[538].

Однако отношения главы правительства, с одной стороны, и многих министров и особенно депутатов левоцентристской коалиции (включая МРП, называвшей себя «партией верности де Голлю»), с другой, начали быстро портиться по мере того, как Учредительное Собрание стало эффективно контролировать деятельность кабинета, а правительственные партии позиционировали себя как носители новой республиканской законности. Они получили поддержку подавляющей части населения, составили большинство в Учредительном Собрании и приступили к проведению демократических преобразований, в том числе к разработке конституционного проекта. Это вызывало недовольство де Голля, утверждавшего, что парламентский контроль препятствует созданию и осуществлению «сильной власти». В конце 1945 г. во время дебатов по военным кредитам де Голль принял решение уйти в отставку, чтобы не компрометировать себя сотрудничеством с «режимом партий»[539].

Де Голль, видимо, ожидал, что сразу же после отставки его попросят вновь возглавить правительство и тогда он сможет диктовать свои условия, сломить сопротивление парламента, подготовить конституционный проект в духе «сильной власти». Многие французы искренне полагали, что де Голль незаменим; вся Франция писала письма: «Мы потеряли нашего отца»[540]. Однако даже «партия верности» МРП не захотела последовать за де Голлем в оппозицию и вместе со СФИО и ФКП, которые вздохнули с облегчением, избавившись от «опеки» авторитарного и амбициозного генерала, продолжила разрабатывать конституционный проект и осуществлять руководство страной.

В итоге, добровольно отказавшийся от власти де Голль был вынужден издалека наблюдать за подготовкой первого, а потом и второго конституционного проекта, лишь один раз решительно включившись в политическую борьбу. Речь идет о его речи в Байё 16 июня 1946 г., в которой он четко изложил свою концепцию «сильной президентской власти» и подверг критике конституционные предпочтения «трехпар-тийной коалиции»[541]. Правительственные партии и в первую очередь ФКП – последовательная сторонница парламентской республики – резко осудили конституционные взгляды де Голля, обвинив его в попытке «навязать Франции диктатуру» и «режим личной власти»[542].

После одобрения второго правительственного проекта Конституции в октябре 1946 г. на всенародном референдуме и несомненного успеха ФКП на парламентских выборах в Национальное Собрание Четвертой республики (ноябрь 1946 г.) печатный орган партии газета Humanité писала о «победе демократии и республиканских идеалов» в пику «реакционным элементам», «защитникам застывшего политического консерватизма»[543].

Хотя коммунисты сформировали самую большую депутатскую фракцию (182 человека) и таким образом генеральный секретарь ФКП М. Торез мог претендовать на пост премьер-министра, его кандидатура, как и кандидатура следующего «выдвиженца» – лидера МРП Ж. Бидо не набрала, нужного количества голосов. В итоге 18 декабря 1946 г. к власти пришел однопартийный кабинет социалиста Л. Блюма, а функционирование «трехпартийной коалиции» возобновилось только в январе 1947 г., когда правительство возглавил другой социалист – П. Рамадье. Именно при нем во Франции произошел целый ряд важных событий, серьезнейшим образом повлиявших на расстановку внутриполитических сил: включение страны в орбиту «холодной войны»; учреждение РПФ; изгнание министров-коммунистов из правительства; раскол движения Сопротивления и начало широкой антикоммунистической кампании.

* * *

Появление РПФ на политической сцене Четвертой республики стало результатом целого комплекса факторов как объективного, так и субъективного характера. В условиях быстрого нарастания «холодной войны» во Франции началась перегруппировка политических сил: казалось бы, из небытия стали возрождаться либеральные объединения «традиционных правых», дискредитировавшие себя сотрудничеством с Виши и практически полностью исчезнувшие с политического горизонта; все чаще справа раздавалась критика правительственных социально-экономических преобразований в духе дирижизма как «неэффективных» и «подрывавших частную инициативу». В буржуазной прессе зазвучали призывы «навести в стране порядок» и «укрепить власть» вполне в духе голлистской концепции. В «трехпартийной коалиции» нарастали противоречия, ставившие ее на грань распада[544].

Ощущая грядущие перемены в стране и мире, де Голль вновь и вновь обрушивается на Конституцию 1946 г. и «систему партий», обвиняя их в «ослаблении» и «разъединении» нации. Только сильное государство, «выразитель воли всех французов», полагал он, в состоянии ликвидировать печальные последствия «разгула партий» и направить Францию к ее высшей цели – достижению национального величия[545]. По его убеждению, «в условиях приближения национальной и интернациональной драмы» он должен быть «готов вместе со своими компаньонами вновь осуществить операцию 1940 г.»[546]. Единственным средством выйти из состояния политического бездействия генерал считал образование политической организации, не скомпрометированной участием в учреждении «системы партий» Четвертой республики. Однако во Франции только что прошли всеобщие выборы; идею государственного переворота, как и соглашение с существующим режимом, де Голль отвергал[547]. Он рассчитывал на массовую поддержку своего движения, которое добьется самороспуска парламента и проведения конституционной реформы. Он надеялся, что возглавляемое им объединение поддержат те избиратели, которые отказались одобрить Конституцию 1946 г. (около половины, участвовавших в референдуме 13 октября), и те более широкие слои населения, которые участвовали в Сопротивлении и видели в де Голле защитника национальных интересов. Начало «холодной войны», нагнетание во Франции военного психоза также способствовали росту настроений, особенно среди буржуазии, в пользу «сильной власти», способной покончить с разногласиями внутри правительственного большинства.

Ж. Помпиду, в то время начальник личной канцелярии де Голля, писал в своих мемуарах, что в начале 1947 г. почти все соратники генерала «были убеждены в его скором возвращении к государственным делам»[548]. По-видимому, де Голль разделял их мнение и попытался воспользоваться растущим в стране смятением, чтобы осуществить пересмотр Конституции и построить «сильное государство». Путь к созданию РПФ был открыт.

* * *

Процесс формирования РПФ прошел несколько этапов. 22 марта де Голль разослал верным ему голлистам специальную инструкцию. В ней рекомендовалось образовать в каждом департаменте голлистские организации, но воздержаться от приема в них коммунистов, а также «реакционеров» ‐ вишистов и коллаборационистов, чья деятельность во время оккупации была осуждена де Голлем.

30 марта в Брюневале (Нормандия) состоялась церемония, посвященная осуществленной здесь в 1942 г. десантной операции канадских и английских войск с помощью бойцов Сопротивления. В присутствии английского и канадского послов и 50 тысяч французов де Голль произнес речь, воздав должное героизму иностранных солдат и участников движения Сопротивления. Свое выступление он закончил несколько загадочной фразой: «Придет день, когда огромное большинство французов объединится с Францией, отвергнет бесплодную игру партий и перестроит плохо построенный порядок, при котором нация теряет свой путь, а государство себя дискредитирует»[549].

Через неделю, 7 апреля 1947 г., де Голль выступил на митинге в Страсбурге, где впервые публично заявил о намерении создать новую политическую организацию и кратко изложил ее официальные цели. Утверждая, что Франция нуждается в «сильной власти», де Голль потребовал отмены Конституции 1946 г. и прекращения «игры партий, принижающей национальное достоинство»[550]. В соответствии с давними традициями буржуазных идеологов, он предложил «положить конец борьбе классов» и осуществить «ассоциацию труда и капитала». Подчеркивая, что главная цель Франции – это «достижение национального величия», де Голль призвал французов «чувствовать себя представителями Запада», но указал, что Франции следует занять «особое место во взаимоотношениях с СССР и США». Свою речь генерал закончил словами:

«Настало время объединится всем французам и француженкам, разделяющим мое мнение, а я думаю, что их огромное большинство. Настало время для оформления и организации объединения французского народа, цель которого – направить усилия всех французов различных убеждений и политических взглядов на обеспечение всеобщего благосостояния и проведение глубокой реформы государства. Настало то время, когда французская республика в соответствии с действиями и волей нации сможет построить свободную Францию».

На следующий день был сформирован инициативный комитет по созданию РПФ, а 14 апреля в департаменте Сены уже зарегистрировали около 13 тыс. человек, вступивших в партию. Генеральным секретарем РПФ по предложению де Голля был назначен Ж. Сустель, активный участник движения Сопротивления, член Временного правительства, из которого Сустель вышел после отставки де Голля.

14 апреля де Голль выступил с сообщением об официальном основании РПФ[551]. В нем он вновь подчеркнул ее главные программные положения и заявил, что РПФ стремится объединить в своих рядах «всю Францию, весь французский народ»:

«Чтобы добиться экономического процветания, социального равенства, объединения колоний во Французский Союз, международного признания Франции как великой державы, нация должна объединить свои усилия».

Нужно, чтобы «нация управлялась сплоченным, здравомыслящим, разумным правительством, умеющим правильно выбрать и провести в жизнь мероприятия, направленные на обеспечение всеобщего благосостояния». Свою речь де Голль окончил призывом ко всем французам, готовым отстаивать национальные интересы Франции, примкнуть к нему:

«Сегодня создано Объединение французского народа. Я взял на себя руководство этим объединением. Его цель – обеспечить, пренебрегая нашими разногласиями, триумф единства нашего народа в его усилиях по обновлению и реформированию государства…»

Итак, партия Объединение французского народа была создана. С первых дней ее существования де Голль постоянно подчеркивал своеобразный характер нового движения, будто бы «не имеющего ничего общего с партией»[552]. С точки зрения де Голля, считавшего «режим партий» источником всех несчастий Франции, было невозможно бороться с ним при помощи еще одной партии, тем более что само слово «партия» имело очень плохую репутацию среди многих участников Сопротивления, противопоставлявших узкопартийные интересы общенациональным. Он утверждал, что «партии, в основе которых лежат разногласия, не могут управлять Францией» и стране необходимо «широкое движение национального единства», способное обеспечить ее возрождение и процветание[553]. Таким общенациональным объединением де Голль считал РПФ.

Позиции РПФ по основным проблемам внутренней и внешней политики де Голль изложил на пресс-конференции 24 апреля 1947 г.[554]Напомнив заслуги «Свободной Франции», он утверждал, что РПФ будет продолжать ее традиции. Де Голль отрицал, что РПФ намеревается установить режим «личной власти», и говорил, что Объединение выступает против любого вида диктатуры, но за «организованную демократию» на основе «всеобщего и свободного волеизъявления народа» при помощи референдума. Руководитель РПФ особо выделил одну из ее главных целей – реформу социальных отношений в духе «ассоциации труда и капитала». Осудив классовую борьбу, он предложил «ввести на предприятиях, где сообща трудятся французы, практическую ассоциацию». Генерал высказался за реформу Французского союза, которая представила бы французским колониям некую «внутреннюю автономию».

Отвечая на вопрос журналистов о его отношении к франко-советскому договору от 10 декабря 1944 г., де Голль сказал, что он «остается в силе» и в случае новой агрессии со стороны Германии «сыграет определенную роль».

Касаясь процесса формирования РПФ, де Голль заявил, что во всех городах Франции создаются инициативные комитеты для сбора заявок желающих вступить в нее. Когда соберется нужное количество заявок, в каждом департаменте будет основано «объединение» и сформировано бюро. Департаментские «объединения» изберут высшие органы РПФ, Национальный Совет и Исполнительный комитет. Раз в год будет созываться съезд РПФ. На вопрос, станет ли РПФ участвовать в выборах, де Голль ответил: «РПФ обязательно примет участие в выборах любого рода».

* * *

Учреждение РПФ вызвало большой резонанс в стране. Лидеры МРП, среди которых все еще находилось немало сторонников де Голля, на первых порах предпочитали не высказывать своего отношения к РПФ. Однако по мере нарастания критики голлистов в адрес «слабых правительств» Четвертой республики, где представители МРП играли важную роль, в печати народных республиканцев стали появляться статьи, ставившие под сомнение «общенародный характер РПФ», которую они теперь называли «обыкновенной политической партией»[555]. Правые группировки – Республиканская партия свободы (ПРЛ) и «независимые республиканцы» – с удовлетворением встретили образование РПФ. Лидер «независимых» П. Рейно заявил, что его партия «относится с полным доверием к республиканскому духу де Голля»[556]. Крупнейшая либерально-буржуазная газета Monde усмотрела в образовании РПФ попытку найти средство «объединить всю нацию для создания Государства»[557]. Таким образом, с самого начала своего существования РПФ получила поддержку правых группировок.

Левые партии совсем иначе прореагировали на появление РПФ: их позиция была резко негативной. В главных лозунгах РПФ – установить «сильную власть» и покончить с «режимом партий» – социалисты увидели «угрозу парламентской демократии»[558]. Однако главным объектом критики СФИО стал генерал де Голль, которого она упрекала в «антиреспубликанском характере его позиции»[559]. 9 апреля после речи де Голля в Страсбурге газета Populaire опубликовала «Обращение руководящего комитета СФИО ко всем французам», где говорилось о необходимости противостоять угрозе «установления личной власти» и бороться против «антидемократической кампании», проводимой де Голлем с помощью РПФ. Руководящий комитет обвинял де Голля и голлистов в попытке с помощью РПФ «ликвидировать режим парламентской демократии» и призвал всех французов к бдительности[560].

Французские коммунисты еще резче высказывались по поводу учреждения РПФ. Речь де Голля 7 апреля газета Humanité охарактеризовала как выступление, от которого «попахивает затхлым и ядовитым петенизмом»[561]. Программу РПФ, «содержавшую дорогие для врагов Республики положения», коммунисты назвали «реакционной и вишистской концепцией», преследовавшей цель «уничтожить наши демократические институты и установить личную власть»[562]. Сама партия голлистов получила от ФКП такие характеристики, как «суперпартия, которая не осмеливается назвать свое имя: Лига мятежников, как объединение «отбросов петенизма», как «гнусная тоталитарная и бюрократическая машина»[563].

Коммунисты, в апреле 1947 г. еще входившие в «трехпартийную коалицию», не скрывали своего стремления продолжать политику социально-экономических реформ и защищать основы парламентской республики от посягательств сторонников «сильной власти». Первое и главное обвинение ФКП в адрес де Голля – его желание установить в стране режим «личной власти», свернуть все демократические преобразования левоцентристских коалиций и вернуться к «эгоистической политике крупной буржуазии»[564]. Второе обвинение, тесно связанное с первым, касалось отношения де Голля к «режиму партий» как таковому. Humanité напоминала читателям, что во французской истории уже встречались политические деятели, «не скрывавшие своей ненависти к порождению демократии – партиям» и пытавшиеся через прямое обращение к народу «расчистить себе путь к диктатуре»: Буланже, Луи-Наполеон, Петен, Лаваль, лидеры довоенных ультраправых лиг, генерал Франко[565]. По убеждению коммунистов, резкая критика генералом де Голлем демократического режима Четвертой республики вытекает из его стремления укрепить во Франции позиции «еще одной партии» – «банды политиканов, авантюристов и негодяев», которая, опираясь на «объединение разного рода реакционеров… и иностранную поддержку», силой осуществит государственный переворот[566]. В связи с постоянным и нападками де Голля на «режим партий», приведший, по его словам, к «расколу нации», Humanité писала:

«Да, разделение произошло. Иначе говоря, он [де Голль – Н.Н.] оказался среди людей, которые не согласились с авторитарными методами управления [в годы пребывания де Голля на посту главы Временного правительства – Н.Н.]. И этого, очевидно, генерал не мог допустить… В результате генерал ушел в отставку, не сумев простить партиям своего исчезновения с политического олимпа»[567].

Коммунистов возмущали и отдельные, пока еще довольно «безобидные» выпады де Голля против ФКП, названные Humanité «реакционными»[568]:

«Они [члены РПФ – Н.Н.] упрекают партию рабочих в стремлении обладать исключительным характером. Это, безусловно, правда, так как она стремится добиться для Франции самой лучшей участи, установить высшие социальные отношения, чтобы предоставить больше шансов для развития полной и гармоничной человеческой природы в каждом индивидууме и больше гарантий расцвета всей нации»[569].

На фоне таких «благородных целей» ФКП голлисты с их «озабоченностью» объединить вокруг «презирающего всех идола» [де Голля – Н.Н.] «биржевых игроков, двуличных субъектов и заговорщиков»[570]выглядели в глазах читателей Humanité «настоящей бандой», «лигой», «кланом», «кучей головорезов»[571].

Коммунисты предупреждали французов, что для достижения своих главных целей – «замены наших демократических институтов личной властью» и ликвидации «тех свобод, которые Франция завоевала и вновь обрела дорогой ценой», – голлисты будут использовать разнообразные средства[572]. Первое – запугивание граждан обострением социально-экономических проблем, которые «правительство трехпартийной коалиции якобы не способно решить». Второе – объединение всех реакционных сил в рамках нового движения. Третье – «помощь извне», то есть поддержка голлистской деятельности американской администрацией. Конечно, коммунисты сильно драматизировали последствия для Франции учреждения РПФ. Большим преувеличением, если не ложью, было заявление о каких-либо связях де Голля с американским руководством, которое еще со времен Второй мировой войны крайне настороженно, а иногда и просто отрицательно относилось к деятельности и к самой личности де Голля. Вместе с тем, французская коммунистическая пресса в апреле 1947 г. пестрела высказываниями о реакционном и даже проамериканском курсе РПФ.

Член ЦК ФКП Ж. Коньо с возмущением писал, что в условиях трудного, но последовательного восстановления экономики и демократических институтов власти де Голль пытается своим «мятежным предприятием» (то есть РПФ) восстановить одних французов против других и именно в тот период, когда «страна так нуждается в едином порыве» для преодоления трудностей послевоенного времени[573].

Другой коммунист, А. Каррель, обвинил де Голля в том, что тот «спекулирует на страданиях Нации, … хочет посеять финансовую панику, взывает к помощи Трумэна и его долларов»[574]. После речи де Голля 14 апреля Ж. Коньо отметил «неконструктивность предложений» лидера РПФ и назвал его «абсолютным нулем»:

«Де Голль не произнес ничего нового. Он повторил свои обычные лозунги… Все они – пугающе пустые высказывания. Такие же пустые, как государственная казна на тот момент, когда де Голль бросил свой пост в январе 1946 г.»[575].

Де Голль, по мнению коммунистов, не просто «совершает агрессию против Республики», но, как заявил на Х съезде ФКП ее генеральный секретарь М. Торез, «затевает игру, столь любимую крупной буржуазией, …которая чуть не стоила жизни нашей стране»[576]. И это – связь РПФ с крупной буржуазией – стало еще одним упреком со стороны ФКП в адрес голлистского Объединения.

Кто же такие голлисты, задается вопросом Humanité и тут же на него отвечает: «это заговорщики, подставные лица и те, кто находится в тени, дергая за веревочки и управляя основной партийной массой»[577]. Первые «рекрутируются среди темных личностей, обожающих деньги и презирающих труд». Вторые – ближайшие официальные соратники де Голля – Капитан, Сустель, Палевский, Мальро и др., которые, как кажется, и управляют РПФ. Но это – ошибка: «они только выполняют поручения… Их хозяева дергают за веревочки, они в тени, за кулисами… Они хотят спасти свои привилегии, которым может угрожать прогресс демократии». За голлистской «лигой мятежников», продолжает свое объяснение Humanité, «стоят Шнейдеры и де Вандели», а все «великие выступления» де Голля являются «ширмой, за которой гримасничают тресты, обладающие крупными состояниями; они пытаются защитить их, так как боятся народа»[578]. В главных лозунгах РПФ коммунисты увидели «откровенные чаянья реакции и ненависть к демократии. Это бесстыдное желание экономической олигархии саботировать возрождение страны, упорно стремясь к ее разделу, только чтобы это возрождение не стало заслугой демократии»[579].

Реакция во главе с де Голлем, по мнению ФКП, может твердо рассчитывать на американскую помощь, ибо голлисты «очень благосклонно отнеслись к тезисам Трумэна о разделе мира на два враждебных блока, …они даже не скрывают обеспеченной им иностранной поддержки»[580]. В статье «К порядку» от 19 апреля Humanité пишет, что положительные отклики буржуазной прессы на учреждение РПФ и «апологетика западного блока» взаимосвязаны: «кричат “Де Голля к власти!” – и тут же ищут американской поддержки, чтобы добиться этого». И далее:

«Ненасытная жажда личной власти возвращает к жизни бывшего председателя правительства и заставляет его беззастенчиво устремлять свои взоры на Трумэна. Каждый новый день все отчетливее демонстрирует антиреспубликанскую и антинациональную сущность деятельности РПФ»[581].

Большое возмущение коммунистов вызывало и голлистское видение путей разрешения социальных противоречий в обществе. Идея «ассоциации труда и капитала», базирующаяся на принципах классового сотрудничества, была воспринята крайне негативно ФКП. В первых же откликах на речь де Голля 7 апреля об образовании РПФ Humanité отметила, что позиция генерала в социальном вопросе напоминает «предложения» Петена военного времени по созданию корпоративной системы на производстве[582]. Лидер ФКП Ж. Дюкло назвал «ассоциацию» «своего рода приманкой, при помощи которой деголлевский режим рассчитывает одурачить трудящихся, внушить им, будто классовая борьба не является более объективно существующим явлением экономической, социальной и политической жизни, и вовлечь профсоюзы в политику классового сотрудничества»[583].

Противостоять «нарастанию социальной и политической реакции», по мысли коммунистов, могло только «объединение рабочих и республиканских сил»[584]. Коммунист А. Каррель на страницах Humanité напоминал «мятежникам, что у демократических партий существуют старые традиции защиты Республики», и призвал «организовать во всех городах и на всех заводах комитеты бдительности, включающие в себя коммунистов, социалистов и всех демократов»[585]. По словам Карреля, «шайке субъектов, собравшихся вокруг одного человека, французы предпочитают объединение вокруг идеала, который для республиканцев может быть воплощен только в таких понятиях, как Республика и Франция».

Наконец, последнее, что вызывало негодование французской коммунистической прессы в связи с учреждением РПФ, это известное утверждение де Голля: «в 1940 г. все партии доказали свою полную несостоятельность»[586]. Humanité совершенно справедливо напоминала, что первой к борьбе с оккупантами от имени ЦК ФКП призвали Ж.

Дюкло и М. Торез; де Голль же «представлял дело так, будто у него не было “конкурентов”». Коммунисты приводили различные примеры героического участия в Сопротивлении представителей своей партии, деятельности Французских внутренних сил, возглавляемых компартией, чья активность «тормозилась приказами из Лондона» [т. е. де Голлем – Н.Н.][587]. Первые шаги РПФ Humanité расценила как «борьбу голлистов против внутреннего Сопротивления, а поведение де Голля как «целиком антиреспубликанское», ведущее к расколу движения Сопротивления[588]. Коммунисты не ошибались, когда писали о расколе среди бывших союзников, который будет окончательно завершен буквально через две недели изгнанием министров-коммунистов из «тройственной коалиции».

* * *

Первые отклики коммунистов на учреждение РПФ, как свидетельствует коммунистическая пресса, были вполне ожидаемыми и никого не удивили во Франции. ФКП не только осуждала сам факт появления «новой мятежной лиги», «еще одной партии крупного капитала», но и защищала основы Четвертой республики, буржуазной по своей сути, но демократической, с точки зрения коммунистов, по составу правительственного кабинета и декларируемой им программе послевоенных преобразований.

В мае 1947 г. ситуация резко изменилась: ФКП перешла в оппозицию к режиму Четвертой республики, сделав его предметом своей постоянной критики. Но и сама коммунистическая партия, в свою очередь, превратилась в объект нападок со стороны правительственных группировок и РПФ, активно включившихся в антикоммунистическую и антисоветскую кампанию, которая развернулась в западном мире. И если в апреле 1947 г. только де Голля и РПФ коммунисты могли упрекнуть в «реакционных лозунгах и атаках против нашей [ФКП – Н.Н.] партии, против рабочего класса и Республики»[589], то теперь они вынуждены были защищаться от направленных в их адрес «по всему фронту» обвинений – в «тоталитаризме», «рабской зависимости от Советов» и «полной потере своего политического лица»[590].

Это ни в коей мере не ослабило борьбу ФКП против голлистской РПФ, «партии банкиров и вишистов», и против де Голля, которого Humanité продолжала называть «надеждой 200 семей»[591].

Противостояние двух влиятельных оппозиционных группировок расшатывало и без того хрупкое здание Четвертой республики, но вместе с тем позволяло правительственным партиям «по очереди» давать отпор то одной, то другой критиковавшей их организации.

Распад РПФ в середине 50-х годов был встречен коммунистами с мстительным удовольствием. Они тогда вряд ли могли предположить, что буквально через несколько лет голлистские идеи пробьют себе дорогу, а голлизм как идеология и политика будет поднят на государственный уровень.

Natalia Naoumova

Le RPF vu par L’urss[592]

Fondé par le général de Gaulle en 1947 le Rassemblement du Peuple français était une organisation politique insolite. Ses fondateurs – le général de Gaulle et ses compagnons – ne l’ont pas nommé parti, mais rassemblement, au-dessus des partis et des classes, pour l’union de la nation et «la grandeur de la France». L’objectif principal du Rassemblement a été proclamé par de Gaulle le 7 avril 1947 à Strasbourg: «Diriger les efforts de tous les Français de toutes convictions et opinions politiques sur le bien-être général et la réforme profonde de l’État»[593]. Les gaullistes voulaient supprimer la Constitution de 1946, instaurer un «pouvoir fort» de type présidentiel et réaliser des réformes économiques et sociales dans «les intérêts de tous les Français»[594]. Aussitôt institué, le Rassemblement comptait presque un million d’adhérents. Il est devenu le plus puissant et le plus nombreux rassemblement politique de la France, une force d’opposition influente, avec son mot d’ordre de lutte contre le «régime des partis» de la IVeRépublique et en même temps contre toute activité du Parti communiste français que le RPF attaquait furieusement.

La particularité des exigences et des actions politiques du RPF, le caractère autoritaire de sa direction, la personnalité charismatique de De Gaulle qui appelait à l’abolition du régime de la IVeRépublique d’un côté, et l’aggravation de la situation internationale (début de la guerre froide, scission du monde en deux blocs) de l’autre, ont laissé leur empreinte sur les appréciations du RPF dans la presse et l’historiographie soviétiques de l’époque.

Les appréciations du RPF dans la presse officielle et les jugements du parti

La toute première appréciation du RPF a vu le jour dans la presse officielle soviétique, le 17 avril 1947, dix jours après la déclaration de De Gaulle fondant le nouveau Rassemblement. C’est la Pravda, organe central du CC du PCUS[595]qui, soutenant l’opinion des communistes français parue dans l’Humanité, écrivait que le RPF était créé «afin de lutter pour la réorganisation de l’État» et que de Gaulle «se mettait à la tête des éléments réactionnaires qui, ayant déjà trahi une fois la France, cherchaient par tous les moyens à scier le peuple et par là même à supprimer la démocratie, ces tentatives faisant écho aux discours bellicistes de Truman et Churchill»[596]. La Pravda du 18 avril soulignait une fois de plus «le caractère réactionnaire du RPF organisé par de Gaulle». Un peu plus tard l’organe du PCUS déclarait d’une manière péremptoire et tout à fait arbitraire que «de Gaulle recevait un soutien important des États-Unis et des milieux influents britanniques»[597]qui «visaient à réduire la France à l’état d’une colonie des pays étrangers»[598].

La presse du Parti reprend ses invectives contre le RPF à maintes occasions: au mois d’octobre 1947 lors des élections municipales, le 17 juin 1951, jour des élections législatives, en avril-mai 1953, en commentant les élections municipales, les dernières auxquelles le RPF a pris part. Les jugements sur le RPF dont les activités se réalisaient en pleine guerre froide restaient toujours les mêmes: «Comploteurs du RPF qui visent à priver les Français de toutes leurs libertés»[599]; «parti pro-américain» et «clique de De Gaulle»[600], «soutien des forces réactionnaires, pro-fascistes»[601]. La presse soviétique accusait le RPF non seulement d’avoir l’intention de subordonner les intérêts de la France à ceux de l’impérialisme américain – ce qui était diamétralement opposé au but de De Gaulle d’assurer «la grandeur nationale de la France» – elle condamnait aussi sa soi-disant volonté «d’instaurer en France une dictature fasciste», contre laquelle le Général a lutté de façon intrépide, persévérante et conséquente durant les années de la Deuxième Guerre mondiale. Telles sont les caractéristiques les plus frappantes du RPF à l’époque: «Le parti néo-fasciste de De Gaulle qui s’est attribué le nom menteur de «Rassemblement du peuple français» met en exécution le programme et la tactique qui ne sont que los répliques françaises du programme et de la tactique du fascisme allemand et avant tout du fascisme italien»[602]. Le RPF et de Gaulle personnellement «sont soutenus par le bloc des partis réactionnaires agissant sur l’ordre de Washington pour frayer le chemin à de Gaulle, candidat au dictateur fasciste»[603].

Après les élections législatives de 1951, la Pravda, fidèle à sa capacité de falsifier les faits et de les présenter sous un jour conforme aux intérêts de la propagande soviétique, notait avec satisfaction le fait que «les hâbleurs du parti de De Gaulle, tels que Michelet (ex-ministre de Guerre) et Terrenoire s’étaient trouvés en dehors du Parlement» et que la réaction française n’avait pas réussi à «éliminer les communistes du Parlement ce qu’exigeaient de la France les occupants américains afin de rendre l’Assemblée nationale pareille au Reichstag hitlérien avec de Gaulle en tête»[604].

D’autres journaux soviétiques reprennent les invectives de l’organe du CC du PCUS. Entre autres, la Literatournaia gazeta très lue dans les milieux intellectuels soviétiques affirmait en mai-juin 1951 que de Gaulle, «fauteur de guerre», voulait «devenir un Hitler français»[605].

Si la presse soviétique ne justifie généralement pas ses opinions négatives au sujet du RPF et ne cite jamais le programme de ce parti, les archives appartenant naguère au PCUS[606]témoignent d’une autre approche. Ayant des contacts constants et suffisamment étroits avec les responsables du mouvement communiste français, les fonctionnaires de la section internationale du CC du PCUS suivent avec attention les activités du RPF, étudient les orientations de son programme. Néanmoins, la guerre froide, le regain de la répression en URSS, l’hystérie anti-impérialiste toujours plus intense, l’hostilité à l’égard de tout «parti bourgeois», «défenseur du régime capitaliste», toutes ces particularités du moment contribuent au fait que les documents du Parti de même que la presse soviétique officielle attribuent à l’activité de De Gaulle et de son Rassemblement des caractéristiques défavorables, le plus souvent injustes et fausses, basées sur les informations largement subjectives fournies au CC du PCUS par les dirigeants du Parti communiste français. Suivant le principe que «celui qui ne se range pas du côté du PCF est l’ennemi du socialisme», le mouvement gaulliste était présenté comme la menace principale à l’indépendance nationale de la France et au maintien du régime républicain. L’intention de De Gaulle d’instaurer «un pouvoir fort» est considérée comme sa volonté d’établir la dictature; l’idée gaulliste de «grandeur nationale» est interprétée comme une preuve de la «politique impérialiste d’expansion»; les réformes sociales avancées par le RPF – comme celles n’ayant pour but que de détruire la solidarité de classe des travailleurs français afin «d’intensifier par la suite leur asservissement par le grand capital»[607].

Analysant les informations fournies par les leaders du PCF, dont Étienne Fajon à la section internationale du CC du PCUS les responsables soviétiques précisent dans les documents secrets, en septembre 1947, que «l’activité actuelle de la fraction gaulliste et de son chef donne un éclat nouveau à la diffusion des thèmes idéologiques du néo-fascisme: le culte de «l’État fort» et de l’homme providentiel, l’anathème contre les partis, le paternalisme, le corporatisme»[608]. Les documents du parti datés du mois de septembre 1947 signalent que «les partis gouvernementaux de la Troisième Force cherchent à frayer le chemin au RPF, à créer la base de «réconciliation», à faire naître une large coalition anticommuniste et à réunir les forces des partis américains»[609]. Le RPF y figure en tant que «mouvement de caractère fasciste au service de l’impérialisme américain»[610]. En se fondant sur les jugements de Georges Soria, membre du PCF, chef de la rubrique internationale du journal parisien Ce soir, le président de la direction de la VOKS[611], V. Kemenov, note le 16 septembre 1948: «La vie idéologique en France est menacée de deux dangers: primo, le fascisme militant de Malraux avec son pathos de faux héroïsme (idéologie gaulliste); secundo, la philosophie de désintégration et de décadence de Sartre[612]».

Youri Jokov, éditorialiste connu, correspondant de la Pravda à Paris, présente, le 11 juin, à l’intention des membres du CC du PCUS la relation intitulée: «Caractéristiques de la situation politique en France à la veille des élections législatives du 17 juin 1951». Le journaliste fait remarquer «qu’on peut s’attendre à ce que la réaction française fouettée par Washington essayera de mettre à son profit les élections législatives pour réaliser de fait, à cette étape même, le coup d’État fasciste en remettant le pouvoir à de Gaulle. Au début tout fait croire que ce projet doit réussir. Pourtant aujourd’hui l’éventualité de l’arrivée au pouvoir de De Gaulle est commentée avec beaucoup moins d’assurance que, disons-le, il y a un mois…»[613]. L’arrivée éventuelle de De Gaulle au pouvoir signifie, aux yeux des leaders communistes français et soviétiques, la victoire «du fascisme et de la guerre», et le RPF est qualifié d’«adversaire principal» du PCF[614]. Ce n’est pas par hasard que la veille des législatives les communistes français précisent qu’une des tâches tactiques primordiales de leur Parti est de «prouver aux électeurs que le complot entre les dirigeants du MRP, de la SFIO et ceux des radicaux et des indépendants, suppôts de De Gaulle, prépare son arrivée au pouvoir, c’est-à-dire l’instauration de la dictature fasciste en France, et l’intensification ultérieure de la politique pro-américaine et antisoviétique visant à une nouvelle guerre»[615].

Or, les élections législatives n’apportent pas la victoire réelle au RPF: le Rassemblement n’arrive pas à obtenir la majorité absolue au Parlement qui aurait permis de modifier la Constitution de 1946; et, lors des élections, de Gaulle n’a pas voulu présenter de candidats en faisant union avec d’autres partis. Même devant ces faits, les responsables des partis communistes français et soviétique signalant dans les documents secrets un certain recul du RPF, soutiennent l’idée que «le danger de l’arrivée au pouvoir du général de Gaulle reste toujours réel» [616]. Au printemps 1952, Youri Joukov présentant son rapport à L. Ilitchev, rédacteur en chef de la Pravda, précise que «de Gaulle malgré la victoire de «l’indépendant» Pinay veut toujours prendre le pouvoir entre des mains… et, après l’échec de ses avances aux amis de Pétain, il essaie une fois de plus de mettre le masque de «l’homme du 18 juin» et de faire reconnaître son rôle du «combattant contre Vichy»[617]. Youri Joukov appelle le RPF «parti de masse» dont Terrenoire, Soustelle et d’autres politiciens obstinés constituent le cerveau[618].

Ce n’est qu’après l’échec spectaculaire du RPF aux élections municipales de 1953 et l’abandon par étapes de ses activités politiques et parlementaires qu’on voit apparaître dans les documents du PCUS les passages évoquant «la fin du mouvement de De Gaulle» qui n’a pas réussi à «égorger la démocratie en France»[619].

Au milieu des années 1950 le RPF quitte la scène politique et disparaît des documents des comités centraux des deux partis communistes. Néanmoins, les appréciations de l’activité du RPF faites au cours des années 1940 et 1950 sont encore longtemps présentes dans l’historiographie soviétique. Le visa de la censure surveillant la ligne politique officielle, la méthodologie marxiste-léniniste basée sur la conception de la lutte des classes et sur l’opposition du capitalisme au socialisme, le manque d’archives sur le RPF, tels sont les facteurs influençant – des décennies après la désintégration du RPF – les idées des historiens soviétiques. Tout de même il est évident qu’une évolution certaine a eu lieu quant au jugement sur le Rassemblement, dictée, en premier lieu, par des changements dans la vie politique en URSS et sur la scène internationale.

Le RPF vu par les historiens soviétiques

Les premières appréciations, très négatives, sur le RPF et l’activité de son chef Charles de Gaulle sont apparues dans l’historiographie soviétique juste après la fondation du Rassemblement en 1947, et plus tard au tournant des années 1940–1950[620]. L’exemple le plus caractéristique en est la brochure du journaliste soviétique N. Godounov intitulée «La lutte du peuple français contre les occupants hitlériens et leurs complices» (1953)[621]. Son auteur écrit que de Gaulle est «un fasciste» et que les gaullistes sont «un attroupement de traîtres, une force obscure de la réaction internationale qui sont unis dans leur haine contre les forces démocratiques du peuple français»[622]. Selon N. Godounov, dès sa naissance le RPF est «un parti fasciste»[623].

Par la suite, dans les années 1960, quand de Gaulle est déjà président de la VeRépublique et la situation internationale commence à s’améliorer, les appréciations sur RPF deviennent plus pondérées et objectives. L’historiographie soviétique a toujours une particularité: à la base de l’analyse de l’activité de n’importe quel parti se trouvent une méthodologie très arrêtée et très bornée à la conception de classes. Elle a déterminé l’intérêt des historiens soviétiques, en premier lieu, à l’étude des liens et des relations du RPF avec la grande bourgeoisie française. Les chercheurs soviétiques se fondent sur la thèse avancée dans les écrits des communistes français des années 1950–1960, qui dit que le RPF est un part bourgeois de droite au service des monopoles français[624]. Ils prêtent surtout attention à l’analyse des appartenances sociales et professionnelles de ceux qui sont à la tête, de même qu’aux slogans anticommunistes et antisoviétiques du RPF, à l’exigence des gaullistes d’établir la collaboration de classes comme contrepoids à l’idée de la lutte des classes qui, selon Charles de Gaulle, désunit la nation. Au fur et à mesure que progresse l’étude de l’histoire du RPF, les historiens soviétiques commencent à utiliser les sources et les études françaises de tendances différentes. En même temps ils essayent de prouver que le RPF a un seul but: celui de consolider par n’importe quel moyen le pouvoir du grand capital français. Pour n’en citer qu’un exemple, on peut mentionner La IVeRépublique de N. Moltchanov, publiée en 1963. Ce livre est un des premiers ouvrages importants sur l’histoire de la France d’après-guerre dans lequel l’auteur accorde une grande place à l’analyse de l’activité du RPF. N. Moltchanov considère le RPF comme «une organisation autoritaire au service des monopoles» et affirme qu’il a hérité maints traits et méthodes du fascisme classique[625]. Pourtant, il écrit qu’on ne peut pas ranger le RPF parmi les organisations fascistes, car «il agissait dans les conditions spécifiques françaises qui le forçaient à se prononcer pour les libertés démocratiques essentielles»[626]. Quatre ans après, un autre historien très connu en Union soviétique, Y. Roubinski, publie À travers la colonnade du Palais Bourbon (1967) où il caractérise le RPF comme «un détachement avancé de la bourgeoisie française qui a réuni les ressortissants des partis de la droite classique»[627].

Il est à noter que l’analyse de l’histoire politique du RPF n’est pas le sujet central des ouvrages soviétiques des années 1960. De plus, ces livres ne sont pas basés sur les sources directes. Leurs auteurs ne connaissent pas les documents du RPF et le plus souvent ils utilisent les faits figurant dans la littérature historique française, surtout communiste.

Une nouvelle étape dans l’étude du gaullisme, et de l’histoire politique du RPF en particulier, s’est ouverte au tournant des années 1960–1970 et surtout après la mort du général de Gaulle, en 1970. Les mérites de De Gaulle en tant que chef de la France libre et premier président de la VeRépublique sont reconnus dans le monde entier. Le 10 novembre 1970, dans le télégramme du Gouvernement soviétique adressé à Georges Pompidou, nouveau président de la République, on lit: «Homme d’État éminent ayant un haut prestige moral international, le général de Gaulle a beaucoup fait pour faire renaître la grandeur de la France sur la voie de l’indépendance politique… Il a joué un rôle primordial dans le rapprochement entre l’Union soviétique et la France dans le climat de la détente, dans l’esprit de la sécurité européenne et de la coopération entre tous les pays»[628]. Toute la presse soviétique a publié ce télégramme. Dès ce moment-là les historiens soviétiques deviennent plus objectifs et plus libres dans l’appréciation de la politique de De Gaulle et du RPF, son premier mouvement.

Les communistes français eux aussi formulent des appréciations plus pondérées a objectives de l’activité du général de Gaulle. Au XXIecongrès extraordinaire du PCF qui s’est tenu en 1974, le secrétaire général, G. Marchais, déclare que dans la personnalité du général de Gaulle les Français voient «le symbole de l’indépendance et de la grandeur de la France»[629]. Dans les années 1960–1970 les chercheurs français, en premier lieu le politologue J. Charlot, publient une série de monographies sur l’histoire du gaullisme[630]. On voit apparaître un grand nombre de mémoires gaullistes. Les historiens soviétiques commencent à étudier les sources sur l’histoire du gaullisme, à se familiariser avec les études des spécialistes du gaullisme de l’historiographie française, La sphère des intérêts des chercheurs soviétiques s’élargit. Ils accordent une grande attention à l’étude des documents du programme du RPF, de ses rapports avec les autres partis de la IVeRépublique, des raisons de son essor politique rapide. Il est vrai que les historiens soviétiques ne mettent pas en doute la caractéristique du RPF comme d’un parti bourgeois de droite. Mais en même temps ils commencent à étudier son activité sous un autre aspect: en premier lieu, du point de vue du développement du réformisme bourgeois français.

Il faut citer avant tout la monographie de l’historienne T. Fadeeva intitulée La stratégie du réformisme bourgeois en France contemporaine (1975). L’auteur est la première, dans l’historiographie soviétique, à étudier à côté des autres partis bourgeois français, la base sociale et le programme du RPF. T. Fadeeva le considère comme «une formation bourgeoise nouvelle». En même temps elle précise que «l’Association capital-travail» du RPF et «l’apologie de l’État moderne» sont devenues «un nouveau trait très important qui élargit les cadres des conceptions bourgeoises traditionnelles»[631]. T. Fadeeva est la première à attirer l’attention sur la critique par de Gaulle du «capitalisme contemporain» que le président du RPF essayait d’«améliorer» au moyen de «l’Association capital-travail». L’auteur indique que «selon les directives du RPF qui s’appuyaient sur les discours de De Gaulle «l’association» était l’unique décision permettant de se désolidariser en même temps d’avec le capitalisme traditionnel avec sa lutte de classe que d’avec «le collectivisme de type soviétique»»[632].

Il existe, à l’époque, dans l’historiographie soviétique une autre conception du gaullisme qu’une partie des chercheurs soviétiques considère comme l’idéologie du capital monopoliste d’État. Par exemple, l’historien kazakh J. Ibrachev dans son livre Les conceptions politiques de Charles de Gaulle (1971) caractérise le gaullisme comme «un système des points de vue politiques, économiques et sociaux dont l’apparition était prédéterminée par l’arrivée du capitalisme français à un nouveau stade, celui du capitalisme monopoliste d’Etat»[633].

Au début des années 1980, on voit paraître trois monographies consacrées aux aspects différents de l’histoire de la IVeet de la VeRépubliques[634]. Leurs auteurs étudient l’activité du RPF en rapport avec les problèmes de la vie politique sous la IVeRépublique ou en rapport avec l’évolution du gaullisme.

Comme leurs prédécesseurs des années 1960–1970, ces spécialistes de l’histoire de la France d’après-guerre évaluent le RPF comme un parti bourgeois de droite. Pourtant ils analysent d’une manière détaillée ses traits spécifiques et sa différence par rapport aux autres organisations de droite françaises en notant les aspects particuliers de son activité politique. M. Narinski, par exemple, considère le RPF comme le parti «d’une nouvelle orientation de droite (qui) se distingue des groupements de la droite traditionnelle par l’accent mis sur une vaste manœuvre sociale et économique, par sa structure précise et bien organisée, par son savoir-faire pour gagner une base sociale de masse, et organiser ses partisans»[635]. Pour lui, le RPF réunit des traits du conservatisme traditionnel de droite avec l’idée de manœuvre sociale dans l’esprit du néo-capitalisme[636]. On trouve aussi les appréciations de l’activité et du programme du RPF dans le travail de l’historien d’Irkoutsk G. Novikov Le gaullisme après de Gaulle (1984). G. Novikov utilise des documents inédits des archives de l’Institut Charles de Gaulle, la presse gaulliste et la vaste littérature de mémoires gaullistes. À la suite des chercheurs et des spécialistes français du gaullisme, J. Charlot en premier lieu, l’historien soviétique note que le RPF ouvre une nouvelle et très importante étape dans le développement du gaullisme – celle de sa transformation en un mouvement politique. Pourtant, à la différence des spécialistes de l’histoire du RPF tels que Ch. Purstchet, J. Charlot, P. Guiol qui ne voient pas dans le RPF un parti bourgeois de droite, G. Novikov le caractérise comme une force politique autoritaire «très à droite»[637]. Cette caractéristique du premier parti gaulliste coïncide avec celle que nous trouvons dans les œuvres classiques de M. Duverger et de R. Rémond[638]. Selon G. Novikov, «le mouvement gaulliste qui avait pendant la guerre un caractère bourgeois et patriotique s’est transformé, au cours du processus d’aggravation aiguë de la lutte des classes dans la France d’après-guerre, en un mouvement nationaliste de droite qui poursuivait le but d’instaurer un régime d’exécutif fort mais dans le cadre de la démocratie bourgeoise»[639]. G. Novikov affirme que la ligne politique et surtout le programme social et économique du RPF représente «l’exemple classique du comportement d’un parti d’opposition aspirant à adapter son idéologie et sa propagande aux demandes des couches moyennes et de la petite bourgeoisie qui composaient l’essentiel de sa base sociale et, en même temps, à élargir cette base aux dépens de la classe ouvrière»[640].

Un autre chercheur soviétique, V. Tchernega, tout en admettant les appréciations principales du RPF exprimées par R. Rémond, le considère comme «un parti bourgeois de type nouveau» dont l’activité a manifesté «la viabilité des traditions de la droite autoritaire dans le pays»[641]. Selon V. Tchernéga, «l’anticommunisme et l’antisoviétisme du RPF, son hostilité envers la IVeRépublique «trop à gauche», dont la Constitution a été élaborée avec la participation active des communistes, ont attiré au Rassemblement un grand nombre de partisans de droite actifs qui partagent sa vision du monde, autoritaire et spécifique»[642].

Au début des années 1990, on voit paraître de nouveaux ouvrages sur l’histoire du gaullisme sous la plume des jeunes historiens M. Arzakanian et N. Naoumova. La monographie de M. Arzakanian De Gaulle et les gaullistes sur la voie du pouvoir publiée en 1990 appartient au genre historicolittéraire. L’auteur consacre tour un chapitre à l’histoire du RPF, fait des portraits politiques et psychologiques très impressionnants des responsables du premier parti gaulliste tout en montrant son évolution politique. M. Arzakanian affirme que le RPF «ne présentait pas un mouvement au-dessus des classes, mais était une sorte de parti politique de droite»[643]. Une nouvelle monographie, celle de N. Naoumova, paraît en 1991, consacrée au gaullisme d’opposition sous la IVeRépublique. Dans ce livre, l’étude du RPF se fonde sur les documents divers du RPF jusque-là inconnus des chercheurs soviétiques. Il s’agit tout d’abord de la presse du RPF que N. Naoumova est la première à utiliser dans les travaux scientifiques. L’auteur caractérise le RPF comme «un parti bourgeois réformiste d’orientation de droite qui a su, pour un certain temps, rassembler autour des idées gaullistes les représentants de toutes les couches de la société française»[644].

Ainsi les historiens soviétiques (russes) contemporains continuent-ils à affirmer que le RPF était un parti bourgeois de droite. Mais en même temps ils constatent son originalité et sa dissemblance des groupements de droite traditionnels: le réformisme social, la politique extérieure indépendante, le pourcentage élevé des ouvriers et des employés parmi ses partisans. Tout cela permet, à mon avis, de considérer le RPF comme un parti du bloc des classes.

Il est à noter que si les caractéristiques politiques de l’activité du RPF dans les ouvrages des historiens contemporains coïncident dans leur ensemble, les appréciations du rôle du RPF dans l’histoire du gaullisme sont parfois diamétralement opposées. Ainsi, l’historien N. Moltchanov, dans la biographie du général de Gaulle rééditée en URSS en 1988, a-t-il appelé le RPF «une force ridicule et indigne du Général»[645]. Quant à moi, j’estime que le Rassemblement du Peuple français était, sans aucun doute, un phénomène plus profond et compliqué qui a laissé une trace importante dans l’histoire du gaullisme. En considérant l’activité du RPF comme une des étapes du mouvement gaulliste, M. Arzakanian lui donne une appréciation positive «sans aucune réserve»[646].

Il est évident que, sous la IVe République, la lutte des gaullistes pour le pouvoir a considérablement enrichi la pratique du mouvement et a laissé une empreinte sur l’évolution des opinions politiques des militants comme sur de Gaulle lui-même. Au sein du RPF se sont formés et ont agi les cadres gaullistes qui ont joué un rôle important pour le retour de De Gaulle au pouvoir et l’installation de la VeRépublique.

De nos jours, l’intérêt pour la personne du général de Gaulle et pour le gaullisme ne s’estompe pas en Russie. Les slogans principaux du gaullisme: «Le pouvoir fort de type présidentiel, l’union de la nation, la collaboration des classes» ont soudain acquis en Russie une actualité politique. La Constitution de 1993 adoptée en Russie à un moment dramatique de son histoire politique a instauré un pouvoir présidentiel semblable à celui de la France de la VeRépublique dont le général de Gaulle fut le fondateur et le premier président.

En Russie, à partir du milieu des années 1990, l’accès, auparavant interdit, aux archives du Parti est enfin autorisé aux chercheurs. A l’heure actuelle, les historiens ont une réelle liberté de parole et de grandes possibilités de travailler dans les bibliothèques et les archives françaises, d’apprendre de nouveaux faits sur l’histoire du RPF, de réviser leurs jugements grâce aux nombreux matériaux d’archives à leur disposition. On peut penser que le temps est proche où les historiens russes publieront de nouvelles études sur l’histoire du gaullisme et, en particulier, sur le premier parti gaulliste: le Rassemblement du peuple français.

Наумова Н. Н

Борьба голлистов за власть в годы IV Республики[647]

В центре предлагаемого исследования – борьба голлистов за власть в годы IV Республики. Пересмотр Конституции 1946 г. и установление «сильной власти» стали главными политическими требованиями первой голлистской партии Объединение французского народа (РПФ), созданной де Голлем в апреле 1947 года.

За послевоенные десятилетия оценка роли голлистов в политической жизни IV Республики, методов их борьбы за достижение власти, характера и деятельности РПФ претерпела существенные изменения в советской и зарубежной историографии. В 40–50-х годах советские ученые и французские публицисты-марксисты необоснованно изображали де Голля «фашистом» и «заговорщиком», требование голлистов «сильной власти» как попытки де Голля «осуществить свои честолюбивые планы и стать диктатором Франции», а РПФ рассматривали как «фашистскую деголлевскую партию», чья «антинародная деятельность грозила республиканским устоям Франции»[648].

В 60–70-х годах советские историки дали более взвешенные оценки политической активности голлистов и РПФ. Они отмечали ее правый, авторитарный характер, схожесть внешних атрибутов РПФ и фашистской партии (требование «сильной власти», создание вооруженных отрядов «службы порядка», Факельные шествия и др.), но одновременно приверженность де Голля к республиканскому строю и демократическим свободам[649]. В то же время во Франции были опубликованы первые крупные труды по голлизму, в том числе по истории РПФ[650]. В 80-е годы во французской и советской историографии появились новые монографии и статьи, посвященные эволюции голлистского движения и его идеологии, а также биографии де Голля[651]. Однако борьба голлистов за власть в первые послевоенные годы не была предметом специального исследования ученых. В советской историографии фактически отсутствует анализ таких важных вопросов, как причины появления первой голлистской партии, политическая деятельность и эволюция политической стратегии РПФ в 40–50-х годах.

Проблема борьбы голлистов за власть в период существования РПФ (1947–1955) тесно связана с более широким кругом проблем – таких, как отношение голлистов к государственно-политическим институтам IV Республики, роль и место РПФ в ее партийно-политической системе. Изучение деятельности РПФ проливает свет на особенности идейно-политических воззрений голлистов, взаимоотношений РПФ с другими партиями. Наконец, исследование истории РПФ помогает лучше понять яркую личность выдающегося политического деятеля Франции XX века, основателя V Республики Шарля де Голля.

* * *

Со времени освобождения Франции осенью 1944 г. и до принятия Конституции в ноябре 1946 года во Франции действовал Временный режим. Первым президентом Временного правительства стал генерал де Голль, лидер буржуазно-патриотического движения «Свободная Франция». В 1944 году свыше 80 % опрошенных французов высказали ему свое полное доверие[652], де Голля называли «спасителем» и «освободителем» Франции.

В обстановке послевоенных преобразований де Голль попытался претворить в жизнь свои планы на будущее конституционное устройство Франции. Он осуждал «режим партий» за его «слабость» и «неустойчивость». По мнению де Голля, лидеры III Республики, поддержавшие правительство Виши в июне 1940 г., лишили себя права представлять Францию, а люди, сражавшиеся вместе с ним за освобождение родины, – единственные законные наследники республики[653]. Считая себя носителем этой «исторической законности» и «восстановителем Государства», де Голль намеревался как глава Временного правительства окончательно уничтожить вишистские порядки, провести глубокие социально– экономические реформы и установить «сильную власть» – главное звено и условие последующих преобразований. По его убеждению, без «сильного государства» невозможно проводить «последовательную политику в экономической и социальной областях, в колониальном вопросе и осуществлять активную внешнюю политику»[654]. Полагая, что глава «сильной власти» должен отстаивать интересы всей нации, а не «частные политические интересы», и желая остаться «верным голлистскому единогласию периода войны», де Голль сначала отвергал все предложения возглавить политическую организацию[655].

Первые после Освобождения всеобщие выборы в Учредительное собрание в октябре 1945 г. создали в стране новую политическую ситуацию: решающее влияние на политической арене приобрели три крупные партии – участницы движения Сопротивления: ФКП, соцпартия (СФИО) и образованная в ноябре 1944 года буржуазная партия Народно-республиканское движение (МРП). После выборов в Учредительное собрание де Голль уже не чувствовал себя «единственным законным наследником» республиканской законности. Воплощением новой законности стали правительственные партии, которых поддержала подавляющая часть населения, они-то и составили большинство в Учредительном собрании.

Учредительное собрание эффективно контролировало деятельность правительства, и это вызывало недовольство де Голля, утверждавшего, что парламентский контроль препятствует созданию и осуществлению «сильной власти». 20 января 1946 года Де Голль покинул пост главы правительства. Формальной причиной его ухода в отставку послужило требование большинства Учредительного собрания вопреки проекту правительства сократить военные расходы на 20 %. Перед де Голлем встала проблема, как в условиях противодействия парламента поступить с той политической властью, которой он обладал, будучи главой Временного правительства. Хотя де Голль являлся сторонником авторитарного режима, он отвергал идею государственного переворота и всегда придерживался этого принципа. Многие исследователи голлизма полагают, что де Голль рассчитывал своим уходом в отставку вызвать замешательство среди депутатов и членов правительства, политический хаос, растерянность среди избирателей[656]. Скорее всего, де Голль ожидал, что его вновь попросят возглавить правительство, и тогда он сможет «подавить сопротивление, навязать условия более жесткие и решительные: исключение коммунистов на этот раз не только из главных министерств, но и из правительства вообще, и провести в жизнь проект конституции, которая соответствовала бы наконец его взглядам»[657]. Однако «отставка де Голля кое-кого удивила, кое-кого озадачила, но никого не потрясла, не взволновала, не возмутила»[658]. МРП, называвшая себя «партией верности» де Голлю, не последовала за ним в оппозицию. Вместе с ФКП и СФИО Народные республиканцы продолжали работать над конституционным проектом и руководить страной. Таким образом, отставка де Голля, стремившегося к установлению режима «сильной власти», привела к тому, что «конституция Четвертой республики вырабатывалась в значительной мере в противовес этим голлистским концепциям»[659]. Кроме того, де Голль не мог уже рассчитывать на широкую поддержку избирателей: только 40 % французов были недовольны его отставкой, 32 % – довольны, 28 % – воздержались[660].

Сразу же после отставки де Голль покинул Париж и поселился в своем загородном поместье Коломбэ-ле-дез-Эглиз. Но уже в июне 1946 года он вновь активно включился в политическую борьбу вокруг конституционного проекта, который был предложен Учредительным собранием и вынесен на референдум 5 мая 1946 года. Против проекта, разработанного в основном коммунистами и социалистами, выступили МРП, радикалы и все правые группировки умеренных; он был отклонен незначительным большинством голосов. Пришлось проводить выборы во второе Учредительное собрание и готовить новый проект конституции.

Итоги референдума 5 мая, казалось, подтверждали неспособность правительственных партий создать новые политические институты. Недовольство большей части населения конституционным проектом левых партий дало основание де Голлю начать борьбу за свои конституционные идеи. В связи с этим 16 июня 1946 года де Голль выступил в г. Байе с программной речью, четко изложив в ней взгляды на будущую конституцию. Они сводились к требованию установления «сильной власти» президентского типа, при которой президент располагает широчайшими полномочиями, а парламенту отводится второстепенная роль[661]. Первоначально де Голль надеялся, что МРП поддержит его позицию по конституционным вопросам, сформулированную в речи в Байе. Однако МРП вновь предпочла поступиться титулом «партии верности» де Голлю и занялась составлением нового проекта конституции. Это привело к разрыву де Голля с народными республиканцами. Его проект создания «сильной власти» вызвал резкую критику других партий, прежде всего коммунистической и социалистической. Второе Учредительное собрание отвергло идею «сильной власти» и подготовило компромиссный, но в целом демократический проект конституции. Это побудило де Голля 29 сентября открыто выступить в г. Эпи-нале против нового проекта, главным недостатком которого он считал ущемление прерогатив исполнительной власти и слишком широкие права парламента[662]. В заявлении, сделанном им 9 октября 1946 года, он прямо призвал всех избирателей не голосовать на референдуме 13 октября за правительственный проект. Но, несмотря на то что голлисты резко осудили второй конституционный проект, большинство французов (около 52 %) одобрили его.

В ноябре 1946 года Франции предстояло избрать первое Национальное собрание IV Республики. Накануне всеобщих выборов, назначенных на 10 ноября, активную политическую деятельность развернул Голлистский союз, созданный по инициативе Р. Капитана, одного из соратников де Голля по «Свободной Франции». Еще летом 1946 года Капитан вместе с голлистами Л. Амоном, Ф. Д’Астье, Л. Мазо и другими учредили политическую организацию, преследующую цель реализовать конституционные идеи Де Голля, изложенные им в речи в Байе, а также добиться прихода де Голля к власти. В Программе Голлистского союза говорилось, что это «объединение, стоящее над партиями, включает в себя людей, участвовавших в Сопротивлении, всех французов, решивших посвятить себя строительству IV Республики в духе (речи де Голля. – Н. Н.) 16 июня»[663]. Капитан надеялся, что де Голль возглавит Голлистский союз и его борьбу за изменение конституционного устройства IV Республики. Однако часть голлистов (секретарь де Голля К. Мориак, Ж. Бомель) настороженно и даже враждебно отнеслись к Голлистскому союзу. Они считали, что его создание и само название – Голлистский – может скомпрометировать де Голля, стремившегося выглядеть в глазах Французов «представителем всей нации», а не руководителем одной из политических партий[664]. Де Голль отказался «патронировать» Голлистский союз, но не осудил его деятельность.

Учреждение IV Республики и итоги выборов в Национальное собрание глубоко разочаровали и обеспокоили де Голля. Французская компартия вновь, как и на выборах в Учредительное собрание в октябре 1945 года, вышла на первое место и получила 182 места в парламенте. МРП имела 173 депутатских мандата и заняла второе место. Социалисты получили 102 места. За Голлистский союз проголосовали только 3 % избирателей, и он получил 6 мест в парламенте. Таким образом, конституционные идеи Де Голля, взятые на вооружение Голлистским союзом, избиратели фактически не поддержали. Новая конституция, осуждаемая де Голлем, вступила в силу; три крупные партии – ФКП, соцпартия, МРП – пользовались в стране значительным политическим влиянием.

Несмотря на негативное отношение де Голля к создаваемым политическим институтам IV Республики, его сторонники, главным образом лидеры МРП (М. Шуман и др.), предложили выдвинуть его кандидатуру на пост президента[665]. Но де Голль отверг любой компромисс с «системой гнилого парламентаризма»: он категорически отказался стать президентом страны, где конституция «укрепляет режим партий» и обрекает на «бессилие Государство»[666]. Многие голлисты из окружения де Голля были с ним не согласны. Они полагали, что, для того чтобы добиться изменения Конституции 1946 года, восстановить экономику и укрепить внешнеполитические позиции Франции, целесообразнее обосноваться в Елисейском дворце (резиденция президентов), чем в Коломбэ-ле-дез-Эглиз[667].

* * *

В начале 1947 года политические институты IV Республики окончательно сформировались. В январе было создано трехпартийное коалиционное правительство (ФКП – СФИО – МРП) во главе с социалистом П. Рамадье. Президентом стал другой социалист – В. Ориоль.

Дневники и переписка де Голля того времени отражают мрачные настроения человека, оказавшегося «не у дел». Вновь и вновь он обрушивается на Конституцию 1946 года и «систему партий», которые отождествляет с «катастрофой», ведущей к подрыву стабильности и авторитета правительства, а значит, к «ослаблению» и «разъединению» всей нации. Только сильное государство – «выразитель воли всех французов» – в состоянии ликвидировать печальные последствия «разгула партий» и направить Францию к ее высшей цели – достижению «национального величия»[668]. Отсюда стремление де Голля вернуться к власти и возглавить проведение реформы государственных институтов.

Другой причиной, побуждавшей де Голля активизировать свою политическую деятельность, стало изменение международной обстановки и начало «холодной войны». Все чаще де Голль чрезмерно резко критикует политику Советского Союза и мероприятия, проводимые Французской компартией. Исследователи голлизма отмечают, что в начале 1947 года де Голль серьезно опасался возникновения мировой войны и последующего за ней национального крушения Франции[669]. Де Голль считал, что «в условиях приближения национальной и интернациональной драмы» он «вместе со своими компаньонами должен быть готов вновь осуществить операцию 1940 года». Однако, отказавшись от государственной власти и не имея своей политической организации, Де Голль не мог вернуться к активной деятельности. Его отношения с МРП оставались сложными: часть ее лидеров, например председатель партии Ж. Бидо, «не испытывали никакой симпатии к де Голлю»[670]. К тому же сам де Голль не хотел связывать себя с одной из партий «плохого режима». Идею государственного переворота и насильственного захвата власти де Голль полностью отвергал. Выступая в Байе 16 июня 1946 года, он изложил свои взгляды на проблему установления диктатуры во Франции: «Что такое диктатура, как не великая авантюра? Несомненно, поначалу она кажется выгодным предприятием… она динамична и контрастирует с анархией, ей предшествующей… Но в конце концов пружина лопается… Грандиозное здание разваливается, всюду несчастье и льется кровь. Нация оказывается вновь сломленной, повергнутой в еще более плачевное состояние, чем в начале авантюры». По мнению де Голля, другие державы «никогда не признали бы диктатуру в Париже» и Франция не смогла бы «получить их экономическую помощь, участвовать в международных переговорах и даже свободно сообщаться с французским Союзом»[671].

Таким образом, де Голль осуждал как идею государственного переворота, так и соглашение с режимом IV Республики. Единственным средством выйти из состояния политического бездействия было образование новой политической организации, не скомпрометированной участием в создании «системы партий» IV Республики, и проведение программы широких реформ во имя «спасения нации».

Де Голль имел много сторонников среди членов парламента и руководства различных партий. Это были главным образом голлисты, вступившие по совету де Голля в послевоенные партии с целью «обновить их»[672]. В сентябре 1946 года одновременно с началом деятельности Голлистского союза группа голлистов во главе с А. Мальро Ж. Фоккар, Ж. Сустель, Ж. Бомель, П. Лефран и др. – приступила к «разработке основ генерального штаба» будущей партии, задачей которого было поддерживать возможные политические действия генерала де Голля[673].

Идея учредить новую политическую организацию возникла у де Голля, по-видимому, летом или осенью 1946 года, в период обсуждения и принятия конституции. Он надеялся, что возглавляемую им партию поддержат те избиратели, которые отказались одобрить Конституцию 1946 года и склонялись к идее «твердой власти», способной установить «порядок» и «обеспечить защиту Французских позиций в колониях»[674]. Рассчитывал он и на поддержку более широких слоев населения, ранее объединенных в движении Сопротивления и видевших в де Голле защитника национальных интересов. Начало «холодной войны», усиление во Франции военного психоза также способствовали росту настроений в пользу «сильной власти», которая могла бы покончить с разногласиями внутри правительственного большинства.

Многие сторонники де Голля были встревожены расколом движения Сопротивления, обострением классовой борьбы, ростом влияния коммунистической партии и прогрессивных профсоюзов Всеобщей конфедерации труда (ВКТ). С весны 1947 года увеличилось число посетителей в Коломбэ-ле-дез-Эглиз. «Все они в один голос твердили, что страна вот-вот окажется под угрозой гибели, что никто не спасет ее, кроме де Голля. Ему рисовали тенденциозную картину состояния умов, возмущенных возрождением гнилого парламентаризма»[675]. Журналист Ж.-Р. Турну, сотрудничавший в правобуржуазной газете «Фигаро», писал: «Мало-помалу уверенность охватывает де Голля: дорога к власти открыта. Вот что освободит его от болезненного состояния прикованности к прометеевой скале»[676].

По свидетельству Ж. Помпиду, начальника личной канцелярии де Голля, почти все соратники де Голля «были убеждены в его скором возвращении к государственным делам»[677]. По-видимому, де Голль разделял их мнение и попытался воспользоваться растущим в стране смятением, чтобы «осуществить пересмотр конституции и построить сильное государство»[678]. Близкий соратник де Голля по «Свободной Франции» полковник Реми писал, что уже в конце 1946 года у де Голля был план создания нового политического объединения. А в январе 1947 года генерал прямо предложил Реми участвовать в организации «нового движения», о котором «будет объявлено в апреле в Страсбуре»[679]. Новую партию предусматривалось учредить в апреле и дать ей название «Объединение французского народа» (РПФ). Ж. Сустель, генеральный секретарь РПФ с момента ее возникновения, позже отмечал, что «название РПФ для новой организации выбрал сам де Голль»[680]во время беседы с единомышленниками в доме его шурина Жака Вандру в начале 1947 года.

22 марта де Голль разослал верным ему соратникам специальную инструкцию. В ней рекомендовалось создавать в каждом департаменте голлистские организации, но воздерживаться от приема в них коммунистов, а также «реакционеров» вишистов и коллаборационистов, чья деятельность во время оккупации Франции была осуждена де Голлем. Главную цель политического объединения де Голль видел в том, чтобы «подготовить будущие выборы и выдвинуть на них в наиболее благоприятных (для голлистов. – Н. Н.) условиях как можно больше своих людей, т. е. Французов, решивших заботиться о Франции»[681]. Таким образом, учреждение Объединения французского народа было прямо связано с планами де Голля легальным путем добиться замены IV Республики.

* * *

Сразу же после своего образования РПФ превратилась в крупную партию. Ее политическая платформа предусматривала создание системы «сильной власти» президентского типа; она резко критиковала «режим партий» и особенно политику ФКП. Социально-экономические разделы программы РПФ включали требования реформы социальных отношений в духе «ассоциации труда и капитала», введения государственного планирования и контроля. В «школьном вопросе» РПФ выступала за государственные субсидии частным религиозным школам. В области внешней политики РПФ выдвинула лозунг «национального величия», укрепления Французского союза, усиления роли Франции на международной арене.

В обстановке обострения международной напряженности и классовой борьбы во Франции требования голлистов установить «сильную власть», навести в стране «порядок», поднять авторитет Франции в мире привлекли к РПФ значительную часть избирателей из разных слоев населения. После исключения министров– коммунистов из правительства Рамадье в мае 1947 года голлисты развязали открытую антикоммунистическую кампанию, обвиняя ФКП в «предательстве национальных интересов» и «стремлении захватить власть в стране». Когда осенью во Франции развернулись крупные классовые бои, орган РПФ – газета «Этенсель» (в январе 1948 года переименована в «Рассамблеман») даже писала о скором начале «гражданской войны» и о том, что стачки рабочих являются «подготовительными мерами к большевистской революции»[682]. Уделяя главное внимание атакам на ФКП, деголлевцы критиковали и другие партии, особенно МРП и СФИО, которые после исключения коммунистов из правительства составили вместе с радикалами коалицию «третьей силы»[683]находившейся у власти вплоть до выборов 1951 года. Голлисты обвиняли партии «третьей силы» в неспособности навести порядок и поднять международный авторитет Франции.

Проходившие в октябре 1947 года муниципальные выборы продемонстрировали огромную популярность РПФ. Она получила 38 % голосов избирателей и на время стала самой влиятельной и многочисленной партией. В начале 1948 года ее численность достигла 400 тыс. человек. На следующий день после проведения второго тура выборов РПФ, ссылаясь на их результаты, выдвинула требование распустить парламент, который, по ее мнению, уже не отражал настроения избирателей, и провести досрочные выборы в Национальное собрание. На пресс-конференции 27 октября 1947 года де Голль от имени РПФ заявил о необходимости «немедленного роспуска Национального собрания» и готовности РПФ «обеспечить национальное спасение и спокойствие»[684]. Решительное выступление де Голля, потребовавшего изменения политического режима IV Республики, «смутило и обеспокоило» голли-стов[685],склонных к более традиционным методам парламентской борьбы. Не все из них разделяли планы де Голля вести «бескомпромиссную борьбу» с режимом IV Республики. Многие голлисты – Валлон, Фуше и др. – склонялись к переговорам с правительством, которые, по их мнению, могли бы привести к возвращению де Голля к власти «в течение 15 дней»[686]. Однако после шумного успеха РПФ на муниципальных выборах 1947 года де Голль надеялся сравнительно легко добиться внеочередных всеобщих выборов и победы на них РПФ, что открыло бы ей прямой путь к власти, если учитывать популярность голлистских идей среди населения в конце 1947 года. По свидетельству К. Фуше, «Ж. Сустель и сам де Голль иногда думали, что все рухнет само собой и что бессмысленно компрометировать себя» переговорами с «системой партий»[687]. На I съезде РПФ, проходившем в апреле 1948 года в Марселе, де Голль заявил, что связывает приход голлистов к власти с оздоровлением экономики Франции и установлением республиканской законности, и призвал «как можно скорее провести всеобщие выборы»[688]. Поскольку голлисты всегда утверждали, что стремятся завоевать власть легальным путем, досрочные всеобщие выборы оставались для РПФ единственным средством добиться управления государством.

Используя обострение внутриполитической ситуации в конце 1947 года, когда во Франции проходила всеобщая забастовка трудящихся, поддержанная компартией и ВКТ, голлисты вновь заговорили о «коммунистической угрозе» и «необходимости спасения республики». Уверенные, что только РПФ могла бы сформировать правительство, отвечающее «национальным интересам», они изображали ее как единственную силу, способную укрепить режим, восстановить экономику и противостоять «коммунистической опасности»[689]. По словам де Голля, дни «третьей силы» «были уже сочтены: распад этого предприятия по эксплуатации государства вот-вот произойдет», хотя она «отчаянно цепляется за власть»[690].

Голлисты не могли бороться за самороспуск Национального собрания в его стенах, так как последние всеобщие выборы состоялись в ноябре 1946 года, когда РПФ еще не существовала и поэтому не имела своей парламентской фракции. Но в Национальном собрании были сторонники де Голля, которые входили в парламентские группы других, ранее созданных партий и поддерживали главные идеи РПФ. Голлисты пытались объединить под лозунгом пересмотра Конституции 1946 года также представителей политических группировок в парламенте, недовольных принятием новой конституции и выступавших за усиление исполнительной власти. Ими оказались главным образом бывшие участники «Свободной Франции», а также деятели консервативного толка из правых группировок умеренных. Голлисты рассчитывали создать из них солидную оппозицию блоку «третьей силы» – коалиционное большинство, которое поставило бы вопрос о роспуске или самороспуске парламента и осуществило коренную реформу конституции. Для этого еще в августе 1947 года РПФ учредила в Национальном собрании межфракционную парламентскую Интергруппу в защиту подлинной демократии. В нее вошли на условиях «двойного членства» парламентарии различных французских партий – СФИО, Демократического и социалистического союза Сопротивления (ЮДСР), радикалов, МРП и группировок умеренных, – разделявшие взгляды де Голля по конституционному вопросу. В августе 1947 года Интергруппу возглавили правые радикалы Годен и Жиакоби. Она насчитывала 50 человек. Несмотря на малочисленность Интергруппы, голлисты пытались с ее помощью расширить влияние голлистских идей среди парламентариев и наладить контакты РПФ через депутатов Интергруппы с руководством их партий.

В борьбе за роспуск парламента в конце 1947 года голлисты делали главную ставку на МРП, так как в ее руководстве были люди, преданные де Голлю и поддерживавшие его конституционные проекты (Тернуар, Мишле, Ж.-П. Палевский и др.). В национальном собрании МРП имела парламентскую фракцию из 173 членов. Лишь вместе с ними РПФ могла собрать достаточное количество голосов для того, чтобы провести закон о самороспуске парламента. В беседе с Ж. Помпиду де Голль признавался: «К сожалению, мы чисто арифметически нуждаемся в МРП»[691]. Однако большинство руководства МРП, находившейся у власти в коалиции «третьей силы», не захотело присоединиться к требованию голлистов о роспуске парламента. Постоянная критика голлистами правительственной политики также вела к росту в партии антиголлистских настроений.

После того как де Голль 27 октября 1947 года официально потребовал распустить парламент, руководство МРП, не принимая во внимание возражения ряда членов исполнительной комиссии (Мишле, Тернуара), осудило «любую инициативу контакта с де Голлем» для обсуждения вопроса о самороспуске Национального собрания и высказалось за «союз всех республиканцев, входящих в правительство»[692]. Правда, при этом исполнительная комиссия подтвердила необходимость проведения консультаций между главой государства и генералом «в случае возникновения кризиса… в рамках ныне действующей конституции»[693]. Активные сторонники соглашения с де Голлем – Мишле, Палевский – были исключены из МРП; другие – Тернуар, Леспес – вышли из партии. Реакция де Голля на решение исполнительной комиссии последовала немедленно. 12 ноября на пресс-конференции в Париже он назвал руководство МРП «оторванным от жизни» и «изолированным от общества», а коалицию «третьей силы» – «продажной комбинацией», опирающейся на союз партий, который пользуется поддержкой всего лишь 4 млн избирателей. Несмотря на критику в адрес МРП, голлисты не оставили надежды заручиться ее поддержкой, так как руководство МРП считало «голлистскую опасность» менее серьезной, чем коммунистическую, и потому не отвергало полностью возможность сотрудничества с РПФ.

В обстановке «холодной войны» и роста недовольства политикой блока «третьей силы» (повышение цен, застой в промышленности и сельском хозяйстве, низкий уровень социального обеспечения) РПФ постоянно пыталась оказывать давление на депутатов МРП и правых партий, чтобы обеспечить их поддержку планам скорейшего роспуска парламента. После событий в Чехословакии в феврале 1948 года голлисты с новой силой развернули непримиримую антикоммунистическую пропаганду, пугая французов «угрозой» нападения СССР на «западный мир» и «порабощения Франции Советами»[694]. РПФ уверяла, что единственный способ избежать этого «порабощения» – усилить государственную власть и провести реформу конституции, разработанную де Голлем.

Обострение международной напряженности, разногласия в коалиционном правительстве «третьей силы», мощное забастовочное движение, потрясшее Францию на рубеже 1947–1948 годов, казалось, делали неминуемым приход де Голля к власти. 7 марта 1948 года в Компьене де Голль произнес очередную речь. Он опять потребовал роспуска парламента, ссылаясь на неспособность правительства обеспечить Франции внешнюю безопасность и внутреннюю стабильность. «Я заявляю, – сказал де Голль, – что все готово, чтобы, после того как условия позволят мне взять на себя всю полноту ответственности, обеспечить управление страной для ее спасения и возрождения величия»[695].

Выступление де Голля встревожило лидеров коалиции «третьей силы». Газета «Ле паризьен либере» напечатала интервью лидера правого крыла ЮДСР Р. Плевена, одного из руководителей МРП – М. Шумана и правого радикала Р. Мейера. Они заявили, ЧТО «В интересах нации» согласие между «“третьей силой”» и де Голлем стало настоятельной необходимостью»[696]. В беседе с президентом Франции социалистом Ориолем 7 марта 1948 года лидер СФИО Л. Блюм выразил опасение, что выступление де Голля может перетянуть на сторону голлистов часть депутатов и вызвать падение кабинета Р. Шумана[697]. Однако единственным следствием речи де Голля явилась его беседа с премьер-министром и видным деятелем МРП Р. Шуманом, который сказал, что он лично считает желательным возвращение де Голля к власти, но «третья сила» относится враждебно к его конституционным проектам[698]. Таким образом, руководство МРП в очередной раз отказалось поддержать требование РПФ распустить парламент.

На национальном съезде МРП в 1948 году большинство депутатов подтвердили свое несогласие пересматривать Конституцию 1946 года и распускать парламент. Р. Лекур, председатель парламентской группы МРП, раскритиковал планы союза с голлистами и отверг идею роспуска парламента, заявив, что это «не выход из создавшегося положения»[699]. Окончились неудачей и переговоры РПФ с Плевеном, который в апреле 1948 года «попытался организовать широкое соглашение между партиями центра и РПФ, но безуспешно»[700].

Не сумев добиться поддержки предложения РПФ распустить парламент, голлисты весной 1948 года сделали ставку на внутренние разногласия в коалиции «третьей силы», чтобы добиться ее раскола. Обличение пороков режима IV Республики, опирающегося на «противостоящие одна другой партии», лежало в основе широкой пропагандистской кампании РПФ в преддверии кантональных выборов, назначенных первоначально на октябрь 1948 года. С лета увеличилось число выступлений де Голля и его агитационных поездок по стране. Лидер РПФ обвинял правительство «третьей силы» в «нежелании обеспечить национальную оборону» в условиях «роста советской агрессии», отмечал «падение покупательной способности» населения, уверял даже, что «третья сила» поддерживает «заговор коммунистов против республики»[701]. Выступая 12 сентября 1948 года в Ницце, де Голль заявил: «Анархия, банкротство, рабство – вот к чему нас ведет нынешний правительственный блок. Мы хотим положить этому конец»[702].

Избирательная кампания РПФ разворачивалась в новой внутриполитической обстановке: возрождалось влияние традиционных правых партий. В июле 1948 года часть Республиканской партии свободы (ПРЛ) объединилась с консервативной группировкой «независимых республиканцев» и была создана новая правая организация Национальный центр независимых. Осуществляя консервативную социально-экономическую политику, партии «третьей силы» все чаще блокировались с правыми группировками и фактически включали их в правительственное большинство. Так, например, в правительстве Р. Шумана, сформированном в ноябре 1947 года, министром финансов стал правый радикал Р. Мейер. В правительственный кабинет правого радикала A. Mapи, образованный в июле 1948 г., впервые вошли представители ПРЛ. Пост министра финансов занял лидер «независимых» П. Рейно.

Укрепление позиций умеренных способствовало развитию центробежных тенденций в среде голлистских депутатов, главным образом выходцев из традиционных правых, вступивших в РПФ в надежде восстановить политическое влияние, а теперь склонявшихся к компромиссу с режимом IV Республики. Встретившись 25 августа 1948 года с членами Интергруппы, де Голль был глубоко разочарован: он убедился, что главное для них – закрепиться в парламентской системе. После разговора с депутатами он сказал своему шурину Ж. Вандру: «Большинство из них обеспокоено лишь тем, чтобы окончательно не порвать с системой»[703].

В сентябре 1948 года к власти пришло новое правительство «третьей силы» во главе с правым радикалом А. Кеем. В нем участвовали представители правых. Оно решило перенести кантональные выборы на март 1949 года. Перенос выборов нанес ощутимый удар по планам РПФ. Фактор времени играл против нее: если осенью во время муниципальных выборов около 44 % Французов желали возвращения де Голля к власти, то в марте 1948 года их число сократилось до 40 %, а в октябре – до 31 %[704]. Влияние РПФ шло на убыль; голлисты опасались, что перенос кантональных выборов скажется на их результатах.

В преддверии кантональных выборов РПФ приняла участие в другой избирательной кампании – выборах в Совет республики, имевший лишь консультативные функции. Выборы, назначенные на 7 ноября 1948 года, проходили в обстановке острой классовой борьбы. Придя к власти, правительство Кея издало декреты о повышении и без того высоких цен на предметы первой необходимости, а также увеличило налоги, что вызвало рост недовольства трудящихся и протесты профсоюзов. Одновременно с этим правительство продолжало замораживать зарплату, а 19 сентября опубликовало декреты, лишавшие значительную часть горняков прав закрепленных в уставе шахтеров 1946 года. В ответ горняки по инициативе ВКТ начали забастовку, которая вскоре приняла всеобщий характер и охватила почти все угольные бассейны страны. Напуганное размахом забастовки правительство назвало ее «заговором Коминформа»[705]. Министр внутренних дел социалист Ж. Мок заявил в парламенте, что забастовка горняков началась по прямому указанию Коминформа, а министр национальной обороны социалист Рамадье обвинил коммунистов в подрыве военной мощи страны[706].

РПФ поддержала эти обвинения и довела их до абсурда. Р. Капитан, выступая в парламенте 23 ноября 1948 года, охарактеризовал стачку горняков как «акт замаскированной агрессии (со стороны ФКП. – Н. Н.), эпизод той самой «холодной войны», которая развернулась не только во Франции, но и по всей Европе» по вине коммунистов. При этом он выразил сомнение в том, что «правительство действительно желает вмешиваться в происходящее»[707], а газета РПФ совершенно серьезно утверждала, что Французские правящие круги будто бы «заключили соглашение «Третья сила» – Коминформ с целью преградить путь распространению идей РПФ»[708].

Прибегнув к помощи армии и полиции, правительство «третьей силы» при содействии реформистского руководства «Форс увриер»[709]добилось прекращения забастовки шахтеров, но экономическое положение Франции оставалось очень тяжелым. Вину за это РПФ возлагала на коалицию «третьей силы» и руководство IV Республики. «Снабжение, цены, зарплата, валюта… «они» все оболгали. Начиная с Гуэна (глава правительства, сменивший де Голля в январе 1946 года. – Н. Н.), который обещал «говорить правду стране» и обманул ее, и кончая Кеем, который разглагольствует о восстановлении Франции, но скорее склоняется к тому, чтобы вообще ничего не делать», – писала «Рассамблеман» осенью 1948 года[710].

19 октября де Голль направил краткое обращение избирателям, участвующим в выборах в Совет республики, с призывом голосовать только за кандидатов РПФ. Де Голль убеждал их, что в случае создания в Совете республики «сплоченного большинства» оно сможет добиться досрочных выборов, «демократический исход которых станет единственным выходом из кризиса, охватившего страну»[711]. Такой оборот дела казался деголлевцам не только возможным, но и вполне вероятным. По свидетельству буржуазного политолога Дрейфуса, члена РПФ с 1947 года, после муниципальных выборов «триумфальное возвращение де Голля к власти казалось (голлистам. – Н. Н.) лишь делом времени»[712].

В итоге выборов в Совет республики 7 ноября 1948 года из 309 членов в голлистскую Интергруппу вошли 130 человек, однако большинство из них (74) были выходцами из других политических партий, вступивших в Интергруппу на правах «двойного членства». Когда же де Голль решил создать в Совете республики чисто голлистскую группу со строгой дисциплиной голосования, в ней остались только 58 депутатов. Голлисты называли итоги выборов «победой РПФ»[713]основываясь на том, что она сформировала самую многочисленную фракцию в Совете республики. Действительно, на первый взгляд увеличение числа голлистов в Совете республики с 43 (количество в Совете сенаторов – членов Интергруппы РПФ, созданной в начале 1948 года) до 130 человек явилось большим достижением РПФ. Однако, во-первых, Интергруппа не обладала абсолютным большинством в Совете, который к тому же имел узкие полномочия. Во-вторых, в ней не было единства и сплоченности, многие ее депутаты использовали РПФ для политического выдвижения, но не разделяли программных установок партии[714]. Хотя РПФ утверждала, что ее успех на выборах в Совет республики доказывает необходимость роспуска Национального собрания и новых выборов, она была не в состоянии добиться своего, поскольку другие партии, даже наиболее близкая к ней МРП, опасались такого шага. На выборах в Совет республики МРП понесла тяжелое поражение (18 избранных вместо 70), и это вызвало новые споры среди ее руководства: продолжать ли участвовать в «коалиции третьей силы» или пойти на сближение с РПФ. Большинство лидеров МРП склонялись к поддержке «третьей силы». Исполнительная комиссия МРП на заседании 9 ноября 1948 года высказалась против роспуска парламента и союза с де Голлем. На заседании Национального совета МРП 13–14 ноября вопрос о возможном роспуске парламента даже не обсуждался, а «обструкционистские парламентские маневры, пред– принимаемые РПФ», были осуждены[715]. В итоге все попытки РПФ привлечь на свою сторону народных республиканцев вновь потерпели неудачу.

По свидетельству Вандру, после этого де Голль оставил идею немедленного роспуска Национального собрания. Он прекрасно сознавал, что «предстоит ждать долгие месяцы, прежде чем придет конец существующей легислатуре»[716]. Президент В. Ориоль так охарактеризовал положение РПФ В начале 1949 года: «В РПФ разочаровываются. Она теряет свою силу и влияние»[717]. Ж. Сустель также пишет в мемуарах о застое в рядах РПФ в начале 1949 года. Обвинив Кея в переносе кантональных выборов с целью «утомить Объединение и вызвать отвращение к нему», Сустель сожалеет о том, что РПФ, «рожденная, по его мнению, энтузиазмом масс», была вынуждена вести «осадную войну» и не выдержала «испытания временем и разочарований»[718]. По результатам опросов общественного мнения, в январе 1949 года только 28 % французов желали возвращения де Голля к власти (осень 1947 – года 44 %) и 21 % верили в возможность того, что де Голль возглавит правительство (36 % осенью 1947 года)[719].

II съезд РПФ, проходивший в феврале 1949 года на родине де Голля в Лилле, свидетельствовал о спаде голлистского движения. По словам Ориоля, съезд показал «большую неуверенность де Голля» и «смягчение его тона». Впервые де Голль не призывал к роспуску Национального собрания и заявил, что будет ли он во главе Франции, или же ее возглавит кто-то другой (раньше такое предположение не высказывалось), она «оправится от пережитого и встанет на ноги». Указывая на ослабление влияния РПФ, президент Ориоль отмечал, что энтузиазм первых лет существования РПФ пропал, а численность ее сократилась вдвое[720].

На съезде присутствовали 3000 делегатов – представители департаментских и профессиональных организаций. Речь генерального секретаря Сустеля была направлена на поддержание боевого духа членов РПФ. Он утверждал, что популярность РПФ постоянно возрастает, однако признал, что «волна массового вступления в РПФ прошла». Подвергнув критике политику правительственных партий, Сустель подчеркнул, что главная задача РПФ – борьба против «сепаратистов», т. е. коммунистов. В заключение речи Сустель повторил: «Существующий режим и Национальное собрание не представляют больше страну»[721]но обычного призыва к роспуску парламента не последовало.

Несмотря на оптимистические прогнозы лидеров РПФ относительно ее будущего, она продолжала терять сторонников, а другие правые партии усиливали влияние. Либерально-буржуазная газета «Монд» считала, что причиной падения популярности РПФ после ее первого съезда (апрель 1948 года) было «возвращение к власти радикалов» и «перемещение центра власти» в сторону правых[722]. В условиях быстрого возрождения утерянного в годы войны и оккупации влияния правых, чьи политические требования во многом совпадали с лозунгами голлистов, РПФ стало трудно выступать в роли «единственной реальной силы» в борьбе за «возрождение» Франции, какой она пыталась представить себя в глазах избирателей. Возникновение в июле 1948 года Национального центра независимых свидетельствовало о стремлении правых депутатов, политиков, предпринимателей и аграриев создать в обход существующей РПФ крупную правую группировку и объединить традиционных правых в масштабе всей страны. РПФ начала терять союзников из правого лагеря, которые всегда осуждали «чрезмерные» авторитарные методы руководства де Голля и «слишком смелую» социальную программу РПФ, направленную на осуществление «ассоциации труда и капитала».

26–27 февраля 1949 года заседал Национальный совет одной из ведущих правых партий – Республиканской партии свободы; среди ее руководства выявилось две группировки. Одна высказывалась за поддержку правительства «третьей силы», которое еще больше сместилось вправо в связи с новым включением умеренных в кабинет Кея, и осуждала систему «двойного членства» (Ланьель, Андре, Бетоло). Другая отказывала правительству в доверии и склонялась к политике постоянной оппозиции режимy IV Республики вместе с РПФ (Баррашен, Бургасс, Фредерик-Дюпон)[723]. В итоге Национальный совет принял предложенную сенатором Ж. Перко компромиссную резолюцию. Партия постановила одобрить как участие членов ПРЛ в правительстве, так и «двойное членство», правда, при условии, что «РПФ останется верной первоначальной программе и разрешит своим членам сохранять их частные политические симпатии»[724].

Решение Национального совета разочаровало лидеров РПФ: отныне они могли рассчитывать только на поддержку небольшого числа депутатов ПРЛ, остальные ее члены предпочли политике оппозиции режиму IV Республики участие в нем. Руководство партий «третьей силы» более решительно выступило против системы «двойного членства» и присутствия своих депутатов в голлистской Интергруппе.

В 1948–1949 годах на съездах МРП, социалистов и радикалов после длительных и ожесточенных дискуссий были приняты резолюции, запрещавшие «двойное членство» или осуждавшие его. Если учесть, что в 1949 году часть радикалов – членов Интергруппы, недовольные позицией РПФ в «школьном вопросе», вышли из нее, то можно с уверенностью сказать, что к кантональным выборам (март 1949 года) РПФ потеряла значительное число союзников.

* * *

Накануне кантональных выборов РПФ вновь выдвинула требование роспуска парламента. 26 февраля «Рассамблеман» опубликовала обращение де Голля к членам РПФ. Драматизируя международную ситуацию и внутриполитическую обстановку в стране, де Голль пугал французов нападением на Францию со стороны «советского режима» и обвинял ФКП в попытке «проложить путь к вторжению советских войск». Он утверждал, что «бессильный» режим партий не способен оказать сопротивление «захватчику», поэтому единственным спасителем Франции сможет стать только «сильное и справедливое государство», созданное в результате осуществления конституционной реформы, предложенной РПФ[725].

Голлисты тщательно готовились к кантональным выборам, рассчитывая, что победа на них даст РПФ основание для нового требования роспуска парламента. Пьер де Голль, брат генерала Де Голля, в Бельфоре, Ж. Сустель в Ангулеме, А. Мальро в Тулузе, Г. Палевский в Амсе, Ж. Бомель в Монлюсоне выступали на митингах, призывая избирателей отдать свои голоса кандидатам РПФ. «Рассамблеман» регулярно печатала статьи голлистов, доказывавших, что «третья сила» меньшинство, «не умеющее управлять», ведущее к «рабству» и «национальной катастрофе»[726]. Пытаясь подчеркнуть особую важность кантональных выборов, Г. Палевский даже утверждал, что от их исхода зависит, будет ли Франция «счастливой, сильной и единой»[727]. Голлисты ожидали благоприятных для РПФ итогов выборов. Однако большинство газет («Монд», орган МРП «Об», орган соцпартии «Попюлер де Пари») считало, что РПФ не сможет одержать полную победу, подобную ее необычайному успеху на муниципальных выборах 1947 года. Ж. Фове справедливо полагал, что в обстановке экономического оживления и перехода на сторону режима многих правых политических деятелей, ранее находившихся к нему в оппозиции, «правительственное большинство расширилось и окрепло». По его мнению, критика РПФ политики блока «третьей силы» и разногласия с радикалами по «школьному вопросу» приведут к уменьшению числа предвыборных союзов РПФ, что, в свою очередь, сократит количество мест РПФ в кантонах[728].

16 марта, за четыре дня до первого тура выборов, де Голль выступил с очередным призывом голосовать за РПФ, чтобы «беспомощный режим партий уступил место справедливому и сильному государству»[729]. Немедленной смены правительства потребовал в Национальном собрании Р. Капитан. Но в результате кантональных выборов вместо ожидаемых лидерами РПФ 546 мест голлисты получили только 386. «Ее успех неоспорим, – писал политический обозреватель «Монд” Р. Рур. – Однако этот успех несравним со взлетом в октябре 1947 года. Видимо, движение стабилизировалось. РПФ – значительная сила, но она уже не может претендовать на то, что она представляет большинство страны»[730].

Итоги выборов сильно разочаровали голлистов: 25 % полученных ими голосов свидетельствовали о серьезном упадке влияния РПФ. Правительственные партии сохранили свои позиции, получив 747 мест. После кантональных выборов премьер Р. Шуман заявил, что «третья сила» превратилась в «первую»[731]. Коммунисты получили всего 37 мест, потеряв 147, что явилось результатом широкой антикоммунистической кампании, проводимой буржуазной и социалистической прессой, а также раскола левых сил и рабочего движения. Главным итогом кантональных выборов стало заметное усиление позиций умеренных, получивших 334 места вместо 248. Они стали предъявлять права на более активное участие в правящей коалиции и отныне не нуждались в союзе РПФ, которая в значительной мере рассчитывала на правые группировки в борьбе против блока «третьей силы».

Через два дня после выборов, 29 марта 1949 года, состоялась пресс-конференция де Голля. Глава РПФ утверждал, что кантональные выборы принесли голлистам «огромный успех», а ««третья сила» продолжает свое – существование в парламенте, но не в стране»[732]. Изменить ситуацию, по словам де Голля, можно, лишь прибегнув к новым парламентским выборам, которые дадут Франции правительство «национального возрождения».

Отклики французской прессы показывают, что призывы де Голля провести внеочередные выборы не находили поддержки даже среди его прежних сторонников из правого лагеря. Правобуржуазная газета «Фигаро» считала «невозможным для РПФ требовать роспуска», исходя из результатов кантональных выборов[733]. Печатный орган МРП «Об», отмечая необоснованность требований РПФ распустить парламент и падение ее популярности, писала: «Настало время заметить, что правительство… которое управляет, лучше, чем Объединение, которое не объединяет»[734]. Тем не менее голлисты продолжали настойчиво требовать новых внеочередных выборов. На заседании парламента 5 апреля 1949 года Э. Баррашен (член ПРЛ, имевший «двойное членство» в РПФ) призвал к проведению досрочных всеобщих выборов[735]. Его депутатский запрос сводился к тому, какие выводы кабинет Кея намерен извлечь из итогов кантональных выборов. Баррашен повторил давно известные всем депутатам аргументы голлистов: РПФ – первая партия Франции; «третья сила» фактически не существует; правительство опирается на большинство, не представляющее интересы народа, значит, необходимы досрочные выборы. Выступление Баррашена вызвало недовольство среди умеренных: многие депутаты ПРЛ – например, М. Клемансо, полковник Феликс – публично отмежевались от его заявления[736]. Премьер-министр Кей, отвечая на запрос Баррашена, отказался считать кантональные выборы политической консультацией. Он утверждал, что победу на них одержала не РПФ, а «правительственные партии, к которым присоединились все республиканцы»[737]. Большинством в 358 голосов против 46 (коммунисты воздержались) депутаты отклонили предложение провести досрочные выборы. РПФ в очередной раз потерпела поражение.

Несмотря на внутренние противоречия, присущие коалиции «третьей силы», она упрочила свои позиции, получив поддержку умеренных, которые вновь стали играть заметную роль в политической жизни Франции. Характерными чертами курса РПФ в тот период были постоянная критика «режима партий» IV Республики и правительственной политики блока «третьей силы», поиски союзников среди других буржуазных партий, расчет на обострение международной и внутриполитической ситуации. Однако эта тактика не дала желаемых результатов, и в конце 40-х годов наблюдается спад влияния РПФ, связанный в первую очередь с изменениями экономической, внутриполитической и международной обстановки.

В течение 1949 года экономическое положении во Франции постепенно выправилось, почти повсеместно отменили систему нормированного распределения товаров и жесткого контроля за ценами. Уже в 1948 году был превзойден довоенный объем промышленного производства. В целом в 1948–1949 годах сельскохозяйственное производство поднялось до уровня предвоенных лет. В начале 1949 года правительство выпустило крупный заем, принесший казне значительную сумму. Разрешению экономических проблем способствовала американская помощь по «плану Маршала», договор о которой был подписан с представителями администрации США 28 июня 1948 года[738].

Внутриполитическая обстановка также изменилась: неудачи массовых забастовок, раскол рабочего и профсоюзного движения, ослабление влияния ФКП и снижение политической активности трудящихся – все это привело к усилению позиций буржуазии. Включение Франции в орбиту «атлантической солидарности» обеспечивало ей помощь США в случае международных конфликтов, успокаивало французскую буржуазию, напуганную «коммунистической опасностью». В этих условиях РПФ, требовавшая установления «сильной власти», теряла избирателей из мелкобуржуазной среды, перешедших на сторону «режима партий»; национальная катастрофа, которую предвещали голлисты, не произошла. Вследствие этого перестал действовать один из основных побудительных мотивов массовой поддержки РПФ – страх перед неопределенным будущим. Не добившись досрочного роспуска парламента, РПФ должна была изменить тактику. Отныне она делала упор на подготовку к очередным парламентским выборам 1951 года, продолжая оставаться в оппозиции «режиму партий» и критикую все правительственные мероприятия.

* * *

Накануне всеобщих выборов 1951 года в руководстве РПФ усилились центробежные тенденции, отражающие нарастающее недовольство части голлистов той политической линией, которую проводил де Голль. Это касалось в первую очередь взаимоотношений РПФ с другими буржуазными группировками и возможного сотрудничества с ними для создания предвыборных союзов – аппарантирования. Следуя указаниями де Голля, РПФ отказалась от общенациональных избирательных соглашений с другими партиями. Было решено вместе с правыми лишь на местном уровне, всего в 11 департаментах из 90 (в трех – только с «независимыми», четырех – с «независимыми» и радикалами, в четырех – с «независимыми» и МРП). Один из лидеров РПФ – Ж. Шабан-Дельмас писал в воспоминаниях, что блокирование РПФ с правыми партиями оказалось выгодным и обеспечило РПФ победу в тех департаментах, где голлисты выдвинули единые списки с «независимыми»[739]. Ж. Фове также отмечает, что «непримиримость» де Голля, не пожелавшего «связать себя с системой», привела к тому, что «независимые» и другие умеренные, ближайшие союзники РПФ на выборах, «качнулись в сторону СФИО и МРП»[740]. К лету 1951 года (всеобщие выборы были назначены на 17 июня) окончательно сложились предвыборные союзы и оформились четыре главные группировки, выступавшие на выборах: блок «третьей силы», коммунисты, голлисты и умеренные.

Несмотря на широкую пропагандистскую кампанию, развернутую РПФ накануне парламентских выборов, партия не достигла намеченных целей. Получив 21,6 % голосов (свыше 4 млн избирателей), она не смогла выйти на первое место, отстав от компартии (26,4 %)[741]. По количеству депутатов РПФ опередила все другие партии, но ее парламентская группа составляла меньшинство в Национальном собрании (108 депутатов). По мнению Фове, результаты голосования 17 июня, хотя и явились «избирательным успехом» РПФ, одновременно стали ее «политическим поражением»[742]. Голлистам не удалось создать в парламенте многочисленную однородную группу, способную без помощи других парламентских фракций осуществить конституционные проекты де Голля и добиться смены «режима партий» IV Республики.

Многие парламентарии РПФ считали отказ де Голля от предвыборного союза с другими буржуазными партиями главной ошибкой, помешавшей РПФ получить большинство в Национальном собрании и овладеть властью. Шабан-Дельмас отмечал в мемуарах, что некоторые члены Руководящего совета РПФ – он сам, М. Прело, 3. Баррашен, Р. Арон были не согласны с позицией де Голля в вопросе об аппарантировании, называя ее «ошибочной» и даже «политически вредной»[743]. Шабаш-Дельмас полагал, что, заключив предвыборные союзы, РПФ получила бы вдвое больше депутатских мест и приблизила приход де Голля к власти. Подобную мысль высказал другой голлист Ф.-Ж. Дрейфус, утверждавший, что при аппарантировании РПФ с другими буржуазными партиями она «имела бы 200 мест и дала бы де Голлю возможность вернуться к власти в 1951 году»[744].

Вместе с тем не следует считать, что только отказ от аппарантирования помешал РПФ добиться победы. При сравнении результатов муниципальных выборов 1947 года (почти 40 % полученных РПФ голосов), кантональных выборов 1949 года (25,4 %) парламентских 1951 года (21,6 %) становится очевидной тенденция к падению политического влияния РПФ. Поддержка РПФ частью ее электората 1947 года носила временный конъюнктурный характер. После усиления позиций традиционных правых часть буржуазных и мелкобуржуазных слоев населения переориентировалась на группировки умеренных, склоняясь к политической деятельности в рамках традиционного буржуазного парламентаризма и одобряя режим IV Республики. Таким образом, главная причина неудачи РПФ на выборах заключалась не столько в отказе от аппарантирования, сколько в изменении настроений буржуазии. К этому времени крупная буржуазия укрепила свое господство и встала у руля государственной власти. В подобной ситуации ей были «не нужны ни ломка политического режима, ни социальные эксперименты»[745], предлагаемые де Голлем.

В результате выборов 1951 года ни одна из шести партий не получила абсолютного большинства в Национальном собрании и не могла сформировать однопартийное правительство. Серьезные трудности возникли и при попытке создания коалиционного правительства, так как блок «третьей силы» больше не имел абсолютного большинства и должен был искать союзников. При этом все буржуазные партии, как и социалисты, исключали соглашение с ФКП, а голлисты отказывались блокироваться с любыми группировками, не разделявшими их платформу. РПФ оказалась в сложной ситуации. С одной стороны, она имела самую многочисленную парламентскую группу, но не могла единолично сформировать правительство. С другой – не желая блокироваться с другими партиями, РПФ вновь ставила себя в положение оппозиционной силы.

Среди руководства РПФ не было единого мнения относительно тактики РПФ. Де Голль по-прежнему высказывался за постоянную оппозицию «режиму партий». Уверенный, что вступление РПФ в правительственное большинство наравне с другими партиями несовместимо с ее программными установками, он запретил депутатам РПФ участвовать в правительстве. Однако после выборов 1951 года, которые показали, что РПФ не может рассчитывать на немедленное овладение властью парламентским путем, в партии все чаще стали раздаваться голоса в пользу «компромисса» с системой IV Республики. Значительная часть депутатов РПФ желала войти в правительство и занять министерские посты. В руководстве партии назревал кризис. В правительственных кругах справедливо полагали, что «некоторым депутатам РПФ надоест ожидание» и рано или поздно они присоединятся к большинству Национального собрания[746].

Кризис разразился в начале весны 1952 года. 6 марта 27 депутатов РПФ вопреки решению де Голля и Руководящего совета проголосовали за кандидатуру лидера «независимых» А. Пинэ, предопределив тем самым его избрание на пост председателя Совета министров Франции. Они были исключены из РПФ и образовали в парламенте новую группировку «Республиканское и социальное действие».

Кризис РПФ еще более обострился в мае 1953 года, когда она потерпела тяжелое поражение, получив всего 10,6 % голосов на муниципальных выборах. После этого де Голль объявил об отказе РПФ от парламентской и избирательной деятельности, а в сентябре 1955 года прекратил всякую политическую активность РПФ. Партия перестала существовать, хотя юридически так и не была распущена.

Можно ли считать, что неудачи голлистов в борьбе за власть оставили только негативный след в послевоенной истории голлизма? Ведь РПФ, специально созданная де Голлем для быстрого прихода голлистов к власти и проведения конституционной реформы, не справилась с этой задачей. Таким образом, в значительной мере сводился на нет смысл ее появления и существования. Но РПФ ни в коем случае нельзя рассматривать лишь как «ошибку» и «неудавшийся эксперимент» де Голля. Борьба голлистов за власть в годы IV Республики значительно расширила практику голлистского движения. Она повлияла на эволюцию идейно-политических воззрений голлистов, в частности взглядов де Голля на взаимоотношения и роль партий в обществе.

Создание и деятельность РПФ позволили голлистам сформулировать и воплотить в партийной программе главные политические и социально-экономические идеи де Голля. В рядах РПФ сложились и действовали те политические кадры голлистов, которые сыграли большую роль в возвращении де Голля к власти и установлении V Республики. Когда де Голль в 1958 году стал президентом, многие его бывшие соратники по РПФ заняли руководящие посты в правительстве и проводили политику, основы которой были некогда провозглашены в доктрине первой голлистской партии РПФ.

Наумова Н. Н

Можно ли было спасти Четвёртую Республику во Франции (конституционные проекты 50-х годов и их итоги)[747]

История Четвёртой республики (1946–1958 гг.) достаточно подробно изучена как в зарубежной, так и в отечественной историографии[748]. Исследователи совершенно справедливо задаются вопросом, почему парламентская республика с одной из самых демократических в западном мире конституцией в условиях бурного экономического роста 50-х гг. и общего улучшения материального положения её граждан просуществовала всего 12 лет? Обычно её гибель объясняют наличием двух неразрешимых кризисов – политического и колониального[749]. Но можно ли было спасти Четвёртую республику? Я бы сказала, что нет, ибо вся её история – это перманентный, то усугублявшийся, то вроде бы отступавший, но ненадолго, хронический системный кризис, который проявлялся в нестабильности французских государственных структур, с одной стороны, и, с другой стороны, в неспособности политического класса успешно отвечать на внешнеполитические вызовы, в первую очередь на возникший и расширявшийся процесс деколонизации в условиях стремительно набиравшей обороты «холодной войны». Вслед за известным французским политологом и историком Р. Ремоном эту мысль высказал другой крупный исследователь М. Ферро: «Специфика нестабильности этого времени была связана с тем, что Франция попала одновременно в два исторических водоворота: «холодной войны» и «деколонизации» и «испытала такую политическую качку, какая случалась лишь в труднейшие периоды её истории»[750].

В предлагаемой статье делается попытка объяснить причины нежизнеспособности Четвёртой республики и показать попытки французской политической элиты «вылечить» государственную систему от её основного недуга – правительственной нестабильности и того, что главный критик Четвёртой республики генерал де Голль называл «абсолютным режимом партий», т. е. всевластием нижней палаты парламента – Национального собрания. Причины этой болезни следует искать в самих истоках Четвёртой республики – в тексте её конституции, принятой осенью 1946 г., безусловно, демократической и прогрессивной, включившей в себя целый ряд статей, которые наделяли французских граждан широкими политическими правами и предусматривали осуществление глубоких социально-экономических реформ[751]. Однако не надо забывать, что она разрабатывалась в одну эпоху – ещё сохранявшейся антигитлеровской коалиции и поддерживаемого в стране консенсуса трёх главных политических сил Франции – коммунистов, социалистов и христианских демократов (МРП), а осуществлялась – совершенно в другую.

Основной закон Четвёртой республики был вдохновлен стремлением левоцентристских сил, находившихся у власти («трёхпартийная коалиция» из представителей ФКП, социалистов и МРП), извлечь уроки из краха Третьей республики летом 1940 г. При учреждении Четвёртой республики её сздатели, учитывая печальный опыт предыдущего режима, стремились уйти от доминирующей власти правительства и поэтому наделили дополнительными полномочиями нижнюю палату парламента. Наличие весомых полномочий стимулировало возникновение фактического превосходства парламента, что привело в дальнейшем к полному «параличу» исполнительной власти и, как следствие, к «парламентскому абсолютизму»[752]. По мнению крупного французского историка С. Бернстайна, в ходе послевоенной «институциональной модернизации» французы отказались от авторитаризма Виши и проектов «сильной власти» де Голля; они «склонились к парламентаризму, с которым связывали суть демократической республики»[753]и ожидаемые социально-политические реформы.

В концепции конституции 1946 г. лежала идея «дуалистического парламентаризма», призванная «исправить наиболее очевидные недостатки конституционных законов 1875 г.: недостаточно авторитетного главу правительства и чрезмерную министерскую нестабильность»[754]. Однако Четвёртая республика узнала ещё бóльшую нестабильность, какие бы политические коалиции ни находились у власти: трёхпартийная до мая 1947 г.; коалиция «третьей силы» (социалисты, радикалы, МРП с осени 1947 г. по сентябрь 1951 г.); правоцентристский блок (1951–1955 гг.); коалиция «Республиканского фронта» левых и левоцентристских партий (исключая ФКП) и др. Прав был де Голль, который, по свидетельству его ближайшего соратника Ж. Сустеля, говорил о Четвёртой республике как о «современном режиме, способном породить только иллюзии и робкие попытки»[755]. За 12 лет у власти во Франции сменилось 24 правительства, некоторые из которых функционировали всего несколько дней. Но самым характерным и в то же время очень опасным явлением для политической системы оказались не столько частые смены кабинетов, сколько длительные министерские кризисы (например, 38 дней весной 1953 г.), которые подрывали доверие французов к режиму Четвёртой республики. Изучение текста конституции 1946 г., анализ внутриполитической обстановки во Франции, особенности её партийно-политического устройства позволяют выделить несколько причин слабости и кратковременности существования Четвёртой республики, названной «нелюбимой» одним из французских исследователей её истории Ж. Барсалу[756].

* * *

Первая причина нестабильности государственных структур связана с многопартийностью, свойственной Французской республике. Разработчики конституции 1946 г. считали, что для нормального функционирования создаваемой политической системы требовалось «небольшое количество партий, стабильных и чётко организованных, преследующих общую цель национального возрождения Франции»[757]. Речь шла, естественно, о ведущих политических объединениях – членах «трёхпартийной коалиции». Однако, по образному выражению генерала де Голля, «естественная галльская склонность к многословию и политическому дроблению» и существовавшая до лета 1951 г. пропорциональная система голосования привели к увеличению количества партийных группировок. Многие из них были небольшими по численности (например, «независимые республиканцы»), но играли очень важную роль «шарниров», связующих звеньев в разнообразных и «разношёрстных» правительственных коалициях[758]. Историки С. Бернстайн и П. Мильза справедливо полагают, что с 1947 г. во Франции действовали приблизительно те же политические силы, что и в межвоенный период: умеренные, радикалы, социалисты, коммунисты; новые партийные объединения – МРП или РПФ – не смогли изменить традиционную партийную систему, зато довольно быстро «возродились партии-«шарниры» из правого центра»[759]. К середине 50-х гг. число политических объединений увеличилось вдвое; в парламентских выборах 1956 г. участвовало уже 18 группировок, что позволило многим исследователям Четвёртой республики называть их систему «режимом партий»». Наличие многочисленных, обычно враждовавших между собой партий в высшем органе государственной власти – Национальном собрании – негативно сказывалось на деятельности последнего: оно никогда не имело прочного большинства, некоторые законопроекты обсуждались месяцами, прийти к общему мнению было практически невозможно, законы носили компромиссный характер. Известный французский юрист и политолог Б. Шантебу справедливо пишет о том, что «не Правительство и не Парламент действительно управляют страной, а партии, которые объединяются в Парламенте, чтобы сформировать большинство и таким образом приписывают себе министерские полномочия». К тому же, добавляет учёный, этот «режим партий функционирует плохо, так как … их альянс [каждый раз – Н.Н.] длится не более шести месяцев»[760].

Разработчики конституции 1946 г. намеревались обеспечить стабильность и авторитет правительства, приспосабливая английскую модель к французской политической традиции, в частности в том, что касается роли премьер-министра (в Четвёртой республике он назывался председателем Совета министров). «Президент Республики, – писал в докладе член МРП Поль Кост-Флоре, представлявший второй конституционный проект в Собрании, – назначает председателя совета министров, что обеспечивает его независимость. Но прежде чем он сформирует свой кабинет, Национальное собрание должно облечь его доверием, проголосовав открытым голосованием, при этом председатель должен получить абсолютное большинство голосов депутатов, что обеспечит его авторитет»[761]. Это хитроумное решение позволяло совместить назначение премьер-министра президентом, как во времена Третьей республики, с его выбором депутатами, как то предусматривалось в проекте (отвергнутом) первого Учредительного собрания. Правительство, сформированное таким образом, могло быть ниспровергнуто лишь в соответствии со строгим параллелизмом установленного порядка, т. е. в результате отказа в доверии также абсолютным большинством голосов. Введение подобной процедуры становится понятным в контексте политической ситуации, сложившейся во Франции в 1945–1946 гг. Конституция Четвёртой республики основывалась на политической гипотезе, что соглашение между тремя правительственными партиями (МРП, социалисты, ФКП), пришедшими к компромиссу, результатом которого она и явилась, должно было продолжаться в правительственном большинстве. Только согласие крупных дисциплинированных партий могло сделать действительно эффективным механизм двойного абсолютного большинства, требуемого для формирования и смены правительства. Таким образом, в отличие от Великобритании, где монистический парламентский режим[762]связан в первую очередь с политическими институтами, во Франции его функционирование зависело от структуры политических сил. «Исполнительная власть является и не может не являться только строгим отражением Законодательной власти, – писал Б. Шантебу о сути взаимоотношения властей в Четвёртой республике. Если внутри неё существует стабильное и дисциплинированное большинство, те же стабильность и дисциплинированность окажутся и внутри правительства»[763].

Однако единство «трёхпартийной коалиции» оказалось кратковременным, и весной 1947 г. она вдребезги раскололась. В условиях нараставшей «холодной войны» ФКП была отстранена от управления страной и перешла в постоянную оппозицию буржуазным кабинетам Четвёртой республики. «Уход» министров-коммунистов из кабинета П. Рамадье отечественный историк М.М. Наринский совершенно верно оценивает как ненормальную политическую ситуацию, ибо «удаление из правительства представителей первой партии Франции противоречило духу республики, подрывало основы её стабильности»[764].

Тогда же политический режим столкнулся с другой, уже правой, оппозицией в лице деголлевской партии Объединение французского народа (РПФ), которая официально заявила о своей борьбе против «слабого режима партий» и отказывалась вступать в любое правительственное большинство[765]. В итоге, системе Четвёртой республики в 1958 гг. перманентно противостояли две крупные оппозиции – голлистская и коммунистическая: «они обе играли против режима, при этом ФКП принадлежала четверть голосов избирательного корпуса»[766]. Следует также добавить, что с 1951 г. по 1956 г. в оппозиции к политической системе находилась ещё одна массовая партия – социалистическая. А когда в 1953–1955 гг. партия РПФ фактически прекратила свою политическую деятельность, ей «на смену» пришло крайне правое, националистическое движение П. Пужада, резко критиковавшее «слабую» парламентскую республику. В результате, правительственное и парламентское большинство оказалось разнородным и нестабильным, представленным чаще всего совокупностью «второсортных», маловлиятельных группировок, вынужденных договариваться друг с другом часто на беспринципной основе. Правительство могло опираться в своей политике только на это шаткое и временное большинство. Вопрос о доверии перестал быть торжественным взятием обязательств, как того хотели создатели конституции, и превратился в обычное полюбовное разрешение споров, и никакая дисциплина большинства не обеспечивала нормального урегулирования отношений между правительством и депутатами. В течение первой легислатуры (1946–1951 гг.) вопрос о доверии ставился 45 раз, 73 во время второй (1951–1956 гг.) и 46 в период третьей (1956–1958 гг.). К тому же, по справедливому утверждению крупного французского юриста Ж. Веделя и не менее известного политолога М. Дюверже, конституционная практика Четвёртой республики «исключила из политической жизни избирателей [референдум не предусматривался – Н.Н.], с которыми никогда не советовались по важным проблемам страны»[767]. Этот феномен М. Дюверже назвал «отсутствующий народ», а Б. Шантебу «парламентским суверенитетом»[768]. Трудно не согласиться с мнением ещё одного французского историка – С. Миласича, который пишет: «На волне развития политики партии как основные действующие акторы вышли за рамки своих представительских функций, порою подменяя собой суверенный народ»[769].

Таким образом, многопартийность в условиях парламентской системы власти привела к установлению во Франции «режима Собрания». Этот режим по своей сути был умеренным: «в политической практике крайние силы автоматически оказались отстраненными от власти, а управлял Центр», внутри которого на первый план выдвигались представители то правого, то левого фланга, что позволяло ему «постоянно оставаться у власти», хотя и переживать бесконечные смены правительства[770]. По свидетельству председателя СМ (1954–1955 гг.), левого радикала П. Мендес Франса, в годы Четвёртой республики «вся политическая власть в действительности сконцентрирована в руках Национального собрания. Оно не только осуществляло законодательную власть, но – с помощью различных легальных методов и всякого рода уловок – парализовало правительственную деятельность. Постоянно под угрозой отставки, лишённая любой перспективы выживания, исполнительная власть была неспособна продемонстрировать независимую волю. Всё время уступая давлению, домогательствам, она усиленно пыталась примирить несовместимые интересы. Иммобилизм стал ценой этих уловок… Двадцатка людей в должности министров заседала в Национальных палатах, но они не могли ничего решить, ничего предпринять, ничего закончить из того, на что они были способны»[771].

* * *

Второй причиной слабости и нестабильности Четвёртой республики явилась практика использования «двойной инвеституры». По убеждению составителей конституции 1946 г., персональная инвеститура председателя Совета министров придаст ему авторитет, необходимый для формирования своего кабинета. Но практически сразу же после её принятия – ещё в период существования трипартизма – «дух Конституции был изменён, а попытка…укрепить власть Председателя Совета министров над министрами провалилась»[772]. Прецедент был создан в январе 1947 г., когда социалист П. Рамадье при формировании правительства столкнулся с большими трудностями: коммунисты потребовали предоставить им одно из трёх главных министерских постов – иностранных дел, национальной обороны или внутренних дел, против чего выступили депутаты МРП, ориентировавшиеся на сближение Франции с США и опасавшиеся в случае уступки ФКП «потерять американскую дружбу и свободу граждан». После многочисленных консультаций с представителями трёх ведущих партий Рамадье принял решение о составе будущего кабинета, которое – чтобы не было никаких кривотолков – он поставил на голосование парламентариев в качестве вопроса о доверии по составу его правительства»[773].

Так появился прецедент, закреплявший право контроля депутатов над выбором министров и их подчинение партиям и Национальному собранию. По словам С. Бернстайна, Рамадье превратил политический режим Четвёртой республики «в режим партий, предоставив им хлопоты по назначению обладателей портфелями [министров – Н.Н.] и заключив с Собранием молчаливый договор, который делал из него арбитра Исполнительной власти»[774]. Так, помимо законодательных текстов зародилась неупомянутая в конституции практика «двойной инвеституры». Она часто приводила к тому, что получавший абсолютное большинство голосов председатель Совета министров не мог добиться одобрения состава своего кабинета. Кандидатуры министров порой не удовлетворяли политические амбиции многочисленных партийных группировок, выдвигавших собственных претендентов, что вело к новым правительственным перетасовкам и кризисам.

В подобной ситуации приходилось использовать «различные механизмы предупреждения или сокращения [длительности – Н.Н.] этих кризисов»[775]. Во имя предотвращения слишком быстрого «взрыва» правительственных коалиций и продолжения существования кабинетов приходилось постоянно примирять или согласовывать точки зрения различных партий, представители которых входили в Совет министров, или отказываться от выдвижения на рассмотрение тех проблем, которые рисковали вызвать несогласие между ними. Вот почему депутаты старались выбрать председателя СМ не из числа настоящих лидеров, а среди «посредников-соглашателей». С другой стороны, они избегали обсуждать проблемы по существу дела. Например, в течение всех восьми лет колониальной войны в Индокитае (1946–1954 гг.) ни в Совете министров, ни даже в Комитете национальной обороны не поднимался вопрос о целях войны. Все понимали, что, если его официально поставить на обсуждение в государственных инстанциях, министры, то есть партии, которые они представляли, ни за что не смогли бы договориться, и это вызвало бы серьёзный правительственный кризис. Вот почему кабинеты часто не имели чёткой стратегии осуществления преобразований в большинстве областей общественной жизни; они могли лишь добиваться проведения отдельных мероприятий, ослабляя тем самым дееспособность политической системы.

Подобный паралич правительственной деятельности попытался ликвидировать П. Мендес Франс летом 1954 г. Выступая перед Национальным собранием в качестве возможного председателя СМ, он официально отказался вступать в переговоры с парламентскими группами по поводу состава своего кабинета[776]. Таким образом, он покончил с практикой (ставшей практически обязательной) назначать министров с согласия партийных штабов и сформировал правительство, предварительно не проконсультировавшись с ними. Мендес Франс изменил и стиль правления, и взаимоотношения между исполнительной и законодательной властями; он даже провёл в декабре 1854 г. конституционную реформу, нацеленную на ослабление всевластия Национального собрания. Однако ни его запоздалый возврат к тексту конституции, ни окончание войны во Вьетнаме, которого именно он добился, ни успешные социально-экономические преобразования не остановили процесс распада Четвёртой республики и полной неразберихи во взаимодействии властных структур. К тому же именно на правление Мендес Франса пришлось вспыхнувшее в самом конце октября 1954 г. национально-освободительное восстание в Алжире, превратившееся в длительную войну (1954–1962 гг.), разъединившее французскую нацию и её политический класс и ускорившее падение Четвёртой республики.

Родившийся в начале 1947 г. «обычай двойной инвеституры» затруднял и сам процесс назначения министров, и выход из правительственного кризиса. Главе правительства приходилось запрашивать, а потом ждать подтверждения доверия Собрания к каждой выдвинутой кандидатуре, что приводило к «нелепому удлинению процедуры формирования министерств, но также и к потере авторитета Председателя СМ среди своих же министров, т. к. отныне они тоже могли похвастаться прямым избранием и доверием Национального собрания, которое их фактически и утверждало»[777].

Таким образом, принцип «двойной инвеституры», являвшийся нарушением буквы основного закона Четвёртой республики, серьёзно ослабил положение главы правительства, дал дополнительные рычаги давления на него со стороны Национального собрания, привёл к провалу попытки рационализации парламентаризма и ещё больше укрепил «власть Собрания».

* * *

Но главная причина нестабильности и слабости Четвёртой республики заключалась в использовании так называемых «рационалистических положений», связывавших постановку вопроса о доверии правительству с роспуском Национального собрания. Конституция 1946 г. гласила, что кабинет, не получивший доверия абсолютного большинства депутатов, должен был уходить в отставку, что влекло за собой министерский кризис. Однако текст, при обсуждении которого правительство ставило на карту свою ответственность, мог быть отвергнут и простым большинством. С юридической точки зрения, правительство не было обязано подавать в отставку, если не получало абсолютного большинства голосов (ст. 49–50). Но пережитое им поражение делало политически невозможным дальнейшее пребывание у власти, поскольку правительству было отказано в одобрении текста, который оно посчитало столь важным, что поставило на обсуждение вопрос о своём существовании. В итоге, правительство добровольно уходило в отставку, и повод для использования конституционного права роспуска Национального собрания в подобной ситуации просто отсутствовал. Кроме того, искажению смысла вопроса о доверии способствовали положения конституции (ст. 49–51), согласно которым Собрание можно распустить лишь в случае, если два министерских кризиса произойдут в течение полутора лет. Чтобы избежать угрозы роспуска Собрания, депутатам было достаточно распределить количество бюллетеней своих групп так, чтобы не получилось 314 голосов, составлявших абсолютное большинство. В этом случае падение правительства не считалось «министерским кризисом», а значит его повторение в ближайшие месяцы не могло привести к роспуску Собрания. Таким образом парламентарии находили надёжную защиту от положения конституции 1946 г., которое «предусматривало роспуск в качестве наказания за чрезмерную министерскую нестабильность, обозначавшую неспособность Национального собрания определять свою политику»[778].

За 12 лет у французских депутатов был только один «промах» (хотя некоторые считают, что его специально подстроили). В феврале 1955 г. правительство Мендес Франса, ненавидимое правыми и уже давно сотрудничавшей с ними партией МРП, а также коммунистами, критиковавшими его слева (первые – за «сдачу» Индокитая, усиление государственного регулирования социально-экономической сферы, его алжирскую позицию; вторые – за перевооружение ФРГ, неоднозначную позицию в вопросе создания «общеевропейской армии», за подавление начавшейся национально-освободительной борьбы алжирцев), было низвергнуто совершенно намеренно абсолютным большинством голосов депутатов[779]: «они хотели, чтобы он не просто ушел, они хотели, чтобы он самым недвусмысленным образом был «уволен»[780].

Однако в ноябре 1955 г., главным образом из-за углубления кризиса в Алжире и несмотря на все усилия французского правительства во главе с правым радикалом Э. Фором (он расширил там политику репрессий против алжирских повстанцев, совершавших террористические акты, ввел летом чрезвычайное положение в Алжире, но национально-освободительная борьба только нарастала), оно «неожиданно для многих» было отправлено в отставку абсолютным большинством голосов. Формально это произошло в связи с обсуждением проекта о восстановлении голосования по округам, расколовшего парламентское большинство. В сложившейся ситуации, следуя букве конституции, Фор 2 декабря объявил о роспуске Национального собрания и проведении внеочередных всеобщих выборов[781]. По свидетельству известного французского исследователя Р. Ремона, решение председателя Совета министров было воспринято депутатами как «гром среди ясного неба»[782]. В конституционной практике Французской республики роспуск стал реальностью впервые после перерыва в 78 лет. Он оказался возможным в том числе благодаря новым процедурным правилам, действовавшим в нижней палате парламента вследствие конституционной реформы, которую в декабре 1954 г. провёл Мендес Франс: вводилось обязательное открытое голосование с трибуны (то есть голосование персонально каждого депутата) при постановке вопроса о доверии правительству, что делало «сортировку голосов» более рискованной.

Как известно, подвергнутая политическому остракизму партий и забытая в годы Третьей республики демократическая процедура роспуска нижней палаты (так как она позволяла суверенному народу быть арбитром между государственными властями и эффективно контролировать избранных представителей) фактически не применялась и в период Четвёртой республики. И хотя конституция 1946 г. рассматривала роспуск Национального собрания в качестве оружия в руках правительства против его «абсолютной власти», «ничто, по мнению политолога Б. Шантебу, не свидетельствовало о том, что он действительно использовался для этой цели»[783]. Например, решение Э. Фора распустить нижнюю палату диктовалось отнюдь не желанием «спасти систему» и укрепить её исполнительную власть, а необходимостью провести досрочные выборы на 6 месяцев раньше, чтобы не дать времени сплотиться в единый блок левоцентристской коалиции. В партийно-политической сфере сложилась патовая ситуация: «раскол левых сил не позволял им выдвинуть собственную альтернативу; «третья сила» оказалась несостоятельной и распалась; правоцентристская коалиция выявила свою неспособность решить назревшие проблемы страны; буржуазно-реформистский «эксперимент» Мендес Франса натолкнулся на слишком мощное противодействие; лавирование Э. Фора между консерваторами и модернистами не принесло ему успеха»[784]. Политическая неустойчивость нарастала, и, хотя внеочередные выборы 2 января 1956 г., на которых политический маятник избирательских предпочтений качнулся влево, привели к победе некоммунистической левой, эта смена власти никак не способствовала выходу из кризиса политического режима Четвёртой республики.

Таким образом, политическая история Четвёртой республики демонстрирует противоречивость и непродуманность «рационалистических положений», нацеленных изначально на укрепление режима. Только пять из многочисленных правительственных кабинетов были свергнуты в конституционных условиях. Другие подали в отставку, хотя конституция не обязывала их это делать, что свидетельствует о провале «рационализированной» парламентской системы, которую пытались учредить создатели Четвёртой республики. Лишь два правительства ушли в отставку «естественным путём»: кабинет А. Кея после всеобщих выборов 17 июня 1951 г. и правительство Ш. де Голля после его избрания президентом Пятой республики в декабре 1958 г.

* * *

Нарушение равновесия между исполнительной и законодательной ветвями власти в пользу последней; постоянная министерская чехарда; невозможность согласованных действий между различными партиями по важнейшим вопросам внутренней и внешней политики (потребности экономической модернизации, единая позиция в условиях быстро развивавшегося процесса деколонизации, определение роли и места Франции в интегрировавшейся Европе) способствовали росту настроений – особенно в правом лагере, фактически отстранённом от разработки конституции 1946 г., – в сторону её пересмотра. Речь идет о многочисленных проектах конституционных реформ, направленных на укрепление парламентского режима, основанного на принципе не только разделения, но и реального равновесия властей.

Инициаторами пересмотра некоторых положений главного закона Четвёртой республики были как известные политики, пытавшиеся «зацементировать» основы режима и снизить градус министерской нестабильности, так и ведущие французские юристы, специалисты по конституционному праву, более непредвзято оценивавшие недостатки и преимущества сложившейся во Франции политической системы. Вместе с тем, нельзя не упомянуть и о принципиальных противниках парламентской Четвёртой республики: голлистах, так и не сумевших победить на всеобщих выборах 1951 г., чтобы провести радикальную реформу конституции 1946 г. (РПФ в начале 50-х гг. постепенно сократила свои действия по расшатыванию «режима партий» и обострению министерской нестабильности. Некоторые голлисты будут «соблазнены» предложениями войти в правительство и интегрируются в систему Четвёртой республики[785]), и пужадистах (группировавшихся вокруг крайне правого консерватора и националиста П. Пужада, который в 1953 г. возглавил движение «Союз защиты ремесленников и торговцев»[786]), получивших на внеочередных парламентских выборах 1956 г. 51 депутатское место и поспособствовавших обострению кризиса политического режима. Их антипарламентская агитация «не имела никакой чёткой конституционной программы, но проводилась в значительно более несдержанной форме»[787], чем голлистская.

Появление и успех пужадистов, провал «эксперимента» Мендес Франса, рост настроений ультраколониализма в связи с неудачной войной в Алжире сделали политический кризис Четвёртой республики необратимым. Французская политическая система, парализованная архаичностью, оказалась неспособной предложить обществу новые подходы к решению важнейших социально-политических задач. По мнению С. Бернстайна, «провал политической модернизации эпохи Освобождения» уже в середине 40-х гг. вёл режим к кризису[788]. Это понимали многие политики и этого боялись многие парламентарии, осознавая шаткость государственных институтов в условиях сложившегося «режима Собрания» и сформировавшейся двойной-левой (коммунистической) и правой (голлистской) – оппозиции, за представителей которой на рубеже 40–50-х гг. голосовало более половины французских избирателей.

Для укрепления и сохранения политического режима предполагалось пойти по пути его реформирования с помощью конституционных поправок и изменения способа голосования, так как действовавшая пропорциональная система была выгодна крупным, массовым партиям, к которым в первую очередь относились ФКП и РПФ. Уже в 1948 г., в период существования правительственной коалиции «третьей силы» (союз лево– и правоцентристов), крупный государственный деятель Ж. Монне и известный юрист и политолог, специалист по конституционному праву М. Дюверже рекомендовали правительству внести конституционные изменения – автоматический роспуск Национального собрания сразу же после ухода в отставку любого кабинета. По мнению Дюверже, «можно было бы установить оригинальный парламентский режим, в котором парламент и правительство сдерживали бы друг друга… Национальное собрание всегда вправе свергнуть министерство, но оно тут же почувствует последствия этого акта: внеочередные выборы»[789]. Французский политолог также утверждал, что для стабилизации режима Четвёртой республики председателя СМ следовало избирать всеобщем голосованием одновременно с выборами в Национальное собрание, перед которыми глава правительства обязан нести политическую ответственность [790]. Однако подобные конституционные изменения тогда не нашли широкой поддержки.

Вопрос о целесообразности проведения конституционной реформы вновь был поставлен на повестку дня в 1950 г. председателем Совета министров, радикалом А.Кеем, который, извлекая уроки из первых лет функционирования Четвёртой республики, задумался о модернизации конституции 1946 г.[791]Речь шла о ликвидации принципа абсолютного большинства голосов депутатов при избрании председателя СМ, что таким образом сократило бы власть Национального собрания. Одновременно довольно активно стали обсуждаться проблемы министерской нестабильности, полной зависимости правительства от нижней палаты, что мешало ему проводить последовательный курс и успешно завершать государственные проекты. Никто практически не отрицал необходимости модернизировать режим роспуска Национального собрания и процедуру разработки законов.

Возглавлявший Совет министров в июле 1950 г., правый центрист Р. Плевен в конце ноября даже начал подготовку к проведению конституционной реформы, однако на первый план выдвинулась другая – избирательная. В преддверии парламентских выборов лета 1951 г. участники коалиционных кабинетов «третьей силы», осознавая непрочность собственного положения перед лицом двойной оппозиции, «искали способы своего спасения больше с помощью манипулирования голосами, нежели реального реформирования [государственных институтов – Н.Н.]» [792]. В 1951 г. они ввели систему «аппарантирования» (система голосования, основанная на пропорциональном представительстве с элементами мажоритарного принципа в пользу объединённых списков партий, которые блокируются в ходе избирательной кампании без требования единой программы)[793], которая дала серьёзные преимущества правительственным партиям и сокранила парламентское представительство ФКП и голлистского Объединения французского народа. Пришедшая к власти в январе 1956 г. левоцентристская коалиция «Республиканский фронт» ещё больше усилила эффект этого способа голосования, использовав традиционное право палат определять законность избрания своих членов: в результате были признаны недействительными выборы 11 депутатов-пужадистов.

А вот попытки реформировать конституции, оказались малоэффективными. В первую очередь следует упомянуть о конституционной инициативе П. Мендес Франса, приведшей к появлению важных поправок, которые, впрочем, суть конституции 1946 г. практически не изменили[794]. Не случайно его реформу 1954 г. в научной литературе часто называют «реформочкой», «маленькой реформой»[795]. Будучи «искренним демократом» и сторонником системы парламентаризма, Мендес Франс не сомневался в том, что «линия связи между общественным мнением и правящим классом проходит прежде всего через Национальное собрание», но признавал факт отсутствия в Четвёртой республике стабильного большинства, следствием которого являлись министерская чехарда, непостоянные, быстро меняющиеся политические альянсы, невозможность разработки и проведения последовательного правительственного курса[796]. Мендес Франс стремился ограничить «всевластие Собрания» и предоставить исполнительной власти право действовать более независимо, имея «достаточный запас свободы и времени», чтобы закончить задуманные и начатые ею проекты[797].

Конституционная реформа Мендес Франса преследовала тройную цель. Во-первых, усилить роль главы государства, чьи прерогативы она расширила. Например, вводилось право президента своим декретом закрывать сессию парламента. Во-вторых, уравновесить влияние двух палат и увеличить законодательные полномочия Совета республики. Ст. 14 Конституции 1946 г. в её новой редакции устанавливала, что отныне законопроекты могут вноситься не только в бюро Национального собрания, но и в бюро Совета республики. Ст. 20 вводила процедуру хождения законопроекта между палатами. Наконец, предусматривалось прекратить министерскую нестабильность, для чего упразднялась «двойная инвеститура» кабинетов, отныне назначаемых главой государства и обязанных получать доверие Собрания простым большинством голосов. По словам С. Бернстайна, в конституционных поправках, предложенных Мендес Франсом, «не было ничего от прямой демократии, они являли собой желание сделать жизнеспособными институты, которые по своей сути оставались парламентскими», «придать динамизм правительственному действию». Историк при этом признаёт, что попытка Мендес Франса «была, бесспорно, очень популярна в глазах общественного мнения» и получила одобрение многих французов[798].

Правый радикал Э. Фор в мае 1955 г. попытался продолжить конституционное законодательство, начатое Мендес Франсом. Он даже «вырвал» у Национального собрания резолюцию, в которой признавалась «необходимость углубления конституционных изменений [в сторону усиления исполнительной власти – Н.Н.], но проект увяз в проволочках»[799].

* * *

Необходимость приступить к проведению серьёзной конституционной реформы стала особенно актуальной в последние два года существования Четвёртой республики, и её осознавали как левые, так и правые политики. По мнению М. Дюверже, прикладывалось немало усилий «для трансформации Государства в классический парламентский режим», но ни один из предлагаемых способов «не затрагивал коренной вопрос о системе доверия между народом и властью»[800]. Председатель СМ в правительственной коалиции «Республиканский фронт», лидер социалистов Ги Молле в середине 50-х гг. много говорил о неотложности принятия мер, позволивших правительству не только обрести стабильность, но и – особенно – укрепить свой авторитет. В феврале 1956 г. он высказался за перестройку избирательной системы и государственных институтов Четвёртой республики[801]. Однако Молле ничего не сделал в этом направлении. Эволюцию политической системы от «режима Собрания» к парламентскому режиму должна была завершить разработанная в 1956 г. правоцентристскими партиями конституционная реформа, но её отвергло большинство Национального собрания, в котором преобладали левоцентристские группировки. Таким образом, «Республика депутатов» не пожелала никакого усиления исполнительной власти в ущерб парламента[802].

В основе вышеуказанного конституционного законопроекта лежал доклад известного парижского юриста, профессора факультета права Парижского университета Жоржа Веделя, опубликованный в мае 1956 г. в журнале «Банк и биржа» под названием «Правительственная нестабильность»[803]. Ж. Ведель называл правительственную нестабильность «раковой опухолью», которая «точит уже больную Четвёртую республику». Желая дойти до истоков болезни, которая «медленно, но верно разрушает режим», юрист утверждал, что «Франция больна прежде всего из-за хронического отсутствия политического большинства», из-за «удаления компартии из национальной политической игры» и, наконец, из-за «исключения из политической жизни избирателей», не имевших возможности влиять на решение сложных задач, которые вставали перед политическим режимом. По убеждению Веделя, уже высказанные идеи и проекты конституционной реформы, будь то автоматический роспуск Национального собрания с уходом в отставку правительства или роспуск по усмотрению главы государства и/или правительства, или модификация избирательного закона, или принятое положение об улучшении методов работы и взаимодействия двух палат, «не смогут претендовать ни на какую эффективность и останутся как мёртвому припарка», пока исполнительная власть не получит дополнительные способы для управления страной. «Не на этом пути, – уточняет Ведель, – мы найдём настоящие условия для осуществления современной демократии – такой, какой её показывают примеры зарубежного опыта: сильная исполнительная власть, находящаяся в непосредственной связи с нацией». Ведель называет «чистой воды утопией» попытки перенести на французскую почву традиции британского парламентаризма, видя единственную альтернативу для Франции в установлении «президентского режима», «чьи особенности и характеристики соответствуют фундаментальным специфическим особенностям французской политики». Ведель признаёт те предубеждения, которые существуют по поводу режима «сильной власти», но убеждён, что он «не изменит слишком национальные привычки».

Ж. Ведель призывает сделать наконец-то исполнительную власть независимой от законодательной, не отнимая при этом у парламента права «управлять» в смысле принятия законов и кредитов. По его признанию, «речь идёт не о том, чтобы лишить парламент его полномочий в пользу исполнительной власти, а о том, чтобы обеспечить её стабильность». Ведель предлагает ввести процедуру избрания главы исполнительной власти всеобщим голосование, а также, как и Национального собрания, и на тот же срок – от 4 до 5 лет. По убеждению французского юриста, Национальное собрание не вправе отправить в отставку ни его, ни министров, несущих перед главой исполнительной власти ответственность и которых он может свободно выбрать и переназначить. Ведель допускает, что министры окажутся «выходцами из Национального собрания», но тогда они будут обязаны отказаться от своего депутатского мандата. В случае продолжающегося несогласия, Национальное собрание или глава исполнительной власти имеют право потребовать внеочередных выборов, которые «обновят и одного, и другого». С точки зрения Ж. Веделя, подобная система позволит «избежать тех пробуксовок, которые узнал режим Четвёртой республики, и положить конец его хронической нестабильности».

Как можно оценить конституционные предложения Ж. Веделя? Как некий континуитет или же как разрыв с существовавшей тогда конституционной моделью? Речь, безусловно, шла о серьёзных, даже кардинальных изменениях текста конституции 1946 г. Неудивительно, что проект вызвал яростную критику депутатов Национального собрания и руководства политических партий как справа, так и – особенно – слева, лейтмотивом которой стали слова: «у нас отбирают наши прерогативы!» Но многие видные юристы, социологи и политологи поддержали его. Французский историк П. Факон приводит в своей книге «IV Республика 1944–1958: от Освобождения до 13 мая» мнения М. Дюверже и Ф. Гогеля, которые согласились с большинством положений доклада Веделя[804].

Кризис и распад весной 1957 г. правительственного блока «Республиканский фронт», связанные, в первую очередь, с внешнеполитическими проблемами – нерешённостью алжирского вопроса[805]и участием Франции в англо-франко-израильской агрессии против Египта («Суэцкий кризис» с октября1956 г. по март 1957 г.[806]), имели своим следствием возвращение к власти «второго издания» коалиции «третьей силы» и частую смену правительственных кабинетов. С июня 1957 г. по май 1958 г. во Франции сменилось три председателя Совета министров: правые радикалы М. Буржес-Монури и Ф. Гайяр, а также лидер МРП П. Пфлимлен[807].

Неспособность французского правящего класса найти выход из алжирского кризиса и отсутствие в стране общенационального консенсуса по этому вопросу ещё больше подчёркивали политическую беспомощность и неразработанность чёткой программы действия правительственных партий. В стране нарастали антипарламентские настроения, всё чаще раздавались призывы к установлению «сильной власти» и возвращению к рулю государственного управления генерала де Голля. Начиная с 1958 г. в парламенте и правительстве вновь развернулись длительные дискуссии и обсуждения различных конституционных проектов, призванных спасти от гибели Четвёртую республику, которые П. Факон назвал «судорожными усилиями» режима, «отныне находившегося на последнем издыхании»[808].

Конституционная правка Ф. Гайяра (16 января 1958 г.)[809], признавая полный крах попытки создания в послевоенной Франции «рационализированного парламентаризма», предусматривала расширение полномочий президента республики, которому вручалось право роспуска Национального собрания в случае повторения министерских кризисов в течение 18 месяцев существования легислатуры или в случае нескольких отказов в инвеституре в течение одного и того же правительственного кризиса. Любой вотум недоверия должен был сопровождаться новой правительственной программой и кандидатурой председателя СМ, который сможет её выполнить. Таким образом Ф. Гайяр намеревался навсегда покончить с длительными министерскими кризисами, подрывавшими доверие избирателей к одобренной ими в 1946 г. политической системе.

13 февраля 1958 г. в дискуссию вокруг проекта реформы конституции активно включился А. Кей[810]. Бывший председатель Совета министров признал не только очевидные, уже много раз упоминавшиеся «пороки режима», но и его «наивысший моральный износ». С горечью он отмечал исчезновение у депутатов «чувства гражданского долга», желания «защитить институты», то что «больше не появляются объединения, имеющие своей единственной целью служить интересам Государства… Сегодня депутата воспринимают как судебного исполнителя, который должен постараться добиться от государства порабощения [его – Н.Н.] тем или другим интересам. тем или другим интересам». По убеждению А. Кея, именно против «этой концепции все республиканцы обязаны восстать и действовать», чтобы страной управляли люди, готовые нести за это ответственность.

К концу марта после двухмесячных обсуждений проект реформы конституции 1946 г. был в целом готов, и 21 марта его одобрило в первом чтении большинство Национального собрания[811]. Фактически речь шла о переработанном законопроекте правоцентристов 1956 г. Его главная идея заключалась в том, чтобы реально уравновесить государственные власти. Во-первых, предлагалось ввести избрание президента прямым всеобщим голосованием. Во-вторых, запрещалась всякая «парламентская инициатива» в вопросах о государственных расходах. В-третьих, вводилось конституционное правило, по которому судьба правительства прямо зависела от судьбы текста, поставленного на голосование в связи с вопросом о доверии кабинету. Наконец, в-четвёртых, предусматривался автоматический роспуск Собрания, если оно выразило вотум недоверия или внесло резолюцию порицания правительству в течение первых двух лет его существования. Однако реализовать конституционную реформу так и не удалось из-за скорого крушения Четвёртой республики.

Последним крупным конституционным предложением стал «проект Пфлимлена» от 22 мая 1958 г, который был обнародован за 10 дней до прихода к власти генерала де Голля, намеренного «как можно быстрее… разработать новую конституцию и вынести её на всеобщий референдум»[812]. Председатель СМ П. Пфлимлен собирался ещё более усилить власть главы правительства, предоставив ему возможность оставаться у власти на срок, «необходимый для выполнения любого эффективного действия»[813]. По замыслу Пфлимлена, председателя Совета министров теперь можно было свергнуть только в результате принятия вотума недоверия при одновременном выдвижении кандидатуры нового председателя Совета министров. Таким образом лидер МРП и руководитель кабинета собирался устранить «главную и наиболее критикуемую причину министерской нестабильности: мимолётное соединение двух меньшинств [коммунистов и крайне правых, составлявших оппозицию правительственным коалициям в Национальном собрании – Н.Н.], противостоявших друг другу и способных разрушать, но никогда не сумевших бы объединиться, чтобы созидать».

Что в итоге? Все конституционные идеи, проекты, дискуссии середины 50-х гг. оказались полумерами, «поддельными лекарствами»[814], как назвал их видный голлист, разработчик конституции 1958 г. Мишель Дебре. К тому же у государственного руководства Четвёртой республики просто не оказалось политической воли для реализации предложений по конституционному пересмотру, которые не успели спасти от краха систему политической власти, сложившуюся после Освобождения, но были учтены создателями Пятой республики и внесены в текст конституции 1958 г. Французский юрист, специалист по конституционному праву Ж. Массо справедливо полагает, что все «средства против правительственной нестабильности» были изобретены и «оставалось только реализовать их на практике»[815]. Однако спасти «Республику депутатов» так и не удалось.

* * *

Многие французские историки, политологи и юристы отмечают несомненные, особенно в социально-экономической области и в повседневной жизни, достижения и успехи Четвёртой республики. С. Бернстайн и П. Мильза обращают внимание на высокий экономический рост, увеличение уровня жизни, потребления, образования французов; П. Гётшель и Б. Тушбёф указывают на политическое и партийное разнообразие, на постепенное признание как политическим классом, так и рядовыми гражданами, несмотря на разделившую французов алжирскую войну, законности и целесообразности процесса деколонизации[816]. По словам современника Четвёртой республики Р. Ремона, она являлась ещё «и временем обновления, омоложения, модернизации, которые V Республика получила в наследство и из которых извлекла для себя пользу»[817]. Р. Ремон и молодой французский исследователь Четвёртой республики П. Коши подчёркивают, что именно в эти годы во Франции сформировалась та политическая элита, которая сыграет «достойную роль» в эпоху голлистского правления[818]. Однако, как говорилось в начале статьи, внешнеполитические вызовы, с которыми столкнулась страна, слабость власти из-за активной и последовательной борьбы двух крупных оппозиций парламентскому режиму Четвёртой республики, существовавшему в условиях многопартийности, всевластие Собрания, взявшего в свои руки широчайшие полномочия и лишившего тем самым исполнительную власть возможности проводить последовательную и долгосрочную стратегию, в политико-государственной сфере сводили на нет многие социально-экономические и культурные завоевания.

Алжирская войны вызвала во Франции глубокий нравственный кризис и разъединение граждан, привела к параличу политической жизни. Постепенно главным для всех правительственных кабинетов становились поиски выхода из алжирского кризиса, а их неудача при отсутствии жизнеспособного парламентского большинства свидетельствовала о застое, иммобилизме всей системы власти. Война в Алжире «взорвала» политические партии, которые являлись единственной реальной силой режима. В подобной обстановке руководители Четвёртой республики оказались вынужденными прибегнуть к помощи «сильной личности» – генералу де Голлю и его «пожарной команде». Он стал последним председателем Совета министров Четвёртой республики и первым президентом Пятой. С приходом к власти Ш. де Голля, по словам С. Бернстайна, «несомненно, произошел политический разрыв огромного масштаба в национальной истории Франции».[819]

Наумова Н. Н

Ш. де Голль и Ж.Помпиду: два подхода к разрешению политического кризиса мая-июня 1968 г. во Франции[820]

При изучении различных аспектов политического кризиса 1968 г. во Франции (май-июньские события), казалось бы, давно и тщательно проанализированных историками[821], всплывает одна проблема, которая пока еще недостаточно полно исследована в историографии, особенно отечественной, «Красного мая». Речь идет о взаимоотношениях двух высших представителей исполнительной власти Пятой республики – ее руководителя, президента Ш. де Голля и премьер-министра, видного голлиста и соратника генерала Ж. Помпиду. События 1968 г. стали причиной охлаждения прежних – доверительных со стороны де Голля и безусловно преданных и безоговорочно почтительных со стороны Помпиду – отношений, которые скрепляли основы политического режима и единство сторонников президента. Последствия социального взрыва мая-июня 1968 г. оставили значительный, но не одинаковый по значению след в жизни обоих политиков. Де Голль весной следующего года покинет навсегда свой президентский пост после протестного референдума 27 апреля 1969 г., а ушедший в отставку в июне 1968 г. Помпиду тогда же выдвинет свою кандидатуру в президенты и станет вторым голлистом-руководителем Пятой республики.

Как же политические пертурбации мая-июня 1968 г. отразились на взаимоотношениях и судьбах «двух великих голлистов»? Источники – французская пресса, в том числе деголлевская, материалы парламентских дебатов, официальные выступления и воспоминания генерала де Голля и Помпиду – показывают, что французский политический класс и руководство страны «были шокированы масштабами и темпами роста движения бастующих»[822]. По свидетельству министра образования А. Пейрефита, «к такой внезапной вспышке насилия оказались не готовы ни полиция, ни [даже – Н.Н.] предводители гошистов»[823]. А газета «Монд» в начале мая писала: «Кажется, президент и его правительство потеряли хладнокровие»[824].

Первоначально голлистская власть демонстрировала непреклонность к набиравшему темп социальному протесту. По словам президента, «если акты насилия будут продолжаться, мы ударим крепко: пусть среди манифестантов будут десятки и даже сотни пострадавших. Уступки невозможны, поскольку они покажут слабость власти и неспособность к противостоянию»[825]. 8 мая в ответ на распространение протестного студенческого движения Пейрефит объявил, что Сорбонна останется закрытой «до восстановления порядка»[826]. Но обстановка продолжала накаляться, правительство медлило и не оказывало решительного отпора митингующим. Премьер-министр Помпиду в это время находился с официальным визитом в Афганистане (2–11 мая). До его возвращения во Францию фактически не принималось никаких конкретных правительственных мер для стабилизации обстановки и настроений в обществе. Сам Помпиду не собирался прерывать поездку: «Я лишь номер два. Есть президент республики – Шарль де Голль, который располагает всей полнотой власти. Также в стране находится уполномоченный [министр юстиции Л. Жокс – Н.Н.], который временно исполняет обязанности главы правительства»[827].

После заявления министра образования о невозможности открытия Сорбонны в Латинском квартале студенты начали возводить баррикады. Ночь с 10 на 11 мая 1968 года вошла в историю как «первая ночь баррикад»[828], когда против студентов были применены гранаты со слезоточивым газом, в результате чего пострадали сотни человек. Газета «Монд» тут же обвинила голлистский режим в трех преступлениях: «полиция не была остановлена, она начала поджоги и использовала хлор против студентов. Эта умышленная жестокость должна открыть глаза всем французам на действия правящего режима»[829]. Тогда же, 11 мая, состоялось совещание крупнейших французских профсоюзных центров, принявших «решение о всеобщей забастовке трудящихся Франции 13 мая в знак солидарности со студенческим движением»[830].

В этот же день, вернувшись из Афганистана, Ж. Помпиду в экстренном порядке собрал совещание министров в Матиньонском дворце и настаивал на немедленном открытии Сорбонны и удовлетворении требований бастующих об освобождении арестованных студентов. Он знал, что стратегия де Голля – долгое размышление перед принятием ответственного решения, но в подобной ситуации, по его мнению, медлить больше нельзя. По свидетельству Помпиду, генерал любил, когда правительство брало на себя ответственность, исходя из тезиса: роль президента – «прикрывать» министров[831]. Если план провалится – он их заменит. Де Голль принял предложение Помпиду пойти на уступки со словами: «Если выиграете – тем лучше, Франция выиграет вместе с вами. Если проиграете – тем хуже для вас»[832]. Таким образом, несмотря на сомнения де Голля, опасавшегося, что послабления власти будут восприняты обществом как ее неспособность противостоять митингующим, правительство рискнуло пойти на компромисс, выраженный в помиловании протестующих и открытии университета. Но эти шаги, направленные на формирование условий для возобновления нормальной работы учебных заведений, были приняты слишком поздно. Во всех больших городах проходили массовые шествия студентов, лицеистов и рабочих. После открытия Сорбонны парижские студенты сначала заняли университет и его кампусы, а в дальнейшем – помещение театра Одеон, расположенного поблизости.

Политический кризис достиг кульминации 13 мая, когда социальный протест принял характер всеобщей забастовки, в которой участвовало около 10 млн. человек[833]. Во главе парижской демонстрации стояли анархист Кон-Бендит и руководитель ВКТ[834], коммунист Ж. Сеги. Протестующие выступали с лозунгами: «Десяти лет достаточно! Прощай, де Голль!»[835], что придавало демонстрациям откровенно политизированный и антиправительственный характер. После 13 мая они охватили всю страну и практически все трудоспособное население. Студенты занимали университеты, провозгласив их народными, рабочие оккупировали заводы, многие фабрики прекратили свою деятельность. Однако постепенно разраставшийся социально-политический кризис получил и другое выражение – в виде появившихся серьезных разногласий между президентом Пятой республики и ее премьер-министром Ж. Помпиду.

* * *

В середине мая 1968 г. (14–18 мая) президент де Голль находился с запланированным официальным визитом в Румынии. Именно на это время пришелся новый подъем протестного движения, как молодежного, так и рабочего. Участники манифестаций, как уже упоминалось, захватили театр Одеон; 15 мая такая же судьба постигла территорию государственного автомобильного концерна «Рено», Национальное общество железных дорог Франции и Автономный оператор парижского транспорта. Со страниц газеты «Монд» раздавались все новые и новые обвинения в адрес правительства: в пассивности, неуклюжести действий, в отсутствии четкой программы реформ. По ее утверждению, «поступки власти стали главной причиной разрастания выступлений. Политика правительства еще раз с треском провалилась, продемонстрировав непонимание глубоких устремлений страны и молодежи»[836].

Казалось, что Франция, стояла на пороге анархии. Число бастующих к 18 мая достигло 9 млн. человек, ситуация вышла из-под правительственного контроля. К беспорядкам добавились и транспортные забастовки – еще один важный вопрос, требовавший немедленного разрешения, т. к. без слаженной и стабильной работы системы перевозок невозможно было осуществлять поставки продовольствия и лекарств. Однако, считал Помпиду, апогей протестных выступлений уже достигнут, и скоро забастовочное движение пойдет на спад.

В тот же день в телефонном разговоре с президентом Помпиду уговаривал его не возвращаться из поездки раньше срока: «Вы не можете вмешиваться, мой генерал. Пока слишком рано. Поспешный приезд только драматизирует ситуацию»[837]. Как известно, бездействие в трудную минуту было несвойственно де Голлю, разговор спровоцировал у него недоверие к премьер-министру и правительству, которых он корил в ошибках и промедлении, что, по словам президента, «чуть не привело к падению Республики» [838]. Де Голль все же вернулся в Париж, где потребовал от Помпиду «объяснений усугубившегося кризиса». По его убеждению, власть в республике «была осмеяна, в стране царила анархия и всеобщая забастовка»[839], хотя Помпиду заверял президента в том, что «через 8–10 дней протестное движение успокоится»[840].

К 20-м числам мая ситуация накалилась настолько, что советник де Голля Ж. Фоккар «опасался свержения режима»5. Тогда же левая оппозиция поставила на повестку Национального собрания вопрос о недоверии правительству Помпиду, который, правда, не набрал нужное количество голосов депутатов. Именно в это время министр внутренних дел К. Фуше принял решение о депортации одного из самых известных лидеров гошистов Кон-Бендита в Германию, что вызвало новый всплеск протеста студенческой молодежи, который, однако, как и предвидел Помпиду, не нашел отклика у многих рабочих. ВКТ высказалась резко против митинга солидарности с гошистами в Латинском квартале, полагая, что он лишь подталкивает студентов к анархизму. Профсоюзные организации ВКП и Французской конфедерации христианских трудящихся в совместной декларации объявили о своей готовности начать переговоры с правительством, и Помпиду согласился их принять[841].

24 мая, через целых 5 дней после своего прибытия, что свидетельствует о растерянности и отсутствии четкого плана действий, Шарль де Голль обратился к французам с речью по радио и телевидению из Елисейского дворца. Генерал заявил о необходимости реорганизации высшего образования и о реформе экономики «с целью ее приспособления к национальным и международным интересам». Президент высказался за увеличение доли участия французского населения в управлении страной и пообещал как можно быстрее провести референдум, по его словам, «единственный легальный способ выражения гражданского мнения»[842]. На голосование предполагалось поставить вопрос о «формах участия» трудящихся в управлении предприятиями. Реализация данной программы, инициированной левыми голлистами во главе с Л. Валлоном и Р. Капитаном, стала одним из важных пунктов социальной политики голлизма как выхода из тупика классового противостояния весны – лета 1968 г. По поводу результатов будущего референдума де Голль пообещал следующее: «В случае вашего «нет» я больше не буду удерживать мой пост, если вы ответите «да», это явится проявлением вашего доверия. Изменения произойдут во всех структурах общества»[843].

Вопреки ожиданиям президента предложение об организации плебисцита не прекратило манифестации и не успокоило народ, наоборот, оно лишь ожесточило протестующих. Таким образом, де Голлю не удалось в тот момент уловить суть общественного запроса именно на быстрые и радикальные реформы, а не на референдум, который казался ему главным способом «посоветоваться» с народом[844]. По мнению газеты «Фигаро», «эта речь [выступление президента де Голля 24 мая – Н.Н.] уже ничего не изменит. Все то, что он сказал, ничуть не умалило воли народа [к переменам – Н.Н.]. Кажется, генерал не понимает, что истинной причиной [кризиса – Н.Н.] является сущность его режима. Он просит о доверии тогда, когда ему в нем отказывают наиболее ясным способом»[845].

Правительственные структуры более чутко и адекватно оценили общественные настроения, и 25 мая Помпиду пригласил представителей профсоюзов и НСФП[846]в министерство социальных дел на улице Гренель для переговоров. Однако предложенные правительством повышение заработной платы и другие социальные уступки ВКТ посчитала недостаточными мерами для прекращения забастовки. Даже проголлистское издание «Насьон» первоначально расценило диалог как неудачу правительства[847]. Тем не менее, 27 мая 1968 г. Ж. Помпиду все же удалось подписать Гренельские соглашения с лидерами профсоюзов и предпринимателями, которые привели к примирению с властями[848]. В обстановке социального хаоса де Голль охарактеризовал Гренельские соглашения как «правительственный провал и преступление границы возможностей французской экономики», утверждая, что над страной «нависла угроза гражданской войны»[849]. Премьер-министр, комментируя переговоры в министерстве по социальным вопросам, признал, что они проходили в тяжелой обстановке: «Легко рассуждать о том, что уже свершилось. Я в одиночестве встретился лицом к лицу с профсоюзами и уверяю вас, разработка протокола стоила больших усилий»[850]. Однако необходимо признать: хотя правительству не удалось полностью разрешить острую социальную обстановку на национальном уровне, Гренельские соглашения стали важным шагом на пути преодоления кризиса, показав желание и возможности противоборствующих сторон договориться и не допустить усугубления политической нестабильности.

Студенты, не приглашенные в министерство социальных дел, еще до завершения переговоров объявили о проведении 27 мая митинга на стадионе Шарлетти. Шествие было официально разрешено, так как его запрет спровоцировал бы новые масштабные столкновения. Митинг стал очередной попыткой организовать оппозиционное движение голлистскому режиму под лозунгом: «Де Голля в отставку!», «Власть рабочим!»[851]. Однако реальных результатов он не достиг: демонстрантам не удалось укрепить и расширить социальную базу протестных настроений.

Митингом воспользовалась левая политическая оппозиция, требуя по сути конституционных изменений. Речь шла о проведении по ее инициативе внеочередных парламентских выборов и выдвижении своих кандидатов: на пост президента – Ф. Миттерана, а главы «Временного правительства» – левого радикала П. Мендес-Франса. Ш. де Голль был обеспокоен этими заявлениями. Именно тогда он впервые поднял вопрос об использовании вооруженных сил в ходе майских событий. Премьер-министр отдал распоряжение перевести бронетанковое соединение, расположенное в Версале, к Парижу. По его признанию, «ФКП не расценивала ситуацию как революционную. Но если бы коммунисты решили действовать, я бы пустил в ход танки»[852].

29 мая по инициативе ВКТ и ФКП по Франции прошли новые демонстрации, призывавшие к образованию «народного правительства», которые, вопреки опасениям французского руководства, закончились без нарушений общественного порядка, хотя и показали мощь протестного потенциала противников голлистского режима.

Переломным событием в социально-политическом кризисе мая-июня 1968 г. во Франции можно считать тайный отъезд де Голля в ФРГ[853]. 29 мая, в среду, когда обычно проходили заседания Совета министров, генерал отправился в свое имение в Коломбэ, но в место назначения не прибыл. Вместе с женой и сопровождением он улетел на вертолете в Баден-Баден, где располагалась ставка французских войск в Западной Германии. Там де Голль попал «в привычную атмосферу армейского братства» и встретился с генералом Массю, чтобы заручиться поддержкой вверенных ему военных сил для подавления протестного движения в случае усугубления внутриполитической ситуации. По свидетельству Ж. Помпиду, именно Массю, вовсе не расценивавший ситуацию во Франции как критическую, «своим мужеством и верностью вернул решимость де Голлю»[854]; он же убедил президента как можно быстрее вернуться в Париж. Пробыв в Баден-Бадене полтора часа, де Голль улетел назад во Францию.

По воспоминаниям премьер-министра, члены правительства были чрезвычайно обеспокоены сложившейся ситуацией: «Я уже давно знал о психологических кризисах генерала. Сегодня утром его отъезд показался мне катастрофой. Авторитет и престиж генерала были неотъемлемой частью силы режима. К тому же его побег сбил меня с толку, обстановка в Национальном собрании стала невыносимой»[855]. В итоге министрам удалось связаться с де Голлем. Ж. Помпиду настаивал на немедленном возвращении генерала в Париж, однако тот ответил, что ему требуется побыть хотя бы сутки в одиночестве. Де Голль говорил: «Я стар. Вы молоды. Вам вершить будущее. Вам придется удерживать крепость»[856]. Премьер-министр опасался объявления де Голлем своей отставки. По его признанию, «у голлистов не осталось бы ни малейшего шанса оказаться во главе государства. Мне бы уже не удалось овладеть ситуацией. Тем не менее, я был полон решимости бороться до конца. Тогда я понял, что наш последний шанс – это внеочередные парламентские выборы. Мне необходимо было узнать, где находится Генерал, т. к. он единственный мог распустить Национальное собрание[857].

Сам де Голль назвал свой отъезд «немедленным референдумом», объясняя, что с помощью своего исчезновения он хотел понять, нужен ли он Франции. По словам очевидца событий, писателя Ф. Лябро, пугающая неизвестность взбудоражила «сперва министров, а затем и весь народ»[858]. Помпиду в подобной экстраординарной и неопределенной обстановке опасался «начала революции», позже он писал президенту: «я бы оказался один, но я был преисполнен решимости сражаться до самого конца».[859]

После возвращения де Голля глава правительства попросил об отставке «по причине неимоверной усталости», в чем ему, однако, было отказано. Президент понимал, что правительству не удалось быстро разрешить политический кризис и он «не может сохранить за Помпиду его должность после череды произошедших событий»[860], показавших несовпадение их позиций. Де Голль уже нашел замену Помпиду, собираясь отдать этот пост Кув де Мюрвилю, главе министерства иностранных дел с 1958 г. 26 мая он был тайно приглашен в Елисейский дворец, чтобы подготовиться к новой должности. Тем не менее, де Голль не считал конец мая лучшим временем для таких важных правительственных перестановок, желая «показать устойчивость государства и его структур»[861]. После возвращения де Голля в Париж из Баден-Бадена Ж Помпиду предложил президенту для стабилизации политической ситуации и объединения сторонников голлизма распустить Национальное собрание и провести внеочередные выборы. Генерал вначале отказался отложить референдум, полагая, что не этого ждут от него в данный момент французы. Но Помпиду настаивал, аргументируя свою точку зрения разногласиями в парламенте, усугублявшими политический кризис: «Рано или поздно вотум недоверия будет принят. Лучше своевременно заменить правительство и его главу – это единственный способ восстановить общественное спокойствие, референдум в такой обстановке проводить нельзя»[862]. В итоге де Голль согласился с доводами своего премьер-министра.

30 мая глава государства обратился к французскому народу[863]. В отличие от выступления 24 мая его речь содержала в себе конкретные способы разрешения кризиса. Заявив об откладывании референдума и проведении досрочных парламентских выборов, президент свел на нет надежды левой оппозиции на реорганизацию политической власти и выдвинул новый план ликвидации – через систему «участия» – социального напряжения в стране. В своем выступлении де Голль сделал акцент на привлечении всего гражданского общества к разрешению политического кризиса и необходимости совместных усилий: «Республика не отречется! Народ придет в себя!». Итак, стало ясно: де Голль не собирается покидать свой пост, он готов к борьбе.

В этот же день, 30 мая, в Париже прошла многолюдная манифестация на Елисейских полях, организованная в поддержку президента. Шествие во главе с министром финансов М. Дебре и министром культуры А. Мальро имело ошеломляющий успех. Многочисленные участники демонстрации скандировали: «Де Голль, ты не один!», «Коммунизм не пройдет!».[864]На следующий день схожие проправительственные манифестации были проведены во многих провинциальных городах.

31 мая для стабилизации внутриполитической обстановки президент все же произвел некоторые перестановки в правительстве: министры внутренних дел, юстиции, национального образования и информации – наиболее вовлеченные в кризис, в котором они не сумели продемонстрировать свои организаторские качества, ушли в отставку. Новый министр национального образования Ф. Ортоли являлся соратником Ж. Помпиду в отличие от А. Пейрефита, который отличался большой преданностью де Голлю. Министр внутренних дел, «независимый республиканец» Р. Марселлен, по свидетельству газеты «Монд», так же, как и Ортоли, «был ближе к премьер-министру»[865].

В начале июня, после подписания Гренельского протокола, большинство рабочих вернулось на предприятия, а студенты в ожидании обещанных реформ выразили готовность сотрудничать с правительством. Наиболее острая фаза кризиса была пройдена, политическая напряженность значительно уменьшилась: если в разгар социального конфликта количество протестующих достигало 10 млн. человек, то к середине июня их насчитывалось лишь несколько сотен тысяч человек, но и они вернулись к работе к концу месяца[866].

Что касается гошистских группировок, то 14 июня они не оказали никакого сопротивления, когда полиция освобождала театр Одеон – один из символов молодежного протестного движения во время кризиса 1968 г.[867]Через день гошисты покинули Сорбонну – главный революционный бастион студентов. Полиции не составило труда разогнать несколько десятков демонстрантов, прибывших по призыву Национального совета студентов Франции [868]

Таким образом, в начале июня внимание общественности переместилось на предстоящие внеочередные парламентские выборы, в ходе подготовки к которым (в рамках предвыборной кампании) «запрещалось проведение любых демонстраций в общественных местах»[869].

Одновременно печатные СМИ опубликовали списки кандидатов от различных партий в депутаты Национального собрания. Именно в это время голлистская партия получила новое название – Союз демократов в защиту республики (ЮДР). На предстоящих выборах она собиралась выступать в качестве «партии порядка» вместе с союзниками по правящей коалиции – «независимыми республиканцами». На рубеже мая-июня 1968 г. и другие политические партии, в первую очередь левой оппозиции, развернули свою избирательную кампанию.

* * *

В июне 1968 г. никто из кабинета министров не сомневался, что политический кризис серьезно затронул отношения де Голля и Помпиду. Глава правительства часто раздражался из-за настроений генерала, так как в особо острые моменты кризисных событий мая-июня государственной власти требовалось мобилизовать все силы для разрешения конфликта. К тому же, особый шок вызвал неожиданный отъезд президента: «я нахожу недопустимым, что глава государства покидает страну, не проинформировав премьер-министра. Конечно, этот отъезд повлек за собой грандиозные события, но тогда мне это показалось странной бесцеремонностью. К концу дня я решил уйти в отставку»[870], – вспоминал об этих событиях Помпиду в своей книге «Чтобы установить правду». Действительно, исчезновение де Голля произвело сильное впечатление на французское общество, ощущавшее отсутствие единства внутри правящего класса. Эти настроения не укрылись и от французской прессы. Так, по свидетельству журналиста газеты «Экспресс» П. Руанэ, «два главных человека Пятой республики вошли в скрытую оппозицию»[871].

С разрешением событий мая-июня 1968 г. связан огромный рост популярности премьер-министра, особенно в буржуазных кругах, напуганных масштабом социальных выступлений левых сил. Французы начали терять веру в способность де Голля «эффективно» управлять нацией. По мнению французского историка А. Дансета, «часто Ж. Помпиду был одновременно премьер-министром, министром образования, министром по делам профсоюзов, министром финансов и экономики и министром иностранных дел. Он делал все и сразу. Складывалось впечатление, что больше не было правительства. Существовал лишь один человек, который боролся с кризисом» [872]. Так же считал и советник президента Ж. Фоккар: «Во время предвыборной кампании Помпиду заботился обо всем – о кандидатах, о финансах, о телевидении. Он понимал чувства французов, их испуг, поэтому голлисты должны были сплотить население под лозунгом обновления»[873].

Первым шагом Помпиду к расширению электората голлистского движения можно считать подписание им 31 мая 1968 г. протокола о повышении СМИГ – минимального размера заработной платы на 35 % (до 3 франков в час), которое «Насьон» оценила как «новый шаг власти к сближению с французами»[874]. Помпиду удовлетворил одно из основных требований рабочих и профсоюзов во время обсуждения Гренельских соглашений, и эффект от принятого закона не заставил себя долго ждать: уже в начале июня предприятия постепенно стали возвращаться к работе. По утверждению «Насьон», тем самым «Ж. Помпиду поставил точку в кризисной ситуации». Сам премьер-министр в интервью для голлистской газеты подтвердил, что «страна может надеяться на скорейший выход из социально-политического кризиса». Глава правительства также объявил о готовности правительства «сотрудничать со студентами». Он заверил французов, что учащиеся, которые реально хотят получить знания, не станут «жертвами» ситуации и будут услышаны: «Правительство готово предоставить реформу и привлечь [к ее разработке – Н.Н.] всех заинтересованных лиц, а именно представителей преподавателей и студентов». Одновременно премьер-министр указал на виновников кризиса, которые «поставили под угрозу существование Республики и свободы»: «экстремистские группировки, нашедшие поддержку среди тоталитарных организаций». Одной из них он назвал коммунистическую партию, которая, утверждал Помпиду, в конце мая «четко показала свои намерения и амбиции». По его словам, «в этот решающий час» национальный долг каждого француза – «проголосовать за спасение республики и свободы, чтобы как можно скорее установить общественное спокойствие, так как общественный паралич затронул почти каждую французскую семью. От этого зависит уровень жизни населения Франции»[875].

Следующим шагом кабинета министров стало налаживание контакта с молодежными организациями. Правительство добилось 4 июня встречи представителей Федерации национального образования с Ф.-К. Ортоли, новым министром образования. Она закончилась признанием необходимости «обширной реформы университета и переговоров со студенческими ассоциациями»[876]. После этого исполнительная власть обратилась к проблеме возобновления транспортного сообщения и регулярных перевозок по стране: 5 июня к работе вернулись «Электроэнергетическая компания Франции» и банки.

6 июня по указанию Помпиду правительство занялось проблемами на автомобильных концернах. К заводу «Рено», расположенному в коммуне Флен, были стянуты подразделения «Республиканских отрядов безопасности» и эскадроны жандармерии, а полиция заняла помещение предприятия. Полторы тысячи государственных служащих были призваны «обеспечить свободу труда». По данным «Монд», жандармы сумели остановить около 350 человек, направлявшихся во Флен и имевших при себе дубинки, листовки или зажигательные смеси. Тем не менее, силам порядка не удалось избежать столкновений с бастующими; в итоге оказалось задержано около 300 человек, приблизительно 50 получили ранения[877].

По свидетельству Ф. Миттерана, политического оппонента голлистскому режиму, «Ж. Помпиду ловко сочетал гибкость взглядов с непоколебимой твердостью. Единственный из всех министров он не терял самообладания ни в мае, ни во время предвыборной кампании. Де Голль же, напротив, не мог прочувствовать ситуацию, что показал его отъезд в Баден. Аналога данной ситуации нет в истории. Президент республики, который покидает страну и никого не предупреждает – такого еще не видели»[878].

10 июня, продолжая восстанавливать общественный порядок, Ж. Помпиду обратился к нации с новым девизом: «За работу!», так как, «несмотря на возобновление экономической деятельности, стране необходимо нагнать потерянное в мае время». Одновременно премьер-министр хотел, чтобы «каждый, наконец, занимался своим делом»[879].

Однако столкновение с полицией левацких демонстрантов вынуждало власть прибегать к использованию оружия; одновременно становилось ясно, что возобновившиеся уличные бои больше не вызывали одобрения среди населения и оппозиции. В этих условиях новый министр внутренних дел Р. Марселлен, известный как жесткий политик, направил всю мощь своего ведомства на борьбу с гошистами, предложив «распустить наиболее активные революционные движения и уничтожить в зародыше любые подстрекательские организации»[880]. План Марселлена нашел широкую поддержку у де Голля и Помпиду.

В начале июня премьер-министр предложил активно вести предвыборную кампанию ЮДР, всецело защищая основы политического строя Пятой республики: «Наше общество стало терять большую часть своих традиционных моральных, религиозных и социальных основ. Цели государства направлены на защиту институтов и республиканских традиций. Мы справимся с угрозой [коммунизма – Н.Н.], нависшей над нами и нашими свободами. Сейчас долг правительства – сохранить порядок в период до и во время выборов»[881]. Каждый день со страниц голлистского рупора «Насьон» премьер-министр обращался к населению и убеждал французов принять участие в выборах и «показать реальное общественное единение», «примиренную изнутри нацию»: «В начале мая, как только я вернулся из Афганистана, я понял, что моя задача – скорейшее перемирие в университетской и рабочей среде. Мне необходимо было вновь объединить французов вместе. Я выполнил свою задачу, иначе мы бы сейчас сражались в гражданской войне»[882]. По мнению французского историка Э. Русселя, Помпиду «действительно удалось вернуть населению мысль о единстве нации. В течение всего мая он был практически один во главе государства. Его политические акции, социальная и экономическая политика обязательно дадут толчок, который повлечет за собой долгосрочные изменения»[883].

Генерал де Голль в целом был доволен успехами правительства в проведении предвыборной кампании, однако он утверждал, что активно действовать нужно было раньше, с самого начала кризисных событий: «Помпиду все тянул. Он столько упустил! Вначале он позволил занять Сорбонну, что вызвало «эпидемию» захватов по всей стране. Затем, на переговорах с профсоюзами, он согласился, чтобы минимальная зарплата была повышена сразу на 35 %, даже не поэтапно! Он нанес чудовищный удар по французской экономике, финансам и валюте. Сегодня Франция должна осуществить немало преобразований, чтобы выжить»[884]. Действительно, стабильность французского франка до мая 1968 г. являлась предметом особой гордости президента, но с мая по ноябрь под влиянием острого политического кризиса частные держатели капиталов перевели за границу около 20 млрд. франков – 2/3 валютного запаса страны.

Помпиду, никак открыто не реагируя на «уколы» де Голля, продолжал в ходе предвыборной кампании ЮДР рекламировать одну из основополагающих идей президента об установлении во Франции классового сотрудничества через введение «системы участия», хотя сам считал ее слабо реализуемой. Он по-прежнему много и резко критиковал деятельность ФКП, часто рассуждал об угрозе гражданской войны, опасности «тоталитарного коммунизма, который подавляет личность в моральном и материальном плане»[885]. Премьер-министр, пытаясь расширить социальную базу голлистской партии, постоянно обращал внимание электората на угрозу, будто бы исходившую от коммунистической партии. Позже он признался, что «не верил в возможность коммунистического путча. Власти понимали, что коммунистическая партия никогда не хотела быть вовлеченной в авантюры гошистов и ни на одно мгновение не надеялась свергнуть режим. Это правда, что коммунисты хотели быть во главе правительства, чтобы улучшить свои позиции, но и они, и правительство понимали, что ситуация не являлась революционной»[886].

В целях привлечения электората к партии ЮДР газета «Насьон» 21 июня широко освещала заседание Совета министров, посвященное социальным проблемам. По его итогам правительство заявило, что ставит точку в конфликтной ситуации с университетом, пообещав:

«экзамены будут проходить в комфортных условиях»[887]. Параллельно Ж. Помпиду объявил о новых задачах правительства, в которые он включил «принятие мер для функционирования промышленных предприятий, сельскохозяйственного сектора, выработку лучших методов экспорта продукции и поддержку внутреннего рынка»[888]. Таким образом, речь шла о многостороннем воздействии кабинета министров на различные области жизни французов, его желании наладить контакт как с молодежью, так и с рабочими и фермерами.

За день до выборов на страницах «Насьон» выступили главные представители руководства ЮДР, среди которых фигурировали премьер-министр, бывший министр юстиции Л. Жокс, занявший его пост 31 мая левый голлист Р. Капитан, государственный министр по социальным вопросам М. Шуман и председатель Национального собрания Ж. Шабан-Дельмас. Каждый призывал нацию объединиться под лозунгом «участия и свободы», чтобы провести социальные и экономические реформы «в условиях восстановленного общественного порядка»[889]. Также слово предоставили двум студентам Парижского университета – Д. Галле и О. Тома, которые отметили эффективность политики де Голля и преимущества социального сотрудничества с правящей партией[890].

23 мая прошел первый тур внеочередных парламентских выборов, на котором ЮДР получила вместе с «независимыми республиканцами», выступавшими с голлистами единым избирательным блоком, около 46 % избирателей (ЮДР – 38 %). Глава правительства подчеркнул, что, несмотря на критические высказывания оппозиции, впечатляющий результат голлистов «не был спровоцирован напряженной социальной атмосферой или страхом. Напротив, французы лишь выразили свою готовность идти за Союзом демократов за республику»[891]. По свидетельству Помпиду, ЮДР победила оппозицию не только в лице коммунистов, но и центристов, которые «не могли предложить обществу ни одного конкретного решения по разрешению обстановки». Все СМИ писали о безусловной победе ЮДР; даже довольно критически настроенная тогда к режиму де Голля газета «Монд» призналась, что «иностранная пресса не ожидала увидеть такого роста электората» у голлистов[892].

25 июня глава правительства призвал французов «оставаться бдительными и [во втором туре – Н.Н.] подтвердить «вердикт», чтобы окончательно сокрушить революционный лагерь и встать на путь глубоких реформ»[893]. А 27 июня газета «Насьон» опубликовала речь генерала де Голля, в которой он пообещал улучшить социально-экономическую ситуацию в стране: «правительство окажет решительный отпор повышению цен, абсолютный приоритет в ближайшее время будет отдан экспорту. Одновременно кабинет министров займется проблемой рабочих мест»[894]. М. Кув де Мюрвиль, незадолго до этого поставленный де Голлем на пост министра финансов, подтвердил, что «увеличение внешней экономической экспансии повлечет за собой смягчение инфляции»[895].

Во втором туре, состоявшемся 30 июня 1968 г., ЮДР вместе с «независимыми республиканцами» впервые за время существования голлистской партии получили 60 % голосов и абсолютное большинство парламентских мест. Число их депутатских мандатов составило 294, из которых 64 досталось «независимым»[896]. Левые и центристские группировки потерпели серьезное поражение.

1 июля газета «Насьон» на первой странице опубликовала выступления президента и премьер-министра, в которых они благодарили французское общество за «оказанное доверие» и пообещали «исполнить намеченные реформы»[897]. Де Голль называл победу ЮДР на выборах «поворотным моментом в истории Франции» и уверял, что «парламент будет способен вернуться к эффективной работе и проведет решительные политические преобразования, чтобы добиться реальных социальных изменений»[898]. Ж. Помпиду, обращаясь к гражданам Пятой республики, признал, насколько важен был «отклик французов» в этот «переломный момент». Итоги голосования он расценил как «национальное единение севера и юга Франции, когда совершив над собой усилие, население объединилось и выступило заодно»[899]. «Насьон», в свою очередь, назвала главу правительства главным «политическим актором, сумевшим не только разрешить политический кризис, но и вернуть голлизму прочные позиции во Франции»[900].

2 июля после заседания Совета министров, генерал вновь обратился к главе правительства: «Помпиду, готовы ли вы идти дальше со мной и проводить политику «участия»?» Премьер-министр сказал: «Я мог бы ответить на этот вопрос, если бы до конца понимал, что означает эта политика. В моем понимании это советизация и установление единого режима на предприятиях. Если это так, то я не согласен. Но если мне как премьеру-министру необходимо остаться в Матиньонском дворце, то я вынужден буду подчиниться»[901]. Однако де Голль уже получил окончательное согласие от своего соратника Кув де Мюрвиля, который казался президенту более лояльной и «реформистски настроенной» фигурой, чем Помпиду. Де Голль назначил Помпиду время встречи в Елисейском дворце на 10 июля, чтобы «урегулировать условия его почетного ухода» [902]. Ж. Помпиду был задет тоном официального письма, в котором де Голль сообщил ему об отставке: оно почти не отличалось от тех, что президент писал ранее, когда распускал кабинет министров. Но тогда глава правительства знал, что вновь будет назначен на свою должность. Ответное письмо Помпиду де Голлю получилось очень коротким, в нем отсутствовала преамбула, выражения привязанности и обещания преданности; Помпиду также не упомянул, что отставка являлась его собственным желанием[903].

Новость об уходе Помпиду распространилась 10 июля, и тогда же уже бывший премьер-министр отправился в Карнак, где он жил с семьей и где он «старался забыть события мая и его последствия»[904]. Отставку Ж. Помпиду генерал де Голль прокомментировал безразличной по своей сути фразой: «В контексте такого обширного кризиса необходимо спокойно воспринимать смену кадров»[905]. Газета «Насьон» отреагировала на уход главы правительства сдержанно. Главный редактор Ж. де Монтале в своей рубрике оценил Помпиду «как самого выдающегося премьер-министра в истории Пятой республики, проследив его политический путь с 1962 г. Он также поблагодарил его «за организацию столь удачной предвыборной кампании», «проведение широких реформ в социальной и экономической областях»[906]. Однако печатный орган ЮДР старался более не акцентировать внимание на этом событии. В отличие от «Насьон» остальная французская пресса была взбудоражена новостью; газета «Монд», обычно критиковавшая деголлевский режим, восторженно писала об «определяющей роли» Ж. Помпиду в событиях мая-июня 1968 г., об обновлении голлистских идей, отдельно выделяя «сдержанность и хладнокровие» политика[907].

Несмотря на отставку Ж. Помпиду, многие голлисты не сомневались в его скором возвращении к рулю государственного управления. По мнению одного из лидеров ЮДР, председателя Национального собрания Ж. Шабан-Дельмаса, «генерал был сломлен событиями мая 1968 г. и не продержится долго у власти. Через год, максимум два его место будет вакантно и оно принадлежит только Помпиду[908].

Сам бывший премьер-министр оставил интересные воспоминания о событиях 1968 г. и о своем месте в них: «я действительно верю, что во Франции не было объективных причин для развязки революции. Не существовало социального класса или среды, готовых разрушить республиканские институты. Конечно, в обществе существовали разногласия и противоречия, некоторые считали себя мало вовлеченными в управление страной и выражали недовольство своим уровнем жизни. В частности, рабочие полагали, что их труд недостаточно оплачивается, при этом реального экономического кризиса и безработицы не отмечалось, эти люди не чувствовали себя исключенными из дел нации. В итоге, мы можем констатировать лишь кризис ценностей, реакцию на застой в политическом режиме и проводимую им политику. Это хорошо стало видно, когда толпа восклицала: «Десяти лет достаточно!» Французы показали, что изменения, которые им предлагают, не соответствуют их желаниям. В этот решающий момент я хотел сделать новый шаг. Вопреки моим словам, я не чувствовал себя усталым, но я больше не мог оставаться премьер-министром, которым был ранее. Теперь мне самому хотелось формировать правительство по своему выбору и показать свою обновленную политическую линию»[909].

* * *

Итак, события май-июня 1968 г. выявили не только назревшие проблемы социально-политической жизни Пятой республики, но и нараставшие противоречия между двумя первыми лицами государства – де Голлем и Помпиду. Конечно, оба голлиста стеной стояли на защите политического режима, в 1958 г. созданного генералом, его внутри– и внешнеполитической стратегии, оба осуждали «слабый режим партий» предыдущей эпохи и яростно боролись за осуществление идей голлизма, в первую очередь главной из них – достижения национального величия Франции.

Однако в ходе «Красного мая» их взгляды разошлись, особенно по тактическим вопросам: как выйти из кризиса, какие меры социально-политического характера стоило использовать, применять ли вооруженную силу или пойти на компромисс. Первое серьезное разногласие между де Голлем и Помпиду проявилось после возвращения премьер-министра из Афганистана, когда он объявил о намерении открыть Сорбонну. Открытие Сорбонны в середине мая стало одним из ключевых моментов в разрешении напряженной обстановки. Именно с этого момента можно констатировать размежевание взглядов президента и премьер-министра на пути выхода из кризиса. Консервативно настроенный де Голль не считал нужным идти на поводу у гошистов и призывал разогнать их силой. По мнению Помпиду, следовало найти контакт с недовольными, удовлетворить ряд их требований ради восстановления общественного спокойствия. Он занял выжидательную позицию, не прибегая к полиции для разгона всеобщей стачки 13 мая, выступил за начало переговоров с профсоюзами, поднял на щит извечную, пугавшую буржуазные круги Франции тему «руки Москвы», которая направляла «действия протестующих против режима де Голля», в то время как президент требовал более решительных действий, способных «как можно быстрее покончить с беспорядками». Одно из таких действий – высылка лидера гошистов Кон-Бендита, которую Помпиду назвал «стратегической ошибкой», учитывая какую волну новых протестов она вызвала.

Второе, уже открытое, разногласие между де Голлем и Помпиду произошло при обсуждении на последнем майском заседании Совета министров предложенных де Голлем социальных реформ в духе «участия». Тогда Помпиду прямо выразил свое недоверие им и преждевременность вынесения реформ (вопреки воли президента) на одобрение референдума. В итоге, де Голль был вынужден согласиться с переносом общенационального голосования на более поздний срок и поручить премьер-министру подготовку внеочередных выборов в Национальное собрание. Помпиду удачно провел предвыборную кампанию, внеся большую лепту в завершение кризиса мая-июня 1968 г. Роспуск Национального собрания, с одной стороны, снизил градус разногласий между правительственной политической элитой и ее оппозицией, с другой, послужил опорой для восстановления порядка среди населения в целом.

Третье разногласие возникло между президентом и премьер-министром в связи с подписанием правительством Гренельских соглашений с профсоюзами, которые де Голль расценил как «провал» деятельности кабинета Помпиду. Он обвинил последнего в «чрезмерных уступках» и лояльности по отношению к бастующим и в «разбазаривании казны». Премьер-министр, наоборот, полагал, что Гренельские соглашения явились важным этапом на пути разрешения острого социального кризиса, свидетельством реально существующего желания и возможности противоборствующих лагерей договориться друг с другом.

Но наиболее серьезное охлаждение в отношениях де Голля и Помпиду было связано с «эффектом Бадена» – исчезновением президента 29 мая 1968 г., которое «привело в ярость» премьер-министра. Именно тогда, после возвращения генерала в Париж 30 мая, Помпиду попросил президента удовлетворить просьбу об отставке, в которой де Голль ему отказал. Премьер-министр вновь настаивал на том, что рецепт де Голля по «излечению взбесившейся Франции» в виде политики «участия» не имеет под собой реальной основы; он полагал, что единственный выход для власти – компромисс и внеочередные выборы, которые сократят протестные выступления бастующих и нелицеприятную критику в адрес политического режима со стороны многочисленных оппозиционных парламентариев. Гибкость тактики Помпиду проявилась 31 мая при подписании протокола о повышении СМИГ (одно из главных требований рабочих и профсоюзов на Гренельских переговорах 25–26 мая 1968 г.), что привело в начале июня к повсеместному возвращению предприятий к работе.

Отставка премьер-министра 10 июля – через 40 дней после его обращения к де Голлю с просьбой покинуть пост главы правительства – не явилась неожиданностью и стала логическим завершением назревших разногласий де Голля и Помпиду. Организовав предвыборную кампанию ЮДР и внеочередные парламентские выборы, на которых голлисты смогли получить абсолютное большинство, глава правительства вскоре был отправлен в «запас республики». Де Голль не простил Помпиду самостоятельности решений и действий. Речь шла не просто о различиях во взглядах на антикризисную тактику двух ведущих государственных деятелей, но и о понимании того, какой курс будет проводиться в дальнейшем во Франции. Президент пригласил в правительство более консервативно настроенных голлистов и собирался осуществить во Франции структурные реформы, а «непослушный», слишком независимый Помпиду больше не подходил для руководства государственными делами.

Кризис мая-июня 1968 г. нанес серьезный удар по политическому режиму, созданному де Голлем, и показал, что в глазах многих французов он выглядел устаревшей, неповоротливой конструкцией, неспособной модернизировать Францию и дать быстрый ответ на новые проблемы, уловить и взять на вооружение требования молодежи, обеспечить социальные запросы трудящихся и внутриполитическую стабильность. Общенациональный протест подорвал престиж де Голля как руководителя Пятой республики и поставил под вопрос многие голлистские догмы. Однако одновременно события мая-июня дали импульс к реорганизации и установлению более демократических порядков в обществе, продемонстрировали устойчивость государственно-политических основ Пятой республики. В сумбурной обстановке социально-политического противостояния рождались новые идеи и предложения, которые повлекли за собой изменения государственной стратегии голлистской власти. Политический кризис отразил сложные отношения между властью и французами, заставив руководство страны уделять больше внимания проблемам университетов и перейти к реформам в области образования с участием преподавателей и студентов, тем самым расширив социальные завоевания протестующих. В итоге, голлистская правящая элита совместными усилиями смогла навести порядок в стране, а буржуазные круги французского общества оказали ей поддержку, так как нуждались в стабильности и уверенности в будущем. Большую роль в этих внутриполитических трансформациях сыграл Ж. Помпиду, менее чем через год спустя событий мая-июня 1968 г. избранный французским президентом Пятой республики. Де Голль, хотя и переживший их, так и не смог оправиться после «Красного мая»: его влияние падало, идея «участия» не находила широкого отклика у населения. В итоге, проект реформ сокращения полномочий Сената и районирования Франции, которые он выдвинул на общенациональный референдум 27 апреля 1969 г., не получил одобрения большинства французов.

Де Голль, как и обещал своим избирателям, тут же ушел в отставку, открыв своим уходом новую кампанию по выборам президента Республики, на которых победил Ж. Помпиду. Отношение генерала к «Маю 1968 г.» четко и емко отразила его формула «Реформе – да, хаосу – нет», которую приводят составители сборника кратких высказываний де Голля под названием «Так говорил де Голль. Слова Генерала». В нем содержится и другая деголлевская оценка событий мая-июня 1968 г.: «Революция всегда вооружена. Эти смутьяны не имеют оружия. Речь идет о зловещей комедии, о распаде общества изобилия. Они горланили «Нет – обществу потребления!». Но это было лишь их алиби. В действительности они хотят получать наслаждение, прожигать жизнь и спокойно устраивать беспорядки»[910]. Де Голль с грустью писал о «растерявшейся стране» и о себе, «потерявшемся в ней».

Наумова Н. Н

Кто такой Н. Дюпон-Эньян? Участие лидера движения «Вставай, Франция» в президентской кампании 2017 г.[911]

Николя Дюпон-Эньян известен сегодня всей Франции главным образом благодаря своему избирательному соглашению, заключенному с лидером ультраправой партии Национальный фронт М. Ле Пен в ходе президентской кампании 2017 г. Однако ещё недавно Дюпон-Эньян был политической фигурой второго плана, о которой мало писала пресса и мало что знали французы. Твердый приверженец традиционной голлистской идеологии, которую Дюпон-Эньян предлагает претворить в жизнь в современных исторических условиях, лидер небольшой политической партии «Вставай, Франция» с численностью 10–15 тысяч человек, депутат с 20-летним стажем – чем может такой политик заинтересовать французского избирателя, привыкшего к броским политическим лозунгам и обещаниям, к широким и ярким избирательным кампаниям ведущих кандидатов, к ловким и порой беспринципным предвыборным соглашениям? Кто такой Н.Дюпон-Эньян, о деятельности которого ни в России, ни во Франции не написано ни одного исследовательского труда?

Политическая биография Дюпон-Этьяна довольно типична для деятелей из французской политической элиты. Он родился 7 марта 1961 г. в семье представителей среднего класса Ж.-Л. Дюпона (альпийского стрелка из особого элитного подразделения, а затем винодела) и К.Эньян (дочери винодела) и был третьим, младшим ребёнком. Сведений о его родителях очень мало; считается, что они держались отстранённо от политической карьеры сына, воспринимая его профессиональную жизнь политика как очень далёкую от их собственной[912]. Отцу Дюпон-Эньяна в 2017 г. исполнилось 99 лет, а мать скончалась в возрасте 96 лет от болезни Альцгеймера между I и II турами президентских выборов.

В семье много говорили о Франции, её славном прошлом и тех испытаниях, которые ей пришлось пережить. Дед Николя одним из первых французских лётчиков принимал участие в Первой мировой войне и «за воскресным столом рассказывал о своих… сражениях в воздухе»[913]. Юный Дюпон-Эньян увлёкся военной историей Франции; он зачитывался мемуарами генерала де Голля, которые произвели на него такое же неизгладимое впечатление, как и политическая биография их автора.

Известно, что Дюпон-Эньян довольно рано заинтересовался политикой. В 1974 г. во время президентской кампании 13-летний подросток активно поддерживал представителя левого голлизма, «компаньона Сопротивления» и ближайшего соратника де Голля Ж. Шабан-Дельмаса: он расклеивал агитационные афиши и полностью идентифицировал себя с голлистским движением[914]. В дальнейшем Дюпон-Эньян часто будет повторять в интервью, что ощутил себя голлистом именно в эту эпоху[915]. Постепенно юноша проникается идеями голлистской доктрины: он становится, по собственному признанию, «аутентичным», т. е. истинным голлистом, преданным основным ценностям голлизма – борьбе за величие Франции и за создание сильного государства, способного осуществлять независимый курс как внутри страны, так и на международной арене; социальному реформизму и государственному регулированию экономики.

На формирование политических взглядов Дюпон-Эньяна несомненно повлияла и та среда, в которой он оказался после окончания школы. Дюпон-Эньян имеет классическое для современного французского политика высшее образование. В 1982 г. он завершил обучение в Институте политических исследований в Париже по специальности «Государственная служба». Второй диплом в области управления финансами будущий политик получил в 1987 г. в Университете Париж-Дофин[916]. С 1987 г. по 1989 гг. Н.Дюпон-Эньян учился в «кузнице высших кадров» Пятой республики – Высшей школе администрации (ЭНА) в Страсбурге. По словам известного французского специалиста в области изучения политических элит П. Бирнбома, обучение в ЭНА даёт «высшим чиновникам и будущим министрам единообразное представление о мире… и повышенное чувство собственной компетенции»[917].

Имеются сведения, что, будучи студентом Высшей школы администрации, Дюпон-Эньян симпатизировал левым. По утверждению его сокурсника А.Уржана, возглавлявшего социалистическую секцию ЭНА, «Николя стремился тогда присоединиться к левым»[918], но сам Дюпон-Эньян не подтверждает правдивость этих слов.

Профессиональная карьера Дюпон-Эньяна началась в конце 80-х годов, когда он получил место в Министерстве внутренних дел. В 1993–1994 гг. он работал советником министра образования Ф. Байру, одного из руководителей правоцентристского объединения Союз за французскую демократию (СФД). Затем в той же должности Дюпон-Эньян помогал министру устойчивого развития, неоголлисту М. Барнье в рамках второго «сосуществования» (1993–1995 гг.) решать экологические проблемы Франции. Известно, что Дюпон-Эньян не являлся единомышленником Барнье – убежденного еврофила, однако молодой политик не демонстрировал своё неприятие и вскоре, благодаря рекомендации Барнье, выдвинул свою кандидатуру как член ОПР (неоголлистское политическое «Объединение в поддержку Республики») в мэры города Йера (в 22 км на юго-востоке Парижа в департаменте Эсон) [919]. По утверждению Дюпон-Эньяна, он получил в управление город, «погрязший в долгах, опустошенный злоупотреблениями предыдущего мэра [социалиста – Н.Н.]»[920]. Новой властью был принят ряд мер по снижению расходов на административный аппарат; защите окружающей среды посредством противодействия проектам по уплотнительной застройке; по восстановлению системы безопасности; защите исторического наследия Йера. «Город, ранее почти никому не известный, превратился в основное место притяжения туристов в Эсоне», – говорится на официальном сайте Дюпон-Эньяна.

Показательны некоторые конкретные проекты, реализованные администрацией Дюпон-Эньяна в Йере. Во-первых, были проведены мероприятия по усилению безопасности в городе: новые отряды конной полиции стали охранять 400 гектаров лесов; было установлено 130 новых камер видеонаблюдения; введен комендантский час после 22:00 для не достигших 13-летнего возраста детей. По утверждению команды Дюпон-Эньяна, вышеперечисленные меры позволили значительно снизить уровень преступности: 34,99 преступлений на 1000 человек в год против 61,84 в среднем по Эсону на 2015 г.[921]Во-вторых, были осуществлены реформы в социальной сфере, среди которых можно назвать предоставление жилья женщинам– жертвам насилия; создание социального жилья – более 400 пунктов, рассредоточенных по городу; финансовую помощь молодежи в обмен на её участие в общественных работах. В-третьих, население было допущено к непосредственному участию в принятии решений, относящихся к жизни города. Создавались квартальные советы, которые могли распределять бюджет на мелкие локальные нужды; вошло в практику проведение референдумов.

Благодаря поддержке жителей, Дюпон-Эньян переизбирался на эту должность в 2001, 2008 и 2014 гг. и на каждых выборах, кроме 1995 г., он выходил победителем уже после I тура с более 70 % проголосовавших «за». «Никто во Франции не снискал такой популярности в городе с численностью населения более 20 тысяч», – отмечала газета «Экспресс» в 2013 г.[922]В 1997 г., после неожиданного роспуска президентом Ж. Шираком парламента, Дюпон-Эньян впервые становится депутатом Национального собрания Пятой республики – одним из самых молодых его членов. Он трижды переизбирался депутатом – в 2002, 2007 и 2012 гг., сначала как член партии ОПР, с 2002 г. – ЮМП (Союз за народное единство – правоцентристское объединение на основе ОПР и части СФД, образованное Ж.Шираком в 2002 г.), а после разрыва с неоголлистами в 2007 г. – как независимый парламентарий.

Законопроекты, поддержанные Дюпон-Эньяном в Национальном собрании, говорили о его политических предпочтениях суверениста. Например, 3 марта 1999 г. Дюпон-Эньян находился в числе 18 (из 38) членов ОПР, которые проголосовали против вступления в силу Амстердамского договора 1997 г.[923]. Последний имел целью внести некоторые изменения в Договор о Европейском союзе, среди которых следует выделить пункт о создании Шенгенской зоны, что ставило под вопрос принцип существования национальных границ Франции; формирование общей политики безопасности и обороны; повышение роли наднационального органа – Европарламента – в формировании законодательства ЕС; положение о возможности наложения финансовых санкций на государство-участника ЕС[924]. Так как Дюпон-Эньян позиционировал себя в качестве противника углубления евроинтеграции, он оказался в стороне от большинства неоголлистской партии. По его свидетельству, «не отступая от своих принципов, я защищал линию голлизма и республиканизма, с которой сошла большая часть руководства, за исключением Шарля Паскуа [правый французский политик, голлист и евроскептик – Н.Н.]» [925].

В годы II президентства Ж.Ширака (2002–2007 гг.) Н. Дюпон-Эньян голосовал против особого статуса Корсики[926]и ратификации Лондонского протокола[927]. Дюпон-Эньян был одним из немногих депутатов, кто в 2010 г. негативно воспринял введение в действие Европейского стабилизационного механизма: кроме того, что от Франции требовалось внести 140 млрд. долларов, наличие подобного общеевропейского фонда фактически лишало страну возможности осуществления самостоятельной финансовой политики[928]. Будучи участником парламентской Комиссии национальной обороны и иностранных дел, Дюпон-Эньян в 2009 г. выступил против возвращения Франции в военную организацию НАТО, призывал к независимой позиции Пятой республики в отношении украинского кризиса и войны в Афганистане. В целом, он поддерживал и выдвигал такие инициативы, которые способствовали бы освобождению Франции от влияния внешнеполитических амбиций ведущих стран НАТО, в первую очередь США, и Евросоюза.

Иногда Дюпон-Эньяну приходилось выступать в парламенте единым фронтом с левыми силами. Например, в 2008 г. во время развернувшейся полемики вокруг намерения действующего президента Н.Саркози (2007–2012 гг.) открыть доступ частному капиталу к акциям почтовой службы Франции «Ля Пост». В условиях начавшегося финансового кризиса это решение могло бы привести к потере сотрудниками своих рабочих мест и перебоям в работе службы. Социалистическая партия Франции была главным противником проекта – она инициировала митинг 23 сентября 2008 г., в котором среди прочих принял участие Дюпон-Эньян. В итоге проект был отложен на неопределенный срок, необходимый для выхода Франции из финансового кризиса[929].

Особого внимания заслуживает партийная карьера Н. Дюпон-Эньяна. Она началась в 1976 г., когда после образования Ж. Шираком неоголлистской партии ОПР Дюпон-Эньян присоединился к ней. О его участии в партийной жизни мало что известно до начала 90-х годов, когда он сблизился с такими видными государственными деятелями и членами ОПР, как Шарль Паскуа и Филипп Сеген.

Ш. Паскуа всегда был искренним почитателем де Голля; в 1947 г. он вошел в первую голлистскую партию, учрежденную генералом, – Объединение французского народа, и неизменно оставался членом всех последующих проголлистских политических формирований. Будучи консерватором и националистом, Паскуа на посту министра внутренних дел в периоды двух «сосуществований» (1986–1988 гг.

и 1993–1995 гг.) провел ряд антииммиграционных законов, которые ужесточали процедуру получения французского гражданства и существенно препятствовали неевропейской иммиграции[930].

Ф. Сеген, в 1993–1997 гг. председатель Национального собрания Франции, а с 1997 по 1999 г. президент партии ОПР, также провозглашал себя наследником традиционного голлизма и призывал к «возвращению к его истокам»[931].

В 1992 г. точкой соприкосновения между тремя политиками стало несогласие с подписанием Маастрихтского договора об учреждении Европейского союза. В результате, Дюпон-Эньян в 1993 г. поддержал созданное двумя годами ранее Сегеном и Паскуа политическое объединение Будущее Франции[932]. О деятельности этой организации почти ничего не известно, поскольку в 1999 г. Паскуа сформировал новую политическую партию Объединение за Францию (РПФ), число приверженцев которой оказалось значительно больше, и Будущее Франции превратилось в достояние истории. В 1999 г. Дюпон-Эньян заявил о своём присоединении к РПФ[933], формально оставаясь и членом ОПР.

В новом политическом движении Дюпон-Эньяна привлекали его идейно-политические основы – консерватизм, евроскептицизм, голлизм, суверенизм. В РПФ он занял пост заместителя главного секретаря Ш. Паскуа[934]. Накануне выборов в Европарламент (1999 г.) РПФ объединилась в избирательный и политический союз с крайне правым Движением за Францию Филиппа де Вилье, горячо поддержанный Н. Дюпон-Эньяном. Политику были близки евроскептицизм, осуждение массового притока переселенцев в Европу, отказ от расширения прерогатив наднациональных органов ЕС, свойственные обоим движениям.

Однако уже весной 2000 г. Дюпон-Эньян заявил о своём уходе из РПФ, где нарастали противоречия между Ш. Паскуа и Ф. де Вилье.

По убеждению политика, «оппозиция нуждается в новых идеях, а не в дополнительном внутреннем противостоянии»[935]. Отсутствие организационного единства и споры вокруг тактических задач между двумя правыми лидерами стали для Дюпон-Эньяна решающим фактором. Он фактически «вернулся» в ОПР, где ещё в 1999 г. вокруг него сформировалось новое политическое объединение, больше походившее на дискуссионный клуб, под названием «Вставай, Республика». В него вошло от 8 до 15 % членов ОПР, уверенных, что неоголлистская партия более не защищает должным образом национальные интересы Франции[936].

В 2001 г. Дюпон-Эньян сблизился с видным деятелем социалистического движения Ж.-П. Шевенманом, покинувшим Соцпартию в 1993 г. из-за противоречий с её руководством по вопросу о войне в Персидском заливе и ратификации Маастрихтского договора. Шевенман вскоре учредил собственную партию Движение граждан, которая придерживалась левых взглядов, основанных в том числе на идеологии евроскептицизма, патриотизма и антиамериканизма. Суверенизм Шевенмана совпадал с воззрениями Дюпон-Эньяна на роль Франции в современном мире как великой и независимой державы, однако в политических избирательных кампаниях начала XXI в. Шевенман и Дюпон-Эньян голосовали за разных кандидатов: первый – за левых, второй – за правых.

Во время президентских выборов 2002 г. Дюпон-Эньян поддержал идею создания ЮМП и вскоре возглавил в Союзе за народное движение «группу суверенистов», пытавшихся противостоять его превращению в «либеральную и еврофильскую партию». В 2002 и 2004 гг. Дюпон-Эньян боролся сначала с А. Жюппе, а затем с Н. Саркози за пост председателя партии, но проиграл обоим (набрав 15 % и 9 % голосов соответственно)[937]. Последнему оставалось только противодействовать силам, которые, по мнению политика, уводили партию с того пути, который был намечен ещё ОПР на заре своего существования. Так, например, в 2003 г. Дюпон-Эньян одобрил решение Ж. Ширака и премьер-министра Д. де Вильпена отказаться от ввода французских войск в Ирак на стороне США. Но когда предметом обсуждения в 2005 г. стал проект Конституции ЕС, Дюпон-Эньян выступил категорически против его принятия. «Эта Конституция – ловушка для нашей страны, её республиканских основ. Мы потеряем свободу действий… Конституция разоружает Европу в экономической сфере, равно как и в вопросах внешней политики и безопасности»[938]. Благодаря организованной евроскептиками и националистами протестной кампании, большинство (55 %) французов на референдуме 29 мая 2005 г. проголосовали против.

В апреле-мае 2007 г. должны были состояться очередные выборы президента Пятой республики. Внутри правого лагеря развернулась борьба вокруг отбора кандидатур. «Уходящий президент Ширак явно хотел бы видеть своим преемником не амбициозного председателя ЮМП, министра внутренних дел Николя Саркози, а премьер-министра Доминика де Вильпена»[939]. Но Н. Саркози добился своего выдвижения вопреки противодействию верхушки собственной партии, что послужило «спусковым механизмом» для Дюпон-Эньяна в его решении порвать отношения с ЮМП. 13 января 2007 г. он сделал соответствующее заявление[940]. По мнению Дюпон-Эньяна, Саркози «пресек дебаты в партии», не дав таким образом справедливо провести праймериз[941]. Дюпон-Эньян сам планировал представить свою кандидатуру на президентских выборах 2007 г. Выйдя из ЮМП, он становился независимым кандидатом, т. к. движение «Вставай, Республика» ещё не было оформлено как партия. Однако тогда Дюпон-Эньяну не удалось получить письменную поддержку 500 выборных лиц – обязательное условие для включения любого политика в списки кандидатов.

Вторым пунктом «несогласия» Дюпон-Эньяна и Саркози явилась позиция последнего в вопросе о разработке нового основополагающего договора ЕС после провала Евроконституции. Одним из главных тезисов предвыборной программы Саркози было «возвращение Франции в Европу». Он выступил инициатором разработки «мини-договора», должного заменить собой отвергнутую за два года до этого Конституцию ЕС. В соответствии с ним, Европейский союз приобретал правосубъектность, дающую ему возможность выступать на международной арене от своего имени, равно как и заключать договоры со странами, в него не входящими. Приоритет европейского права распространялся отныне и на внутренние вопросы стран-членов, т. к. теперь именно ЕС становился гарантом соблюдения прав граждан. Было оговорено распределение компетенций ЕС; учрежден пост Председателя Европейского совета и должность Верховного представителя ЕС по иностранным делам и политике безопасности; в сферы деятельности ЕС включались энергетика, туризм, защита граждан от чрезвычайных ситуаций и катастроф, сотрудничество государственных служб[942].

Подписание Лиссабонского договора в 2007 г. (в действие он вступил 1 декабря 2009 г.) сыграло важную роль в окончательном решении Дюпон-Эньяна не только покинуть ЮМП, но и наконец-то придать собственному политическому объединению партийный статус. А в ноябре 2008 г. состоялся учредительный съезд партии «Вставай, Республика» (ДЛР)[943], в 2014 г. сменившей своё название на «Вставай, Франция» (ДЛФ). Среди одной тысячи делегатов были представители разных правых движений – от голлистов до сторонников де Вилье. Съезд утвердил Устав новой партии и избрал ее председателя – Н. Дюпон-Эньяна.

Выступая на партийном саммите, Дюпон-Эньян призвал своих сторонников, «всех тех, кто связывает себя с идеей Генерала де Голля, осуществить её в современных условиях». По его словам, «речь идет не о том, чтобы ностальгировать по прошлому. Надо предложить видение будущего… на незыблемых для построения общества принципах уважения мнения народов, справедливости и ответственности индивидов»[944]. Дюпон-Эньян объяснил делегатам съезда невозможность своего воссоединения с партией ЮМП, которая «окончательно сблизилась» с социалистами: «в течение тридцати лет они демонстрируют противостояние, но на деле защищают одну и ту же политику, одну общую мысль»[945]. «Мастодонтов из ЮМП и СП» он обвинил в «запрограмированном крушении нашего корабля по имени Франция».

На партийно-политической сцене Пятой республики Франции сам Дюпон-Эньян расположил ДЛР между ЮМП и крайне правым Национальным фронтом. От первой, по словам политика, её отличает «верность голллизму»[946]. С Национальным фронтом, при признании некоторых «крайностей» движения, напротив, партию Дюпон-Эньяна многое сближает: взгляды на иммиграционную политику, например, предложение ввести пятилетний срок проживания во Франции прежде, чем любой иммигрант сможет воспользоваться социальной помощью государства, или протекционизм в ответ на европейский проект глобализации и т. д. К тому же, лидеры партий были настроены позитивно друг к другу – Дюпон-Эньян заявил о готовности сделать Марин Ле Пен премьер-министром при условии своего избрания президентом.

Поскольку причиной окончательного разрыва Дюпон-Эньяна с ЮМП послужил Лиссабонский договор, на этапе создания и первого года существования партии лидер ДЛР сконцентрировался не столько на внутриполитических проблемах, сколько на «актуальной угрозе федерализации Европы». На том же учредительном съезде Дюпон-Эньян объявил о желании сформировать независимые списки и представить их на выборы в Европейский парламент, намеченные на 2009 г. Свою главную задачу он видел в выдвижении альтернативного проекта европейского договора, который объединил бы взгляды тех, кто на референдуме 2005 г. проголосовал против проекта Конституции ЕС: «Я начал реальную работу с другими представителями европейских партий (датчанами, австрийцами…) с целью составить голлистские и республиканские списки, способные убедить молчаливое большинство, что иная Европа, эффективная и уважающая нации, возможна»[947]. Семь списков от партии получили 1,77 % голосов, но ни одного места в Европарламенте завоевать не удалось[948].

По прошествии шести месяцев после выборов в Европарламент, на Национальном совете ДЛР в 2009 г., впервые широко обсуждались социально-экономические вопросы. В центре внимания находились рост безработицы и борьба с нелегальной миграцией. Сторонники Дюпон-Эньяна высказались за более высокое налогообложение дополнительных доходов (50 % обложение лиц, имевших годовой доход свыше 300 тысяч евро), массовое сокращение налоговых сборов с низкооплачиваемых работников, мобилизацию банковского сектора и его обращение на службу французской экономики. Для уменьшения миграционного потока предлагалось укрепление национальных границ и выход Франции из Шенгенской зоны[949].

За год до региональных выборов 2010 г. партия планировала представить своих кандидатов во всех округах. Однако из-за высокой стоимости кампании ДЛР удалось сформировать списки только в трёх регионах: Иль-де-Франс, Лотарингия и Нормандия. ДЛР выступала на выборах совместно с консервативным Национальным центром независимых и крестьян. Тем не менее, победа осталась за социалистами и их сторонниками.

В ноябре 2010 г. в ходе второго съезда ДЛР Николя Дюпон-Эньян первым из политиков объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост президента Пятой республики в 2012 г. Суверенист Дюпон-Эньян собирался провести избирательную кампанию под лозунгом борьбы за выход Франции из «наднациональной Европы» и за отмену евро, которое он назвал «отравой, убивающей Францию»[950]. В этот раз, в отличие от 2007 г., ему удалось собрать необходимое количество подписей, чтобы его кандидатура была зарегистрирована.

Дюпон-Эньян оставался верным своим прежним требованиям и предложениям[951]: социальная справедливость; высокий налог на крупные капиталы; повышение СМИК; увеличение фискальных штрафов за неуплату налогов. Лидер ДЛР призывал расширить штат полицейских и создать дополнительные 20 тысяч мест в тюрьмах. Дюпон-Эньян выступал за «восстановление пограничного контроля», а также предлагал на 50 % сократить число мигрантов, рассчитывавших въехать во Францию с 2012 по 2017 гг. По мнению Дюпон-Эньяна, следовало увеличить количество часов в школах для изучения французского языка; прекратить «либерализацию железнодорожного транспорта, которая приводит к повышению транспортных тарифов», и «ренационализировать автострады».

Дюпон-Этьян – твёрдый противник европейского федерализма, единой валюты и Шенгенской зоны. По словам политика, «европейское строительство в своём настоящем является антидемократическим и технократическим». Он разделяет убеждения Ш. де Голля, решительно осуждавшего усиление политического веса наднациональных органов ЕС, чьи постановления не отражают, как считали голлисты, интересы народов Европы, которые, к тому же, не участвуют в избрании высших должностных лиц руководящих структур Евросоюза. Поэтому непосредственно в своей предвыборной кампании 2012 г. суверенист Дюпон-Эньян подчеркивал насущную необходимость – для сохранения независимости и устойчивости положения французской экономики – «честно и просто выйти из зоны евро, чтобы затем перейти к «евро-франку», новой национальной валюте, интегрированной в новую европейскую монетарную систему». Он призывал «построить новую Европу», «больше уважающую национальные свободы», и ликвидировать «все структуры, в своих действиях исходившие из антидемократической идеи федерализма».

Первое участие Дюпон-Эньяна в президентской кампании 2012 г. не дало ему сколько-нибудь значительного успеха (1,79 %). Однако на региональных выборах 2015 г. списки «Вставай, Франция» набрали 3,8 % голосов избирателей[952]. В силу электоральных правил Пятой республики это не принесло движению ни одного регионального советника, зато выяснилось, что после Национального фронта и правоцентристов именно «Вставай, Франция» может рассматриваться как третья сила правого фланга. В том же 2015 г. численность партии «Вставай, Франция» составила около 10 тысяч человек, в 2016 г. – 15 тысяч, что свидетельствовало о росте её политического влияния[953].

О выдвижении своей кандидатуры на президентских выборах 2017 г. Дюпон-Эньян объявил в середине марта 2016 г. Тогда же политик представил на обсуждение обществу свою предвыборную программу[954], которая включала в себя четыре блока. В первом блоке «Свободная Франция: возвращаем власть французам» речь шла о внешнеполитических требованиях партии «Вставай, Франция», прежде всего о замене Евросоюза «Сообществом европейских государств». Второй блок «Гордая Франция: защищаем наши ценности» был посвящен проблемам французской культуры, безопасности и правосудия, борьбе против физического и психологического насилия над женщинами, семейной политике. В третьем блоке «Сильная Франция: решение проблем ХХI века» содержались экономические предложения Дюпон-Эньяна по вопросам сохранения суверенитета в промышленности, в областях сельского хозяйства, экологии, энергетики и т. д. Четвертый блок «Справедливая Франция: вознаграждаем за заслуги» касался проблем образования, жилья, пенсионного обеспечения, здравоохранения, инвалидов, транспорта и др.

Свою программу Дюпон-Эньян называл политическим проектом, представлявшим «иной голос» в сравнении с «идентичными предвыборными платформами» других кандидатов[955]. В качестве ключевых мер предвыборной программы Дюпон-Эньяна фигурировали его прежние, уже хорошо известные предложения. Он вновь высказался за ревизию европейских соглашений и подписание альтернативного договора со странами-членами ЕС с его последующей ратификацией на референдуме. Речь шла теперь не о простом выходе Франции из Евросоюза, а о его «замене Сообществом европейских государств», в котором они обладали бы «большей независимостью и суверенностью». Также Дюпон-Эньян требовал «остановить расширение Европейского союза». Предложение по восстановлению контроля на границах за счет разрастания штата офицеров по безопасности и пограничников дополнялось целым комплексом мер, нацеленных на обеспечение внутренней безопасности, например, «увеличение численности полицейских и таможенников на 30000 человек», солдат – на 50000, создание 40000 дополнительных мест в тюрьмах, понижение возраста наступления уголовной ответственности. Кроме того, программа Дюпон-Эньяна содержала в себе требование установления ежегодного «потолка» иммиграции в соответствии с возможностями Франции. По мнению политика, французскому правительству следовало каждый год пересматривать «миграционные квоты», «ужесточить» правила воссоединения с семьёй» и даже «запретить брак с личностью, находившейся в не чётко определенном законом положении». Дюпон-Эньян высказался за возвращение французских предприятий во Францию, откуда они были перемещены их владельцами после расширения ЕС на Восток (2004 и 2007 гг.) в страны ЦВЕ, где существовали более низкие налоги на прибыль и дешёвая рабочая сила. Лидер ДЛФ обещал избирателям повысить за пять лет своего президентства заработную плату на 10 %; улучшить систему медицинского страхования, отменив правило, по которому больной должен был оплачивать треть расходов за лечение; сделать бесплатным посещение музеев по воскресеньям и «увеличить отчисления из бюджета на культуру»; вернуться к семилетнему сроку пребывания у власти президента Республики для проведения стабильной долговременной политической стратегии. Дюпон-Эньян настаивал на законодательном оформлении возможности организовать референдум по инициативе населения Франции.

Во внешней политике избирательная программа Дюпон-Эньяана предусматривала полный отказ от создания зоны свободной торговли ЕС с США и Канадой, видя в договоре о Трансатлантическом и инвестиционном партнерстве (с США) и Всеобъемлющем экономическом и торговом соглашении свободной торговли с Канадой (подписанные в годы президентства социалиста Ф. Олланда 2012–2017 гг.) угрозу французскому национальному суверенитету и конкурентоспособности европейских товаров. Дюпон-Эньян предлагал также вывести Францию в одностороннем порядке из механизма действия антироссийских санкций, урегулировать вооруженный конфликт на Донбассе путем предоставления Украине статуса нейтрального государства и превращения ее в регион российско-европейского сотрудничества. Для Дюпон-Эньяана было чрезвычайно важно обеспечить мир и безопасность Восточной Европы, для чего, по мнению политика, следовало «заключить всеобъемлющий договор между Европой и Россией о мире и сотрудничестве», а также достичь соглашения по разрешению замороженных конфликтов на Кипре, в Косово, Приднестровье и Крыму.

Главный лозунг избирательной кампании Дюпон-Эньяна «Ни система, ни крайние» можно было интерпретировать как оппозицию «системным партиям» (социалистам и правоцентристам, как тогда казалось, главным претендентам на лидерство в президентской гонке) и неприятие крайностей ультраправых. Сам Дюпон-Эньян позиционировал себя в качестве «республиканского и умеренного патриота».

Своеобразным электоральным прорывом для Дюпон-Эньяна стали опубликованные в марте 2017 г. итоги опроса общественного мнения, согласно которому за лидера «Вставай, Франция» собирались проголосовать 5,5 % избирателей (т. е. впервые в опросах ему удалось преодолеть 5 % порог). По словам Дюпон-Эньянан, достигнутый результат означал, что «люди поняли, что кандидат от Республиканцев[956]Ф.Фийон не может победить», и поэтому предпочли ему руководителя «Вставай, Франция». Более того, Дюпон-Эньян утверждал, что его идейно-политическая платформа ближе избирателям Н. Саркози, нежели та, которую предлагает Ф. Фийон. В действительности, за Фийона были готовы проголосовать 54 % французов, ранее поддержавших Саркози, а за Дюпон-Эньяна – всего 6 %[957]. В апреле рейтинг Дюпон-Эньяна вновь опустился до 3–4 %, что сопровождалось резонансными заявлениями политика, согласно которым окружение Ф.Фийона требовало от него снять свою кандидатуру на выборах[958]. В ответ на подобные требования Дюпон-Эньян подчеркнул, что «он не продаётся» и продолжит участие в предвыборной гонке. По мнению политологов, как отечественных, так и французских, Дюпон-Эньян таким образом «отнял» 2–3% голосов у Ф. Фийона, не дав ему пройти во II тур вместо М. Ле Пен, которая обошла кандидата от Республиканцев всего на 1,5 % (21,5 % голосов избирателей у Ле Пен и около 20 % у Фийона)[959]. В итоге, в I туре президентских выборов Н. Дюпон-Эньян получил 4,7 % голосов избирателей, так и не сумев преодолеть 5 % барьер.

Между двумя турами выборов одним из наиболее обсуждаемых во французской прессе событий стал «патриотический и республиканский альянс» между Н. Дюпон-Эньяном и председателем НФ М. Ле Пен. В соответствии с подписанным соглашением лидер «Вставай, Франция» выступил с поддержкой Ле Пен во II туре выборов против кандидатуры Э. Макрона – лидера «прогрессистского» движения «Вперёд». В случае победы главы НФ Дюпон-Эньян получал пост премьер-министра Франции. Важным пунктом альянса называлось его действие только в отношении президентских выборов (т. е. соглашение изначально не затрагивало предстоящие парламентские выборы). Среди причин, способствовавших заключению альянса, газета «Фигаро» выделила такие факторы, как схожесть программ кандидатов, оцененная ею в 90 %, и направленность избирательного союза против Э. Макрона[960]. Главное значение этого события сводилось к первой попытке разрыва с тактикой «республиканского фронта», не допускавшей сотрудничество системных партий Пятой республики с ультраправым НФ, что, несомненно, играло на руку Ле Пен, однако для Дюпон-Эньяна представлялось неоднозначным шагом (как отмечала «Фигаро», противниками НФ он теперь будет восприниматься как «союзник дьявола», а в случае поражения Ле Пен неизвестно, «сможет ли движение пережить последствия подобного альянса»)[961]. Вскоре после объявления о подписании соглашения появились сообщения о манифестации в Йере, участники которой требовали отставки Дюпон-Эньяна с поста мэра и заявляли о «преданном [им – Н.Н.] Йере»[962]. Поступок Дюпон-Эньяна назывался в оппозиционной местной прессе «самоубийством», «пересечением красной черты», «безумием»[963].

Французские газеты также много писали о разногласиях в избирательном штабе Дюпон-Эньяна, вызванных его альянсом с Ле Пен: так, соглашение не поддержал давний советник и директор президентской кампании лидера «Вставай, Франция» О. Клодон[964]. Резко отрицательно на сближение с Ле Пен отреагировал вице-президент партии Д. Жаме, заявив о своей отставке. По его словам, Дюпон-Эньян «обманул доверие своих сторонников, совершил ошибку не только моральную, но и политическую; своим союзом с Ле Пен он предал главный принцип [своей избирательной кампании – Н.Н.]: «никаких крайностей»[1730]. Э. Ансо, также ответственное лицо в партии, следующим объявил о том, что покидает свой пост из-за поведения Дюпон-Эньяна[965]. В ответ на решительные действия ближайших сторонников кандидат напомнил, что он всё равно остаётся политическим соперником Ле Пен на парламентских выборах, а «французы по-прежнему будут выбирать между двумя консервативными силами»[966].

Однако другие сподвижники Дюпон-Эньяна, напротив, одобрили его решительность и смелость. Например, заместитель генерального секретаря партии «Вставай, Франция» Л. Жакобелли поздравил кандидата с решением «взять на себя такую ответственность». Президент молодежного движения партии «Вставай, Франция» А. Лубе также высказался в поддержку политика.

После президентских выборов Н. Дюпон-Эньян в интервью радиостанции «Европа-1» прокомментировал свою позицию по поводу заключенного с Ле Пен альянса. По его словам, он поддержал Марин Ле Пен для того, чтобы «способствовать объединению правых и патриотов». В то же время Дюпон-Эньян подчеркнул, что никогда бы не заключил подобный союз с Ж.-М. Ле Пеном[967]. Впоследствии он также заявил прессе, что речь шла о союзе «лишь с частью Национального фронта, без его недостатков и эксцессов». Новый поворот в вопросе альянса между партиями последовал накануне парламентских выборов, назначенных на 11 и 18 июня: Дюпон-Эньян официально объявил о том, что «Вставай, Франция» не будет заключать соглашение с НФ и выступит на выборах независимо»[968].

Итоги парламентских выборов для «Вставай, Франция» оказались неутешительными. Как и в 2012 г., за ДЛФ проголосовало чуть больше 1 % избирателей, и единственное место в парламенте вновь получил Дюпон-Эньян. Вскоре, следуя новым французским правилам, он покинул пост мэра Йера, передав его своему ближайшему соратнику О. Клодону, и ушел с должности председателя агломерации Валь д’ Йер-Валь де Сен.

Комментируя итоги избирательной кампании 2017 г. – «победа, пусть и с небольшим перевесом», Дюпон-Эньян отмечал, что избиратели «вновь в значительной степени высказали ему доверие», а «организованные манифестации [в Йере – Н.Н.]… не затронули большую часть сограждан»[969].

Тогда же возобновились дискуссии о возможных совместных действиях в парламенте между Дюпон-Эньяном и депутатами НФ. Сам лидер «Вставай, Франция» заявил о своей готовности к диалогу как с представителями Республиканцев, которые «не ужинают с Макроном» (например, Т. Мариани), так и с некоторыми членами НФ (в частности, вице-президентом Ф.Филиппо)[970]. Более того, в конце июля Дюпон-Эньян заговорил о перспективности союза между его партией, Республиканцами и частью Национального фронта. По словам политика, такое объединение могло бы позволить выработать «общую серьёзную программу». Вместе с тем, рассуждая об альянсе с НФ, Дюпон-Эньян неизменно делал оговорку о том, что речь идет о «НФ без его недостатков и эксцессов». Подобные заявления неоднозначно воспринимались в партии М. Ле Пен. По мнению члена её руководства Ж. Коллара, сама формулировка про «недостатки и эксцессы» является ни чем иным, как демонизацией Национального фронта. Подобный обмен репликами, в свою очередь, порождал в прессе сообщения о «деградации отношений» между НФ и Дюпон-Эньяном[971], которая углублялась и другими обстоятельствами, связанными с внутриполитическим кризисом НФ осенью 2017 г.[972]

Стремление Дюпон-Эньяна выступить в качестве центра притяжения правых сил отчасти подкреплялось его рейтингом среди разных социальных категорий населения. Согласно опросу общественного мнения сентября 2017 г., 24 % из опрошенных французов заявили о том, что хотели бы усиления влияния Дюпон-Эньяна на французскую политическую жизнь. По этому показателю лидер «Вставай, Франция» занял 15 место: ему удалось обойти Ф.Байру и Н.Саркози (19 %), сравняться с М. Ле Пен и лишь немного уступить социалисту Б. Амону (26 %). Кроме того, среди праволиберального электората усиления влияния Дюпон-Эньяна пожелали 38 %, а в рядах сторонников Национального фронта подобного мнения придерживались 70 % – рекордная цифра для политика, не являющегося членом НФ (для сравнения: больше рейтинг только у Марин Ле Пен (88 %) и Марион-Марешаль Ле Пен (79 %)[973].

Опросы общественного мнения, проведенные французским Институтом общественного мнения в октябре 2017 г.[974], также продемонстрировали рост популярности Н. Дюпон-Эньяна среди избирателей, особенно среди рабочих и служащих, а также жителей сельской местности. Ещё больше увеличилось количество сторонников Национального фронта, готовых проголосовать в I туре за Дюпон-Эньяна, если бы президентские выборы проходили в конце 2017 г. Безусловным доказательством его политического успеха можно считать увеличение в три раза числа людей правых взглядов, согласных отдать свои голоса за лидера «Вставай, Франция». Не вызывает сомнения, что Дюпон-Эньяну удалось стать видной политической фигурой в ходе избирательной кампании 2017 г. и привлечь внимание французов к идеям «исторического голлизма», чьим апологетом он себя называет.

Н. Н. Наумова

Партия «Вставай, Франция» в политической жизни Пятой Республики[975]

Первые политические шаги партии «Вставай, Франция»

Основатель и бессменный руководитель партии «Вставай, Франция» (Debout La France) Николя Дюпон-Эньян является опытным политиком современной Франции[976]. Его политическая биография довольно типична для выходцев из французской политической элиты. Дюпон-Эньян родился в 1961 г. в семье представителей среднего класса, в которой почитались культурные и политические традиции Франции, много говорилось о ее славном прошлом и испытаниях, которые пришлось пережить стране. Дюпон-Эньян рано заинтересовался политикой: его идеалом был генерал де Голль, и уже в 13 лет Николя активно помогал проводить избирательную кампанию ближайшему сподвижнику генерала – Ж. Шабан-Дельмасу (1974 г.), именно тогда впервые ощутив себя голлистом[977]. Свою профессиональную карьеру Дюпон-Эньян начал в Министерстве внутренних дел, а позже стал советником министра по устойчивому развитию неоголлиста М. Бар-нье, по чьей рекомендации выдвинул свою кандидатуру как член ОПР (RPR, неоголлистского «Объединения в поддержку Республики») в мэры города Йер (Иль-де-Франс). Пользуясь неизменной поддержкой его жителей, Дюпон-Эньян переизбирался на должность мэра в 2001, 2005 и 2008 гг. В 1997 г. он впервые стал депутатом Национального собрания и впоследствии трижды переизбирался: сначала как член партии ОПР, с 2002 г. – правоцентристского объединения ЮМП (UMP), а после разрыва с неоголлистами в 2007 г. – как независимый парламентарий.

Определенным толчком к началу самостоятельной политической деятельности Дюпон-Эньяна послужило его неприятие политики Н. Саркози. Когда в 2007 г. последний, вопреки противодействию верхушки собственной партии, добился своего выдвижения в качестве кандидата на очередных президентских выборах, Дюпон-Эньян заявил, что Саркози не дал справедливо провести праймериз[978]. Вторым пунктом «несогласия» Дюпон-Эньяна стала позиция Саркози в вопросе о разработке нового основополагающего договора ЕС после провала проекта Евроконституции на референдуме 2005 г.: сделав одним из главных тезисов своей предвыборной программы «возвращение Франции в Европу», Саркози выступил инициатором разработки «мини-договора», призванного заменить отвергнутую Конституцию ЕС. Подписание Лиссабонского договора в 2007 г., нацеленного на углубление интеграции, сыграло важную роль в окончательном решении Дюпон-Эньяна не только покинуть ЮМП, но и создать собственное политическое объединение.

В ноябре 2008 г. состоялся учредительный съезд партии «Вставай, Республика» (ДЛР, DLR)[979], в 2014 г. сменившей своё название на «Вставай, Франция» (ДЛФ, DLF). Среди его делегатов были представители разных правых движений. Съезд утвердил Устав новой партии и избрал ее председателя – Н. Дюпон-Эньяна. На нем лидер нового объединения изложил основные программные положения ДЛФ, которые практически не изменились за последние 13 лет[980]. Дюпон-Эньян призвал своих сторонников, «всех тех, кто связывает себя с идеей генерала де Голля, осуществить её в современных условиях» и объяснил невозможность своего воссоединения с партией ЮМП, которая, по его мнению, «окончательно сблизилась» с социалистами[981]. На партийно-политической сцене Франции Дюпон-Эньян расположил ДЛР между ЮМП и крайне правым Национальным фронтом. От первой, по словам политика, ее отличает «верность голлизму»[982]. С НФ, при признании некоторых «крайностей» движения, партию Дюпон-Эньяна, напротив, многое сближало: взгляды на иммиграционную политику, протекционизм в ответ на европейский проект интеграции и т. д. К тому же лидеры обоих объединений были тогда позитивно настроены друг к другу. Дюпон-Эньян заявил о готовности сделать Марин Ле Пен премьер-министром при условии избрания его президентом.

В ноябре 2010 г. на втором съезде ДЛР Дюпон-Эньян первым из политиков Франции объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост президента на выборах 2012 г. Он собирался провести избирательную кампанию под лозунгом борьбы за выход Франции из «наднациональной Европы» и за отмену евро, которое он назвал «отравой, убивающей Францию»[983]. Первое участие Дюпон-Эньяна в кампании 2012 г. не дало ему сколько-нибудь значительного успеха (1,79 %). Но на региональных выборах 2015 г. списки «Вставай, Франция» набрали 3,8 % голосов избирателей, что позволило некоторым экспертам увидеть в ДЛФ своеобразную третью силу правого фланга (после НФ и правоцентристов), хотя по электоральным правилам выборы не принесли движению ни одного места регионального советника[984]. Если в 2015 г. численность партии составила около 10 тыс. человек, то на следующий год она возросла на 50 %.

Выборы 2017 г.: испытание союзом с М. Ле Пен

Выборы 2017 г. сыграли весьма важную роль в политической судьбе движения «Вставай, Франция». Лозунги партии мало изменились[985]. Дюпон-Эньян требовал выхода Франции из Евросоюза и еврозоны, замену ЕС «Сообществом европейских государств», в котором они обладали бы «большей независимостью и суверенностью», настаивал на восстановлении контроля на границах и установлении ежегодного «потолка» иммиграции, резко критиковал делокализацию производства в страны ЦВЕ после расширений ЕС на восток в 2004 и 2007 гг. Главный лозунг избирательной кампании Дюпон-Эньяна «ни система, ни крайние» можно было интерпретировать как оппозицию «системным партиям» (социалистам и «Республиканцам») и неприятие крайностей ультраправых. Сам Дюпон-Эньян позиционировал себя в качестве «республиканского и умеренного патриота». Своеобразным прорывом для него стали опубликованные в марте 2017 г. итоги соцопроса, обещавшие ему поддержку 5,5 % избирателей. Но после I тура президентских выборов он набрал лишь 4,7 %, не сумев преодолеть 5 % барьер[986].

Между двумя турами выборов одним из наиболее обсуждаемых во французской прессе событий стал «патриотический и республиканский альянс», заключенный Дюпон-Эньяном с М. Ле Пен. Согласно подписанному соглашению, лидер «Вставай, Франция» выступил с поддержкой Ле Пен во II туре выборов против кандидатуры Э. Макрона – лидера «прогрессистского» движения «Вперёд». В случае победы Ле Пен Дюпон-Эньян получал пост премьер-министра. Соглашение касалось лишь президентских выборов, не затрагивая парламентские. Среди причин, способствовавших заключению альянса, газета «Фигаро» выделила такие факторы, как схожесть программ кандидатов, оцененная ею в 90 %, и направленность избирательного союза против Э. Макрона[987]. Главное значение этого события сводилось к первой попытке разрыва с тактикой «республиканского фронта», не допускавшей сотрудничество системных партий Пятой республики с ультраправым НФ, что, несомненно, играло на руку Ле Пен, но для Дюпон-Эньяна представлялось неоднозначным шагом (как отмечала «Фигаро», противниками НФ он теперь будет восприниматься как «союзник дьявола», и в случае поражения Ле Пен неизвестно, «сможет ли движение пережить последствия подобного альянса»)[988]. Вскоре после объявления этой сделки появились сообщения о манифестации в Йере, участники которой требовали отставки Дюпон-Эньяна с поста мэра и заявляли о «преданном [им – Н.Н.] Йере»[989]. Сам же руководитель «исторических голлистов» объяснил выступления «политическими и медийными манипуляциями активного меньшинства»[990].

Шаг навстречу М. Ле Пен имел неоднозначные последствия – как непосредственные, так и более отдаленные, вплоть до сегодняшнего дня. Тогда, весной 2017 г., он вызвал серьезные разногласия среди членов «Вставай, Франция», включая избирательный штаб Дюпон-Эньяна. Альянс с НФ осудил его давний советник и директор президентской кампании О. Клодон. О своей отставке объявили сразу два вице-председателя партии Д. Жаме и А. Буассель. По убеждению Жаме, Дюпон-Эньян «обманул доверие своих сторонников, совершил ошибку не только моральную, но и политическую; союзом с Ле Пен он предал главный принцип: “никаких крайностей”»[991]. Французские СМИ настаивали на цифре в 20 %, покинувших ДЛФ. Но в руководстве партии нашлись и те, кто поддержал поступок Дюпон-Эньяна: заместитель генерального секретаря партии Л. Жакобелли и глава ее молодежного филиала А. Лубе.

В ответ на многочисленные упреки однопартийцев Дюпон-Эньян подчеркивал, что и он сам, и его движение по-прежнему являются соперником М. Ле Пен и НФ, а «французы, как и раньше, будут выбирать между двумя консервативными силами»[992]. В интервью радиостанции «Европа-1» он объяснил, что поддержал Ле Пен во II туре, чтобы «поспособствовать объединению правых и патриотов», но никогда бы не пошел на союз с ее отцом[993]. Вынужденный и далее оправдываться от обвинений участников «республиканского фронта» слева и справа, Дюпон-Эньян убеждал, что речь шла о союзе «лишь с частью НФ, без его недостатков и эксцессов». В итоге, перед парламентскими выборами 11 и 18 июня Дюпон-Эньян отказался заключать новое соглашение с НФ, решив, что ДЛФ будет выступать независимо[994]. СМИ сообщали, что партия «исторических голлистов» не получила от Ле Пен подтверждения о поддержке достаточного количества собственных кандидатов и поэтому их союз провалился. Но совершенно очевидно, что именно опасение потерять свою политическую идентичность, а вместе с ней и избирателей повлияло на тактическое решение Дюпон-Эньяна, хотя удачи на выборах для ДЛФ оно не принесло. За нее проголосовало чуть больше 1 % французов (как и в 2012 г.), и единственным депутатом от партии вновь стал ее лидер. По новым французским законам, получив депутатский мандат, Дюпон-Эньян был вынужден покинуть пост мэра Йера и уйти с должности председателя агломерации Валь д’Йер-Валь де Сен.

Попытки создания союза правых сил и «исход диссидентов»

После выборов 2017 г. Дюпон-Эньян заявил о готовности к диалогу с представителями как правоцентристского лагеря («Республиканцы», Национальный центр независимых и крестьян (СНИП, CNIP) и др.), так и крайне правого, например, с Ф. Филиппо, вице-председателем НФ, который покинул его в сентябре 2017 г. Дюпон-Эньян призывал заключить союз правых сил и разработать «общую серьезную программу», хотя все время делал оговорки в адрес НФ, что осложняло отношения между партиями[995]. Стремление Дюпон-Эньяна выступить в качестве центра притяжения правых сил отчасти подкреплялось его рейтингом среди разных категорий населения. Так, в сентябре 2017 г. 24 % респондентов заявили о том, что хотели бы усиления влияния Дюпон-Эньяна на французскую политику. По этому показателю лидер «Вставай, Франция» занял 15-е место: он обошёл Ф. Байру и Н. Саркози (19 %), сравнялся с М. Ле Пен и лишь немного уступил социалисту Б. Амону (26 %). Важным для ДЛФ стало усиление влияния Дюпон-Эньяна среди правоцентристского электората – 38 %, а в 70 % членов Национального фронта желали бы роста авторитета лидера «Вставай, Франция»[996].

Но, представ заметной политической фигурой на выборах 2017 г., Дюпон-Эньян не смог сохранить этот успех и укрепить позиции ДЛФ на политической сцене Франции: сказались долгосрочные последствия его предвыборного союза с Ле Пен в 2017 г. Дюпон-Эньян, пытаясь сблизить позиции правых, обратился к ним с призывом сформировать широкое объединение на основе идеологических постулатов «исторического голлизма»: сильное государство, проводящее независимую политику, социальный реформизм, возвращение державного статуса Франции. Но эти лозунги уже мало соответствовали требованиям современного многополярного мира и утвердившейся либеральной модели экономических отношений. Они казались неприемлемыми для многих французов, особенно для молодых, настроенных на общеевропейские, либеральные и глобалистские ценности. Также стоит отметить, что, претендуя на некое соединение правых и левых принципов с упором на привлекательные суверенистские лозунги, программа ДЛФ неизбежно обретает довольно эклектичный характер. Подобный подход срабатывает лишь в том случае, если в осуществлении соответствующих повесток небольшой партии не приходится иметь дело с гораздо более крупными игроками. На правом фланге для многих членов «Вставай, Франция» таковым представлялся НФ (с 2018 г. – Национальное объединение, НО), союз с которым обещал более широкое представительство электората. Между тем, Дюпон-Эньян явно не желал оставаться в тени М. Ле Пен. Подобная половинчатость вновь стоила ему кадровых потерь: если союз с Ле Пен привел к выходу из ДЛФ одних видных членов партии, то разрыв этого альянса вызвал недовольство других. Члены руководства Ж.-Ф. Танги и Л. Жакобелли открыто осудили решение Дюпон-Эньяна, а Жакобелли заявил, что покидает партию[997].

Ответом Дюпон-Эньяна на давление сторонников дальнейшего сближения с НО стали стремление укрепиться в партии путем все возраставшей критики в адрес Ле Пен, с одной стороны, и попытка создать на основе идей суверенистов и голлистов «коалицию из мириад маленьких правых партий» – с другой. В этот союз, получивший название «Влюбленные во Францию», помимо ДЛФ, вошли Христианско-демократическое объединение Ж.-Ф. Пуассона, сторонники Ф. де Вилье, часть СНИП во главе с Э. Менар, сенатор Ж.-Л. Массон, некоторые бывшие «Республиканцы» или члены НО, а также Э. Гав, отец которой считался главным финансовым донором ДЛФ[998]. Проблемой подобных «синтетических» объединений с довольно размытой программой, выходящей за пределы «право-левой парадигмы, основанной на социально-экономических антитезах»[999](другой пример – партия «Патриоты», учрежденная осенью 2017 г. Ф. Филиппо), является то, что, хотя они и имеют между собой много точек соприкосновения, но остаются раздробленными, а их члены тяготеют к более крупным политическим игрокам со схожей политической программой. Такая же участь постигла и «Влюбленных во Францию», которые должны были «выстрелить» на выборах в Европарламент в 2019 г. и которым соцопросы обещали 8 % голосов[1000]. Но с поставленной задачей коалиция не справилась, погрузившись, по словам журналиста «Монд», «в состояние гнева и горечи». Внутренние трения привели к тому, что Ж. – Ф. Пуассон и Э. Гав были уволены. Президент СНИП назвала Дюпон-Эньяна «грязным предателем» общих идеалов и предвыборной объединительной стратегии. В итоге, «Вставай, Франция» на евровыборах получила всего 3,5 % голосов – меньше, чем в 2014 г.[1001]

Ряд членов партии объяснял неудачу нежеланием ее главы идти на компромиссы с потенциальными союзниками. По словам Танги, на партийном собрании, прошедшем сразу же по следам евровыборов, Дюпон-Эньян пообещал недовольным их итогами соратникам «на следующих заключать союзы», но этого не произошло. В итоге на муниципальных выборах 2020 г. ДЛФ, планировавшая заполучить от 20 до 30 муниципальных депутатов, вновь проиграла, получив всего 0,04 % (5772 голоса). Она заняла предпоследнее место в итоговом списке, разделив его с «желтыми жилетами». Это привело к новому росту оппозиционных настроений в партии, усилившихся в октябре 2020 г. после решительного отказа Дюпон-Эньяна от вновь предложенного ему М. Ле Пен союза на президентских выборах 2022 г. с целью «избежать разделения голосов патриотов»[1002].

Неудача попытки реализовать упоминавшийся выше идеал блока «малых» правых партий, помноженная на электоральные провалы, личностные черты Дюпон-Эньяна, его непоколебимая убежденность в правильности собственной стратегии и склонность к волюнтаризму вызвали массовый «исход» представителей руководства ДЛФ в конце осени – начале зимы 2020 г. Настоящим «черным четвергом» стало для партии 3 декабря, когда ее покинули двое из четырех вице-председателей, ответственный за связи с общественностью и 60 других местных партийных сотрудников. Бывшие видные деятели партии – Ж.-Ф. Танги, Ф. Торр, А.-С. Фригу, А. Сабату, Т. Менаже[1003]заявили о своем намерении в начале 2021 г. создать новое объединение голлистов-суверенистов, которое будет сотрудничать с М. Ле Пен[1004]. Реализация этих планов обернулась для ДЛФ новым ударом – 11 февраля 2021 г. партию коллективно покинуло 90 % ее членов в департаменте Йонна, намеревавшихся присоединиться к создаваемой Танги организации[1005]. М. Ле Пен приветствовала это «объединение национальных сил», отметив, что оно «укладывается в объединительную логику, свойственную генералу де Голлю, которая нужна нам»[1006]. Дюпон-Эньян перенес «исход» соратников внешне стоически, назвав произошедшее «небольшой рябью в стакане воды» – «это не Березина»[1007]. Но очевидно, что более объективно описывает ситуацию внутри партии заголовок статьи в «Монд»: «Партия на грани кораблекрушения»[1008]. В той же стилистике оценивают происходящее и другие печатные органы, утверждая, что партия «переживает девятибалльный шторм»[1009].

Дюпон-Эньян на региональных выборах 2021 г.

В марте 2021 г., незадолго до региональных выборов 20 и 27 июня, стало ясно, что Дюпон-Эньян не собирается блокироваться на них с крайне правыми, хотя еще в декабре покидавшие партию «диссиденты» заявляли, что одной из главных причин их ухода являются неудачи партии, связанные как раз с вождизмом Дюпон-Эньяна и особенно с проводимой им «стратегией изоляции». Лидер ДЛФ, в свою очередь, увидел в массовом исходе своих сторонников «руку М. Ле Пен»[1010]. Французские СМИ все чаще стали упоминать, что «президент ДЛФ сблизился с “Республиканцами”» после волны отставок своих соратников и их перехода в НО[1011]. Функционеры партии не исключали предвыборных соглашений, но лишь с одним исключением – ДЛФ «не вступит ни в один союз с НО».

Весной 2021 г. на сайте ДЛФ был опубликован список четырех (из 13) регионов, в которых партия выдвигала своих кандидатов на региональных выборах: О-де-Франс, Бретань, Прованс – Альпы – Лазурный берег, Пеи-де-Луар. В регионе Бургундия – Франш-Конте ДЛФ собиралась выступить в союзе с представителем «Республиканцев» Ж. Платре. На сайте ДЛФ была также выложена составленная Н. Дюпон-Эньяном «Этическая хартия» кандидата на региональных выборах. В ней кандидат обязывался добросовестно работать на своей должности; бороться со злоупотреблениями и коррупцией; публиковать на интернет-портале «открытые отчеты о бюджете, административных счетах, дотациях [выделяемых региону – Н.Н.] и о пленарных заседаниях регионального совета»; добиваться отстранения от должности любого регионального советника, оказавшегося под следствием; проголосовать за отмену служебной квартиры для президента регионального совета; бороться «за проведение референдума гражданской инициативы».

В середине мая Дюпон-Эньян заявил, что его партия не в состоянии принять слишком значительное превышение стоимости предвыборной кампании в контексте пандемии COVID-19 и отказывается от проведения самостоятельной кампании в Иль-де-Франс, выступая в поддержку экс-«Республиканке» В. Пекресс[1012]. В целом, на этих выборах «одинокий всадник»[1013]Дюпон-Эньян все же поддержал правоцентристов – «Республиканцев» и СНИП. При этом он стал причиной недовольства сразу с многих сторон, что можно пояснить на конкретном примере. На региональных выборах в Бургундии – Франш-Конте вхождение ДЛФ в список «Республиканцы – Союз демократов и независимых», по образному выражению обозревателя «Фигаро», «вызвало скрежет зубов справа и в центре»[1014]. В глазах правоцентристов ДЛФ по-прежнему считалась скомпроментированной его союзом с Ле Пен 2017 г., разрушившим сплоченные ряды участников «республиканского фронта». Один из видных представителей французских центристов, президент департаментского совета Кот-д’Ор Ф. Соваде призвал не поддерживать единство действий с ДЛФ: «Для меня неприемлемо заключить договор с клубом старых партнеров госпожи Ле Пен… Желание победить не оправдывает потерю ориентиров и ценностей»[1015]. Часть «Республиканцев» также не скрывала возмущения подобным «поправением» (droitisation): в знак протеста в отставку ушли А. Легрен, президент отделения «Республиканцев», и ее секретарь в Ньевре, куда баллотировался представитель ДЛФ[1016]. Наконец, недовольными оказались и крайне правые, причём не только НО, призыв к сближению с которым Дюпон-Эньян проигнорировал, но и движение «Французское будущее» Ж.-Ф.Танги, куда, как уже указывалось, вошли многие «диссиденты» из ДЛФ, а также «исторические голлисты», чьи политические предпочтения были близки лозунгам М. Ле Пен.

В официальном блоге Дюпон-Эньяна причины неудачи на выбо-рах-2021 объяснялись политической апатией французов, которая, в свою очередь, являлась следствием воздействия порочной «политико-медийной системы» и влиянием «Брюсселя и транснациональных сил»[1017]. Но подлинные причины партийного кризиса были гораздо более многообразными.

Внутрипартийный кризис и президентские амбиции Дюпон-Эньяна к 2022 г.

Подготовка к региональным выборам продемонстрировала не только политические трудности, с которыми столкнулась ДЛФ, но и финансовые. О них ярко и подробно поведала газета «Монд»[1018]. Финансовое положение партии почти критическое: она вся в долгах. Разного рода поставщикам и своему издателю движение должно около 1 млн евро, которые оно вынуждено выплачивать частями до 2023 г. Не лучше и ситуация со взносами и пожертвованиями: если в 2018 г. членские взносы принесли в бюджет ДЛФ 200 тыс., а пожертвования – 617 тыс., то в 2020 г. – 75 тыс. и 245 тыс. соответственно. Все это прямо сказалось на политической активности ДЛФ на региональных выборах: предполагалось, что агитационная пропаганда партии покроет 2/3 территории Франции, но у нее не нашлось таких денег. Некоторым кандидатам пришлось даже на собственные средства печатать избирательные плакаты, как это делал Ф. Торр в регионе О-де-Франс до своего выхода из ДЛФ. В итоге, «Вставай, Франция» получила невысокие результаты в I туре: 1,4 % голосов избирателей в Бретани, 2,96 % – в Пеи-де-Луар, 2,04 % – в О-де-Франс, 2,7 % в Провансе-Альпы-Лазурный Берег[1019].

Помимо программных и организационно-финансовых причин внутрипартийного кризиса ДЛФ существовали тактические и личностные факторы его обострения в 2019–2021 гг., связанные друг с другом. Уже упоминавшийся вождизм и даже отчасти волюнтаризм Дюпон-Эньяна не пошли на пользу партии, часто называемой ее бывшими членами «бонапартистской»[1020]. Едва ли не главной проблемой ДЛФ они называют «изоляционизм», нежелание Дюпон-Эньяна вступать в широкие избирательные альянсы. Когда же предвыборные соглашения уже обговаривались или готовились к заключению, претензии Дюпон-Эньяна на лидерство и не всегда обдуманные тактические шаги часто приводили к их фактическому аннулированию. Даже накануне региональных выборов, когда ставка была сделана на общие списки с кандидатами от «Республиканцев», Дюпон-Эньян «вяло опровергал» налаживание с ними политических связей, хотя и допускал возможность выступить в ходе кампании «вместе с теми из правого лагеря, кто является “очевидным противником” Э. Макрона»[1021]. Складывается впечатление, что, несмотря на довольно резкие выпады в адрес НО, Дюпон-Эньян не может не прислушиваться к мнению своего партийного окружения и рядовых членов ДЛФ, настроенных довольно благожелательно к схожим идеологическим лозунгам, транслируемым со стороны М. Ле Пен. Это показали и результаты региональных выборов: 36 % сторонников «исторических голлистов» проголосовали на них за НО, а 67 % французов, поддержавших ДЛФ и/или Дюпон-Эньяна в 2017 г., воздержались, сократив таким образом до минимума итоги кампании июня 2021 г.: ни один выдвиженец ДЛФ не набрал в І туре 10 %, чтобы получить право войти во второй[1022]. Партия не смогла ни предстать неким «полюсом притяжения национальных сил», ни четко обозначить свое место в системе предвыборных союзов.

Наконец, нельзя не отметить роль личных качеств Дюпон-Эньяна во внутрипартийном и политическом кризисе ДЛФ. У лидера партии непростой, амбициозный характер. О его способности ссориться даже с ближайшими сотрудниками ходят легенды. По словам Ж.-Ф. Танги, он всегда отрицает собственную ответственность за допущенные политические ошибки, «обвиняя во всем СМИ, опросы, заговоры»[1023]. Газеты подчеркивают ту легкость, с которой Дюпон-Эньян искажает факты, связанные с уходом «диссидентов», или сведения о количестве членов партии (3 тыс., по свидетельству покинувших ДЛФ, и 12 тыс. – по утверждению ее лидера). Вице-председатель П. Миньон ушел из партии, ссылаясь на «безумное эго Дюпона»[1024]. Определенный итог действиям Дюпон-Эньяна как главы партии подвел другой вице-председатель ДЛФ Ф. Торр: «Дюпон-Эньян не заслуживает этого движения, он не заслуживает своих избирателей… он не воспринимает реальность. Для Дюпон-Эньяна главное – любой ценой поддержать выдвижение его кандидатуры на будущих президентских выборах…»[1025].

Таким образом, «Вставай, Франция» предстает как партия харизматичного лидера Н. Дюпон-Эньяна – человека деятельного, уверенного в правоте своих суждений, умеющего увлечь за собой единомышленников, но нетерпящего критики в адрес избранной им тактики руководства движением и не всегда способного пойти на компромисс. С другой стороны, это партия идеологии, некоторое время претендовавшая на то, чтобы стать центром притяжения и возглавить фронт различных «малых» партий и объединений правого и даже крайне правого толка, и с этой целью предложившая довольно эклектичную программу от «истинного голлизма» до антиимигрантской риторики и протестов против коронавирусных ограничений (с точки зрения ДЛФ, во Франции установлена «санитарная диктатура», население не информировано об имеющихся способах лечения COVID-19, беспомощная политика правительства «вызывает народное возмущение» и т. д.)[1026]. Последнее показывает еще одну характерную черту партии «Вставай, Франция», впрочем, менее выраженную, чем две первые, а именно правопопулистские тенденции в ее деятельности.

Неоднозначное воздействие на существование партии оказывают и президентские амбиции ее президента. Именно ими во многом объясняется жесткая позиция лидера ДЛФ в отношении потенциального избирательного союза с М. Ле Пен. С одной стороны, противоречия носят программный характер: Дюпон-Эньян считает, что Ле Пен отошла от своих прежних суверенистских взглядов, например, в вопросе участия Франции в ЕС и в еврозоне.

Собственную предвыборную программу Дюпон-Эньян в общих чертах изложил 26 сентября 2020 г., когда официально выдвинул свою кандидатуру на президентские выборы 2022 г[1027]. В тридцатиминутной речи он уверял переполненный зал сподвижников в том, что Франция «никогда не переживала такой серьезный, такой глубокий кризис», но уверен, что «еще не поздно предпринять ответные меры». «Представить себе, – восклицал Дюпон-Эньян, – что стало бы с нами, если бы рыцари Жанны д’Арк, солдаты в битве при Вальми, фронтовики в траншеях Первой мировой войны или “Cвободные французы” 18 июня 1940 г. сказали бы себе: «Слишком поздно, мы останавливаем [сражение – Н.Н.]». При этом предвыборные лозунги Дюпон-Эньяна сами по себе мало отличались от его предложений предыдущих лет: установить в стране внутренний порядок; производить и потреблять французскую продукцию; восстановить смертную казнь; выслать всех преступников иностранного происхождения; восстановить пограничный контроль на национальных границах; закрыть 120 салафитских мечетей; «разорвать нечестные и необоснованные соглашения о свободной торговле» ЕС и др. Основным врагом Франции для Дюпон-Эньяна остается ислам: «Именно французскую цивилизацию варварский ислам хочет разрушить!».

Одной из основных мишеней в предвыборной кампании-2022 Дюпон-Эньяна является М. Ле Пен, неприятие которой не ограничивается лишь программной критикой, как указывалось выше, а, возможно, в еще большей степени диктуется тактическими предвыборными соображениями: «Дуэль Ле Пен – Макрон нанесет Франции смертельный удар»[1028]. В 2017 г. неоголлисты упрекали Дюпон-Эньяна в том, что он оттянул на себя часть правых избирателей, которые могли бы проголосовать за лидера «Республиканцев» Ф. Фийона, и тем самым способствовал выходу во IІ тур М. Ле Пен, предопределив победу Э. Макрона[1029]. Сегодня Дюпон-Эньян утверждает, что именно он не допустит повторения «дуэли Макрона и Ле Пен… которая является лучшим агентом Макрона на выборах»[1030]. У многих аналитиков возникает вопрос, не выступит ли скорее Дюпон-Эньян «агентом Макрона», вновь привлекая к себе голоса правого спектра. Впрочем, их количество, учитывая внутрипартийные и избирательные потери, переживаемые «Вставай, Франция», вероятнее всего, будет меньше, чем в 2017 г., даже несмотря на объявленную ДЛФ в июле 2021 г. кампанию своеобразного «хождения в народ», в рамках которой волонтеры-«просветители» (éclaireurs) в течение трех месяцев «постучат в миллион дверей»[1031]. Однако в свете всего сказанного выше весьма сомнительно, что они достучатся до сердец французов.

Текущие предвыборные расклады на правом фланге поставили Дюпон-Эньяна в еще более сложное положение. Кандидатом от Республиканцев стала В.Пекресс, пожалуй, самая неудобная для его критики фигура, поскольку лидер «Вставай, Франция» на недавних региональных выборах сам горячо призывал к ее поддержке. Однако главным вызовом оказалось стремительное укрепление позиций Э. Земмура. С одной стороны, как и в случае с Марин Ле Пен, оно внесло еще больший разброд в и без того тающие ряды ДЛФ. Так, в октябре 2021 г. два представителя его молодежного крыла обратились к молодым участникам движения с призывом голосовать не за «политически изолированного» Дюпон Эньяна, а за Земмура – человека, который «может объединить все глубинные силы страны»[1032]. Именно с Земмуром французские журналисты связывают нынешнее быстрое снижение рейтинга Дюпон-Эньяна (с 4–6% в июле до 2 % в октябре 2021 г.) Вместе с тем, на фоне огромного роста популярности Земмура ему приходится быть осторожным, ограничиваясь лишь ссылками на свой практический опыт управленца по сравнению с «никогда не пачкавшим рук» журналистом, но признавая, что тот «иногда говорит справедливые вещи»[1033]. В целом же очевидно, что в лагере французских правых становится слишком тесно, и политическая звезда Николя Дюпон-Эньяна закатывается.

Наумова Н. Н., Слесарев И. Ю

Проблема вступления США в Первую Мировую войну в отражении французской прессы

к столетию вступления США в Первую мировую войну[1034]

Первая мировая война стала одним из важнейших событий нашей истории, переломным моментом, ознаменовавшим окончание эпохи Нового времени и внесшим радикальные коррективы в экономическое и политическое мироустройство. Неслучайно в западной историографии применительно к ней широко употребляется термин «Великая война»[1035]. Это крупномасштабное военное столкновение начала XX века втянуло в себя десятки стран. Война привела к складыванию новой Версальско-Вашингтонской системы международных отношений, существенным образом изменив политическую карту мира: она уничтожила четыре великие империи, дала рождение ряду новых европейских государств, пошатнула устоявшийся Pax Britannica, на смену которому во второй половине XX века придет Pax Americana.

Зарубежная и отечественная историография Первой мировой войны представлена сотнями крупных монографий[1036]и тысячами статей. Однако несмотря на глубокое и всестороннее рассмотрение учеными различных аспектов военной истории, пока недостаточно полно изучена роль прессы в отражении как важных событий Первой мировой войны, так и отношения к ним общества. Не будет преувеличением заметить, что именно в период Первой мировой войны ведущие страны впервые в таких масштабах использовали политтехнологии с применением печатных средств массовых информаций для формирования и корректировки общественного мнения. Изучение газет позволяет оценить интересы и вовлеченность общества в обсуждение проблем военного времени, а идейная принадлежность издания указывает на политический заказ и его вектор воздействия на читателя.

Текущий год является годом столетия знакового исторического события – вступления США 6 апреля 1917 года в Первую мировую войну в качестве ассоциированного члена Антанты. США впервые отказались от политики невмешательства в дела Старого света и приняли активное участие в определении судьбы европейского континента. И хотя о вступлении США в войну историками написано уже много книг[1037], такой важный аспект, как освещение этого исторического события французской прессой, ранее не изучался.

* * *

Французская пресса периода «Прекрасной эпохи» начала XX в. развивалась в чрезвычайно либеральной среде, сформированной действием закона о свободе печати, принятого 29 июля 1881 года[1038]. Наступил золотой век периодической печати, стремившейся удовлетворить возросшие интеллектуальные запросы населения. Количество ежедневных газет в столице и провинции исчислялось многими сотнями. Число еженедельных изданий за 30 лет увеличилось вдвое и составило в 1913 году 2 тысячи наименований; тираж парижских ежедневных газет и журналов вырос с 2 млн. экземпляров в 1880 году до 5,5 млн. в 1910 году[1039]. Накануне Первой мировой войны во Франции ежедневно выпускали более 8 млн. экземпляров газет, каждый из которых предположительно прочитывался в среднем пятью читателями. Это был несомненный рекорд распространения и «потребления» газет, однако с началом войны их выпуск сильно сократился[1040].

В августе 1914 года военный министр Александр Мильеран приказал парижскому префекту полиции сообщить прессе о запрете правительства публиковать какое-либо сообщение относительно военных событий помимо тех, которые будут исходить от Пресс-бюро при военном министерстве. Новые правила не коснулись лишь проправительственных изданий так называемой «большой четверки», которую составляли: «Пти журналь» (до 2 млн. экземпляров), «Пти паризьен» (около 1 млн. экземпляров), «Матен» и «Журналь» (оба – более полумиллиона)[1041]. Эти мощные издания лишь увеличивали свой тираж. Благодаря особым отношениям с Генеральным штабом газета «Эко де Пари» также уверенно развивалась, быстро доведя свой тираж до 400 тысяч. Издания пользовались доверием правительства и имели разрешение на распространение в войсках. Со дня учреждения в 1904 году газеты «Юманите» активно развивалась печать социалистов, к которой в 1916 году присоединилась газета «Популер». На правом политическом фланге видное место занимала вышеназванная «Эко де Пари» (самая крупная из правых газет) и реакционно-националистическая «Аксьон франсез», с 1908 года перешедшая на ежедневный выпуск. Накануне Первой мировой войны католическая церковь по-прежнему играла большую роль в французском обществе, поэтому появившаяся еще в 1883 году ежедневная газета «Круа» заняла прочные позиции в среде католической прессы с тиражом около 170 тыс. экземпляров, став её бесспорным лидером. Таким образом, помимо ранее указанных четырех крупных информационных изданий, можно выделить основную пятерку политических газет: кроме «Юманите», «Эко де Пари» и «Круа» необходимо упомянуть националистическую «Пресс» и близкую к правительственным кругам «Тан» (каждая из которых имела тираж свыше 100 тыс. экземпляров ежедневно). Последняя с конца XIX века занимала особое место в газетном мире. По словам американского историка Барбары Такман «каждый уважающий себя человек в парижском обществе считал своим долгом регулярно штудировать огромные полосы «Тан»[1042].

В отличие от Великобритании, где вся пресса была монополизирована в руках нескольких владельцев (один только лорд Нортклиф к 1910 году контролировал 39 % суммарного тиража всех утренних английских газет и 31,3 % вечерних[1043]), во Франции влиятельные издания имели разных хозяев и ориентировались на различные политические группы. Благодаря закону о свободе печати и плюрализму мнений газеты инициировали широкие общественные дискуссии[1044].

* * *

Нейтралитет, провозглашенный президентом Соединенных Штатов Америки Вудро Вильсоном 6 августа 1914 года, не был неожиданным для французов. В те дни никто не мог предсказать, насколько масштабный характер примет война, поэтому ожидать активной позиции США в европейской войне не приходилось. Должно быть, в нейтральной позиции США были уверены не только страны Антанты, но и государства Тройственного союза, ведь американцы еще ни разу с начала XIX века не нарушали принципа изоляционизма. В своих воспоминаниях «Перед препятствием: Америка и мы» известный французский дипломат и политик, помощник Клемансо на Парижской конференции 1919–1920 гг. Андре Тардьё писал: «Америка оставалась нейтральной по традиции и по инстинкту. Традиция насчитывала полтора века. Инстинкт был результатом географического положения, истории, религии и государственных интересов. Изоляция и нейтралитет Соединенных Штатов были предопределены с момента их основания: морально, потому что эмиграция возникла в результате воли людей жить изолированно, и потому что эмигрант гордился этим волеизъявлением; географически, потому что на фоне развернувшихся в Европе XVII и XVIII веков военных сражений колонисты понимали, что главная выгода от их независимости заключается в избавлении от этой роли [участника войн в Европе – авт.]; политически, потому что в рамках сложных [политических – авт.] дискуссий, в которых сталкивались на почве борьбы за конституциональные проекты английская партия Гамильтона и французская партия Джефферсона, любое участие в европейских союзах могло разрушить их недавно достигнутое единство; экономически, потому что в течение 150 лет международное невмешательство стало для них источником прибыли»[1045].

В августе 1914 французская пресса отмечала «несомненное сочувствие» американских граждан и их готовность оказать поддержку странам Антанты. По свидетельству «Пти паризьен», «общественное движение в поддержку Франции, распространившееся по всем штатам и в частности в Нью-Йорке, породило волну многочисленных обращений [американцев – авт.] к французским властям с просьбой принятия их в вооруженные силы, выполнить которую, конечно, невозможно, однако Франция выражает благодарность всем людям, демонстрирующим к ней симпатию»[1046]. В прессе летом 1914 года часто встречались призывы к нейтральным державам не оставаться безучастными к войне, так как их нейтралитет может быть «попран подобно бельгийскому»[1731]. «Судьба цивилизации в руках нейтральных держав, стран Америки, которые судят беспристрастно! Мы не боимся их контроля, их морального вмешательства, мы, французы, желаем этого»[1047], – писал в правоцентристской газете «Фигаро» французский политик Габриэль Аното. Так или иначе, дружеское отношение к США выражалось во всех изданиях вне зависимости от их политической ориентации. В свет выходили статьи, доказывавшие небезразличие американского народа к ужасам большой европейской войны и политизацию его мировоззрения. Примером тому может служить статья в газете «Ом Аншене», издаваемой известным французским политиком Третьей республики Жоржем Клемансо[1048], под названием «Пресса в США взбунтовалась»: «‘‘Барометр’’ германизации [уровень симпатий Германии – авт.] американского общества понижается с головокружительной скоростью. Многие американские издания, которые еще в начале октября полагали, что в случае поражения союзников они не будут затронуты гегемонизмом Германии, а Эльзас и Лотарингия не могут быть возвращены Франции иначе как по итогам референдума, теперь стали очень строго осуждать Германию и придерживаться взглядов, уже изложенных дружественными Франции газетами, такими как «Нью-Йорк Херальд» и «Нью-Йорк Трибьюн» … Сегодня «Нью-Йорк Таймс» заходит ещё дальше, говоря, что поражение Германии должно нанести всё развитое человечество. Прусский милитаризм, ставший чумой для Германии, терроризирует все нации и должен быть уничтожен навсегда»[1049].

Французская пресса под влиянием обстановки «священного единения» в своем большинстве стремилась к поддержанию патриотического духа и готовила население к войне до победного конца. В газетах часто печатались выжимки из передовиц иностранных газет, однако материалы, которые допускались до публикации, тщательно отбирались таким образом, чтобы до французских читателей доходили взгляды, соответсвующие курсу правительства. Общественность интересовалась позицией нейтральных держав и сочувствием их народов к судьбе Франции; конечно же, США не оставались без внимания прессы.

Интересное свидетельство, с одной стороны, состояния французской прессы, а с другой – отношения французов к американцам содержится в письме американскому президенту Вудро Вильсону от его друга и помощника полковника Хауза из Парижа от 15 марта 1915 года: «Сегодня ко мне заходил де Казенав. Он возглавляет бюро печати, и его главная обязанность состоит в том, чтобы об Англии и Америке и других странах французские газеты печатали то, что нужно. Я просил его быть откровенным и сказать мне, как настроено французское общественное мнение. Он сказал, что в массе французский народ считает, что у Америки на уме одни доллары. Он говорит, что некоторые французы, побывав в Америке несколько недель, не зная языка и посмотрев только такие места, как чикагские бойни, стали по возвращении писать книги о жадности нашего народа. Он говорит, что эта манера развилась настолько, что во Франции укрепилось мнение, будто мы руководимся исключительно меркантильными интересами. Он говорит, что когда он дает редакторам французских газет указания о том, что писать об Америке, они только улыбаются и пожимают плечами»[1050]. Описанный стереотип действительно был распространен во Франции, и на создание положительного образа будущего союзника требовалось время.

Можно ли говорить о том, что в первый год войны французское общество рассматривало возможным вступление США в войну на стороне Антанты, несмотря на приверженность американской администрации к политике невмешательства?[1051]В начале во Франции ожидали скорого окончания войны – «до осеннего листопада». Предугадать, что конфликт окажется столь затяжным, тогда представлялось сложным, а для вступления США требовался не только серьезный повод, но и длительная подготовка к военным действиям. Однако уже с осени 1914 года то и дело стали публиковаться – часто провокационного характера – материалы, говорившие о желании американцев участвовать в войне вопреки официальной позиции Вашингтона. Так например, «Ом аншене» опубликовала статью известного британского литератора, юмориста Джерома Клапка Джерома об отношении американцев к войне, которую в ноябре 1914 года он послал в Чикагский «Дэйли ньюс энд Лид». В статье содержался фрагмент его диалога с одним американским журналистом: «Американец: ‘‘США никогда не будут в состоянии послать вам свои войска. США надеются, что война закончится еще до того, как армия будет готова. Но если наше правительство разорвет прокламацию нейтралитета, и каждый американский гражданин будет волен принимать свое решение, то Англия сможет открыть бюро приема рекрутов в каждом городе наших штатов и принимать миллионы желающих. Мы ограничили бы возрастной лимит, чтобы уберечь зрелых людей’’. – ‘‘Но ваши 18 миллионов американцев германского происхождения, не выступят ли они за Германию?’’ – ‘‘Немцы США! По какой причине, по вашему, они сюда приехали? Неужели, чтобы привезти Германию с собой? Нет, для того, чтобы оставить ее позади. Я говорю об отцах. Сколько их сыновей остались здесь – они все американцы и гордятся этим. Правительство Пруссии больше не их забота’’»[1052]. В декабре того же года в очередном выпуске «Ом аншене» появился новый материал под заголовком «За интервенцию США»[1053]. «Доктор Уильям Вайт из университета Пенсильвании – говорилось в статье – опубликовал брошюру с таким заключением: ‘‘Мы, Соединенные Штаты, должны признать и высочайше заявить, что наши симпатии отданы союзникам, так как они сражаются за закон и порядок.

Мы должны также поклясться, что готовы поддерживать их нашим аграрным изобилием, нашими деньгами и нашей кровью до самого конца, пока враги не будут побеждены. Мы не можем позволить Германии разгромить союзников, и поэтому лучше всего принять участие в войне прямо сейчас’’». На фоне официальной нейтральной позиции правительства США подобные заявления американских граждан воодушевляли и позволяли французам надеятся на военную помощь заокеанского партнера.

Вниманию французской общественности представлялись дружеские акты американского народа. Речь идет, например, о подарке маленьким французам: 5 декабря 1914 года в Марсель вошел американский корабль «Джейсон» с подарками к Рождеству для детей убитых и раненных солдат[1054]. Другой пример – создание фонда помощи, о котором «Ом аншене» писала с большой симпатией: «Американцы любят говорить и доказывать, что они не в состоянии помочь нам американскими войсками, но желают оказывать эффективную помощь Франции и союзникам, какую они уже оказывают нашим раненым. Американцы основали фонд Лафайета. «Мешок Лафайета» («Le sac Lafayette»), как его называют основатели фонда, включает: кальсоны, фланелевую рубашку, носки, шерстяные перчатки, ремень, шарф, платок и мыло. К списку были добавлены: гимнастерка, трикотажная тельняшка, камфора, одеяло, сигареты, табак, сигары. Комитет рассчитывает послать 100 000 мешков»[1055]. Журналисты проправительственной газеты «Тан» также заверяли граждан Франции в исключительно дружественном отношении американцев[1056].

Французы внимательно следили за новостями, приходившими из Соединенных Штатов. Иногда даже политически незначительные события порождали у них надежду на скорое вступление США в войну. Газета социалистов «Юманите», например, расценила «речь президента Вильсона перед ассоциаций железнодорожных рабочих [в январе 1916 г. – авт.] как выступление в пользу военных приготовлений США»[1057].

В мае 1915 года французская пресса с горечью встретила трагическую новость о затоплении немецкими подводными лодками судна «Лузитания» с гражданами США на борту – несколько дней газеты пестрили заголовками, резко осуждавшими преступления немцев против мирных пассажиров, ожидая от США решительной и однозначной реакции. «Невозможно, чтобы правительство Соединенных Штатов не заняло жесткую позицию. В любом случае общественное мнение [американское – авт.] этого не допустит!»[1058]– писала 9 мая «Тан». Тогда же «Юманите» опубликовала мнение одного американца: «Если Соединенные Штаты не объявят войну, я не останусь гражданином Америки. Ни один цивилизованный народ не допустил бы такого хладнокровного убийства, а эта христианская страна [Германия – авт.] ведет войну такими средствами, которые не могли вообразить даже пираты»[1059]. Более радикально о произошедшем отзывалась националистическая газета «Аксьон франсез»: «Складывается ощущение, что Германия, находясь в бреду, относится к США как к незначительному государству. Наличие еще одного врага во всеобщей войне, казалось бы, должно не нравиться Вильгельму II. Одни против всего враждебного мира – нынешняя главная идея германской прессы вдохновляет народ [Германии – авт.], а в будущем сделает неудачи более объяснимыми, а поражение более героическим. Вильгельм II думает, что американская республика очень далеко, что у нее нет армии, а президент Вильсон пацифист. Он также считает, что ему больше нечего терять и что пополнение списка врагов Америкой позволит ему выставить себя жертвой самой большой коалиции, которую видел мир … Вместе с Лузитанией потонули последние иллюзии Америки по поводу Германии»[1060]. Представленные издания трех разных политических направленностей как один осуждали германский милитаризм и призывали США достойно ответить на акт агрессии.

Пресса, придерживаясь общегосударственного курса, и в условиях существовавшей цензуры военного времени не рисковала осуждать позицию американского правительства и обвинять его в промедлении действий или симпатиях к Германии. Особое мнение в этом вопросе выражал будущий глава французского правительства (19 ноября 1917 – 20 января 1920) Жорж Клемансо, против авторитета и влияния которого не мог устоять даже президент Франции Пуанкаре, отмечавший, впрочем, слишком жесткое отношение Клемансо и его окружения к Вильсону[1061]. В своей колонке в газете «Ом аншене» Клемансо писал: «Вудро Вильсон – выдающийся юрист, который до сих пор не нашел времени, чтобы сформулировать свое мнение по поводу нарушения нейтралитета Бельгии [4 августа 1914 года германские войска без объявления войны вторглись в земли нейтральной Бельгии – авт.] … Если бы он мог прибавить к своим поздравительным телеграммам несколько мудрых советов, он оказал бы большую услугу не столько Европе, сколько самой Америке»[1062]. Клемансо использовал любой повод, чтобы осудить промедление Вудро Вильсона и изоляционизм США. Уже летом 1914 года Клемансо требовал вступления США в войну: «Соединенные Штаты допускают ошибку, не проявляя интереса к войне, в которой они на самом деле заинтересованы гораздо больше, чем думают их политики»[1063]. Он высказывался за скорейшее выступление США на стороне Антанты для решительного изменения баланса сил на фронтах войны: «Может быть уже скоро, его [Вильсона – авт.] рассудок медленно, но предусмотрительно заставит его выбрать концепцию, единственно способную смягчить зло войны – перейти к арбитражу посредством вооруженной силы»[1064]. После торпедирования «Лузитании» в мае 1915 года Клемансо в своей газете «Ом аншене» написал: «Президент Вильсон ждет, сам точно не зная чего. Возможно удар, который он испытал от потопления Лузитании, теперь разбудит его. В любом случае, американский народ встал как один, чтобы проклясть империалистического убийцу невинных пассажиров, чье преступление было умышленным»[1065].

Цензура, обеспокоенная жесткими выпадами Клемансо на президента Вильсона, в феврале 1916 года запретила публикацию одной из его антивильсоновских статей[1066]. В ответ Клемансо напомнил, что большинство его статей свободно печатаются в Соединенных Штатах, обвинив цензуру министерства иностранных дел Франции Кэ д’Орсэ в том, что она является «более проамериканской, чем сами американцы»[1067]. Несмотря на цензурные запреты, Клемансо продолжал свои нападки, уличая Вильсона в «недостойных заботах» – как бы «не потерять хотя бы один голос американского германофила на президентских выборах 1916 года»[1068]. Забегая вперед, хотелось бы отметить, как отношение Жоржа Клемансо резко изменилось после вступления Соединенных Штатов в войну на стороне Антанты в апреле 1917 года.

Сменив прежнюю позицию, изворотливый политик стал активно прославлять Вильсона и его действия: «Американский народ и его лидер остаются верными их возвышенной традиции независимости и абсолютного уважения свободы и человеческой справедливости»[1069], «Вильсон – олицетворение современной демократии»[1070].

* * *

Стремление официального Парижа к активному вовлечению Соединенных Штатов в военные действия было также мотивированно экономическими интересами Франции, которая рассчитывала на ещё большую поддержку американской промышленности и капитала. Тяжелое положение экономики, потеря десяти северо-восточных департаментов, разрушенных немцами, дефицит сырья и продовольствия обуславливали необходимость установления крепких торговых связей. Уже в начале 1915 года, вследствие резкой нехватки промышленных товаров, Франции пришлось прибегнуть к их ввозу из-за границы[1071]. Расширение импорта повысило дефицит государственного бюджета и транспортные риски, усилившиеся в связи с подводной войной, в результате которой были уничтожены многие французские суда. Экономическая блокада Германии не принесла ожидаемых быстрых результатов, так как она свободно вела торговлю с нейтральными странами: английские дельцы, следуя принципу «business as usual» («жизнь продолжается», «дела идут своим чередом»), снабжали противника товарами первой необходимости через нейтральные Данию и Швецию[1072]. Франция тревожно воспринимала новости о торговых и финансовых операциях американцев с Германией, за статистикой которых внимательно следили журналисты: «Немецкий импорт в Нью-Йорке за сентябрь 1914 года составил 1 443 794 долларов, 520 319 долларов в августе и 11 183 543 долларов в июле»[1073], – отмечала газета «Тан». Поводы для беспокойства часто вызывали различные инициативы и действия американских немцев. По словам всё той же «Тан», «три члена Палаты представителей США Бартольд, Воллмер и Лобек, фамилии которых указывают на их немецкое происхождение, предложили проект резолюции, согласно которой «в интересах человечества США должны поставить оружие в Европу [имея в виду центральные державы – авт.]»[1074]. Это предложение подверглось резкой критике в США, в том числе изданием «Нью Йорк Херальд», так как оно означало бы отказ США от политики нейтральной торговли. «Соединенные Штаты, как говорит наш американский коллега, не собираются присоединяться к германо-турецкому альянсу и не хотят становиться “хвостом тевтоно-тюркской змеи” … Мистер Брайн [государственный секретарь США – авт.] заверил британского посла, что позиция трех парламентариев не имеет никакого отношения к политике правительства: «Нет сомнений, что их предложение было вдохновлено самой Германией… Американское правительство нейтрально и будет соблюдать все правила нейтралитета»[1075].

По мнению крупного французского историка Ж.-Б. Дюрозеля, неоспоримой заслугой Соединенных Штатов являлась их попытка заставить стороны конфликта сформулировать цели войны и примирить их[1076]. Речь шла о посреднической инициативе Вильсона, одной из центральных идей которой являлось публичное декларирование воюющими сторонами своих целей и заключение в дальнейшем справедливого мира без аннексий и контрибуций (Нота 18 декабря 1916 года). В документе подчеркивалось отсутсвие у США каких-либо меркантильных интересов в урегулировании военного конфликта. Вместе с тем, вопрос о причинах подобных политических шагов США был в значительной степени предопределен их экономическими интересами: посредническая миссия в установлении будущего мира обеспечивала не только выгодные условия в нем для Соединенных Штатов, но и гарантировала выплаты воюющими государствами долгов по всем американским займам. К тому же Вильсон понимал, что США рискуют «оказаться на обочине политического процесса, что никак не соответствовало его видению их роли и места в международных отношениях… что без непосредственного участия в войне США не смогут серьезно претендовать на право голоса при решении вопросов послевоенного урегулирования»[1077].

Так или иначе, Вильсон убедил правящие круги США, что им следует взять на себя роль международного арбитра и ответственность за установление мира в Европе. Подготовка переговоров легла на плечи полковника Хауза, которого, как иронично заметил Пуанкаре, в январе 1915 года послал в Европу «питающий особое пристрастие к специальным миссиям»[1078]президент Вильсон. Однако желаемого Америкой прекращения войны дипломатическим путем достигнуть так и не удалось. Западные столицы восприняли инициативу Вильсона весьма сдержанно. 30 декабря 1916 г. правительства десяти стран Антанты заявили в коллективной ноте президенту Вильсону о «невозможности достижения мира, способного без репараций, реституций и гарантий примирить их с Центральными державами, ответственными за начало войны»[1079]. Тем не менее, они привели список своих интересов: «восстановление [суверенитета – авт.] Бельгии, возврат Эльзас-Лотарингии, компенсация за разрушение захваченных земель, освобождение итальянцев, румын, чехов и словаков от иностранного господства, изгнание Оттоманской империи из Европы и т. д.»[1080]– таким образом, взаимные притязания Антанты и Центральных держав очевидно оказались несовместимыми[1081].

Процесс разложение «священного единения»[1082], обозначившийся уже в 1916 году свидетельствовал о начале противоборства во Франции пацифистов и сторонников продолжения войны до победного конца. Цензура тщательно отсматривала и не допускала к печати статьи пораженческого характера, которые иногда встречались в газетах левых взглядов[1083]. Издания уже упомянутой «большой четверки», близкие к правительственному курсу, обличали любые попытки заключения мира как «стремление лишить Францию её победы». Особую популярность в них приобрели заявления бывшего президента США Т. Рузвельта, выступавшего с 1915 года за высадку американских войск на европейском континенте: «Теодор Рузвельт, отвечая журналисту в Вашингтоне, заявил, что решительно осуждает движения в поддержку мира в США. Он просит, чтобы все страны сделали все возможное, чтобы предотвратить кровавое уничтожение Бельгии [т. е. вести активную войну – авт.]. Тот факт, что США не протестовали против нарушения независимости Бельгии расценивается Теодором Рузвельтом как «низкий отказ от исполнения национального долга»[1084], – отмечала в апреле 1915 г. газета «Тан».

Французская пресса внимательно следила за миротворческой деятельностью Вильсона, который с конца 1916 года разрабатывал различные варианты заключения мира. Активно обсуждалось и цитировалось послание Вильсона Конгрессу от 22 января 1917 «Мирное соглашение и американские принципы». Большинство положений этой программы Вильсон включит через год в свои «Четырнадцать пунктов»[1085]. Главный редактор «Фигаро», близкий к президенту Пуанкаре А. Капю скептически отнесся к посланию 22 января, назвав его «прекрасной мечтой о мире и счастье человечества, идеалистическим проектом, величие которого мы не умаляем. Но этот документ, предлагающий разрешить все проблемы, которые до сих пор мучили человечество, не опирается ни на государственные интересы, ни на конфликты, ни на различия форм правления, ни на причины войны и даже на цену принесенных жертв. Нам лишь предлагается всё закончить в наиболее короткие сроки при поддержке США и других нейтральных стран. Как? Это остается неясным … Возможно, нам не стоит понимать это пацифистское обращение столь буквально. В действительности же, в речи Вильсона пугает колоссальная дистанция между мечтой и реальностью»[1086]. Клемансо также настороженно отнесся к инициативе Вильсона. В «Ом аншене» он писал: «Наши “цели войны’’, дорогой господин Вильсон, – это оставаться французским народом, во имя чего мы уже пролили реки крови… Было бы неуважением к себе ставить в один ряд свои требования с требованиями бошей [немцев – авт.], желающих продолжать убийства в Европе»[1087].

Во французской прессе каждую неделю публиковалась хроника дипломатических шагов Соединенных Штатов. Особо радостно был встречен разрыв дипломатических отношений США с Германией в связи с тотальной подводной войной 3 февраля 1917 года[1088]. По мнению редакции «Фигаро», «разрыв дипломатических отношений – это еще не война. Это очевидно. У Германии теперь два варианта: пересмотр своего меморандума [о тотальной подводной войне от 31 января 1917 г. – авт.] или война… Подобный шаг Америки – это рука на наполовину обнаженной шпаге. Это рука Европы, стремящейся быть свободной, в руке Америки, которая желает оставаться свободной. Рука, протянутая против всех тираний через весь океан. Больше не существует никакого океана!»[1089].

Социалисты в отличие от правящей правоцентристской коалиции, напротив, надеялись на успех миротворческой кампании США. В «Юманите» Э. Мийо в феврале-марте 1917 года подробно освещал выступления Вильсона в Конгрессе, отмечая возможность заключения мира при посредничестве президента США: «Президент предлагает миру и нам бескорыстную помощь, помощь державы беспрецедентной силы… и Франция должна ответить на это предложение – я сказал Франция. Не пресса Франции, а её официальные представители: правительство и парламент»[1090]. По утверждению Мийо, «группа социалистов приветствует план Вильсона [о сокращении вооружения и создании Лиги наций, высказанный в декабре 1916 г. – авт.]»[1091]. Стоит заметить, что журналисты «Юманите» были ограничены в своих высказываниях: многие статьи и документы СФИО подвергались жесткой цензуре. До читателя доходили живые свидетельства притеснения свободы слова – пустующие колонки с заголовками вырезанных статей.

* * *

Французское общественное мнение бурно реагировало на вступление США в войну. Уставшая от кровопролитной, изнуряющей войны Франция обрела новый стимул и новую надежду на скорый перелом в затянувшейся войне. До исторического заседания американского Конгресса 6 апреля 1917 года, принявшего решение об объявлении войны Германии, большинство французов пристально следило за каждым политическим выступлением в США, опасаясь, что сторонники мира смогут убедить Конгресс отказаться от военной операции. По словам газеты «Тан», американские «пацифисты прикладывают серьезные усилия, чтобы настроить администрацию президента против приверженцев войны… но их усилия тщетны… Сейчас даже такой сенатор, как М. Стоун – президент комитета иностранных дел, противник войны, не испытывает никаких сомнений, что Конгресс проголосует за её объявление. Даже он утверждает, что когда это произойдет, никто не будет сражаться столь яростно, как он, до тех пор, пока Германия не признает поражение»[1092]. Французские социалистические газеты, отличавшиеся пацифистскими настроениями, также приветствовали новых союзников, ибо, с их точки зрения, вступление США означало приближение конца войны, а имя Вильсона ассоциировалось у них с пацифизмом и стремлением скорейшего установления мира[1093]. Крупные буржуазные издания создавали образ «Америки-миротворца». Публиковались многочисленные речи американских политиков, стиль и дух которых можно наглядно проиллюстрировать словами сенатора Лоджа: «Я счастлив, что Америка вступила в борьбу за спасение свободного мира. Нет, мы не ищем битвы, мы не жаждем новых территорий. Все, что мы хотим, это сохранение нашего мира и нашей безопасности, как это провозглашает доктрина Монро, для чего необходимо, чтобы миропорядок вновь установился на основах свободы и демократии, а человечество освободилось от прусского военного ига или автократии Гогенцоллернов и Габсбургов»[1094].

6 апреля «клятву верности общей дружбе» в личной телеграмме Вильсону принес президент Третьей Республики Пуанкаре[1095]. Улицы французских городов окрасились в цвета флага Соединенных Штатов. Мгновенно опустошив магазины и склады, парижане скупили все звездно-полосатые флаги, стремясь вывесить их из своих окон в знак приветствия новых врагов «пруссианства». В клубах, отелях, ресторанах, кафе велись жаркие обсуждения решения Конгресса и дальнейших действий США. Парижский штаб издательства «Нью-Йорк Геральд» буквально осаждался журналистами, а на только что приехавших с новостями из-за океана американцев набрасывались с главным вопросом: «Когда прибудет первый контингент?»[1096]. Франция приветствовала нового союзника: «Народ бандитов [немцев – авт.], который полагал, что его эгоизму все дозволено, на этот раз хватил через край. Долгая провокация подводных пиратов принесла свои плоды… Наше общественное мнение всегда основывалось на старых военных концепциях, не учитывающих силы США в мировом балансе… Приветствуем Республику-сестру! Когда-то мы помогли ей обрести свободу, теперь она оказывает нам ту же услугу. Наше благодеяние принесло замечательные плоды. Маяк свободы, который мы зажгли на американских берегах, сегодня озаряет весь мир, и скоро мы увидим его свет»[1097].

Исследование газетных материалов показывает, что французское общество с 1914 года активно интересовалось отношением Соединенных Штатов Америки к европейскому конфликту, и это не случайность. Изучая международные отношения и взаимодействие Франции и США периода первой половины войны, становится очевидна особая роль последних в развертывании экономического и военно-политического сотрудничества как с Третьей Республикой, так и со странами-членами Антанты в целом. Приведенные данные доказывают некорректность распространенного утверждения об активном участии США в европейском конфликте исключительно со второй половины 1917 года, который учитывает лишь военно-технический фактор. Период нейтралитета Соединенных Штатов (лето 1914 – весна 1917 гг.) ознаменовал начало их интенсивного торгово-финансового сотрудничества с Великобританией и Францией, во многом изменившего ход войны. Можно ли вообще говорить в этом случае о невмешательстве США в войну, когда, как показывает статистика торговых отношений, правящая элита США уже в 1915 определилась с выбором стороны?[1098]Американская администрация фактически вовлекла страну в экономическое и дипломатическое противоборство с Германией и её союзниками, разглядев в мировом конфликте возможность выхода США на арену столкновения великих держав в качестве международного арбитра.

С августа 1914 по апрель 1917 года образ США во французских газетах эволюционировал от возможного союзника с сильным финансовым и промышленным потенциалом до символа миротворчества и приближения скорейшей победы, а затем и реального военного сотрудничества. Подобная трансформация стала результатом не только усталости французского народа от затяжной войны и желания приблизить её конец с помощью нового мощного союзника, но и грамотной внешней политикой самих США, использовавших для формирования своего образа то, что теперь принято называть «мягкой силой»[1099]. Консолидировавшая политические круги французская правящая элита и, соответственно, многие проправительственные печатные издания также напрямую влияли как на сближение Франции с США, так и на формирование проамериканского общественного мнения. Война невиданного ранее масштаба требовала мобилизации всех ресурсов внутри страны, для чего было необходимо обеспечить высокий моральный дух войск на фронте и поддерживать трудовой энтузиазм населения в тылу. Правильно организованная пропаганда была нацелена на то, чтобы склонить к войне на стороне Антанты нейтральные государства и в первую очередь самую мощную экономическую державу Запада – США.

США первоначально не рассматривали Францию как важного для себя партнера, фокусируясь на отношениях с Великобританией, с которой их связывали исторические, языковые и, что более важно, финансовые узы. Французская элита, осознавая это, проявляла определенную сдержанность в форсировании франко-американского взаимодействия. Кроме того, дипломатическая миротворческая инициатива Вильсона шла вразрез с военными планами Пуанкаре и Клемансо, но правительство Франции, уже попавшее в сильную экономическую зависимость от США, не могло не откликнуться на пацифистские настроения внутри страны, еще сильнее разжигаемые проектами Вильсона. При помощи средств массовой информации политическому классу удалось использовать образ свободной и сильной Америки в качестве символа общей борьбы с германизмом и приближения решительной победы.

Наумова Н. Н., Шалдин Н. Н

Чехословацкий кризис 1938 года в оценках французских правых[1100]

Весной 1938 г. Версальская-Вашингтонская система столкнулась с новым масштабным кризисом, поставившим страны Европы на грань войны. Созданная еще в 1933 г. пронацистская судето-немецкая партия К. Генлейна при решительной поддержке главы Третьего Рейха А. Гитлера потребовала от чешского правительства автономии. Уже к началу осени это требование превратилось в призыв к независимости региона и его вхождении в состав Германии. Нацистские лидеры обрушились на пражское руководство с яростной критикой, обвиняя его в притеснениях местного населения Судет, где компактно проживало 3 млн. этнических немцев. В качестве ответа на «злоупотребления пражского режима», якобы выступавшего против собственного населения, и для защиты мирных немецких жителей Гитлер угрожал Чехословакии войной. Стоит отметить, что сам кризис насчитывал две стадии обострения. Первая пришлась на май 1938 г., когда Генлейн намеревался организовать протестные вооруженные выступления во время муниципальных выборов в Судетах, способные послужить поводом для вторжения в Чехословакию войск Третьего Рейха. Подобный исход событий удалось предотвратить частичной мобилизацией чехов и заявлениями Франции и Англии о готовности поддержать Чехословакию в случае конфликта. Следующий виток обострения произошел в середине сентября, когда Гитлер прямо потребовал признать независимость Судетской области во имя спасения «угнетаемых немцев», пообещав в противном случае развязать войну. Ведущие европейские лидеры, в первую очередь премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен, инициировали череду мирных переговоров с Третьим Рейхом, итогом которых стала Мюнхенская конференция, проходившая 29–30 сентября 1938 г. На ней главы Англии и Франции при посредничестве руководителя фашистской Италии Бенито Муссолини согласились выполнить требования Гитлера и поставили свои подписи под договором о передаче Судет Германии взамен на туманные обещания нацистского лидера о том, что «это была его последняя территориальная претензия в Европе» [1; 2].

Во время описываемых событий у власти во Франции находилась победившая на выборах 1936 г. левоцентристская антифашистская коалиция Народного фронта, объединившая в своих рядах радикалов, социалистов и коммунистов. Последние с самого начала отказались вступать в коалиционное правительство, но согласились поддерживать его решения при голосовании в парламенте, если они соответствовали положениям программы Народного фронта, принятой в январе 1936 г. Однако с течением времени состав кабинета министров все более правел, и к началу чехословацкого кризиса ведущая роль в нем принадлежала правому крылу партии радикалов во главе с Жоржем Бонне, который в то время занимал пост министра иностранных дел. Регулярным нападкам правительственные мероприятия Народного фронта подвергались в парламенте. В Палате депутатов коалиции противостояли консерваторы из «Республиканской федерации» и правоцентристская партия «Демократический альянс» (ДА). Ее глава Пьер-Этьен Фланден считался лидером парламентской оппозиции.

В советской историографии традиционно отмечалось, что во Франции против курса на «умиротворение» выступили коммунисты и часть правых националистически настроенных политиков [3; 4; 5]. Однако позже подобная трактовка была пересмотрена. Зарубежные и современные отечественные авторы подчеркивают, что практически во всех партиях Третьей республики (кроме ФКП) наблюдался раскол на сторонников и противников политики уступок, фактически сопоставимый по своему размаху с расколом времен «Дела Дрейфуса» [6; 7; 8]. Не стали исключением и деятели правого лагеря, чья реакция на чехословацкий кризис и его завершение Мюнхенским соглашением рассматривается в предлагаемой статье.

* * *

Ведущую роль в рядах французских консерваторов играли лидеры правой партии «Республиканская федерация» во главе с Луи Марэном. Убежденные националисты, они традиционно разделяли антигерман-ские настроения. На страницах партийного органа, журнала «Насьон», консерваторы подчеркивали ту колоссальную угрозу, которая исходила из внешнеполитической программы Гитлера по объединению всех немцев в границах Третьего Рейха: «Речь идет об объединении всех людей, говоривших на немецком языке… – то есть о создании государства, которое займет две трети нашего континента». И если это случится, предупреждал Марэн, вторжение во Францию станет еще более вероятным, поэтому правительству следует «наладить работу и производство», «вооружиться и исправить преступные ошибки, допущенные некоторыми людьми в области авиации» [9]. По оценкам историков, в 1937 г. военная и авиационная промышленность Франции действительно оказалась совершенно неспособной справиться с задачами, поставленными программой перевооружения 1936 г. Ни одна отрасль промышленности не располагала необходимой инфраструктурой: производственными площадями и современной производственной техникой [10; 11]. Хотя во второй половине 30-х гг. стали предприниматься попытки изменить сложившуюся ситуацию в лучшую сторону.

Очень серьезные надежды Марэн возлагал на фашистскую Италию, требуя от французского правительства любыми средствами добиться с ней соглашения. После состоявшегося аншлюса Австрии в марте 1938 г. на страницах журнала «Насьон» он писал: «Мы все же верим, что с этого момента Италия явно почувствует, что ось [Берлин– Рим – авт.] больше не соответствует ее интересам; что, напротив, в будущем ей придется защищаться от Германии. Все должно быть сделано, чтобы это чувство можно было воплотить в жизнь… Франкоангло-итальянское соглашение принесет трем странам всевозможные преимущества, которые им не способен дать никакой другой механизм, и станет лучшей гарантией мира для Европы» [12].

Эти две основополагающие идеи – антигерманизм и необходимость сближения с Италией – были главными в риторике руководителей «Республиканской федерации». Но существовал и третий, определяющий их позицию принцип – антикоммунизм. Невзирая на всю ненависть к Германии, Марэн и его сторонники главной угрозой для Франции считали СССР и, как они называли ее, «пятую колонну» в лице ФКП. К разрушителям французской национальной традиции они относили также социалистов с их лидером Л. Блюмом. В начале мая 1938 г. Марэн открыто призвал к отказу от политики Народного фронта, опиравшегося в парламенте на коалицию левых сил. Его мероприятия правые рассматривали как реальную и серьезную опасность для безопасности Франции: «[они – авт.] подрывают внутреннее единство, будоражат рабочих, усиливают риск революции и тормозят перевооружение страны» [13].

Марэн отмечал, что «Республиканская федерация» никогда не участвовала в подобной политике: «ее программа была ясной, простой, на каждом этапе призывала не дать Германии восстановить свои силы; депутаты от партии голосовали против всех предложений о сокращении военного потенциала Франции» [9]. Единственной возможностью защитить Францию во все более обостряющейся международной обстановке Л. Марэн называл усиление ее военного потенциала: «эффективность [дипломатии – авт.] в корне зависит от мощи во всех сферах и, прежде всего, в военной сфере тех стран, от имени которых она выступает. Печальное доказательство этого продемонстрировали события 7 марта 1936 г. [ремилитаризация Рейнской области – авт.] … когда престижу Франции и ее безопасности был нанесен самый тяжелый удар со времен 1918 г.» [14].

На фоне призывов к твердости по отношению к Германии в среде французских консервативных политиков все громче звучали антисоветские речи. Так, вице-президент «Республиканской федерации» Камиль Блэзо в июле 1938 г. уверял единомышленников, что именно «здоровый консерватизм» правых не дает коалиции Народного фронта «ввергнуть страну в кровавые конфликты, которые были бы на руку революционным замыслам Москвы» [15]. Это могло бы случиться с началом гражданской войны в Испании, где, по мнению руководства партии, коммунисты развязали широкую революционную деятельность, которую Франко хватило смелости предотвратить, «помешав большевизации Европы». Трудно говорить о мире, считал Блэзо, когда «на многочисленных манифестациях коммунисты выкрикивают: “Самолеты и пушки для Испании!”» [15].

Позиция «Республиканской федерации» постепенно становилась все более четкой – помешать нацистской экспансии можно было только решительными действиями, подкрепленными экономической и военной мощью Франции, для достижения которых требовалось немедленно отказаться от подтачивающей основы финансовой системы республики социальной политики кабинетов Народного фронта. Но добиться этого в текущей момент было крайне сложно, так как опасность немецкого реваншизма меркла перед лицом «красной» угрозы, «грозившей» ввергнуть всю Европу в череду большевистских революций. Стремление к решительному противостоянию Гитлеру вступало в противоречие с боязнью ввязаться в европейскую войну «под эгидой коммунистов», а значит – в интересах Москвы. Во многом именно это противоречие не позволило лидерам «Республиканской федерации» занять четкую позицию во время обострения чехословацкого кризиса в сентябре 1938 г.

Несмотря на патриотические заявления о необходимости противостоять нацистской Германии и понимание неминуемой угрозы для Франции в случае усиления Третьего Рейха – о чем говорили лидеры партии с самого начала чехословацкого кризиса, – главным врагом Третьей республики оставались коммунисты, а в речах политиков постепенно появились призывы к миру с Германией. 24 сентября парламентская фракция «Республиканской федерации» выпустила заявление: «Глубоко убежденная в том, что мир можно и нужно спасти, группа «Республиканской федерации» более чем когда-либо возлагает свои надежды на национальную гармонию и тесное сотрудничество Франции и Англии» [15]. В итоге, между войной, «выгодной коммунистам», и примирением с Третьим Рейхом выбор был сделан в пользу последнего. 1 октября Л. Марэн написал, что «дьявольский международный клан» (имелся в виду Коминтерн) любой ценой хотел развязать мировую войну, в которой основной удар пришелся бы на Францию. «Эта война имела своей главной целью торжество жестокой революции [подготовленной – авт.] Москвой; результатами стали бы ужасные развалины Европы, Цивилизации, нашей Страны». Вывод лидера «Республиканской федерации» был однозначным: «Франция не может быть снова разорена. Мы не можем за наш счет предлагать миру победу на Марне каждые 20 лет» [16].

При этом, разумеется, «Республиканская федерация» не поменяла свое настороженное отношение к Германии. По мнению депутата департамента Нор Анри Бекара, «не имеет значения [кто находится у власти – авт.], Бисмарк или Вильгельм II, Гитлер или Штреземан, Брюнинг или Гинденбург; за этими мимолетно сменяющимися масками находится неизменная [враждебная Франции – авт.] Германия. Франция была бы уверена в своей безопасности, а Европа – в сохранении мира лишь тогда, когда Германию держали, пусть даже силой, в состоянии раздробленности» [16]. Консерваторы не верили обещаниям Гитлера отказаться от всех территориальных претензий в Европе и предоставить гарантии новой Чехословацкой республики: «как можно было придавать значение этим прекрасным словам, когда достаточно было вспомнить все подобные обещания, данные Гитлером, обещания, которые он не сдержал … [речь идет об обещаниях Гитлера не проводить аншлюс Австрии и не посягать на целостность Чехословакии – авт.]?» [16]. Соглашаясь с ратификацией Мюнхенского соглашения на специальной парламентской сессии 4 октября, Л. Марэн и его сторонники выражали надежду, что отныне все во Франции и Европе смогли увидеть «истинное лицо Германии», и теперь, после того, как «державы-победительницы совершали ошибки в течение двадцати лет, укрепляя Германию своими собственными руками», идя ей на всевозможные уступки, за которыми вместо благодарности следовали новые требования, наконец-то будет оказано «совместное сопротивление амбициям Третьего Рейха» [17, p. 1532]. Лидер «Республиканской федерации» напомнил остальным парламентариям: «[Не удастся избежать войны – авт.], если мы на деле не проявим способность противостоять грубой силе».

* * *

Помимо деятелей «Республиканской федерации» немаловажную роль в правоконсервативных кругах играли представители малочисленной, но политически активной парламентской группы «независимых республиканцев», среди которых в 1938 г. особо выделялись министр колоний (1938–1940 гг.) Ж. Мандель и депутат Анри де Кериллис. Как и члены «Республиканской федерации», оба политика видели в Германии серьезную угрозу для Франции, но в отличие от первых куда решительнее выступали в поддержку Чехословакии.

На страницах своей газеты «Эпок» А. де Кериллис неустанно требовал защитить союзника Франции в Восточной Европе. По мнению де Кериллиса, Гитлер, как когда-то Бисмарк, стремился поодиночке разгромить своих противников: «план Германии состоит в том, чтобы поглотить или сокрушить народы вокруг нее один за другим. Он [Гитлер – авт.] начинает с самых слабых: сначала с Австрии, затем Чехословакии; завтра, без сомнения, настанет очередь Балтии; послезавтра, возможно, Венгрии или Польши» [18]. К тому же, подчеркивал правый депутат, если «Чехословакия падет, под ударом окажется вся Европа. Венгрия будет окружена. Польша и Румыния столкнутся с угрозой. Никто больше не посмеет даже планировать создание коалиции против Берлина. В зависимости от имеющихся сил народы или смирятся с рабством, или начнут готовиться, каждый в своем углу, к войне без какой-либо надежды [на победу – авт.]. После гибели Чехословакии больше не будет Европы; останется только Германия, ее жертвы и ее вассалы» [18].

Важным отличием в воззрениях А. де Кериллиса от представителей «Республиканской федерации» было его отношение к Советскому Союзу. В противовес большинству консерваторов он считал крайне важным, чтобы Франция сотрудничала с СССР для совместного противостояния немецкой агрессии. Политик рассуждал на страницах «Эпок»: «я всегда считал, что в случае конфликта вклад СССР для антинемецкой коалиции имел бы первостепенное значение. Россия может оказать реальную помощь Чехословакии и странам Центральной Европы, которые хотят защитить себя от Рейха» [19]. Вместе с тем, определяющую роль де Кериллис отводил союзу с Великобританией: «если бы нам навязывали выбор: Лондон или Москва, мы не имели бы права колебаться ни одной секунды. Ответ должен быть таким: Лондон» [19]. По убеждению консервативного деятеля, в отличие от непредсказуемого Советского Союза, реальные военные возможности которого до конца неизвестны, Англия обладала «господством на море, авиацией, которая занимает лидирующие позиции в Европе… это колоссальная финансовая и экономическая сила … это возможность сближения с Италией, которое гарантировало бы нам неоспоримое превосходство в Средиземноморье; наконец, это система ценностей, похожих на наши, ценностей, за которые мы уже вместе боролись» [19].

Единственным шансом сохранить мир, считал де Кериллис, было единство антигерманских сил и их непреклонность перед всеми угрозами и шантажом со стороны Гитлера. Вместо того, чтобы организовывать «пустые» переговоры, утверждал политик, «главе французского правительства или министру иностранных дел, пост которых мог бы занимать решительный деятель, следовало позвонить немецкому послу и заявить: «Вы проводите мобилизацию. Я провожу ответную. Каждая ваша мера будет встречена соответствующей мерой с нашей стороны… У вас есть намерение форсировать нашу линию обороны. Вы не пройдете дальше, чем прошли в Вердене… Более того, если вы нападете на Чехословакию, мы будем ее защищать… Если вы хотите войны, у вас будет война… Если вы захотите мира, у вас будет мир» [20]. Де Кериллис окажется единственным правым депутатом, проголосовавшим 4 октября 1938 г. против ратификации Мюнхенского соглашения. В ответ на доводы многих депутатов, предпочитавших «позорный мир» войне, политик утверждал: «Все наводит на мысль, что Германия была не в состоянии вести войну и, как я вам и говорил, она преуспела [в передаче чехословацкой территории Судет Третьему Рейху – авт.], пользуясь только сложившейся ситуацией и страхом, который она породила среди французов и англичан» [17, p. 1536].

Говоря о взглядах А. де Кериллиса, нельзя не упомянуть о позиции другого представителя «независимых республиканцев» – Ж. Манделя. Именно он, вместе с министром юстиции, одним из лидеров правоцентристской партии «Демократический альянс» П. Рейно, относился к тем, кто пытался решительно сопротивляться нацистским требованиям. Мандель был известен в политических кругах как последовательный противник Третьего Рейха и сторонник сближения Франции с СССР. Взгляды Манделя на чехословацкий кризис были отражены в июньском номере правой газеты «Эпок». По его мнению, Третьей республике необходимо было продемонстрировать стремление противостоять немецким требованиям к Чехословакии и выразить готовность поддержать своего союзника в Восточной Европе. «Франция, – заявлял политик, – должна была провести мобилизацию 7 марта [1936 г. – авт.], когда немцы … заняли левый берег Рейна, когда оси Берлин-Рим еще не существовало… 10 марта [1938 г. – авт.], когда немцы были на грани нападения на Австрию, мы избежали бы этого единственной угрозой мобилизации» [21]. К 1938 г. позиция Рейно и Манделя, как заявлял лидер «Демократического альянса» и убежденный сторонник «умиротворения» П.-Э. Фланден, сводилась к следующему: «война неизбежна, так как Гитлер всегда будет требовать большего. Настанет день, когда Франции придется остановить Третий Рейх в его попытке навязать свою гегемонию в Европе. Поэтому нужно выбрать наиболее подходящий момент, чтобы начать войну и для этих двух министров он настал сейчас» [22, p. 203]. Такие оценки лидера «Демократического альянса», являлись преувеличением. Ни Рейно, ни Мандель не стремились к тому, чтобы Франция развязала войну в Европе. Как и многие другие противники уступок, они считали, что жесткая позиция в отношении Гитлера остановит его и помешает распространению нацистской агрессии. По убеждению Манделя, «кампания угроз, которую он [Гитлер – авт.] инициировал, направлена на то, чтобы запугать [французов – авт.] и заставить отказаться от Праги. Если мы не поможем чехам, они скорее подчинятся, чем погибнут, и тем самым откроют путь для германской экспансии на юг и создания могущественной империи, которая будет угрожать нашим восточным границам» [22, p. 203].

С момента обострения чехословацкого кризиса оба министра призвали к отпору действиям агрессора. После речи Гитлера в Нюрнберге 13 сентября, полной нападок и угроз в адрес Чехословакии, они высказались за совместное выступление стран-противниц нацизма и «немедленную частичную мобилизацию, которая единственная может показать, что Франция настроена серьезно, и побудит его [Гитлера – авт.] (поскольку он очевидно не захочет воевать одновременно с Францией, Англией, Чехословакией и Россией) пойти на урегулирование, которое сохранит территориальную целостность Чехословакии» [23, p. 252]. Тем временем Н. Чемберлен на личной встрече с Гитлером в Берхтесгадене 15 сентября одобрил план передачи нацистской Германии территории Судет, где проживало 50 % немецкого населения. Через три дня на личных переговорах с главой Великобритании в Лондоне Даладье согласился с решением Чемберлена. Для проведения общей линии требовалось утверждение плана французским кабинетом министров.

После обсуждения на заседании французского правительстве документ был принят единогласно. Единственные возражения в ходе дискуссии последователи от Манделя, Рейно, а также представителя малочисленной правой «Народно-демократической партии», министра по делам ветеранов Огюста Шампетье де Риба. Однако даже они не отвергали проект как таковой, а лишь настаивали на том, что он будет предложен чехам и передан Гитлеру только в случае, если его примет Прага [23, p. 263; 24, p. 5]. Позиция министров-«умиротворителей» из партии радикалов Ж. Бонне, К. Шотана и А. де Монзи стала определяющей, и остальные министры присоединились к ней, не оставив Манделю и Рейно серьезной возможности для маневра. В то же время поражает, с какой легкостью последние, обличаемые сторонниками «умиротворения» как «поджигатели войны», сдали свои позиции и поддержали план, суть которого сводилась к расчленению и ослаблению Чехословакии. Нельзя отнести Манделя и Рейно в лагерь «умиротворителей», но и неправомерно приписывать им последовательную и жесткую линию сопротивления, хотя они и являлись теми немногими правыми политиками, кто осознавал реальность нацистской угрозы и приближения новой войны. Существуют свидетельства, что вскоре после принятия 18 сентября французским кабинетом проекта передачи Судет Германии Рейно и Мандель звонили президенту Чехословакии Эдварду Бенешу, пытаясь уговорить его отказаться от англо-французского плана [25, p. 250–251; 26]. А близкий друг Манделя Р. Боллак утверждал, что слышал телефонный разговор между ним и президентом Чехословакии; в нем Мандель обещал последнему в случае агрессии против чехов поддержку Англии, Франции и СССР: «Все последуют за вами, и Германия будет разбита за шесть месяцев без помощи [Чехословакии со стороны – авт.] Муссолини и за три месяца с ним» [26].

Следующим проявлением нежелания двух министров следовать курсу «умиротворения» стала их попытка уйти в отставку на фоне слухов, что министр иностранных дел Ж. Бонне, несмотря на решение кабинета не оказывать давления на Прагу, заявил чехам, что в случае их отказа от англо-французского плана «они могут не надеяться на помощь Третьей республики». 22 сентября министр юстиции П. Рейно, министр колоний Ж. Мандель и министр по делам пенсий О. Шампетье де Риб подали Даладье прошения об отставке. Кроме того, они вступили в контакт с У. Черчиллем, на тот момент одним из немногих английских парламентариев, выступавшим за жесткий курс в отношении Третьего Рейха и отказ от политики уступок, надеясь объединить свои усилия в деле поддержки Чехословакии. Британский политик попытался отговорить вышеупомянутых французских министров уходить в отставку, полагая, что «их жертва не сможет повлиять на ход событий, а французское правительство лишь ослабнет, лишившись двух наиболее способных и решительных министров» [27, c. 302]. В итоге, по словам П. Рейно, Даладье сумел убедить министров отозвать свои заявления, ссылаясь на начало частичной мобилизации на фоне новых требований Гитлера и приближавшуюся войну, в условиях которых «отставка была бы дезертирством» [28, p. 563]. Правда, если верить воспоминаниям Ж. Зея, беседа состоялась еще до того, как министры подали заявления об отставке [24, p. 9].

После второй встречи Чемберлена с Гитлером в Годесберге 22–23 сентября французская политическая элита узнала о дополнительных требованиях – немецкой оккупации Судет без плебисцита и каких-либо международных гарантий. На этот раз, казалось, Рейно и Мандель могли рассчитывать на ужесточение французской позиции, так как Даладье пообещал «в случае неспровоцированной агрессии [против Чехословакии – авт.] выполнения Францией своих обязательств» [24, p. 15]. В стране была объявлена частичная мобилизация, начались военные консультации с правительством Великобритании. Однако затем водоворот событий привел к Мюнхенской конференции. Британское правительство подталкивало Даладье пойти на уступки Германии во имя сохранения мира, США последовательно придерживались изоляционизма, французская программа перевооружения была далека от завершения, серьезные проблемы наблюдались в военно-воздушных силах. На фоне этого Даладье поддался уговорам «умиротворителей» и в последний момент согласился поставить свою подпись под Мюнхенским соглашением. Голоса двух наиболее решительных министров французского правительства оказались неуслышанными, и переломить общий настрой правительственного кабинета П. Рейно и Ж. Манделю не удалось. В итоге их сопротивление ограничилось шумными аплодисментами А. де Кериллису во время его речи 4 октября в Палате депутатов. Двое министров не смогли противостоять колоссальному давлению со стороны французских СМИ и большей части политической элиты. Правая пресса развернула против них целую кампанию. Газета «Же сью парту» обвиняла Манделя в «заговоре против Франции и дела мира» [29]. 29 сентября крайне правая газета «Аксьон франсез» опубликовала переделанные строки «Интернационала», в которых призывала пустить пули в «Манделя, Блюма и Рейно» [30].

* * *

Cамые активные сторонники «умиротворения», те, кто был готов на «мир любой ценой» и отказ от союзнических обязательств перед чехами, оказались в рядах правоцентристов. Этот лагерь возглавлял лидер парламентской оппозиции, глава партии «Демократический альянс» П.-Э. Фланден. О своей позиции он открыто заявил еще в феврале 1938 г., подвергнув критике тезис о необратимости новой войны: «нет, не является неизбежным то, что мы, французы, равным образом антифашисты и антикоммунисты, будем вовлечены в смертельный конфликт. Мы не хотим играть на руку фашизму из страха перед коммунизмом или играть на руку коммунизму из страха перед фашизмом. Почему мы должны присоединиться к крестовому походу против Рима и Берлина, куда некоторые хотят нас завлечь под предлогом того, что воинственные замыслы оси Рим-Берлин, формированию которых мы в значительной степени способствовали, могут быть направлены против нас. Мы, конечно, должны сожалеть о том, что Гитлер преследует евреев и вступает в конфликт с церковью, но, не будучи обязанными следовать той же политике, мы не видим необходимости превращать это в причину войны с Германией» [31]. Глава правоцентристской парламентской оппозиции стоял на исключительно пацифистских позициях и, как это было характерно для правых, всю свою ярость обрушивал на Советский Союз и французских коммунистов, считая, что они, «не будучи французами, ожидают либо поражения Гитлера и Муссолини, пожертвовав [жизнями – авт.] французской молодежи, либо всеобщей большевизации Европы, неспособной сопротивляться [революции – авт.] на руинах, вызванных новой всеобщей войной» [31].

Человеком, одним из первых открыто обосновавшим отказ от помощи Чехословакии, стал Жозеф Бартелеми. В начале своей политической карьеры он вступил в «Демократический альянс» и после несколько неудачных попыток заполучить депутатское место сконцентрировался на участии в общественной жизни страны через журналистику. 12 апреля 1938 г. на страницах правой газеты «Тан», считавшейся в то же время своеобразным рупором французского МИД, вышла статья под его авторством [32]. Ее лейтмотивом стал ответ на вопрос: «нужно ли, чтобы удержать три миллиона судетских немцев под властью Праги, погубить [на фронте – авт.] три миллиона французов?» Ответ был однозначным – «нет!». В публикации Ж. Бартелеми изложил все аргументы, которые позже многократно повторят правые и правоцентристские политики-сторонники Мюнхена. По утверждению Бартелеми, несмотря на всю мощь французской армии, численность населения страны составляла всего 40 млн. человек, что в три раза меньше 120-ти миллионной численности противника (по всей видимости Барталеми считал объединенную численность Германии, Австрии и Италии); французское вооружение, в особенности авиация и противовоздушная оборона, требовали дальнейшего усовершенствования, отсутствовала уверенность в готовности СССР помочь Чехословакии, к тому же в любом случае ни Польша, ни Румыния не позволили бы Красной армии пройти через свои территории, «немецкая “линия Зигфрида” была столь же непреступной как и “линия Мажино”», а сама Чехословакия, по различным оценкам, в случае начала войны смогла бы продержаться «от трех дней до трех недель». Ж. Бартелеми предпринял попытку юридически обосновать, почему обязательства Парижа перед Прагой утратили свою законную силу. По его словам, договор между двумя государствами был заключен в 1924 г. и дополнен Локарнскими соглашениями, но те к 1938 г. якобы «прекратили свое действие» и давно перестали регламентировать международную жизнь, а следом за ними и необходимость вступать в войну, защищая целостность Чехословакии. Очень быстро эти неподкрепленные никакими реальными доказательствами доводы подхватили многие другие сторонники «умиротворения».

В начале июня обе палаты парламент были распущены на каникулы и так и не собирались вплоть до октября 1938 г. В течение четырех месяцев представители политической элиты не имели возможности коллективно обсуждать внешнеполитический курс правительства Даладье. Как раз в это время Фланден и его единомышленники развязали беспрецедентную кампанию, которая оказывала колоссальное влияние на французское общественное мнение. Наряду с «Фигаро» и «Матен» наиболее читаемая утренняя газета Парижа «Пети Паризьен» задавалась вопросом, «не будет ли более выгодным [для чехов – авт.], если их страна останется сильной и прочной, оторвав от себя нелояльных граждан, позволив им разделить судьбу австрийцев?» [33]. На фоне обострения чехословацкого кризиса 15 сентября 1938 г. Фланден заявил: «Французы внезапно стали осознавать всю серьезность событий. Они увидели, что им угрожает вовлечение в войну или, по крайней мере, мобилизация, и это происходит тогда, когда в глубине души они не принимали всерьез далекие от них проблемы, возникшие в чехословацком государстве» [34]. Фланден решительно протестовал против «любых мер всеобщей или частичной мобилизации, которые подразумевают, что бы ни говорилось, ужасный риск войны» [34].

Решающей попыткой воздействовать на общественное мнение и правительство стали действия лидера «Демократического альянса» в ночь с 27 по 28 сентября, когда после объявления мобилизации он расклеил по Парижу плакаты, обличавшие «воинственно настроенных политиков», не считавшихся с мнением французов. На судебном процессе 1946 г. по поводу его действий в предвоенные годы Фланден отказывался взять на себя ответственность за политику «умиротворения», проводимую Францией во время чехословацкого кризиса, так как тогда он не являлся членом правительства, а из-за роспуска парламента не мог исполнять свои обязанности как депутат и оказывать реальное влияние на ход вещей, («поскольку парламент был отправлен на каникулы и никаких дебатов по внешней политике не проводилось»), а кабинет министров сам одобрил англо-французский план передачи Судет Германии без участия представителей законодательной власти: «Мне не нужно сейчас оценивать, было ли французское правительство право или нет, приняв предложения британского руководства, это не моя ответственность, я не имею к этому отношения» [35, p. 84]. Безусловно, в словах лидера парламентской оппозиции есть логика, все основные решения весной-осенью 1938 г. принимали министры Третьей республики, но правительство действовало, учитывая мнение парламентариев, которые – даже в отсутствии депутатской трибуны – заявляли о своей позиции во всеуслышание через газеты.

Лидер «Демократического альянса» и другие его однопартийцы при голосовании в Палате депутатов одобрили Мюнхенское соглашение. Более того, после его подписания Фланден отправил Гитлеру поздравительную телеграмму: «Примите мои самые теплые поздравления с сохранением мира и в надежде, что этот исторический документ приведет к доверительному и сердечному сотрудничеству между четырьмя великими европейскими державами, собравшимися в Мюнхене» [36, p. 515–517]. Хотя Фланден объяснил этот поступок желанием укрепить мир и добиться сближения европейских государств, большинство представителей политической элиты подобный демарш восприняло не иначе как предательство.

Сам Фланден, комментируя впоследствии свою позицию во время чехословацкого кризиса, ссылался на военную слабость Третьей республики и необходимость обеспечить время для ее перевооружения. Защищаясь во время суда в 1946 г., политик настаивал, что многие ошибки на правительственном уровне были допущены тогда, когда он не занимал крупных государственных постов. Серьезным просчетом, сделавшим невозможным жесткую позицию Франции во время событий 1938 г., по мнению Фландена, являлась ремилитаризация Рейнской области Германией [35, p. 80]. Политик обращал внимание и на непростую для Франции обстановку на европейской арене: Италия не стала союзником Третьей республики, Англия хоть и поддерживала Францию, но настаивала на «умиротворении», Польша выступала против Чехословакии, надеясь получить ряд спорных территорий, а договор Франции с СССР не был подкреплен военным пактом [35, p. 90–91].

Большинство членов «Демократического альянса» поддержало позицию своего лидера на съезде партии, проходившем в середине ноября 1938 г [37]. Но некоторые политики, например, П. Рейно или сенатор от департамента Луара Жан Торин, покинувшие партию еще в начале октября, или отказавшийся от поста вице-президента ДА сенатор от департамента Сена и Уаза Шарль Рибель, выступили против курса на «умиротворение» и раскритиковали Фландена за «преклонение» перед Гитлером. Рибель также осудил лидера «Демократического альянса» за размещение плакатов в ночь с 27 на 28 сентября, а про телеграмму, отправленную фюреру, сказал следующее: «Когда я прочитал текст [поздравительной телеграммы Гитлеру – авт.] в коммунистической прессе, я не хотел верить этому и ушел в отставку с поста вице-президента [партии – авт.] только после того, как эту новость подтвердил мне сам г-н Фланден. Подобное отношение бывшего председателя Совета министров я считаю непростительным … Таким образом он просто поздравляет канцлера Гитлера после того, как уступил ему! На самом деле я ценю человека, который, подвергнувшись нападению, отдает свой кошелек. Но не вижу повода радоваться». Впрочем, вышеназванные политики не смогли повлиять на общие настроения, склонявшиеся в пользу договоренностей с Германией.

Отличную от многих видных политиков «Демократического альянса» линию занял бывший председатель Совета министров Франции (в 1929–1930 и 1932 г.) Андре Тардьё. С годами взгляды политика и члена руководства «Демократического альянса» становились все более консервативными. Последовательный противник Мюнхенского соглашения, он сделал свою позицию достоянием общественности, регулярно выпуская статьи в номерах правой газеты «Грэнгуар». На протяжении весны-осени 1938 г. А. Тардьё призывал поддержать Чехословакию и не позволить Гитлеру усилиться за ее счет. Он доказывал, что в случае начала войны как следствия чехословацкого кризиса французы будут сражаться не за чехов: «Мы будем сражаться, как всегда в истории, за себя, с немецким колоссом … выстроенным против нас в самом сердце Европы» [38]. Бывший глава правительства в отличие от большинства правых и правоцентристов был уверен, что войны не избежать, а захват Судет станет лишь «первым актом этой пьесы»: «[затем последует захват Балканских государств – авт.], которые, обеспечив Германию поставками пшеницы, мяса, масла и руды, сделают ее непобедимой в следующей войне» [38]. Для Тардьё Мюнхенское соглашение стало самым главным успехом Германии послевоенного времени. Политик призвал лидеров Франции отказаться от пассивности последних лет и занять жесткую линию в отношении Гитлера, «чтобы столь серьезные жертвы не оказались напрасными». Однако к осени 1938 г. Тардьё уже не участвовал в управлении государством и в принятии властных решений, сохраняя за собой лишь возможность оказывать влияние на общественное мнение через СМИ.

* * *

К людям правых политических взглядов, сыгравшим немаловажную роль в истории Третьей республики, безусловно, можно отнести и полковника де Голля, будущего главу антифашистского патриотического движения «Свободная Франция», Временного правительства (1944–1946 гг.) и основателя Пятой республики [11; 39; 40; 41].

Для де Голля как военного внутриполитическая ситуация во Франции 1938 г. и внешнеполитические вызовы, с которыми в это время столкнулась страна, однозначно указывали на серьезный кризис парламентского режима и неумолимое приближение новой большой европейской войны. Де Голлю, несмотря на его обоснованную критику разработанной во второй половине 20-х гг. во Франции оборонительной военной доктрины и призыв как можно скорее сформировать бронетанковые войска и усилить авиацию новыми, современными машинами, не удалось найти широкого отклика на его предложения ни в военных, ни в политических кругах. Пожалуй, единственной значимой политической фигурой, открыто и искренне разделявшей опасения де Голля, являлся П. Рейно, благодаря хлопотам которого он со второго раза получил чин полковника, в котором ему в 1936 г. отказал военный министр генерал Морэн, считавший де Голля «выскочкой» [39, p. 100–101].

В ходе чехословацкого кризиса де Голль осудил принуждение ЧСР к передаче Судет Германии и непоследовательность действий кабинета Даладье. Для него подобная ситуация явилась еще одним свидетельством растерянности и ошибочности позиции большинства представителей правительственного лагеря, не понимавших, какие непоправимые беды и угрозы для Франции несли их уступчивость Третьему Рейху и неумение сплотиться, услышать друг друга, когда «враг стоит у ворот».

Осенью 1938 г., фактически в дни кульминации чехословацкого кризиса и проведения Мюнхенской конференции, увидела свет последняя из четырех книг, написанных де Голлем в межвоенный период. Она называлась «Франция и ее армия» [42], и в ней де Голль писал о необходимости превращения французских вооруженных сил в современную армию с боевой наступательной доктриной и с новыми видами вооружений, гарантировавшими ее победу. «Это было, – отметит де Голль позже в мемуарах, – моим последним предупреждением, с которым я – со своего скромного поста [В 1937 г. полковник де Голль получили новое назначение – возглавить 507-й танковый полк, расположенный в городе Мец около границы с Германией – авт.] – обращался к родине накануне катастрофы» [43, c. 56]. По его признанию, «упорство правительства в отстаивании оборонительной военной системы, в то время как немцы проявляли в Европе крайний динамизм, слепота политического режима, занятого всякими пустяками перед лицом готовой ринуться на нас Германии, глупость ротозеев, приветствовавших капитуляцию, – все это по сути дела было результатом глубочайшего национального самоотречения, против которого я был бессилен» [43, c. 56].

Первые впечатления о готовившейся сдаче Судет Третьему Рейху де Голль 21 сентября 1938 г. описал в письме своему близкому приятелю Эмилю Мейеру, полковнику в отставке, журналисту и военному историку: «Как француз и солдат я просто сгораю от стыда из-за капитуляции нашей страны без всякого боя» [44, p. 24]. Еще в 1936 г., вскоре после оккупации Германией – в нарушение статей Версальского договора 1919 г. – демилитаризованной Рейнской области, де Голль с горечью отмечал, что многие французы поверили в желание Гитлера добиться «европейского мира»: «Взамен ему надо лишь уступить Центральную Европу и Украину. Но я абсолютно убежден, что это – лицемерие и что главная его цель изолировать и раздавить Францию, как он и написал [об этом – авт.] в «Майн Кампф». Поэтому мы должны соглашаться на помощь любого в нашей борьбе против Германии, даже русских военных сил [Речь идет об оценке де Голлем советско-французского договора о взаимопомощи 1935 г. – авт.]». Де Голль искренне полагал, что следовало «собрать против Германии всех тех, кто готов ей противостоять, преградить ей путь к войне и, если она ее все-таки развяжет, победить» [45, p. 442]. Однако в кругах французской политической элиты царили иные настроения. Ослепленные антикоммунизмом, представители правых и правоцентристских партий не желали увидеть нараставшую в Европе угрозу, которая исходила от не встречавшей никакого реального противодействия своей агрессии Германии.

Во время урегулирования чехословацкого кризиса в пользу интересов Германии де Голль в письме своей жене Ивонне написал: «Моя дорогая женушка! Как всегда, мы капитулируем без боя перед наглыми требованиями немцев и выдаем общему врагу наших сторонников – чехов. Немецкие деньги и итальянские монеты потоками текут в эти дни в руки французской прессы, особенно так называемой «национальной» прессы (Жур, Грэнгуар, Журналь, Матэн и т. д.), чтобы убедить наш несчастный народ в необходимости идти на уступки и терроризировать его картинами войны. Не ослабевает волна унижений. В конце концов мы лишимся колоний, затем Эльзаса и т. д., если только взрыв оскорбленной чести не разбудит нацию и не отправит предателей в казематы» [45, p. 473–474].

1 октября 1938 г. де Голль вновь упомянул в письме жене об итогах Мюнхенской конференции: «Ну вот вам и ослабление напряженности. Французы, как скворцы, испускают крики радости, в то время как немецкие войска триумфально входят на территорию государства, которое мы сами же и создали, чьи границы гарантировали и которое было нашим союзником. Понемногу мы привыкаем к отступлению и унижению до такой степени, что это становится нашей второй натурой. Мы изопьём эту чашу до дна» [45, p. 476].

В «Военных мемуарах», опубликованных через 10 лет после освобождения Франции, де Голль подтвердил свои мысли и опасения, высказанные за год до начала Второй мировой войны. По его убеждению, ни на одно агрессивное действие Гитлера, будь то введение всеобщей воинской обязанности в 1935 г., занятие Рейнской области, аншлюс Австрии в марте 1938 г. или передача Германии Судетской области, свидетельствовавшее о намерениях Гитлера разорвать Версальский договор и завоевать «жизненное пространство» для Третьего Рейха, французский правящий режим, разобщенный, «обреченный на застой из-за слабости государственной власти и постоянных политических разногласий», не сумел дать достойный ответ [43, c. 55–57].

Де Голль, военный, человек консервативных взглядов и традиционного буржуазного воспитания, смог подняться выше руководства предвоенной Франции, увидев, у какой глубокой пропасти стоит его страна и армия, управляемая недальновидными политиками и проникнутыми «духом оборончества» военными.

Де Голль винил политическую элиту в «деморализации режима», неумении и нежелании сплотиться перед нависшей над страной опасностью, в «робких и нерешительных попытках» осуществить модернизацию вооруженных сил и укрепление национальной обороны. У полковника не было возможности использовать парламентскую трибуну или министерский пост, чтобы остановить «этот медленный упадок Франции». Защищать ее де Голлю пришлось на поле боя, а осенью 1938 г. пережить один из «актов трагедии, [в которой – авт.] Франция играла роль жертвы, ожидающей, когда наступит ее черед» [43, c. 56].

* * *

Исследование показало, что французский правый лагерь не был един в оценках хода и результатов чехословацкого кризиса, которые стали ярким примером политики «умиротворения» Германии, в последние предвоенные годы «красной нитью» проходившей через всю внешнеполитическую стратегию Третьей республики. Решения Мюнхенской конференции подпитывали дальнейшую агрессию Третьего Рейха и провоцировали его на экспансионистские действия в условиях их «попустительства» со стороны ведущих европейских держав. Франция ни с точки зрения ее военной мощи, ни политически оказалась не готовой к сопротивлению германскому напору, а ее политический класс склонялся к договоренностям с Третьим Рейхом, надеясь направить его завоевательные планы на восток.

Несмотря на всю решительность и справедливость их высказываний, А. де Кериллис, Ж. Мандель, П. Рейно, А. Тардье, Ж. Торин, Ш. Ребель, Ш. де Голль были лишь одними из тех немногих правых деятелей, которые считали, что курс на «умиротворение» является губительным для Франции, а обеспечить мир получится только с помощью решительного сопротивления немецким требованиям. Разумеется, они не хотели новой войны, но в отличие от своих коллег по политическому лагерю отдавали себе отчет в том, что избежать ее можно, лишь проявив твердость перед гитлеровской тактикой «запугивания», а никак не уступками агрессору. Эти политики полагали, что Гитлер немедленно отступил бы и никогда не решился бы начать войну, если бы он увидел готовность стран-противников фашизма оказать совместное сопротивление Германии.

Политики из руководства партии «Республиканская федерация» во главе с Л. Марэном, хотя их часто относят к противникам Мюнхена, не выступили решительно против подписания и ратификации соглашения, в какой-то момент склонившись к уступкам во имя сохранения мира. Они воспринимали подобный мир лишь как «передышку» для перевооружения страны, чтобы в будущем успешно противостоять Германии. Практически внутри каждой партии, каждого объединения находились те, чья позиция, будь она преобладающей, могла предотвратить расчленение Чехословакии и усиление Германии, готовившейся к войне. Однако их численность не превышала пары десятка человек, а перспектива объединить усилия с представителями левых, в своем большинстве осуждавших «умиротворение» Германии, в условиях возросшего антикоммунизма и критики мероприятий левоцентристских правительств Народного фронта правыми партиями даже не рассматривалась.

Не политиком, а военным, также разделявшим правые взгляды, был в предвоенные годы полковник де Голль, малоизвестный в правительственных и парламентских кругах. Он являлся, пожалуй, самым непримиримым борцом за сдерживание агрессивной стратегии нацистской Германии и организацию совместно с другими европейскими государствами, включая СССР, отпора экспансионистским действиям руководства Третьего Рейха. В «мюнхенских уступках» он увидел «надвигающуюся бурю», военно-политическую катастрофу для Европы и Франции. Но его пророческие слова не были услышаны политиками и только раздражали военных.

Куда эффективнее, хотя и пагубнее для страны, оказалась энергия, с которой действовали многочисленные сторонники передачи Судет Германии. Антикоммунизм к тому моменту вытеснил германскую угрозу как одну из главных тем политического дискурса правых. Многие из них, к тому же, не желая замечать сближения Муссолини с Гитлером, до последнего безосновательно надеялись, что лидер фашистской Италии в случае военного конфликта поддержит Францию. Лагерь тех, кто хотел пусть временного, но мира любой ценой, оказался преобладающим как по своей численности, так и по своему влиянию. Часть «умиротворителей», в первую очередь члены «Демократического альянса», действительно рассчитывали наладить с Германией сотрудничество и избежать новых вооруженных столкновений. Подавляющее большинство правых не возражало против мирного урегулирования чехословацкого кризиса, хотя и осознавало угрозу, исходившую от Третьего Рейха. Если добавить к «умиротворителям» в среде политической элиты тех сторонников сопротивления экспансионизму Германии, кто колебался, боясь спровоцировать войну, или склонялся к необходимости выиграть время для перевооружения Франции (их насчитывалось немало), то становится понятным, почему чехословацкий кризис имел такой трагический итог.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Капитонова Н.К.Невилл Чемберлен и политика «умиротворения» // Новая и новейшая история. 2018. № 4. C. 176–204.

2. Серапионова Е.П.Эдвард Бенеш и мюнхенский кризис // Новая и новейшая история. 2018. № 4. C. 205–223.

3. Кравченко Е.А. Основные противоречия в Народном фронте по вопросам внутренней и внешней политики // Французский ежегодник. 1968. С. 160–178.

4. Егоров Е.В. Народный фронт во Франции. Л.: б.и., 1973. 296 с.

5. Белоусова З.С.Франция и европейская система безопасности 1929–1939. М.: Наука, 1976. 418 с.

6. Rémond R. The right wing in France. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1966. 425 p.

7. Berstein S. Histoire du parti radical. Paris: Presses de la Fondation nat. des sciences politiques. 1982. 672 p.

8. Вершинин А.А. Дилемма Жореса: социалистический пацифизм во Франции в 1905–1940 годах // Франция и Европа в XX–XXI веках. К юбилею Натальи Николаевны Наумовой / Отв. ред. А.С. Медяков. М., 2018. C. 14–53.

9. La Nation. 24 septembre 1938.

10. Jackson P.France and the Nazi menace. Intelligence and Policy Making, 1933–1939. New York: Oxford University Press, 2000. 446 p.

11. Вершинин А.А., Наумова Н.Н. От триумфа к катастрофе: военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки. СПб.: Алетейя, 2022. 636 c.

12. La Nation. 23 avril 1938.

13. La Nation. 7 mai 1938.

14. La Nation. 14 mai 1938.

15. La Nation. 9 juillet 1938.

16. La Nation. 1 octobre 1938.

17. Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 4 octobre 1938. Paris, 1939.

18. L’Époque. 30 avril 1938.

19. L’Époque. 19 mai 1938.

20. L’Époque. 24 septembre 1938.

21. L’Époque. 8 juillet 1938.

22. Sherwood J. Georges Mandel and The Third republic. Stanford: Stanford University Press, 1970. 393 p.

23. Werth A. France and Munich. London: Harper And Brothers Publishers, 1939. 464 p.

24. Zay J. Carnets secrets. Paris: Les Éditions de France, 1942. 91 p.

25. Bonnet G. Défence de la paix. Genève: Cheval Ailé, 1948. 433 p.

26. L’intransigeant. 9 mai 1948.

27. Черчилль У. Вторая мировая война. Кн. 1. М.: Воениздат, 1991. 592 c.

28. Reynaud P. Au cœur de la mêlée. 1930–1945. Paris: Flammarion, 1951. 1077 p.

29. Je suis partout. 30 septembre 1938.

30. L’Action française. 29 septembre 1938.

31. Le Paris-soir. 4 février 1938.

32. Le Temps. 12 avril 1938.

33. Le Petit Parisien. 16 septembre 1938.

34. Le Journal. 15 septembre 1938.

35. Le Procès Flandin devant la Haute Cour de Justice, 23–26 juillet 1946. Paris: Librairie de Medicis, 1947. 405 p.

36. Documents diplomatiques français. Paris, 1977.

37. Le Matin. 14 novembre 1938.

38. Le Gringoire. 6 mai 1938.

39. Уильямс Ч. Последний великий француз. Жизнь генерала де Голля. М. АСТ, 2003. 606 с.

40. Молчанов Н.Н. Неизвестный де Голль. Последний великий француз. М.: Эксмо, 2011. 445 с.

41. Арзаканян М.Ц. Де Голль. М.: Молодая гвардия, 2007. 267 с.

42. Gaulle Ch. de. La France et son armée. Paris: Plon, 1938. 277 p.

43. Голль Ш. де. Военные мемуары. М.: Изд-во иностр. лит., 1957. 822 c.

44. Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. Compléments 1924–1970. Paris: Plon, 1997. 140 p.

45. Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. V. 2. 1919 – Juin 1940. Paris: Plon, 1980. 512 p.

Н.Н. Наумова, Г.А. Малова-гра

«Русский Париж» времён немецкой оккупации 1942–1944 гг. по материалам газеты «Парижский вестник»[1101]

В июне 1940 г. французская армия была разгромлена войсками Гитлера, и новое правительство Французской республики во главе с маршалом Петеном подписало Компьенское перемирие, согласно которому Франция делилась на две части: 60 % территории страны, включая Париж, оккупировались немецкими войсками, на юге же появилась так называемая «свободная зона», где сохранялась власть марионеточного правительства маршала Петена. Позорное поражение и оккупация Парижа войсками нацисткой Германии оставили большой след в истории страны и в исторической памяти французов. Они стали предметом глубокого размышления и исследования современников уже в первые послевоенные годы и продолжают привлекать внимание по сей день[1102].

Повседневная жизнь Парижа в годы оккупации (1940–1944), участие русской эмиграции во Франции в событиях Второй мировой войны достаточно хорошо изучены в отечественной и зарубежной историографии[1103]. Однако проблема культурного взаимодействия русской парижской эмиграции с немцами в период оккупации в исторических трудах практически не рассматривалась. Во многом это объясняется тем фактом, что для истории Франции русская эмиграция во Второй мировой войне – достаточно проходной сюжет.

Предлагаемая статья посвящена изучению культурно-политической жизни «Русского Парижа» и его культурному взаимодействию с оккупационными властями в отражении коллаборационистской газеты «Парижский вестник», которая выходила с 14 июня 1940 г. по 12 августа 1944 г., под эгидой созданного нацистскими властями в северной зоне Управления делами русской эмиграции во Франции.

Понятие «Русский Париж» имеет много значений. Так, современный отечественный культуролог Д.А. Сергеев характеризует «Русский Париж» как «жизнь русских эмигрантов, оказавшихся таковыми после свержения царского строя в России». В Париже, как он полагает, «можно было жить, учиться, работать, любить, ссориться, крестить детей, болеть, лечиться, умереть, быть отпетым, не выходя за пределы русского круга общения»[1104]. Авторы же «Парижского вестника» на страницах своей газеты представляли «Русский Париж» как совокупность всей русской парижской эмиграции[1105], что, конечно же, не соответствовало действительности.

Хорошо известно, что история «Русского Парижа» как столицы культурной жизни эмиграции закончилась в 1940 г. Новые немецкие власти запретили выпуск крупнейших умеренно-эмигрантских периодических газет («Возрождение», «Последние новости», «Современные записки»); закрыли издательства и типографии[1106]. Многие русские писатели (М. Алданов, В. Набоков, В. Яновский) были вынуждены эмигрировать в США; другие – И. Бунин, М. Осоргин покинули Париж, чтобы переждать оккупацию в южной зоне. Но и те, кто остались и ранее считались «лицом» русской эмигрантской культуры, не были едины в своем выборе[1107].

Значительная часть эмигрантов, особенно молодого поколения, с началом оккупации примкнула к движению Сопротивления или сражалась в рядах «Свободной Франции» под руководством генерала де Голля за освобождения своей «второй Родины» (например, княгиня В. Оболенская, поэт и ученый Б. Вильде, публицист В. Алексинский, князь Д. Амилахвари). Это были те русские люди, которые увидели смертельную опасность для всего человечества в устанавливаемом нацистами «новом порядке», те, кто оказался патриотом и антифашистом.

В бедственном положении оказались те русские эмигранты, которые, как писатель Б. Зайцев и поэтесса Тэффи, провели всю войну в Париже, лишенные средств к существованию за нежелание поддержать нацистскую власть. Вместе с тем, некоторые представители творческой интеллигенции, проживавшие в Париже, например, З. Гиппиус, А. Лукин, Д. Мережковский, сотрудничали с оккупантами в коллаборационистской печати.[1108]Среди них были и те, кто принял новую немецкую администрацию, надеясь на скорейшее поражение Красной армии в качестве одного из главных условий падения ненавистного им большевистского режима. Они стремились продемонстрировать сплоченность русских парижан в едином порыве покончить с той властью, которая заставила их покинуть Родину. Поэтому, конечно же, неудивительно, что в газете «Парижский вестник» термин «Русский Париж» выступал в качестве идентификатора для всех эмигрантов – выходцев из России.

21 апреля 1942 г. приказом германского Военного командования во Франции под началом генерала от инфантерии фон Штюльпнагеля было создано Управление делами русской эмиграции[1109]. Его возглавил Ю.С. Жеребков, бывший артист балета, до войны входивший в качестве танцовщика в состав труппы М.Н. Кузнецовой-Масснэ, а во время оккупации – коллаборационист, приехавший из Германии во Францию в 1940 г. Его заместителем был назначен бывший полковник Генерального штаба, участник Первой мировой войны, монархист П.Н. Богданович[1110]. Глава Управления получал от оккупационных властей значительные денежные суммы, часть которых он мог тратить на решение социальных проблем русских эмигрантов Парижа. Так, в денежном отчёте заведующего Социальным отделом Управления, в графе «Приход» за 1942 г.[1111]фигурирует внушительная сумма в 200 000 франков, исходящая непосредственно от начальника Управления делами русской эмиграции. При Управлении действовали три отдела: секретариат возглавлял участник Белого движения, видный монархист П.А. Рогович, 2-й отдел, ведавший социальными вопросами – генерал-майор С.Н. Краснов, 3-й отдел занимался регистрацией эмигрантов под руководством бывшего командира лейб-гвардии Казачьего полка А.М. Грекова[1112]. Кроме того, как свидетельствует материал первого номера, в качестве отдела в Управление включалась и редакция газеты «Парижский вестник».

Всего за время войны увидели свет 112 номеров газеты, каждый из которых содержал от 6 до 8 страниц. «Парижский вестник» выходил на русском языке в дореволюционной орфографии, а с 11 декабря 1943 г. – в современной, что было связано с увеличением числа читателей, с трудом воспринимавших старую орфографию[1113]. Функции издания явно расширились, к «русским парижанам», вероятно, добавились военнослужащие РОА[1114], в связи с чем, газете пришлось адаптировать язык к новому кругу читателей. На протяжении всего своего существования «Парижский вестник» содержал отдельные цитаты и рекламу на французском языке. Название газеты писалось на трех языках (русском, французском, немецком). Должность её главного редактора занимали последовательно П.Н. Богданович (№ 1–22), О.В. Пузино (№ 23–61), Н.В. Пятницкий (№ 62–112). Важно отметить, что на должность главного редактора каждый раз немецкое военное командование назначало кадровых военных, ветеранов Великой войны (1914–1918 гг.), участников Гражданской войны в России, деятелей Белого движения, разделявших монархические взгляды.

Чаще всего на страницах вестника встречались сводки с фронтов, размышления о судьбах России, о революции и гражданской войне, о будущем мироустройстве после победы Германии; большое внимание также уделялось культурному отдыху и бытовым проблемам русских эмигрантов во Франции. Именно на 1942–1943 гг. приходится наибольшее количество примеров культурного взаимодействия «русских парижан» с оккупантами, активно обсуждаются нараставшие трудности жизни эмигрантов, однако в 1944 г., по мере расширения военных успехов союзников и отступления немцев, объём поднимаемых в газете вопросов значительно сужается: они практически замыкаются на деятельности РОА и сводках с фронтов.

В первых номерах газеты много говорится об «огромном, радостном подъёме», который «испытал русский Париж в начале объявления войны большевикам. Многие готовы были в любой момент помчаться на Родину». Однако, признает «Парижский вестник», «обстоятельства сложились так, что пришлось сидеть в Париже и каком Париже! Современном, захолустном, затемнённом, загрязнённом, заброшенном, умершем, потерявшем душу. И снова безнадёжность и другие общеизвестные обстоятельства повергли всех в уныние»[1115]. Одновременно газета с большим воодушевлением пишет о тех, кто «добровольно откликнулся на призыв немецких властей и оправился на Восточный фронт с мая 1942 г., когда это было позволено оккупационными властями»[1116]. Речь, таким образом, идёт о русских эмигрантах-коллаборационистах, разделявших ярко выраженные антибольшевистские взгляды, надеявшихся с помощью победоносных действий немецкой армии свергнуть большевистский режим и вернуться на Родину.

С газетой сотрудничали многие известные эмигранты: генерал П.Н. Краснов, писатели Иван Шмелёв и Илья Сургучёв, поэты Зинаида Гиппиус, Дмитрий Мережковский, Валентин Горянский, Георгий Евангулов и Николай Туроверов, философ Георгий Мейер, художник Александр Бенуа, балетмейстер Сергей Лифарь. Однако издание не могло похвастаться «своими» корреспондентами, все новости печатались на основе информации других более крупных немецких или французских газет, в большинстве своем авторы статей были любителями, излагавшими собственное, часто субъективное отношение к происходившим событиям.

Анализ «Парижского вестника» позволяет выделить несколько сюжетов, которые больше всего волновали русскую эмиграцию. Первый круг проблем связан с ее отношением к войне и к нацистской оккупации, представлением о будущем послевоенном миропорядке. Второй круг включал в себя вопросы повседневной жизни русских эмигрантов: культурный отдых и бытовые трудности «русских парижан».

Отношение русских эмигрантов к войне в передаче «Парижского вестника» было двояким: с одной стороны, являясь официально разрешенным изданием, газета была вынуждена использовать аргументы и лозунги немецкой пропаганды. В первом же, июньском, номере за 1942 г. «Вестник» поместил речь, в которой Геббельс разъяснял цели войны: «наше положение после победы будет лучше, чем до войны. Новая Европа будет организована так, что она сможет сама прокормить себя. Настоящая война будет последней войной европейской реорганизации. Результатом её будет то, что под руководством держав Оси, наш континент, освободившись от тлетворного влияния вредящей интересам континента плутократии, будет иметь возможность свободно развернуть свои экономические и культурные силы»[1117].

Вместе с тем, для русских эмигрантов во Франции более значительной представлялась другая идея: «завоевание Советского Союза и освобождение русского народа». По утверждению «Парижского вестника», война была спровоцирована Сталиным, СССР уже давно готовился к войне с Германией, поэтому Гитлеру пришлось принять вызов: «решение Германии начать военные действия против советской России было вызвано упорной подготовкой Красной армии к нападению на Германию». По утверждению, «Парижского вестника», это советское правительство «мечтало о молниеносном наступлении вглубь Германии», поэтому сосредотачивало войска на Западе. Войну между СССР и Третьим рейхом, газета назвала войной двух мировоззрений:

«Неправильно предполагать, что сейчас идёт борьба только между Германией и Италией с Англией или Германии с Советским Союзом. Нет! Сейчас идёт страшная схватка, не на жизнь, а на смерть, двух начал, двух мировоззрений»[1118].

Критика существовавшего в России строя не прекращалась все военное время. В феврале 1943 г. в статье «С немцами или Сталиным» П.Н. Краснов убеждал читателей в том, что «Россия может быть и жить с немцами, как на протяжении веков жила. Россия легко может ужиться с национал-социализмом, но со Сталиным, с большевиками и американскими жидами, с масонами и англичанами никогда никакой России не будет»[1119]. Именно война, по мнению П.Н. Краснова, даёт эмигрантам надежду построить новую Россию, поскольку «вслед за приходом к власти лихих участников октября страна оказалась на краю гибели». Отсюда вытекала мысль, что борьба с большевизмом «есть Защита Русской Земли»[1120]. Как показывает анализ статей «Парижского вестника», судьба Франции, функционирование режима Виши, движения Сопротивления значительно меньше волновали русскую эмиграцию Парижа.

Газета иногда, но нечасто, представляла на своих страницах обзоры французской печати: постоянная рубрика «Французская печать за неделю» появляется 19 июля 1942 года[1121]и исчезает уже с ноября 1942 г., по времени совпадая с высадкой союзников по антигитлеровской коалиции в Северной Африке. Обзоры французской прессы уступали место анализу иностранной, главным образом немецкой и итальянской[1122]. Рубрику о французской печати на постоянной основе вёл адвокат, казначей «Союза русских писателей и журналистов» И. Дуссан[1123], именно его перу принадлежат все еженедельные обзоры французской печати. В обзоре выделялись наиболее острые сюжеты, которые обсуждались французской прессой: открытие второго фронта[1124], возвращение французских военнопленных в обмен на поездку в Германию рабочих-добровольцев, протест прессы против «нападений англо-саксонцев на французские колонии»[1125]. «Парижский вестник» использовал как публикации таких крупных коллаборационистских газет, как Petit Parisien, Temps или Paris-soir, монархического издания Action française, так и малоизвестные отечественному читателю газеты локального характера La Petite Gironde или Moniteur de Clermont-Ferrand.

Отношение газеты к режиму Виши четко не просматривается. Однако анализ материалов показывает, что издатели были настроены к нему скорее критически. Например, по утверждению «Парижского вестника», русские в «свободной зоне» живут в более стеснённых условиях, чем в оккупационной: «…положение, казавшееся временным, сильно ухудшилось, – пишет “Парижский вестник” в июне 1942 г. – Безработица и с нею нужда росли с каждым днем… Началось с такси, одной из главных русских эмигрантских профессий, на которых продолжать работу разрешено было только французам». Правительство Петена, по мнению «Парижского вестника», значительно хуже справлялось с безработицей, русским приходилось страдать от бюрократии, получать официальное разрешение для любых видов передвижения между городами, да и русские газеты попадали в «неоккупированную зону» случайно и редко[1126]. В статье, посвящённой речи маршала Петена по случаю второй годовщины подписания франко-германского перемирия 22 июня 1940 г., газетой использовались политически корректные призывы французского народа к сплочению, но одновременно правительству Виши ставилась в вину слабость социальной политики: «несправедливость их [продуктов питания – Н.Н., Г. М.-Г.] распределения с каждым днем острее чувствуется массой населения, в особенности рабочим классом»[1127].

Сведения о генерале де Голле в «Парижском вестнике» обрывочны. Но отношение к нему откровенно враждебное. В июле 1942 г. газета с иронией назвала его «великим патриотом», стараниями которого во Франции «стало мало хлеба»[1128]. В июне 1943 г. сообщается о том, что де Голль нашёл общий язык с Анри Жиро[1129], и «вместе они послали телеграмму Сталину с выражением ему своего восхищения и солидарности»[1130]. Подобная деталь биографии должна была вызвать отрицательные эмоции к обоим генералам в среде антибольшевистски настроенных эмигрантов.

Довольно спокойное отношение к происходившим во Франции событиям явно контрастировало с тем интересом и даже страстью, с которыми в «Парижском вестнике» обсуждалась идея «возвращения Родины» – одна из наиболее часто встречаемых в газете за 1942–1944 гг. Концепция «искупления кровью» возможности вернуться на Родину красной нитью проходит через всё издание. В июльском номере 1942 г. «Парижского вестника» помещён материал о русских эмигрантах, приехавших на работу в Германию из Франции: «все только и живут надеждами на [новую – Н.Н., Г. М.-Г.] Россию», «этому помогает общение с советскими гражданами, русскими, приехавшими на работы в Германию из Харькова, Полтавы и Юзовки»[1131]. В статье «Три счастья», посвящённой военной доблести говорится о том, что «только через жертвенность, только через воинский подвиг, изгои, странники на чужой земле, мы можем обрести утерянное нами в вихре войн и революции, право: – Право на Родину»[1132]. С одной стороны, очевидно, что для большинства русских эмигрантов Франция так и не стала Родиной, по которой они ностальгируют. С другой стороны, в ней содержится призыв к «жертвенному очищению» для обретения Родины через «воинский подвиг», т. е. через участие в военных действиях на Восточном фронте на стороне нацистов. Для русских эмигрантов единственной Родиной являлась Россия без большевистской власти. Вспоминая об уничтожении монархии и убийстве царской семьи, издатели снова озвучивают идею о «восстановлении справедливости» и о собственной вине в случившемся: «мы должны своими ратными подвигами и честной смертью, – а те из нас, кто останется в живых, позже, своей жертвенной работой и тяжким трудом, – заслужить себе прощение за то, что ввергли или допустили ввергнуть Россию в горнило страданий и таким образом сделали возможным 17-е июля [день убийства царской семьи – Н.Н., Г. М.-Г.]»[1133]. Уже перед самым Освобождением, в июле 1944 г., «Парижский вестник», представляя точку зрения русской эмиграции, откровенно признавал: «Естественно, что нас, русских, в первую очередь интересуют, волнуют и тревожат возможные судьбы нашей Родины»[1134].

Русская эмиграция во Франции на протяжении всего периода военной оккупации страны контактировала как с французской, так и с немецкой культурой. Первые же выпуски газеты «Парижский вестник» содержат примеры такого взаимодействия. Например, в августе 1942 г. русских коллаборационистов пригласили на два концерта в Люксембургский дворец и сад Шанз-Элизе – послушать духовой и струнный оркестр германской военной музыки под управлением дирижеров Унтера и Клямберга. Публичные концерты давались по воскресеньям и четвергам с 5–6 часов вечера и были, в принципе, доступны любому желающему. Репертуар ограничивался произведениями немецких классиков: по свидетельству «Парижского вестника», играли Бетховена, Вагнера, Моцарта, Гайдна и Шуберта[1135].

В сентябре 1943 г. «германские музыкальные и певческие объединения в Париже» организовали в соборе Нотр-Дам грандиозный «духовный концерт», целиком посвященный произведениям Иоганна Себастьяна Баха (вероятно, речь шла о концерте церковной музыки). В торжестве приняли участие симфонический оркестр, органист, солисты и смешанный хор в 110 человек, причем певцы и музыканты являлись военнослужащими Германской оккупационной армии во Франции[1136].

В августе 1942 г. «Парижский вестник» опубликовал восторженный отчёт художницы Ольги Искры-Омелянской о посещении выставки немецкого скульптора Арно Бреккера (1900–1991), организованной в картинной галерее Оранжери[1137]. Подобный отзыв, возможно, должен был возбудить интерес русской эмигрантской общественности к немецкой культуре.

Не только музыка и различного рода выставки предназначались для утверждения культурных «немецких» ценностей, балет также играл в этом большую роль. Русский эмигрант, великий артист балета С. Лифарь (1904–1986), участник «Русских сезонов» Дягилева, эмигрировавший во Францию в 1923 г., в период немецкой оккупации создал сразу две неоклассические театральные постановки: балет «Иоанн Царисский» на музыку немецкого композитора Вернера Эка и балет «Примеры животных» на музыку крупнейшего французского композитора XX века Франсиса Муленка. «Парижский вестник» особое внимание уделил постановке «Иоанн Царисский», поскольку впервые на сцене Парижской Национальной Оперы ставился балет современного немецкого композитора в сотрудничестве с французским художником Брайером. Авторы статьи «Нео-классический балет «Joan von Zarissa» в Парижской Опере» назвали подобное сотрудничество «признаком нового живого общения между нациями и исканиями художественных путей нарождающейся новой Европы»[1138].

Живопись также свидетельствовала о культурном взаимодействии, инициированном политикой немецких оккупационных властей. Бельгийский художник Эмиль Баэс (1879–1953), снискавший известность в нацистских кругах благодаря удачно выполненному портрету Муссолини, который получил высокую оценку лидера итальянского фашизма, несколько раз появляется на странницах «Парижского вестника». Газета повествует о том, что кисти этого художника принадлежит портрет короля Бельгии Альберта I, который в годы оккупации хранился в музее Дома Инвалидов в Париже[1139]. Имя Э. Баэса ещё дважды упоминалось, когда речь шла о его личной выставке в «Галери Руайаль» в декабре 1942 г.[1140]и после показа его работ, который художник устроил в феврале 1943 г. в присутствии немецкой, французской и иностранной прессы. Редакция «Парижского вестника» постаралась сделать бельгийского художника ближе русским эмигрантам с помощью упоминания нескольких фактов его биографии: во-первых, Баэс уже долго жил в Париже и был вхож в различные светские, в том числе и эмигрантские круги; во-вторых, имел жену русского происхождения[1141].

Культурное влияние оккупантов не ограничивалось лишь искусством: образование также подверглось переменам. Немецкие оккупационные власти проводили политику «огерманивания» французского общества. Помимо многочисленных объявлений о курсах немецкого языка они создали и иной способ взаимодействия с завоеванным населением и его адаптации к оккупационному режиму: новые нацистские образовательные структуры – немецкие институты – были призваны научить читать и писать французов по-немецки в кратчайшие сроки. Всего в Европе, по данным «Парижского вестника», к сентябрю 1942 г. в немецких институтах обучались около 200 тыс. человек[1142]. Во Франции к началу осени 1942 г. они функционировали во многих городах как оккупированной, так и «свободной зоны»: Бордо, Нанте, Оранже, Нанте, Пуатье, Дижоне, Безансоне, Биаррице, Ницце.

В созданных немцами парижских институтах числились 16 000 студентов, среди них русские составляли приблизительно 5 %. Газета «Парижский вестник» с преувеличенным восторгом описывала эти образовательные заведения: «В Париже 2 немецких института. Оба находятся в великолепных зданиях, занятия происходят в больших, светлых классах, хорошо проветренных, выходящих в тенистый зеленый сад. В каждом институте есть читальня, где желающие почитать находят все новинки литературы, все газеты, все последние журналы»[1143]. Новизна преподавательского метода, предложенного в немецких институтах, заключалась в том, что обучаемому с первого занятия запрещали говорить на родном языке: предполагалось, что это даст ему возможность быстро научиться объясняться и даже думать по-немецки. Чтобы расположить русских эмигрантов к обучению их детей в немецких институтах, в газете подчеркивалось, что их главный директор во Франции г-н Клес «очень хорошо относится к русским. Во всех учреждениях немецких институтов в администрации служит множество русских. А директор – лектор Парижского института, доктор Гюнтер, изучает русский язык»[1144]. Однако говорить о том, что обучение на немецком языке было обязательным и уничтожались другие – французские образовательные институты, не приходится. Как видно из статистики, приведенной в газете, лишь небольшой сегмент молодёжи парижского общества проходил обучение в немецких образовательных структурах. Помимо них оккупационные власти предоставляли эмигрантам из России возможность изучать немецкий язык в рамках Русской школы Императора Николая II, иначе называемой кадетским корпусом в Версале[1145], или в Русской гимназии в районе Отэй под Парижем[1146].

Немецкое влияние наблюдалось и в организации социальной сферы. Большую роль в годы оккупации Франции сыграла так называемая «Зимняя помощь» (Winterhilfswerk). Отечественный историк К. Залесский определяет ее как благотворительную программу, разработанную под руководством Национал-социалистической немецкой рабочей партии. Программа «Зимней помощи» существовала в Третьем рейхе с 13 сентября 1933 и проводилась ежегодно вплоть до 1945 г. Изначально её задача заключалась в «разгрузке» государственной системы помощи безработным, а также «укреплении чувства национальной общности»[1147]. В рамках программы по всей стране организовывался сбор теплых вещей, пожертвований, отчислений от зарплаты, благотворительное участие в общественных работах. В то же время помощь «расово чуждым элементам», лицам, находящимся в местах заключения, а также престарелым и недееспособным в Германии исключалась[1148].

Русские эмигранты во Франции приняли нацистскую программу благотворительности и активно жертвовали на нужды своих соотечественников. Как свидетельствует «Парижский вестник», первый сбор «Зимней помощи» произошел осенью 1941 г. в Париже по инициативе Комитета взаимопомощи русской эмиграции[1149]. После создания Управления делами русских эмигрантов во Франции именно оно занималось вопросами «Зимней помощи». Управление ведало как сбором пожертвований, так и их распределением в среде русских эмигрантов. Программа была направлена на облегчение участи «инвалидов, одиноких стариков, больных, детей и пострадавших от бомбардировок»[1150], что отличало её от изначального немецкого варианта.

Необходимость взаимопомощи в среде русских эмигрантов во Франции, согласно газете, возникла из-за того, что «приток денежных средств в кассы организаций инвалидов в июне 1940 г. совершенно прекратился»: правительственные учреждения, отпускавшие денежные средства этим организациям, или вовсе прекратили свое существование, или приостановили выдачу денег; «сравнительно небольшое число русских благотворителей, сами попав в затруднительное положение, почти прекратили свою поддержку, иностранные благотворители отпали уже с самого начала войны, а вся масса жертвенной русской эмиграции, потеряв работу, естественно уже ничем не могла помочь своим обездоленным братьям-инвалидам»[1151]. Инвалиды войны с приходом оккупантов полностью лишились тех правительственных субсидий, которые и ранее далеко не удовлетворяли их потребности. По всей Франции закрывались дома инвалидов и приюты, уже летом 1942 г. «Парижский вестник» признавал: настали «самые чёрные дни для существования наших инвалидов»[1152], и надеяться можно только на добровольную помощь соотечественников-эмигрантов, «зарубежных россиян», русской колонии во Франции.

По утверждению издателей «Вестника», «характер теперешней жизни в Париже, если вглядеться, очень напоминает наш 17-й год: с революционерами, контрреволюционерами, спекулянтами, саботажниками и только, к счастью, без чрезвычайной комиссии»[1153]. Подобные оценки не только позволяют сделать вывод, что газета недостаточно тщательно подвергалась цензуре оккупационных властей, но и показывают непростое бытовое положение русской эмиграции и сложную социально-политическую обстановку во Франции в годы немецкой оккупации.

К зиме 1943 г. важность «Зимней помощи» повысилась ввиду резкого увеличения цен на газ[1154]. Отопление стало дорогим, поэтому для наиболее социально незащищенных слоев русских эмигрантов только благотворительность соотечественников позволяла пережить холодное время года. По мере усиления бомбардировок Парижа значение «Зимней помощи» ещё больше увеличилось: если в доме были выбиты стекла, то топить его становилось все сложнее. Первые сообщения о частых налетах англо-американской авиации появились в «Парижском вестнике» с сентября 1943 г.[1155]«Война приблизилась к нашему жилищу, к нашей службе, к нашему благополучию, и ее свирепый лик все чаще будет заглядывать к нам в эту зиму», – сообщалось в октябрьском номере газеты за 1943 г.[1156].

Таким образом, из материалов «Парижского вестника» видно как наличие нараставших социально-экономических проблем «Русского Парижа», так и его межкультурные контакты с немцами в период оккупации. Однако более важным для «русских парижан» – коллаборационистов являлось сохранение собственных культурных традиций и осмысление национальной проблемы. В каждом номере газеты публиковались сводки событий на Восточном фронте, размышления о судьбах России и большой спектр «чисто русского» культурного досуга, представленный различными русскими организациями: Русским драматическим театром, Русским музыкальным обществом, Парижской русской оперой, Русской консерваторией в Париже, Театром русской драмы, Домом русской молодежи. При этом, как показывает анализ статей «Парижского вестника», судьба Франции, политика режима Виши, нарастание активности движения Сопротивления отходили на второй план и мало волновали русскую коллаборационистскую эмиграцию Парижа. Она скорее рефлексировала о потерянной Россией прежней государственности, горевала об успехах большевиков и надеялась на победу нацистской Германии над СССР, которая открыла бы возможность возвращения на Родину. После Освобождения многие видные представители «Русского Парижа» были арестованы за коллаборационизм, например, И.Д. Сургучев, Ю.С. Жеребков или Н.Н. Пятницкий; некоторые, как П.Н. и С.Н. Красновы осуждены на смертную казнь. Поддержка нацистов в годы оккупации так и не помогла «русским парижанам» обрести Родину.

«Русский Париж» испытал влияние немецкой культуры, оно проявлялось в появлении новых образовательных учреждений, проводивших политику «огерманивания» французского и русского эмигрантского общества, в приобщении русских эмигрантов к немецкой музыке, скульптуре и живописи, поощряемом Третьим рейхом. В годы оккупации имели место и примеры заимствования социальных программ, однако это было не бездумное копирование немецкой системы, а адаптация её к нуждам русского эмигрантского общества во Франции. «Русский Париж» жил своей жизнью, но под безусловным контролем немецкой оккупационной администрации.

Наумова Н. Н., Фалалеев П. И

Европейская идея во Франции в годы Второй Мировой войны[1157]

Годы Второй мировой войны стали последним этапом в развитии европейской идеи – совокупности представлений о Европе и способах ее объединения. История европейской идеи насчитывает тысячу лет: от планов объединения Карла Великого, коронованного в 800 г. императором Римской империи, до проектов организации «европейского федерального союза» министра иностранных дел Франции А. Бриана в 30-е годы XX в.

Начавшаяся в 1939 г. Вторая мировая война положила конец поискам европейского согласия и объединения, однако европейская идея не была парализована военными действиями. С одной стороны, большая часть Европы была насильственно объединена в рамках «Третьего рейха». Гитлеровские идеологи пытались мобилизовать движение к единству населения покоренных ими стран под лозунгом коллективного сопротивления «азиатскому большевизму» и «хищному англо-американскому империализму». С другой стороны, в русле освободительной борьбы народов против фашизма слились воедино антифашизм, патриотизм и европеизм, возникли идейные течения, которые противопоставили Европе принудительного труда и концентрационных лагерей идею демократической объединенной Европы.

В этот период европейская идея, являясь неким объединяющим началом для участников движения Сопротивления, обрела второе дыхание: она выражалась в общей борьбе прогрессивной Европы против фашизма и универсализма «Третьего рейха», в ответственности европейцев за спасение Европы и европейской цивилизации от угрозы порабощения и гибели («Манифест за создание СШЕ» А. Спинелли и Э. Росси; книга французского социалиста Л. Блюма «В масштабах человечества»; проект учреждения «Европейского движения федералистов» Э.Коломбо; «Манифест европейского сопротивления», принятый на Женевской конференции 1944 г.)[1158]. И хотя европеизм движения Сопротивления продемонстрировал идеалистичность европейских идей, видевших послевоенную Европу «центром мироздания», вместе с тем он стал прологом к возникшим во время войны и сразу же после ее окончания острым дискуссиям различных политических сил вокруг будущего Европы.

Для того, чтобы увидеть эволюцию европейской идеи во Франции в период ее оккупации (1940–1944 гг.) и освобождения от нацистских войск (1944–1945 гг.), необходимо более подробно остановиться на трех вопросах:

– положение во Франции в 1943–1944 г., когда европейская идея как основа будущего европейского переустройства возродилась и стала широко обсуждаться французским политическим классом;

– видение будущего Европы деятелями движения Сопротивления;

– политические дискуссии вокруг проблем послевоенного европейского объединения внутри Французского комитета национального освобождения (с 3 июня 1943 г.), а затем Временного правительства (с лета 1944 г.), признанного союзниками по антигитлеровской коалиции (США, Великобритания, СССР) 23 октября 1944 г. в качестве законного представителя интересов французского народа.

1. Франция в годы Второй мировой войны

Первые годы оккупации (1940–1942 гг.) стали временем существования «двух Франций»[1159]. С одной стороны, по соглашению Петэна с Гитлером от 22 июня 1940 г., в «свободной» южной части Франции установился режим Виши во главе с маршалом Петэном, который сохранил за «своей» Францией французский флот и колонии и проводил прогерманскую политику, навязанную ему «Третьим рейхом». С другой стороны, при поддержке английского правительства в Лондоне под руководством бригадного генерала де Голля, отказавшегося подчиняться приказам Петэна, была учреждена организация «Свободная Франция» (с 1942 г. – «Сражающаяся Франция»). В нее вошли французские патриоты, желавшие продолжить вооруженную борьбу против Германии. Председатель «Свободной Франции» де Голль стремился сделать ее представительницей интересов французского народа, не только военным формированием, но и политической структурой – ядром будущего государственного устройства освобожденной Франции[1160]. Для этого ему требовалась поддержка внутреннего движения Сопротивления и Французской колониальной империи. Получить признание де юре объединившихся под его началом сил внутреннего и внешнего Сопротивления со стороны союзников по антигитлеровской коалиции стало главной целью дипломатических усилий генерала, который ратовал за активное участие «Сражающейся Франции» в войне с Германией и сплочение под его началом всех антифашистов.

Сложные перипетии борьбы де Голля за роль главного объединителя французов в борьбе против гитлеровской Германии и за формирование независимых от союзников государственных структур привели летом 1943 г. к созданию ФКНО под сопредседательством де Голля и генерала Жиро – ставленника американской администрации. К этому времени под антинацистскими лозунгами смогли объединиться обе Франции: «антифашистская Франция де Голля, опиравшаяся на внутреннее Сопротивление, и вишисты из колоний, поддержанные американцами» и ориентирующиеся на Жиро[1161].

Несмотря на откровенную антиголлистскую позицию президента США Рузвельта и периодические выпады против де Голля со стороны английского премьер-министра Черчилля, генерал осенью 1943 г. обошел своего политического конкурента Жиро и единолично возглавил ФКНО, а затем и Временное правительство[1162]. Он умело играл на противоречиях союзников по антигитлеровской коалиции; пытался расширить французские вооруженные силы и их активность в операциях союзников на различных театрах военных действий; стремился ввести Францию в круг держав-победительниц, чтобы обеспечить ей достойное место в послевоенной Европе[1163]. В речи 12 сентября 1943 г. в Оране де Голль заявил: «Что стало бы с миром и на этот раз, если бы французская нация не осталась верной духу свободы? Вот почему Франция, сознавая, чем она обязана своим друзьям и чем её друзья обязаны ей, полна решимости не только обрести своё величие, и она чувствует, что обладает достаточными силами для этого, – но обрести его в мире справедливости и здравого смысла. Франция претендует, в общих интересах, на подобающую ей роль в общем урегулировании в связи с приближающейся развязкой военной трагедии»[1164]. А 8 октября 1943 г. в освобожденном вооруженными силами ФКНО Аяччо генерал утверждал, что «Франция, несмотря на постигшие её бедствия, не утратила сознания того, что она собою представляет, то есть что она является великой державой. Отсюда её глубокая убеждённость в том, что умаление её прав и её достоинств было бы, во-первых, несправедливостью, а во-вторых – и это главное – ошибкой»[1165].

Однако планы де Голля не находили отклика у союзников, особенно у американской администрации, скептически оценивавшей вклад Франции в победу над общим врагом. Большинство французских исследователей[1166]отмечают намерение руководителей США поставить освободившуюся территорию Франции под власть Союзного военного управления оккупационными территориями (АМГОТ). По свидетельству известного биографа де Голля Ж. Лакутюра, в мае 1944 г. «план Рузвельта по управлению Франции союзниками вступил в подготовительную стадию. Уже были рекрутированы агенты АМГОТ, прошедшие подготовку в Шарлоттсвилле, в Виргинии; предполагалось, что за два месяца они научатся быть префектами Шартра… По крайней мере вплоть до высадки [союзников 6 июня 1944 г. в Нормандии – авт.] Вашингтон блокировал механизмы решения этой проблемы»[1167]. К тому же, помимо очевидной экономической и военной зависимости формировавшихся французских государственных структур от англо-американских союзников (финансовая, продовольственная, военно-техническая помощь США и Великобритании; вхождение Франции в 1944 г. после создания Бреттон-Вудской системы в орбиту доллара; подчинение французских войск союзному командованию во главе с американским генералом Эйзенхауэром; отказ Рузвельта поддержать идею формирования французского экспедиционного корпуса для борьбы с японцами в районе Тихого океана) Франция не была представлена ни на одной конференции Большой Тройки. А именно там закладывались основы послевоенного устройства, решалась важная для Франции «германская проблема» – судьба ее «наследственного врага», определялось будущее Восточной Европы[1168]. Поэтому дипломатия Временного правительства, основанная на деголлевских принципах «величия» и «политики престижа», стремилась использовать европейскую идею для создания в Европе под эгидой Франции некоего объединения, способного усилить позиции Французской республики на международной арене, дать возможность ее руководству освободиться от англо-американской опеки и проводить самостоятельную политику.

Несомненное влияние на разработку концепции европейского единства на государственном уровне оказали интеграционистские идеи европейского Сопротивления, в котором особую активность проявили французские антифашисты.

2. Разработка европейской идеи в рамках движения Сопротивления

Первые документы, содержавшие планы послевоенного европейского объединения, появились в рядах европейского движения Сопротивления уже в 1941 г. Французская исследовательница М.-Т. Бич справедливо называет их «отправной точкой» возрождения европейской идеи» [1169]. Эти проекты объединения Европы на демократической и пацифистской основе отвергали любые формы национально-государственной замкнутости, столь очевидно скомпрометировавшей себя в двух мировых войнах. Из антифашистского подполья будущая освобожденная и возродившаяся Европа виделась их разработчикам федерацией демократических государств, солидарной, свободной от националистических предрассудков, отстаивавшей социальную справедливость и права человека[1170]. В 1941 г. итальянские антифашисты А.Спинелли и Э. Росси, сосланные режимом Муссолини на остров Вентотене, сочинили свой ставший знаменитым Манифест «За свободную и единую Европу» («Вентотенский манифест»), легший в основу Европейского федералистского течения[1171].

В 1941 г. арестованный правительством Виши лидер французских социалистов Л.Блюм написал книгу «В масштабах человечества»[1172], дополненную им и изданную уже после войны в 1945 г. Она была хорошо известна участникам движения Сопротивления и, как и «Манифест» итальянских антифашистов, требовала создания после разгрома фашизма в Европе СШЕ («Соединенных Штатов Европы»). Л. Блюм отмечал тесную взаимосвязь между европейскими народами в области культурно-политических традиций, однородность их институциональной структуры и экономики, развитой социальной сферы. Призывая «лимитировать суверенитет национальных государств», ведущий к национальному эгоизму, он обосновывал необходимость учредить европейскую федерацию как «прелюдию» к появлению мировой организации. Блюм рассматривал ее в качестве единственной гарантии мира, демократии и глубоких общественных реформ, настаивая на формировании федерального правительства, поддерживаемого общеевропейскими армией и судом.

Идеи первых «интеграционистов» нашли широкий отклик во французском движении Сопротивления, которое, как известно, было представлено различными политическими силами – коммунистами, социалистами, буржуазно-патриотическими течениями[1173]. Среди подпольщиков оказалось много политиков и интеллектуалов, размышлявших о причинах «кровавой драмы» 1939 г. и способах предотвращения нового мирового конфликта. Именно участники Сопротивления, внутри которого после начала коренного перелома в ходе Второй мировой войны (конец 1942 г.) произошло сближение между его различными течениями, предложили наиболее смелые федералистские проекты послевоенного европейского объединения. Один из руководителей подпольной буржуазно-патриотической организации «Комба» А. Френей, например, в сентябрьском номере одноименной газеты заявлял, что французы сражаются в подполье не только для освобождения Родины, но и для строительства «Соединенных Штатов Европы», которые он рассматривал как «первый шаг к общемировому единству»[1174]. Объединенная Европа, по убеждению Френея, «будет организована на базе соблюдения принципов Свободы, Равенства и Братства» и сможет «погасить» безудержный национализм суверенных государств, приведший к войне»[1175]. Интеллектуалы А. Камю, Р. Арон, А. Ориу призывали учредить «политическую и экономическую Европу», «вернуть утраченное равновесие между культурой, которую воплощает Запад, и силой, которой он располагает»[1176].

По словам члена организации «Комба» А. Ориу, которую он с осени 1943 г. представлял в Консультативной Ассамблее, проводившей свои заседания в Алжире, народам Европы следует передать часть суверенитета некой федеративной организации – воплощению «европейского персонализма». Его он противопоставлял «либеральному американскому капитализму» и советскому «материалистическому коллективизму»[1177]. Подобные взгляды разделял другой лидер «Комба», помощник А. Френея Кл. Бурде.

Наибольшую активность в разработке европейских проектов проявляли социалисты. Л. Блюм, В. Ориоль, А. Филип начиная с 1943 г. много рассуждали о «супермондиалистском государстве, представленном региональными и континентальными союзами»[1178]. В некоторой степени это объяснялось самой идеологией соцпартии, которой, по мнению отечественного историка Е.М. Макаренковой, были свойственны интернационализм, стремление достичь мира во всем мире и создать универсальное правительство[1179]. Схожие федералистские проекты объединенной Европы «свободных Наций» защищали на страницах подпольной печати французские радикалы.

О единой христианской европейской федерации мечтали и католики – участники движения Сопротивления. Например, близкие к христианским демократам Р. Бюрон и Э. Пезе выпускали подпольное издание «Тетради травайизма», призывавшие к созданию «Европейской федерации» [1180]. Бюрон осенью 1944 г. вошел в состав руководящего комитета учрежденного Народно-республиканского движения (левобуржуазной партии МРП), которое высказывалось за преодоление «догм национального суверенитета», взяв на вооружение федералистскую концепцию объединения.

Французская коммунистическая партия не поддерживала проекты объединения Европы, предостерегая европейские страны от формирования антикоммунистического блока. Член Политбюро ФКП Ж. Дюкло выдвигал следующие доводы: «Внешняя политика Франции, говорим мы на протяжении уже многих месяцев, должна основываться на единстве всех союзных держав. Это единство столь же необходимо сегодня для установления справедливого и прочного мира, сколько оно было необходимо вчера для победы над фашиз-мом» [1181].

Вопрос, который непременно возникал при обсуждении планов послевоенного европейского объединения, касался будущего Германии. Участники французского Сопротивления хотели «наказать» ее, «взорвать изнутри», расчленив на отдельные мелкие государства [1182]. Однако к 1943 г. их позиция изменилась: стали раздаваться голоса в пользу создания «немецкой федерации» и ее включения в общеевропейскую на основе франко-германского сближения. Многие французские антифашисты, в частности Л. Блюм, указывали на то, что расчленение Германии таит в себе опасность возрождения национального реваншизма: «нельзя уничтожить народ, язык, традицию, легенду. Злоупотребление властью порождает желание реванша». Блюм предлагал решить германскую проблему путем включения Германии в «достаточно сильное международное объединение, способное дисциплинировать ее и, если будет нужно, усмирить» [1183]. Социалистическая газета «Попюлер» в 1945 г. отмечала, что «разрешение германской проблемы – основное условие успеха или провала любой европейской федерации» [1184]. Видные участники Сопротивления, левоцентристы А. Френей и А. Филип в начале 1944 г. призывали европейцев «сотрудничать с теми немцами, которые не являются нацистами» [1185]. К тому же, многие бойцы Сопротивления полагали, что безопасность Франции и Европы в целом должна базироваться на мощном франко-советском союзе – «окружении» Германии, определенном сообщничестве Парижа и Москвы, противостоящем, но не враждебном англо-американцам, поскольку те были склонны к изоляционизму и опасным иллюзиям в отношении Германии»[1186].

В целом, французское Сопротивление было больше озабочено проблемами денацификации и демократизации Германии, возвращением ее в «европейское лоно», чем вопросами послевоенных немецких границ и судьбой развитых промышленных районов Рура и Саара. Тем более, что по планам многих французских антифашистов-подпольщиков, эти территории должны были стать частью западноевропейской федерации, ее «передовыми промышленными рубежами».

Победы на фронтах в 1944 г. ускорили формирование общеевропейского движения. В июне в Лионе был учрежден Французский комитет за создание европейской федерации, который установил контакты с другими национальными движениями Сопротивления и подготовил проект программы Европейской федерации. Он лег в основу «Манифеста Европейского Сопротивления», принятого на встрече представителей движения Сопротивления девяти стран в Женеве [1187]. В Манифесте подчеркивалось, что лишь федеральный союз европейских государств способен обеспечить мир и демократические свободы на континенте, восстановление экономики и участие немецкого народа в европейской жизни. «Страны должны преодолеть догму абсолютного государственного суверенитета, объединившись в единую федеральную организацию», – говорилось в документе. Его авторы призывали к созданию европейского правительства, которому все объединяющиеся государства отдадут часть своего национального суверенитета в таких областях, как оборона и внешняя политика. Тем не менее, несмотря на появление Манифеста, европеистское течение в движении Сопротивления не имело четких представлений о роли будущей Европы в послевоенном устройстве и о том, какие страны будут участвовать в объединительном процессе.

«Европеизм» участников Сопротивления находился пока что в самой начальной стадии. Высказывались смелые идеи, громкие проекты наднационального объединения, но пути их реализации, их первоочередность вызывали сомнения: какие вопросы – политические, проблемы экономического восстановления, социальные реформы – следовало решать сообща прежде всего? По мнению известного западного интеграциониста П. Жербе, европейское Сопротивление «главным образом было озабочено сложностями экономического и социального восстановления, а – с другой стороны – оказалось разделенным на коммунистов и некоммунистов» [1188]. В отличие от буржуазных и социалистических деятелей Сопротивления коммунисты с самого начала категорически отвергали перспективу создания европейской федерации. В свою очередь, лидеры некоммунистических организаций сомневались в возможности включения в единую Европу Советского Союза.

Слабость «европеизма» движения Сопротивления, в том числе и французского, проявлялась в твердом убеждении сторонников федерализации, что именно Европа вновь, как и после Первой мировой войны, станет «центром мира», определяющим основные тенденции развития международных отношений, и «научной лабораторией» различного рода идей и проектов. К тому же, вера многих участников Сопротивления в целесообразность и необходимость построения наднационального европейского союза наталкивалась на естественное стремление освобождающихся народов восстановить и укрепить свой национальный суверенитет, в едином национальном порыве воссоздать государственные органы, экономику, культурно-религиозные традиции.

3. Разработка проектов послевоенного европейского объединения в ФКНО и Временном правительстве

Начало обсуждения планов послевоенной организации Европы, в которых участвовал будущий председатель Временного режима де Голль, относится ко времени его пребывания в Лондоне (с июня 1940 по конец мая 1943 гг.), где находились многие европейские правительства в изгнании. Генерал Сикорский, глава польского правительства в изгнании, предлагал, например, представителям Чехословакии, Норвегии, Бельгии, Нидерландов, Люксембурга, Греции, Югославии и «свободным французам» организовать «на основе региональных федераций … европейское сообщество, исходящее из принципов свободы и порядка»[1189]. Переговоры продолжались в течение 1942 г., но в 1943 г. прервались. Министр иностранных дел бельгийского правительства в изгнании П.-А. Спаак выдвинул другой вариант послевоенного обустройства Европы, связав его с заключением экономического, политического и военного союза Франции, Бельгии и Голландии с опорой на их колониальные империи. Другой бельгийский политический деятель П. ван Зееланд призывал к таможенному и валютному союзу Западной Европы.

В декабре 1942 г. Французский национальный комитет (ФНК) в Лондоне подготовил ряд документов относительно экономического восстановления Европы после войны. По утверждению французского исследователя Ж.Боссюа, в одном из них речь шла о создании Федеральной резервной системы «на европейский лад»[1190]. В том же 1942 г. директор экономического отдела комиссариата по международным делам ФНК Э.Альфан писал де Голлю в докладной записке о том, что после войны для Франции будет «особенно своевременным» заключение «регионального экономического союза с государствами Западной Европы»[1191]. Это соглашение подразумевало введение свободного перемещения товаров, общих таможенных тарифов, единой валюты. Альфан придал своему проекту завершённую форму к августу 1943 г, а 17 сентября выдвинул идею о необходимости учредить общеевропейские ведомства, ответственные за отдельные экономические секторы и управляющие таможенным союзом Франции и Бенилюкса. «Экономический союз» должен был включить «все страны Европы кроме СССР». Более того, Альфан полагал, что подобное объединение является предпосылкой к формированию мирового союза. Однако Великобританию в таможенный союз на начальном этапе он предлагал не приглашать.

Став 3 июня 1943 г. одним из сопредседателей ФКНО, де Голль и комиссар по международным делам Массигли дали сотрудникам комиссариата директиву проанализировать различные варианты развития Западной Европы после поражения Германии. Собственно говоря, с этого момента и начинаются политические дискуссии внутри ФКНО по проблеме будущего европейского устройства. Она включала в себя такие вопросы, как участие Великобритании в интеграционном объединении; роль наднациональных органов; будущее Рейнской области и Германии в целом.

Следуя указаниям де Голля изучить возможности послевоенного объединения Европы, 5 августа 1943 г. комиссар по делам вооружений и снабжения Ж.Монне, тесно связанный с американской администрацией и рассматриваемый ею как «человек Жиро», но склонявшийся к поддержке де Голля, подготовил свои размышления о будущем Европы для их обсуждения в ФКНО. В них он доказывал целесообразность создания наднациональной федерации на основе европейского экономического взаимодействия: «Не будет мира в Европе, если государства восстановятся на базе национального суверенитета с вытекающими отсюда стремлениями к политическому превосходству и экономическому перфекционизму. Если страны Европы снова займут позицию изоляции и конфронтации, снова станет необходимым создание армий. По условиям мира, одним это будет разрешено, другим – запрещено. У нас уже есть опыт 1919 г., и мы знаем, к чему это ведёт. Будут заключаться внутриевропейские союзы – нам известно, чего они стоят. Социальные реформы будут остановлены или замедлены военными расходами. И Европа снова начнёт жить в состоянии страха.

Страны Европы слишком ограничены размерами своей территории, чтобы обеспечить своим народам максимально возможное процветание. Им нужны более обширные рынки. Процветание и соответствующий прогресс в социальной сфере требуют объединения европейских государств в некую федерацию или «европейское целое», которое обеспечило бы их экономическое единство. Другие страны, такие, как Англия, Америка, Россия, имеют свои жизненные сферы, в которых они могли бы до поры до времени существовать. Франция связана с Европой. Ей из Европы никуда не деться… От решения европейской проблемы зависит жизнь Франции»[1192].

Год спустя в своей статье в журнале “Fortune” Монне предложил передать производство угля и стали в Рурской области под европейское управление, а все доходы – странам-участницам, включая демилитаризованную Германию: «Но этот план предполагает объединённую Европу, и не только в смысле сотрудничества, но и в смысле частичной, с согласия стран-участниц, передачи суверенитета чему-то вроде Центрального Совета, который имел бы власть снижать таможенные барьеры, создавать большой европейский рынок, препятствовать возрождению национализма»[1193]. В последующих шагах у Монне уверенности не было. Также и в 1943, и в 1944 г. он призывал к тесному союзу объединённой Европы с США, прежде всего в экономической сфере.

Тогда же, летом 1943 г., состоялись переговоры Массигли со Спааком по поводу предложенного им ранее проекта «объединения Франция-Бельгия-Нидерланды». Они закончились безрезультатно в связи с признанием Массигли, что «экономическое положение Франции делает эту проблему очень сложной»[1194]. Он довольно скептически относился и к планам сторонников наднациональной интеграции, указывая на утопичность их намерений «ограничить и отказаться от части национального суверенитета путём замены национальных сил на систему международных сил на службе у международного организма суверенитетов»[1195]. Мемуары Массигли свидетельствуют о том, что осенью 1943 г. в рамках обсуждения вопросов внешней политики ФКНО всё чаще всплывала проблема формирования экономического «западного объединения»: что это будет – таможенный союз, западная федерация, к которой присоединились бы политически и экономически Рур и Рейнская область? Следует ли создавать наднациональные органы? Какую реакцию американцев и англичан нужно предвидеть? Сам Массигли считал необходимым воссоздать довоенный англо-французский союз, сделав его основой будущего европейского сообщества. Что касается де Голля, то во всех его выступлениях, так или иначе касавшихся проблемы европейского объединения, красной нитью проходит идея о главенствующей роли в нем Французской республики[1196].

О проблемах будущего европейского объединения, принципах и сроках его строительства шла речь в докладе ФКНО, сделанном Массигли 12 октября 1943 г. Свои мысли и сомнения он описал в воспоминаниях «Комедия ошибок»»: «Между тремя этими массами [СССР, США и Великобритания – авт.] – европейская магма, эволюция которой была предсказуемой. Европейская организация была, конечно, необходима для сохранения мира; но как задумывать её создание, когда неизвестны пределы распространения советского влияния на запад и то, в какой мере это распространение могло сочетаться с сохранением Польши, смотрящей в сторону Запада? Можно было представить себе любые схемы, но это были только схемы. Что касается германского вопроса, проблема оставалась неразрешённой. Со своей стороны, я не был сторонником политики аннексий и сомневался в возможности задумывать отделение Рейнской области, как и в достоинствах решений, которые отрезали бы от рейха его индустрию»[1197]. Глава дипломатического ведомства призывал комиссаров не торопить события, занять крайне осторожную позицию: «Региональные группы? Объединение Западной Европы? Его образование поставило бы перед Францией очень тяжёлые экономические проблемы; оно предполагало глубокие структурные преобразования и рисковало поставить под вопрос социальное равновесие. Сам по себе таможенный союз предполагал, что проблема нашей безопасности уже решена. Наконец, вставал важный вопрос: каким будет место Англии в этом объединении? То, которое мы будем настроены ей предоставить, или то, которое она пожелает?»

17 октября на встрече де Голля и четырёх комиссаров ФКНО (Монне, комиссар по делам транспорта Р. Мейер, комиссар по делам промышленности и торговли А. Дьетельм и Альфан) обсуждались проекты послевоенного объединения[1198]. Дьетельм заявил об опасностях «товарного голода», но Альфан настаивал, что, «тем не менее, можно, начиная с настоящего момента, объединить усилия с некоторыми европейскими государствами с целью формирования в Европе секторов свободной торговли, выходящих за рамки территорий государств». Монне в развёрнутой форме изложил свои идеи: «Европа должна стать единым экономическим целым со свободным товарооборотом… Можно хотеть политического разделения Германии, но при одном условии; при условии, что каждое из новых немецких государств должно стать элементом европейского целого, располагающим теми же преимуществами, что и остальные.» Де Голль раскритиковал план Монне, поскольку «с трудом представлял себе французов и немцев в составе одного экономического союза».

Генерал высказался за решение, которое «позволило бы спаять единство народов Западной Европы, имеющих общие традиции и взаимодополняющие экономики». По его мнению, «подобное единое «экономическое целое» могло бы включить в себя, помимо Франции, Бельгию, Нидерланды, Люксембург, возможно, Рейнскую область, возможно, Италию, Испанию и Швейцарию». Далее в отчёте о заседании 17 октября указано: «Генерал де Голль не скрывает трудностей реализации этой идеи, но не считает её нереализуемой, невозможной. Рене Мейер разделяет это мнение. Альфан считает, что создание экономического союза подобного рода обязательно повлечёт за собой во Франции глубокие и полезные для её экономики реформы. Генерал де Голль добавляет, что подобный проект может быть реализован лишь при тесном согласии c CCCР. Вероятно, для этого необходимы cоглашение с Великобританией и дружественные отношения с США. Одной из составляющих подобной конструкции в то же время должен быть контроль над военной промышленностью Германии. Генерал де Голль настаивает на том, что такой экономический союз не должен склоняться к автаркии и что он должен заключить с Соединёнными Штатами, Британской империей, СССР и Восточной Европой и т. д. – торговые соглашения. Он подчёркивает, что Франция сыграет важную роль в организации и функционировании Западноевропейского союза».

В дневнике Альфана также охарактеризован ход совещания 17 октября: «Монне развивает свою идею полностью объединённой Европы, состоящей из разных государств; Германия в таких условиях может быть разделена. Образуется некая Лотарингия, тяжёлая промышленность Европы помещается под международное управление, таможни отменяются. Де Голль посчитал эту концепцию химерической, несбыточной: «Нужно учитывать традиции. Никогда вы не сможете после войны поместить французов и немцев в единое целое. Наибольшее из того, что возможно создать, – это экономическое целое на западе Европы, включающее в себя Францию, Бельгию, Люксембург, Голландию, возможно, Рейнскую область, возможно, Италию. Это целое будет поддерживать союзнические отношения с Россией и с Великобританией. Последняя не сможет стать частью этого Союза, поскольку разрывается между Европой и своей колониальной империей. Это будет сделано без неё. Франция сможет сыграть во всём этом большую роль.»[1199]Альфан утверждает, что тогда же де Голль поручил ему сформировать комитет, который должен был, изучив различные гипотезы, быстро подготовить доклад о перспективах «европейской политики» Комитета.

Мнения комиссаров ФКНО де Голль обобщил в циркуляре, направленном представителям «Сражающейся Франции» 30 октября 1943 г. В нём отмечалось, что Франция попытается в будущем договориться с Нидерландами, Бельгией и Люксембургом, а также, возможно, с Великобританией и Италией о создании «Федерации Западной Европы»[1200]. Её частью должны были стать также Рур и Рейнская область.

Хотя и не следует преувеличивать разногласия между де Голлем и Монне, слово «федерация» они понимали по-разному. Де Голль рассчитывал, что при помощи будущих общеевропейских органов власти во главе с Францией страна сможет расширить своё внешнеполитическое влияние на континенте. По свидетельству Боссюа, который ссылается на переписку Монне с Массигли, оба комиссара, отстаивавших необходимость «согласованной политики европейских государств», т. е. неких форм интеграции послевоенной Европы, подозревали де Голля в нежелании по-настоящему добиваться этой цели[1201]. Другой, уже отечественный исследователь Ю.И.Рубинский справедливо отмечает, что под «федерацией» де Голль на самом деле подразумевал «независимую межгосударственную конфедерацию»[1202].

Об этом свидетельствует и речь де Голля 18 марта 1944 г. в Алжире перед Консультативной ассамблеей, в которой он официально изложил свое видение будущего послевоенной Европы и формы ее организации[1203]: «И тем не менее, Европа существует, осознавая свою значимость для человечества, уверенная в том, что сумеет устоять в океане выпавших на её долю бедствий и возродится ещё более умудрённой опытом своих испытаний, способной предпринять для мировой организации ту созидательную работу – материальную, интеллектуальную, моральную, проделать которую лучше неё не будет в состоянии никто, когда будет покончено с главной причиной её бед и расколов – неистовой мощью опруссаченного германизма. Именно тогда по велению Истории, Географии и здравого смысла Франция, её влияние, всё её величие приобретут превалирующее значение для Европы, которая будет искать для себя путей к восстановлению своих связей с миром. Продолжая вести вооружённую борьбу, правительство намерено в результате проводимой им политики всеми силами обеспечить Франции эту европейскую роль, которую она во имя всеобщей пользы призвана играть завтра. Однако для того, чтобы наш старый обновлённый континент смог найти равновесие, соответствующее условиям нашей эпохи, нам кажется, что должны быть сформированы некоторые объединения, конечно, без посягательств на чей-либо суверенитет. Что касается Франции, мы считаем, что некое «западное объединение», осуществлённое с нашим участием, главным образом на экономической основе, могло бы дать ряд преимуществ. Такое объединение, будучи дополнено Африкой, установив тесный контакт с Востоком и в особенности с арабскими государствами Ближнего Востока, законно стремящимися объединить свои интересы, – обладая в качестве основных артерий Рейном, Ла-Маншем и Средиземным морем, – по-видимому, мог бы стать основным мировым центром производства, обмена и безопасности. Как и все начинания ближайшего будущего, эту систему необходимо подготовить заранее. Французское правительство уже сейчас готово начать совместно со всеми заинтересованными государствами необходимую подготовительную работу и приступить к переговорам».

В разговоре с П. Мендес – Франсом, комиссаром по делам финансов ФКНО, вскоре после своего выступления, де Голль более откровенно рассказал о роли Франции в будущем европейском объединении: «Было видно, что он [де Голль – П.Ф.] долго думал об этом, и он одарил меня долгой речью о послевоенной Европе: «Ваши амбиции малы. Франция, Бельгия, Люксембург и Голландия вместе не обладают достаточным весом. К ним нужно добавить Италию, которая, конечно, избавится от режима Муссолини, и Испанию без франкизма.» … Затем, очень быстро, он перешёл к основному, т. е. к Германии: «Не будет объединённого рейха, он будет расчленён… Ему никогда не вернут его арсенал: Рейнская область и Рур получат новый статус – гарант будущего. Известно, что репарации никогда платят деньгами; их платят натурой; мы заставим людей Рура и Рейнской области под властью освобождённых стран, в течение одного поколения и больше… Рур и Рейнская область станут общим владением освобождённых западных стран: это будет Рейхсланд, как говорили немцы об Эльзасе и Лотарингии; чтобы сцементировать единство освобождённой Европы, хорошо бы ей предоставить какую-нибудь коллективную собственность. Той же цели служит общая армия. Единственная страна, у которой была и будет настоящая армия, – это Франция; Бельгия, Голландия дадут несколько батальонов, если им это доставит удовольствие. Затем мы принесём наш золотой запас (на тот момент (второй в мире), нашу империю. Любой федерации нужен объединитель, и им может стать только Франция. Мы введём некоторые общие органы, ассамблеи и т. д. Но власть, лидерство – это Франция. И так мы сможем сопротивляться влиянию Америки и России.» Он действительно говорил «Россия». Англия не являлась частью того единого целого, которое предполагалось сформировать. По сути, он сохранил такое видение, хотя многие события не приняли предсказанного им оборота, и хотя Германия стала мощной реальностью. Де Голль не мыслил для себя Европы иначе, чем под властью Франции. Чтобы сопротивляться «англо-саксам», пусть Европа объединится и будет ведома страной, которая будет самой сильной. Поскольку Германия будет разбита и разделена, это – Франция»[1204].

Речь де Голля 18 марта 1944 г. так или иначе освещается во всех работах по истории Франции и военного голлизма. Е.О. Обичкина отмечает антигерманскую направленность европейских планов генерала, который верил в способность Германии «быстро восстановить свой потенциал» и поэтому полагал необходимым «противопоставить ей западноевропейскую федерацию» с включением в неё помимо европейских стран – соседей Франции Рейнской области и Рура[1205]. Американский биограф де Голля А.Л. Функ пишет о том, что, несмотря на его предложение коммунистам присоединиться к ФКНО, генерал своим выступлением давал понять США и особенно Великобритании: «Он не переориентировал свою политику, не станет находиться под руководством Москвы и, напротив, усматривает возможность для формирования «западного блока» (эта инициатива была тонко рассчитана на то, чтобы заинтересовать британского премьер-министра)»[1206]. При этом первоначально де Голль полагал, что создание западноевропейской федерации не помешает заключению советско-французского договора.

П. Жербе называет речь де Голля 18 марта 1944 г. довольно пространный, носившей «очень общий характер». Но даже в таком – неопределённом – виде она вызвала протест советской стороны, которую председатель ФКНО намеревался использовать, чтобы «снивелировать то, что он называл распространяющимся господством англо-саксов»[1207].

Вот почему, выступая на пресс-конференции 21 апреля, де Голль предложил «группировку западноевропейских стран с основными артериями Ла-Маншем, Средиземным морем и Рейном» включить в некую «международную организацию»[1208]. Чтобы подготовить сближение с СССР и заключить с ним союзный договор, 7 мая 1944 г. в Тунисе де Голль недвусмысленно подчеркнул необходимость союза «с дорогой, могущественной Россией»[1209]. 24 мая в беседе с советским послом А.Е. Богомоловым Массигли доверительно сообщил: «Не стоит вопроса о том, чтобы задумывать европейскую организацию без участия СССР»[1210].

Однако уже после открытия Второго фронта 6 июня 1944 г. Массигли в Алжире инициировал переговоры с британским министром-резидентом в Северной Африке Г. Макмилланом о необходимости создания западноевропейского блока[1211]. В конце июля, находясь в Лондоне, Массигли пытался начать с Э. Иденом широкое обсуждение европейских проблем, но британский министр иностранных дел отказался озвучить своё мнение[1212].

Осенью 1944 г., вскоре после освобождения Парижа и переезда туда Временного правительства, в жизни Франции произошло несколько важных событий. 8 сентября было реформировано Временное правительство, пост министра иностранных дел в котором после отставки англофила Массигли занял Ж. Бидо. План де Голля-Бидо заключался в том, чтобы Франция активизировала свою внешнюю политику, играя роль арбитра и некоего связующего звена между западными и восточным союзниками, которые никогда не переставали быть соперниками.

В германском вопросе оба политика стремились решить его методом экономического и политического ослабления восточного соседа, которое рассматривалось как гарантия французской и общеевропейской безопасности. «Германская программа» де Голля содержала в себе положения «федерализации», т. е. расчленения Германии, эксплуатации ее экономического потенциала, присоединения Саарского угольного бассейна к Франции и интернационализации Рурского бассейна, ставшего символом войны. Голлисты подчеркивали нежелательность восстановления централизации управления в Германии и предлагали воссоздать ее государственность в виде исторических земель, чтобы навсегда устранить немецкую угрозу для Франции.

23 октября произошло долгожданное дипломатическое признание США, Великобританией и СССР Временного правительства во главе с де Голлем. А во время визита во Францию в ноябре 1944 г. Черчилля и Идена Французскую республику пригласили участвовать в качестве четвёртого постоянного члена в Европейской консультативной комиссии, занимавшейся в том числе судьбой побеждённой Германии, однако голлистский план решения германской проблемы союзники отвергли. Тогда же, во время визита английской делегации в Париж, де Голль предложил Черчиллю создать «франко – британское ядро в Европе». По свидетельству генерала, Лондон не проявил интереса к этой идее и не захотел «связывать свою игру с нашей, считая себя в силах играть собственную партию между Москвой и Вашингтоном»[1213].

21–22 ноября в Консультативной Ассамблее проходили очередные дебаты по французской внешней политике. Накануне визита де Голля в Москву, намеченного на первую декаду декабря, Бидо заявил, что Франция не собирается участвовать в «неизвестно каком западном кордоне, который отбросил бы вглубь континента всех, кому не досталось части побережья океана»[1214]. А в разговоре со Спааком Бидо поставил под сомнение целесообразность формирования замкнутой западноевропейской федерации. В свою очередь де Голль в речи 22 ноября призвал к установлению «общеевропейского единства», строительство которого «начнётся с конкретных действий, объединяющих три полюса: Москву, Лондон и Париж», и ни о каком западном блоке не упоминал[1215]. По утверждению Е.О.Обичкиной, голлисты стремились «заключить симметричные военные союзы с Великобританией и Россией… и оставить США вне европейской системы союзов»[1216]. Тогда же, осенью 1944 г., Временное правительство активно обсуждало создание «военной и политической системы вокруг Рейна». В речи 22 ноября де Голль прямо связал решение германской проблемы и обеспечение общеевропейской безопасности со строительством единой Европы.

Однако в 1945 г. европейские проекты стали отходить на второй план, уступив место попыткам де Голля вернуть Франции ранг великой державы в свете активизации деятельности Большой Тройки: в феврале в Ялте и в июле-августе 1945 г. в Потсдаме лидеры СССР, США и Великобритании решали судьбы Европы и мира, а Франция на этих конференциях не присутствовала. В своем дневнике генерал с горечью писал: «Еще раз все происходит таким образом, что сначала все решают без нас, а потом уже спрашивают нашего согласия, не сомневаясь, что оно поступит»[1217]. Крайне прохладно союзники отнеслись и к идее создания европейского объединения.

Черчилль в принципе благосклонно воспринимал планы европейского строительства, но участие в нем Великобритании ставило под сомнение преференциальные отношения с колониями и привилегированное партнерство с США. К тому же премьер-министр опасался появления «политического вакуума» в Европе после ухода американских войск и, наоборот, продвижения вглубь континента советских армий. Его идея учреждения политической межгосударственной организации Совета Европы или регионального объединения с тремя Советами (по Америке, Европе и Азии), подчинявшегося Высшему Совету трёх Великих держав, не нашла поддержки союзников[1218]. Советское руководство, осознавая в 1945 г. нараставшие противоречия в Большой Тройке и стремившееся к установлению контроля СССР над Восточной Европой, конечно же всячески противодействовало появлению общеевропейского сообщества. Враждебность высказывали и американцы. П. Жербе приводит несколько объяснений подобной позиции американской администрации[1219]. По его мнению, Рузвельт опасался, что отсутствие США в европейской интеграционной группировке приведёт «к новому всплеску изоляционизма в стране, а в Европе – к господству Великобритании из-за слабости Франции, что обеспокоило бы СССР, последующие шаги которого, фактически уже поставившего под свой контроль всю Восточную Европу, было бы трудно просчитать». С другой стороны, в случае англо-советского сближения и их доминирования в Европе США «были бы отодвинуты на второй план».

Во второй половине 1940-х годов в политические дискуссии вокруг строительства послевоенной Европы вмешался новый фактор, резко изменивший расстановку сил в мире – «холодная война». В этих условиях идея «единой Европы» трансформировалась в проекты интеграции западноевропейских государств, приверженных ценностям западного общества, рыночной экономике и политической буржуазной демократии. На активные проевропейские позиции перешла значительная часть политиков Старого Света, готовых отказаться от националистического и государственного эгоизма, добиться франко-германского примирения и инициировать процесс объединения Западной Европы.

В итоге, после появления первых интеграционных проектов 40-х годов понадобилось десять лет, чтобы в условиях тяжелейшего послевоенного экономического кризиса, политических пертурбаций, разрыва союзнических отношений Великих держав и начавшейся «холодной войны» в западной части разделённой надвое Европы в 1952 г. возникла первая интеграционная группировка из шести капиталистических государств. Ею стало «Европейское объединение угля и стали» – реальное воплощение европейской мысли.

Н. Н. Наумова, Ю. В. Николаева

«Республиканская партия свободы» во Франции (1945–1946 гг.)[1220]

Деятельность французских партий в послевоенный период не раз привлекала внимание советских и зарубежных исследователей. Довольно подробно изучена история левых организаций – Французской компартии и соцпартии, а также буржуазной партии Народно-республиканское движение (МРП) и правого Объединения французского народа (РПФ).

Однако почти совсем не исследована идеология и политическая деятельность правых группировок, образовавшихся после Освобождения на обломках «умеренных» традиционных для Третьей Республики правых партий. Новые правые группировки также стали называть «умеренными»; к ним относились возникшие на рубеже 1945–1946 гг. Крестьянская партия социального действия, Республиканская партия свободы (ПРЛ), «независимые республиканцы».

Республиканская партия свободы была учреждена в декабре 1945 г. и просуществовала до лета 1951 г., когда вошла в состав правого объединения Национальный центр независимых и крестьян. Исследование программы и деятельности ПРЛ имеет большое значение для характеристики идеологии и тактики правых партий, эволюции их идейно-политических доктрин, в частности элементов буржуазного реформизма, отношения к государственно-монополистическому регулированию.

Вопросы, связанные с деятельностью и доктриной ПРЛ, специально не исследовались ни в советской, ни в зарубежной историографии. Они рассматривались лишь в контексте более крупных задач – при изучении эволюции правых в годы Третьей – Пятой Республик, анализе партийно-политической системы Четвертой Республики в целом или отдельных влиятельных буржуазных партий послевоенной Франции – МРП и РПФ[1221]. Авторы статьи впервые вводят в научный оборот важный источник по истории ПРЛ – ее печатный орган газету «Парти репюбликен де ля Либерте» (выходила с 1947 по 1951 г.), имеющуюся только в Национальной библиотеке Франции.

Целью статьи является исследование программы и политической деятельности ПРЛ, ее организационной структуры, выяснение классовой сущности и социальной базы партии. Хронологические рамки охватывают начальный период существования ПРЛ – от ее образования в конце 1945 г. до принятия конституции Четвертой Республики осенью 1946 г.

* * *

После освобождения Франции в 1944 г. на первый план политической жизни выдвинулись демократические антифашистские силы. Крупнейшей партией страны стала компартия, насчитывавшая около 900 тыс. членов. Значительно возросло влияние соцпартии (СФИО). В ноябре 1944 г. образовалась новая буржуазная партия Народно-республиканское движение. Коммунисты, социалисты и МРП принимали активное участие в Сопротивлении и поэтому пользовались большой популярностью. Все вместе они выступали за претворение в жизнь программы Национального Совета Сопротивления (НСС), которая предусматривала глубокие демократические преобразования: национализацию ряда отраслей промышленности, повышение заработной платы трудящихся и гарантию ее минимального уровня, расширение демократических свобод и социальных прав трудящихся. По степени влияния на французское население, политической активности и стремлению к демократическим реформам три главные партии значительно опередили группировки «умеренных» и радикалов, игравших существенную, если не определяющую роль в политической жизни Франции в годы Третьей Республики. Часть лидеров довоенных правых партий Демократического Альянса и Республиканской федерации в период оккупации поддерживали правительство Виши, которое сотрудничало с оккупантами. В глазах французов, желавших социально-экономического и политического обновления страны, эти партии ассоциировались с уже не существующей Третьей Республикой, режимом Виши; на них возлагали главную ответственность за поражение Франции в 1940 г. Крупнейший французский буржуазный политолог Р. Ремон справедливо отмечал, что правые партии были «отвергнуты избирателями, покинуты своими обычными сторонниками, оттеснены от власти, казалось, им больше нечего ждать от будущего»[1222]. Это со всей очевидностью показали выборы в Учредительное собрание 21 октября 1945 г. 26,2 % избирателей поддержали французских коммунистов, 23,9 – MPП, 23,4 % – СФИО[1223]. Представители трех крупнейших партий вошли в правительство, которое возглавил лидер буржуазно-патриотического крыла движения Сопротивления генерал де Голль. Трехпартийная коалиция приступила к проведению демократических социально-экономических и политических преобразований.

Буржуазные партии Третьей Республики потерпели на выборах серьезное поражение. За партию радикалов проголосовали 5,7 % французов. Демократический Альянс и Республиканская федерация, выступавшие на выборах под общим названием «умеренных», собрали 15,6 % голосов. По сравнению с последними выборами в Национальное собрание в апреле 1936 г. правые получили в 2,5 раза меньше голосов. Демократический Альянс и Республиканская федерация не были распущены, но утеряли свой прежний авторитет. Многие их лидеры стремились к более активной политической деятельности в рамках новой организации, с помощью которой они рассчитывали объединить остатки консервативных группировок и дать отпор возросшему влиянию коммунистов, всех левых сил. В это время уже существовала крупная буржуазная партия МРП. Однако ее политика вызывала у лидеров «умеренных» некоторые опасения, так как народные республиканцы активно сотрудничали с коммунистами в трехпартийной коалиции, проводившей в жизнь главные пункты программы НСС. В первые послевоенные годы МРП, «ориентируясь в первую очередь на союз с социалистами, выдвигала на первый план левые аспекты программы», а важный для правых «школьный вопрос», т. е. вопрос о государственных субсидиях религиозным школам, оставляла в тени[1224]. Лидеры МРП высказывались за широкое государственное вмешательство в экономику, что противоречило взглядам традиционных правых, стоявших на позициях экономического либерализма. Все эти факторы затрудняли политическое сближение народных республиканцев и «умеренных» в середине 40-х годов.

В годы войны у некоторых представителей традиционных правых, поддерживавших Сопротивление, сложились тесные связи с генералом де Голлем. Правые разделяли многие пункты его доктрины: требование «сильной власти», достижения национального величия Франции, укрепления старых моральных устоев, семьи, христианских добродетелей и т. д. Однако в середине 40-х годов де Голль еще не создал своей партии. К тому же между голлистами и «умеренными» существовали разногласия по некоторым социально-политическим вопросам.

Выборы в Учредительное собрание показали, что система старых буржуазных партий и идеология традиционных правых Третьей Республики потерпели крах. В этих условиях некоторые лидеры довоенных правых решили учредить новую партию, с деятельностью которой они связывали возрождение основных идей «умеренных». Инициатива создания правого объединения принадлежала депутатам правых группировок Учредительного собрания, образовавших в нем два блока: «независимых республиканцев» (14 депутатов) и «Республиканского единства» (39 депутатов)[1225]. Основателями ПРЛ стали парламентарии «Республиканского единства», члены Демократического Альянса (Ж. Ланьель, П. Жакино) и Республиканской федерации (Ж. Рамарони, Э. Фредерик-Дюпон). Большинство из них участвовали в движении Сопротивления.

Лидер ПРЛ Ланьель так характеризовал своих единомышленников: «Это были активные, убежденные, предприимчивые люди, прежде всего патриоты, страстно желавшие защитить свободы, которые находились под угрозой во всех областях жизни»[1226]. По мнению Ланье-ля, угроза исходила от трехпартийной коалиции, где большую роль играли коммунисты.

22 декабря 1945 г. в Париже было официально объявлено о создании новой политической организации – ПРЛ. Среди вдохновителей и инициаторов ее образования были люди, обладавшие большим политическим опытом: Ж. Ланьель, А. Мюттер, Ж. Рамарони, Э. Фредерик-Дюпон и другие. Ланьель, богатый нормандский промышленник, депутат Демократического Альянса в парламенте Третьей Республики от департамента Кальвадос, 10 июля 1940 г. на заседании созванного в Виши парламента голосовал за предоставление маршалу Петэну неограниченных полномочий, что привело к установлению фашистского режима во Франции. Впоследствии Ланьель, пытаясь оправдать свои действия, писал в воспоминаниях, что в июле 1940 г. «никто не подозревал, куда заведет политика маршала»[1227](Петэна. – Авт.). К 1943 г. Ланьель перешел на сторону Сопротивления и формально представлял Демократический Альянс в НСС.

Другой видный деятель ПРЛ, А Мюттер, депутат от департамента Об, адвокат, в 30-х годах был членом фашистской организации «Боевые кресты», переименованной после ее запрещения в 1936 г. во Французскую социальную партию. Но во время второй мировой войны он присоединился к движению Сопротивления и вошел в состав НСС, где представлял группу буржуазно-патриотического толка «Сэ де Либерасьон-Ванжанс». Участниками Сопротивления являлись также будущие депутаты ПРЛ и ее создатели Р. Бетоло, Г. Бергасс, Ж. Лежандр, Э. Фредерик-Дюпон. Все перечисленные лидеры ПРЛ были награждены крестом за боевые заслуги в войне 1939–1945 гг. и медалью за участие в движении Сопротивления. По свидетельству Ж. Лежандра, из 35 парламентариев ПРЛ 28 человек сражались в Сопротивления, 15 – были узниками гестапо (например, М. Пейтель, М. Клемансо)[1228].

На Учредительном собрании 22 декабря 1945 г. выступили Ланьель, Мюттер, Рамарони и Фредерик-Дюпон. Они кратко изложили главные идеи и основные направления деятельности новой партии.

ПРЛ объявлялась «сторонницей» движения Сопротивления и генерала де Голля, партией «свободы», под которой подразумевалась защита буржуазных свобод[1229]. Лидеры ПРЛ уверяли, что она превратится в «партию обновления» и станет «прогрессивной и социальной» организацией, способной «разрешить социальные конфликты» французского общества. Мюттер, провозгласивший создание ПРЛ, заявил, что она будет «четвертой крупной партией Франции»[1230]. По словам Ланьеля, название партии – Республиканская партия свободы – отражало главные цели ПРЛ: защиту республиканизма и свободы. Основное назначение ПРЛ он видел в борьбе против «дирижистских и этатистских инстинктов большинства» (парламента. – Авт.), а также в возможности «сказать в лицо коммунистам то, что не могут сказать их партнеры» (по трехпартийной коалиции. – Авт.)[1231].

Учреждение новой партии вызвало различные отклики французской прессы. Коммунисты расценили ПРЛ как объединение «реакционных сил, готовых использовать любые средства, чтобы помешать установлению подлинной демократии, и стремившихся с помощью провокации, подстрекательства, демагогии и пораженчества восстановить во Франции неофашизм»[1232]. Буржуазно-либеральная газета «Монд» назвала ПРЛ «молодой консервативной партией», «наследницей различных правых формирований»[1233]. Печатный орган МРП газета «Об» увидела в ПРЛ «молодую партию старых правых»[1234].

Таким образом, сразу же после образования ПРЛ выступила с критикой социально-экономической политики трехпартийной коалиции и претендовала на роль четвертой крупной силы, «способной взять на себя ответственность по управлению государством»[1235].

Наиболее важным событием в первые месяцы существования ПРЛ был ее I Национальный съезд, проходивший в Париже 26–28 апреля 1946 г. под председательством Ж. Ланьеля. Главным вопросом съезда стало принятие партийной программы. Она включала в себя 8 глав и содержала, по уверению лидеров ПРЛ, «конструктивные решения» важнейших социально-экономических и политических проблем послевоенной Франции[1236].

В первой части программы ПРЛ освещались политические проблемы. Партия выдвинула требование «усиления исполнительной власти» и создания «сильного государства». Президент Республики, согласно программе, должен избираться расширенной коллегией выборщиков, одну половину которой составляли депутаты парламента, а другую – представители генеральных и муниципальных советов (местных органов власти). ПРЛ наделяла президента правом назначать председателя Национального собрания, возглавлять совет министров, Государственный совет и Верховный суд, распускать палату депутатов. ПРЛ предлагала сформировать двухпалатный парламент, состоящий из палаты депутатов, избираемой прямым всеобщим голосованием, и из Совета Французского Союза (под этим термином понимались колониальные владения Франции), который избирался косвенным голосованием населением Франции и колониальных владений.

Особое место в программе ПРЛ отводилось вопросу о свободе печати. После освобождения страны правительство закрыло многие реакционные правые газеты, владельцы которых сотрудничали с Виши. Этот факт лидеры ПРЛ использовали для того, чтобы обвинить трехпартийную коалицию в нарушении демократического принципа «свободы печати» и требовать его восстановления.

Экономическая платформа ПРЛ включала в себя много противоречивых пунктов. Лидеры ПРЛ осуждали «дирижизм», под которым понимали государственное вмешательство в экономику. Депутат Мюттер заявил на заседании Учредительного собрания 31 декабря 1945 г., что перед Францией два пути: «путь этатизации, полного дирижизма или путь свободы и индивидуальных усилий… Франция найдет спасение лишь в свободе и частной индивидуальной инициативе всех французов, вне опеки государства»[1237]. В программе ПРЛ говорилось, что государство обязано «наблюдать, дополнять, согласовывать, предусматривать, информировать, но никогда не должно управлять»[1238]. Выступая на заседании парламента в декабре 1946 г., Рамарони сказал от имени ПРЛ: «Мы хотим, чтобы вся наша экономика была свободной и чтобы частной инициативе дали все возможности для развития, необходимого для восстановления страны»[1239]. Частичная национализация банков и промышленности имела, по мнению ПРЛ, «катастрофические результаты» и вызывала у нее резкий протест[1240].

Называя себя сторонницей экономического либерализма и даже «чемпионом антидирижизма», ПРЛ все же пересмотрела старые либеральные взгляды правых на роль государства. В отличие от довоенных правых лидеры ПРЛ допускали государственное вмешательство в экономику, но только в случаях, когда частные предприниматели не проявляли заинтересованности в развитии тех или иных отраслей промышленности. В программе ПРЛ подчеркивалось, что государство должно брать на себя содержание дорогостоящих и нерентабельных предприятий (например, проведение геологической разведки нефтяных месторождений и т. д.) и «ориентировать экономику в наиболее благоприятном направлении для нации» с помощью банковских ставок и налоговой политики. ПРЛ отводила большую роль антитрестовскому законодательству, считая, что оно приведет к развитию свободной конкуренции. Под трестом руководители ПРЛ понимали «предприятие, которое прямо или косвенно захватило контроль за рынком». Они утверждали, что крупные размеры предприятий влекут за собой снижение их доходности. В «нормальной экономике», под которой ПРЛ подразумевала экономику, основанную на действии рыночного механизма «саморегулирования», должны существовать предприятия средних размеров, поэтому главная задача правительства – препятствовать созданию монополий при помощи соответствующего законодательства[1241].

В разделе, посвященном сельскохозяйственным проблемам[1242]лидеры ПРЛ заявили: «Основой нашей программы остается право собственности на землю; мы будем способствовать всему, что облегчает доступ к ней, мы… будем защищать ее прерогативы». Наиболее удобной, доходной и продуктивной формой сельскохозяйственного производства ПРЛ считала хозяйства средней величины. Главным принципом своей политики в деревне ПРЛ выдвигала «антиколлективизм». Средние или мелкие «семейные хозяйства» она противопоставляла «колхозам», которые, по мнению ее руководства, могли возникнуть в деревне в результате социально-экономических преобразований трехпартийной коалиции.

Социальная часть программы ПРЛ была составлена в духе отрицания неизбежности классовой борьбы. ПРЛ исходила из представления о постепенном стирании антагонистических противоречий в буржуазном обществе и «неразрывной связи интересов всех французов». Программа утверждала, что нельзя противопоставлять интересы «собственника земли и арендатора», «предпринимателя и рабочего», которых «объединяет та продукция, которую дает хозяйство или выпускает предприятие». Следовательно, для дальнейшего союза «рабочий – хозяин» нужно заинтересовать рабочего в процветании предприятия. Одним из путей решения этой проблемы ПРЛ считала небольшое повышение заработной платы трудящихся, что позволило бы говорить о получении рабочими «справедливой доли нормальной прибыли предприятия». «Участие» рабочих в прибыли, по мнению ПРЛ, «устранит почву для критики капитализма со стороны марксистов», так как «рабочий класс станет… собственником части средств производства», держателем акций.

Лидеры ПРЛ надеялись, что в результате предложенных ею социальных реформ в стране будет создан климат «социального мира», а классовые противоречия уступят место сотрудничеству труда и капитала. ПРЛ призывала деполитизировать профсоюзное движение и избавить его от «политического вмешательства» партий. Она обвиняла французских коммунистов, которые пользовались поддержкой классовых профсоюзов, объединившихся во Всеобщей конфедерации труда, в стремлении «политизировать профсоюзное движение» и подменить их чисто профессиональную деятельность политической. Таким образом, требуя «аполитичности» профсоюзов, ПРЛ выступала в первую очередь за ограничение влияния коммунистов.

В соответствии с традициями французских правых, ПРЛ считала семью основной ячейкой общества, которую необходимо всемерно укреплять. Партия предлагала ввести семейные пособия и надбавки к жалованью, выплачиваемые с рождением первого ребенка; выступала за оказание помощи многодетным семьям; требовала официально признать «права семьи», включив их в Декларацию прав, и дать главе семьи дополнительный голос на выборах за счет несовершеннолетних детей.

В «школьном вопросе» ПРЛ высказывалась за ограничение роли государства в системе образования, которое объявлялось в программе «личным делом каждого», а право свободного выбора школ предоставлялось семьям. В программе нет упоминания ни о светских, ни о «свободных», т. е. церковных, школах, но тезис «свободы образования» недвусмысленно говорил о поддержке ПРЛ конфессиональных школ.

В области внешней политики ПРЛ выступала за «сохранение национальной независимости»; упрочение международного авторитета Франции; «дружбу наций, которые являются ee соседями и могут оказать ей эффективную помощь»; отказ «от подчинения иностранным идеологиям», подразумевая под этим коммунистическую идеологию. Внешнеполитическая платформа ПРЛ ориентировалась на США. Партия считала, что Франция не в состоянии преодолеть экономические и финансовые трудности – падение производства, инфляцию, дефицит бюджета – без внешней помощи, которую им могли оказать лишь США. Анализируя международную обстановку, лидеры ПРЛ пришли к выводу о возможности новой агрессии и возникновения конфликта между западным миром и СССР. В программе говорилось, что только «соглашение европейских держав с англо-саксонским миром способно предотвратить… конфликт», однако роль и место Франции в этом союзе не определялись. Хотя программа не называла агрессора, было ясно, что под ним подразумевается Советский Союз. Поэтому предложенное ПРЛ объединение западноевропейских стран и США имело, по существу, антисоветскую направленность. В отношении побежденной Германии ПРЛ выдвинула идею образования на ее территории «федеративного государства», руководящие органы которого находились бы под контролем межсоюзнической комиссии. Она требовала передачи Франции бассейна Саара и выплаты Германией репараций и контрибуции в «натуральной» форме (углем).

В первые послевоенные годы особое значение для Франции приобрели колониальные проблемы. ПРЛ стояла на позициях французских колониалистов и выступала против предоставления независимости колониям, пропагандируя «цивилизаторскую» роль французов в этих странах, якобы неспособных к самостоятельному политическому и экономическому развитию. Лидеры ПРЛ осудили франко-вьетнамское соглашение 6 марта 1946 г., официально признавшее Демократическую Республику Вьетнам в качестве «свободного государства… входящего в Индокитайскую федерацию и во Французский Союз». После начала войны во Вьетнаме (декабрь 1946 г.) газета ПРЛ «Парти репюбликен де ля Либерте» писала, что в случае поражения французских войск «рухнет вся… колониальная империя, и Франция навсегда потеряет звание великой державы»[1243].

Принятие программы ПРЛ означало попытку ее лидеров создать приемлемую для населения, но, по сути, правую программу, которая отчасти обновила бы старые идейные догмы «умеренных» и привела их в соответствие с новыми требованиями послевоенной Франции. Социально-экономические разделы программы характеризовали ПРЛ как умеренно-дирижистскую партию. Отказавшись от социального консерватизма традиционных правых, она выдвинула некоторые реформы в духе классового сотрудничества. В «школьном вопросе» ПРЛ вместе с другими «умеренными» и партией МРП требовала государственных субсидий религиозным школам. Она выступала в защиту моральных устоев, семьи, гражданственности, христианских добродетелей. Антикоммунизм, критика демократических преобразований трехпартийной коалиции, требование «сильной власти» вместе с национализмом, антисоветизмом и колониализмом в вопросах внешней политики говорили о правых взглядах лидеров ПРЛ, о появлении на политической арене Франции современной консервативной партии.

С первых дней своего существования ПРЛ активно включилась в политическую борьбу. Серьезные изменения в расстановку партийно-политических сил внесла отставка де Голля с поста президента Франции в январе 1946 г. ПРЛ потребовала возвращения де Голля к власти, расширения прерогатив президента и сокращения прав Учредительного собрания, в котором коммунисты и социалисты имели абсолютное большинство. В конце 1945 г. Собрание приступило к обсуждению проектов законов о национализации ряда отраслей промышленности и банков. 2 декабря 1945 г. на голосование был поставлен закон о национализации Французского банка и 4 крупных депозитных банков. За его принятие высказался 521 депутат, лишь члены ПРЛ голосовали против[1244].

В феврале 1946 г. парламентская группа ПРЛ вместе с другими «умеренными» голосовала против национализации 34 крупных страховых компаний, электроэнергетической промышленности, Алжирского банка. Лидеры ПРЛ утверждали, что принятие этих законов вызовет «исчезновение французской индустрии», что оно «дезорганизует экономику», «увеличивает бюджетные расходы государства» и «нарушает священный принцип частной собственности»[1245]. На совместном заседании парламентской группы и Руководящего комитета в феврале 1946 г. ПРЛ выступила за «ликвидацию режима этатистской экономики, в защиту бережливости, теснимой коллективистским разграблением, за уважение собственности, против финансовой расточительности»[1246].

Депутаты ПРЛ приняли участие в обсуждении Вашингтонских соглашений, подписанных между Францией и США весной 1946 г. Они предусматривали предоставление Франции кредитов в размере 650 млн долларов в обмен на обязательства по закупке американских самолетов и фильмов, а также уступки в области таможенной политики. ФКП расценила их как отказ от самостоятельной внешней политики и осудила соглашения, высказываясь за тесное сотрудничество с СССР. Народные республиканцы, СФИО и все правые группировки, в том числе ПРЛ, голосовали за ратификацию Вашингтонских соглашений. Руководители ПРЛ выражали «благодарность и верность друзьям из Америки»[1247].

Весной 1946 г. Франция стала ареной острой политической борьбы вокруг будущего государственного устройства Французской Республики. Конституционная комиссия парламента благодаря сотрудничеству коммунистов и социалистов выработала демократический проект конституции. Он закреплял традиционные права и свободы, а кроме того, «социальные и экономические права» граждан на труд, отдых, получение работы. Проект предусматривал создание однопалатного парламента с широкими полномочиями, резко ограничивая права президента. ПРЛ осудила предложенный проект и, ссылаясь на активное участие ФКП в его разработке, утверждала, что он приведет к «установлению большевистского режима»[1248]. 11 апреля 1946 г. депутат Рамарони от имени ПРЛ выдвинул на обсуждение Собрания свой «контрпроект», направленный на создание двухпалатного парламента и значительное расширение полномочий президента (вплоть до права роспуска Национального собрания)[1249]. Депутаты Учредительного собрания отвергли «контрпроект» ПРЛ 243 голосами против 36; за него проголосовали только члены парламентской группы ПРЛ[1250].

Народные республиканцы, радикалы, а также ПРЛ и другие группировки «умеренных» составили лагерь противников конституционного проекта на референдуме 5 мая 1946 г., на котором французы должны были ответить на вопрос: «Одобряете ли вы Конституцию, принятую Учредительным собранием?» Негативную позицию по отношению к проекту занял генерал де Голль. В результате 53 % населения страны высказались против предложенного проекта, 47 % его поддержали[1251].

Для выработки нового проекта конституции пришлось избирать новое Учредительное собрание. ПРЛ придавала этим выборам большое значение, так как они являлись первой крупной избирательной компанией, в которой могла участвовать ПРЛ после ее официального основания. Результаты выборов должны были показать, превратилась ли новая партия во влиятельную силу французского общества. Лидеры ПРЛ – Мюттер, Ланьель, Рамарони – вели активную избирательную кампанию. Ряд правых изданий – «Пароль франсез», «Эпок», «Курье де Пари» – предоставил ПРЛ газетные полосы для освещения ее предвыборной платформы, которая полностью совпадала с программой ПРЛ, разработанной на I съезде партии. В своих предвыборных выступлениях лидеры ПРЛ обращались ко всем классам и социальным группам французского общества. В отличие от традиционных правых ПРЛ вела активную пропаганду и среди рабочих. Газета «Монд» писала в апреле 1946 г., что «ПРЛ призывает «рабочий класс» вступать в ее ряды. Рабочий фигурирует в каждом списке ее избирателей. Чтобы расширить свою избирательную базу, ПРЛ обращается также к женщинам и молодежи»[1252].

2 июня 1946 г. около 20 млн французов приняли участие в выборах во второе Учредительное собрание. На первое место вышла МРП, собравшая 28,2 % голосов, на второе – коммунистическая партия (26 %), на третье – СФИО (21,1 %)[1253].

«Умеренные» – ПРЛ, «независимые республиканцы» и Крестьянская партия – получили 12,8 % голосов и 67 мест в Собрании. По сравнению с выборами в октябре 1945 г. «умеренные» потеряли около полумиллиона избирателей. В Учредительном собрании они образовали три группы: группа ПРЛ (35 человек), «независимых республиканцев» (24 депутата) и примыкавшая к ней Республиканская группа социального и крестьянского действия из 8 депутатов[1254]. Хотя ПРЛ имела больше депутатских мест, чем два других объединения «умеренных», она значительно уступала МРП и левым организациям; ей не удалось превратиться в политическую силу, способную соперничать правительственными партиями.

Газета «Монд» расценила итоги выборов как «отступление» ПРЛ. По мнению Ж. Фове, «антикоммунизм ПРЛ не принес ожидаемых голосов… Выборы 2 июня подтвердили первенство трех крупных партий. Ни радикальная партия, ни ПРЛ не могут играть роль (четвертой крупной силы. – Авт.), которую иногда им предназначали. Они остались в том же положении случайных союзников, но никак не главных фигур»[1255]. Таким образом, борьба лидеров ПРЛ за превращение партии в крупную и влиятельную политическую силу оказалась для них неудачной.

Разочарование сторонников ПРЛ результатами выборов привело к некоторому спаду движения. Партия теряла своих избирателей, ее численность сократилась, началось «беспорядочное бегство» из ПРЛ[1256]. Но одновременно с этим в партии продолжался процесс организационного оформления, завершившийся принятием Устава на II съезде, который состоялся в Париже в сентябре 1946 г. под председательством М. Клемансо. Руководители партии: Ж. Ланьель, А. Мюттер, П. Монтель, Ж. Брюнес, Ж. Лежандр, Ж. Рамарони – выступили на съезде с докладами по главным вопросам внутренней и внешней политики Франции. Повторяя основные идеи I съезда, они заявили о «полном банкротстве трипартизма» и требовали создания «сильной власти» президентского типа[1257]. Считая, что французский рабочий страдает «от всемогущества Государства и трестов», а также от «злоупотреблений национализации», лидеры ПРЛ предлагали осуществить «ассоциацию труда и капитала» с помощью «участия рабочих в прибыли». Они выступили за сохранение французской колониальной империи, укрепление национальной обороны и французской армии, якобы «специально ослабленной крайне левыми», т. е. коммунистами. Высказываясь за «свободное образование», Брюнес подчеркивал «согласованность социальной доктрины ПРЛ и церкви», а Мюттер отмечал «согласованность конституционных проектов ПРЛ и де Голля». Многие руководители ПРЛ указывали на «полное совпадение почти по всем вопросам (программы ПРЛ. – Авт.) с линией генерала де Голля», которого они называли «гордостью всей Франции», «освободителем», «будущим Франции».

Одним из главных вопросов II съезда было принятие Устава ПРЛ[1258]. Устав состоял из 21 статьи. Он определил организационную структуру партии и нормы внутрипартийной жизни. Первая статья Устава носила программный характер и провозглашала главные цели партии: «В области пропаганды и политической деятельности целью Республиканской партии свободы являются: 1) защита демократических институтов и республиканских свобод (свободы организаций, собраний, печати, образования, свободы профсоюзов); 2) защита накоплений от коллективистского ограбления; 3) освобождение экономики путем устранения этатистского режима; 4) уважение прав собственности и обеспечение доступа трудящихся к ней; 5) сопротивление любой попытке установления фашистской или марксистской диктатуры, будь то диктатура одного человека или собрания, партии или класса; 6) уважение человеческой личности и семьи; 7) прогресс и социальная справедливость». Лидеры ПРЛ постарались включить в эту формулировку те идеи, которые находили поддержку многих французов в первые послевоенные годы: свобода, демократия, прогресс, социальная справедливость. Тем самым партия как бы заявляла, что идет в ногу со временем, и пыталась завоевать симпатию самых широких масс населения. Однако уже в первой программной статье Устава лидеры ПРЛ выдвинули лозунги, свойственные правым, консервативным силам: антикоммунизм, антидирижизм, свобода образования, под которой фактически подразумевали защиту религиозных школ.

ПРЛ ввела систему оформленного членства, что было новым для «умеренных». Согласно Уставу членами ПРЛ являлись только французы и француженки, вступившие в партию и уплатившие членский взнос, после чего им выдавались партийные билеты. Наряду с членскими взносами основными источниками пополнения партийной казны были «добровольные вклады; средства, полученные от праздников, концертов, конференций, благотворительных вечеров и т. д.; доходы и проценты от имущества и ценностей, которыми может обладать партия».

Организационная структура ПРЛ предусматривала деление по территориальному принципу и была централизована. На уровне департамента местными организациями являлись федерации. Они состояли из секций, кантональных и окружных комитетов. В Уставе перечислялись руководящие органы ПРЛ: Национальный съезд (высший орган, собирался не реже одного раза в год), Руководящий комитет, Исполнительная комиссия, Бюро партии и Совет партии. Значительную роль в руководстве партии играли парламентарии. Они составляли треть Руководящего комитета и входили в Совет партии. Возглавлял ПРЛ председатель, которым вновь стал депутат парламента М. Клемансо. Устав обязывал депутатов ПРЛ образовывать единую группу в парламенте, но, следуя традициям правых партий, допускал свободу голосования и предоставлял депутатам право самим «определять внутренний устав» парламентской группы.

Анализ Устава свидетельствует о попытке ПРЛ изменить организационное строение, свойственное группировкам «умеренных». Учитывая опыт послевоенных массовых партий, обладавших широкой социальной базой и массовым членством, руководители ПРЛ намеревались создать объединение правого толка с обновленной программой и четкой организационной структурой. Однако ПРЛ не смогла до конца преодолеть аморфность структуры, присущей «партиям кадров», представлявшим собой совокупность избирательных комитетов. В Уставе нет определения функций многочисленных руководящих органов и полномочий председателя партии. ПРЛ скорее можно назвать организацией промежуточного типа от «партии кадров» к массовой партии. С принятием Устава закончился период организационного оформления ПРЛ.

После завершения работы II съезда ПРЛ активно включилась в политическую борьбу по вопросу о конституционно-государственном устройстве страны. Два представителя партии – депутаты Монтийо и Брюннель – вошли в комиссию по подготовке конституции (всего в ней было 42 человека). Вмешательство де Голля в политические со бытия в июне 1946 г. – речь в Байе, в которой он потребовал установления режима «сильной власти», – оказало большое влияние на ход работы комиссии. Хотя Учредительное собрание отвергло идею «сильной власти», оно пошло навстречу некоторым требованиям МРП и внесло в новый конституционный проект положение о двухпалатном парламенте. При этом оно подтвердило светский характер государства и контроль Национального собрания над деятельностью президента и правительства. Основные демократические положения первого проекта были сохранены.

Новый проект поддержали все партии трехпартийной коалиции; голлисты, радикалы и «умеренные» выступили против него. Лидеры ПРЛ утверждали, что конституционный проект «обусловливает доминирующую роль партий в создаваемой политической системе», «не провозглашает свободы образования», «ограничивает прерогативы президента… и второй палаты». В усилении президентской власти лидеры ПРЛ видели гарантию «стабильного режима» и «экономического возрождения Франции» [1259].

13 октября 1946 г. состоялся второй референдум, в результате которого более 52 % избирателей одобрили проект. Во Франции началась подготовка к выборам в первый парламент Четвертой Республики. К выборам в Национальное собрание ПРЛ пришла как окончательно сложившаяся и организационно оформленная партия. У нее уже был накоплен некоторый опыт политической борьбы – участие в дебатах Учредительного собрания, в выработке конституции, в двух референдумах и выборах в Учредительное собрание 2 июня 1946 г. ПРЛ вела широкую антикоммунистическую кампанию. Ее лидеры: Брюнес, Бетоло, Роллен, Фредерик-Дюпон – уверяли, что «управлять государством в интересах рабочего класса можно только без марксистов», и призывали осуществить «социальные реформы, которые приведут к тому, что трудящиеся отойдут от коммунистической партии»[1260]. Используя недовольство населения экономическими трудностями первых послевоенных лет, ПРЛ резко осуждала политику трехпартийной коалиции, в первую очередь национализацию, называя ее «государственным расхищением», «покушением на свободу производства и обращения»[1261].

Накануне выборов ПРЛ попыталась создать коалицию правого центра и заключила предвыборные соглашения с радикалами и «умеренными». ПРЛ выставила своих кандидатов в 50 избирательных округах и надеялась получить 40–45 мест в Национальном собрании[1262].

Выборы в первое Национальное собрание Четвертой Республики состоялись 10 ноября. Они принесли победу ФКП, вновь ставшей первой партией страны: за нее проголосовали 28,2 % избирателей (182 места в Собрании). Более 700 тыс. голосов потеряли социалисты: они получили только 17,9 % (102 места) и остались на третьем месте. МРП отошла на второе, располагая 26 % голосов избирателей и 173 местами в Собрании[1263]. Одной из особенностей выборов стало успешное выступление группировок радикалов и «умеренных». Радикалы увеличили количество депутатских мест с 41 до 69. «Умеренные» получили более 3 млн голосов, на 500 тыс. больше, чем 2 июня 1946 г. В парламенте «умеренные» образовали три группы: «Независимых республиканцев» – 23 депутата; Республиканскую группу социального и крестьянского действия – 8; ПРЛ – 38 депутатов (42 вместе с примкнувшими к ней депутатами из других партий). Выборы показали, что ПРЛ упрочила свои позиции в стране, однако ей вновь не удалось приблизиться к правительственным партиям и стать четвертым крупным политическим объединением Франции. Более того, на выборах в Совет Республики 25 ноября 1946 г. она заняла всего лишь шестое место, уступив радикалам и «независимым республиканцам»[1264]. 3 декабря 1946 г. председателем Национального собрания был избран социалист В. Ориоль. Лидер ПРЛ Ланьель наравне с представителями основных партий получил пост вице-председателя. Он ушел с этого поста в январе 1947 г., чтобы возглавить парламентскую группу ПРЛ. Руководители ПРЛ оценили результаты выборов в парламент Четвертой Республики как успех партии. «Выборы подошли к концу, – писала газета «Парти репюбликен де ля Либерте», – их итог благоприятен для ПРЛ. Наша партия была главным творцом победы блока «нет» на первом референдуме в мае 1946 г. Между 2 июня и 10 ноября ПРЛ завоевала более 500000 голосов только в департаментах метрополии… Тройные выборы: референдум, выборы в Национальное собрание и Совет Республики означают одновременно конец и начало. Конец временного режима как для партии, так и для страны; начало новой эры для ПРЛ и для всей страны»[1265].

Несмотря на оптимистические заявления лидеров ПРЛ о «начале новой эры для ПРЛ», годы Четвертой Республики не принесли партии ни признания как крупной политической силы, ни широкой поддержки избирателей. Тем не менее ПРЛ продолжала активно участвовать во всех политических кампаниях. Ее лидеры оказывали непосредственное влияние на выработку правительственной политики, входя в различные кабинеты, начиная с правительства радикала А. Мари (июль-август 1948 г.).

Важнейшей характеристикой политической партии является ее классовый характер и состав социальной базы. Конкретных сведений о социальном составе ПРЛ нет. Однако имеются данные, охватывающие всю совокупность течения «умеренных», часть которого представляла собой ПРЛ.

Согласно опросам общественного мнения, проведенным Французским институтом общественного мнения (ИФОП), в конце 40-х – начале 50-х годов, более половины электората «умеренных» составляли женщины (53 %)[1266]. Самыми крупными социальными группировками являлись сельские хозяева (31 %), затем торговцы (11 %), промышленники (9 %). По сравнению с другими партиями среди избирателей «умеренных» было мало промышленных (9 %) и сельскохозяйственных рабочих (2 %), чиновников (7 %) и служащих (4 %), т. е. лиц, работающих по найму. В электорате «умеренных» преобладали сельские хозяева и промышленники, вместе составлявшие 40 %. Городские средние слои – чиновники, служащие и торговцы – составляли всего 22 % избирателей правых группировок.

Электорат «умеренных» представлял собой зажиточный слой французского общества: 58 % их избирателей имели личные автомобили, что для начала 50-х годов было в 4 раза больше нормальной пропорции по стране[1267]. Судя по исследованиям буржуазного социолога М. Мерля, наибольшим влиянием «умеренные» пользовались в департаментах с низкой производительностью труда, в которых не было высокоразвитого промышленного или сельскохозяйственного производства[1268]. Следовательно, ПРЛ, «независимые республиканцы» и Крестьянская партия находили поддержку скорее среди мелких сельскохозяйственных, промышленных и торговых собственников, чем среди крупных аграриев и промышленников.

По мнению известного французского политолога Гогеля, влияние «умеренных» было сосредоточено главным образом в западных и северо-восточных департаментах, в Бургундии и в департаментах Центрального Массива[1269]. Эти области с 1870 г. представляли собой, с одной стороны, традиционные зоны влияния правых сил Франции, а с другой – зоны преобладания сельскохозяйственного производства. Французский политолог Фове отмечал «удивительное совпадение районов с высокой религиозностью населения и районов, в которых преобладает политическое влияние «умеренных»[1270]. Это были области на западе, востоке и юго-востоке Центрального Массива, Верхние Альпы и Нижние Пиренеи.

Согласно данным ИФОП, 47 % избирателей «умеренных» считали ФКП «злейшим врагом парламентского режима», 44 % обвиняли СССР в «агрессивных намерениях» и полагали, что Франции угрожает опасность со стороны Советского Союза[1271]. Избиратели «умеренных» являлись сторонниками атлантической внешней политики, выступали за перевооружение Франции.

Социальный состав избирателей партии еще не дает полного представления о его классовом характере, который определяется тем, «кто ею руководит и каково содержание ее действий и ее политической тактики»[1272]. Некоторые данные о социально-профессиональном составе руководства течения «умеренных» содержатся в статье Мерля «Умеренные». В руководящих органах ПРЛ доминировали парламентарии, поэтому сведения о ее депутатах в полной мере относятся к руководству партии. Мерль отмечает, что среди депутатов «умеренных» самые крупные группировки составляли сельские хозяева и представители свободных профессий, затем служащие, промышленники, коммерсанты, руководящие «кадры», т. е. высший административно-технический персонал[1273].

Интересный материал дает анализ социального состава парламентской группы ПРЛ во II Учредительном и первом Национальном собрании Четвертой Республики. Она состояла из 35, а затем из 38 человек, однако сведения имеются лишь о 21 депутате. Все они принадлежали к привилегированным слоям французского общества. Основную часть руководства ПРЛ составляла высокопоставленная буржуазная интеллигенция: юристы (А. Мюттер, Ж. Рамарони, Г. Бергасс, Э. Фредерик-Дюпон, Р. Монтийо, Р. Бетоло), журналисты (Ж. Денэ, П. Жюли, Р. де Мустье, Ж. Лежандр, Э. Баррашен), врачи (М. Фреде)[1274]. 5 членов руководства ПРЛ были непосредственно связаны с крупным капиталом. Ж.-М. Бувье-О’Коттро, О. де Сесмэзон, А. де Бодри д’Ассон являлись крупными сельскохозяйственными предпринимателями, а Ж. Ланьель и Ш. Руссо – промышленниками. Четверо из руководящего состава ПРЛ оказались представителями высшего чиновничества и инженеров – М. Клемансо (председатель партии), М. Пейтель, Ш. Вьельжё, Р. Монтель. В руководстве ПРЛ не было ни рабочих, ни крестьян. Таким образом, ПРЛ пользовалась поддержкой в первую очередь мелкой и средней буржуазии. В ее руководстве преобладали представители буржуазии и буржуазной интеллигенции, часть которой была тесно связана с крупным капиталом.

* * *

Анализ политической деятельности ПРЛ показывает, что французскому правящему классу так и не удалось создать в середине 40-х годов крупную правую организацию, сохранившую в своей программе многие доктринальные положения традиционных правых Третьей Республики. В годы Временного режима, когда подавляющее большинство французов ожидало демократических преобразований и был силен дух Сопротивления, только та партия, которая активно участвовала в движении Сопротивления и выдвигала программу широких реформ, могла превратиться во влиятельное и многочисленное объединение. ПРЛ включила в свою программу некоторые требования социальных реформ, например «участие рабочих в прибыли». Но осуждение ею политики национализации и социального реформаторства, осуществляемых трехпартийной коалицией, равно как и критика Демократической конституции 1946 г., отталкивали от партии значительную часть избирателей, стремившихся к реформам и обновлению французского общества.

Существовал еще один фактор, помешавший ПРЛ добиться расширения своего политического влияния: у нее был серьезный политический соперник – возникшая в 1944 г. партия МРП. Основателями МРП являлись видные участники Сопротивления Ж. Бидо и М. Шуман. Народные республиканцы входили в трехпартийную коалицию, их программа содержала требования «структурных» и социально-экономических реформ. МРП пользовалась большим влиянием среди католиков. На выборах 1946 г. многие избиратели довоенных правых партий голосовали за МРП и ее реформистскую программу даже в тех районах, где до войны традиционно были сильны «умеренные».

В отличие от других буржуазных партий, появившихся в послевоенное время, ПРЛ не имела крупных политических лидеров. Участие ее руководителей – Ланьеля, Клемансо, Мюттера – в движении Сопротивления было незначительным, часто носило формальный характер. А то, что часть ее лидеров летом 1940 г. голосовала за предоставление маршалу Петэну неограниченных полномочий, давало представителям левых сил основание называть ее «партией вишистов». К тому же в середине 40-х годов во Франции, помимо ПРЛ, существовали и действовали еще две группировки «умеренных» – Крестьянская партия и «независимые республиканцы». Они выдвигали политические социально-экономические лозунги, похожие на программные установки ПРЛ, поэтому Республиканская партия свободы как бы теряла свое политическое лицо, «растворяясь» в движении «умеренных».

К началу 50-х годов политическое влияние ПРЛ ослабло, ее численность резко сократилась. Если в 1947 г. она насчитывала 65 тыс. человек, то в 1951 г. всего 20 тыс. Часть руководителей ПРЛ (Баррашен, Фредерик-Дюпон) покинули партию, присоединившись к голлистам. Вместе с тем ПРЛ оставила заметный след в истории Франции. Некоторые ее лидеры занимали высокие посты в правительстве: Ж. Ланьель в 1953–1954 гг. был председателем совета министров. Монтель, Мюттер, Баррашен, Рамарони и другие входили в его кабинет. ПРЛ сохранила и пропагандировала многие идеи традиционных правых, а в начале 50-х годов стала одним из главных элементов объединения правых сил. В 1951 г. на основе трех группировок «умеренных» был создан Национальный центр независимых – новая правая организация, возглавляемая «независимым республиканцем» Р. Дюше. В 1954 г. состоялся I съезд партии «умеренных». С образованием СНИП закончился сложный период формирования правого объединения «умеренных» в общенациональном масштабе, ознаменовавший сдвиг вправо в идейно-политической жизни Четвертой Республики.

Наумова Н. Н., Малороссиянова О. А

Эксперимент Пинэ (1952 г.)[1275]

Либеральные идеи, которые в послевоенной Франции наиболее последовательно отстаивали «независимые», объединившиеся летом 1951 г. в Национальный центр независимых и крестьян (СНИП), нашли свое практическое воплощение в политике одного из лидеров СНИП А. Пинэ. Убежденный либерал, искренне веривший, что только борьба с инфляцией и сокращение государственных расходов приведут к экономической стабилизации Франции, Пинэ в марте 1952 г. возглавил Совет министров IV Республики. Для «независимых» сложились благоприятные политические перспективы; теперь они могли на практике применить основные положения своей доктрины.

О Пинэ и его деятельности на посту председателя Совета министров написано немало[1276]. Практически все исследователи признают, что Пинэ являлся одним из немногих руководителей правительства, «чье имя общественное мнение запомнило и об отставке которого оно сожалело»[1277]. Политика Пинэ, «человека классической правой»[1278], ассоциировалась у французов с «возрождением либеральных ценностей»[1279]. Пинэ был одновременно олицетворением «среднего француза» и незаурядной личностью. Скромный, внешне неприметный человек, он стал одним из самым известных политиков IV Республики и навсегда связал свое имя с «экономическим чудом» 1952 г.

Политический путь Пинэ не был простым. После поражения Франции летом 1940 г. он голосовал за предоставление всей полноты власти маршалу Петэну, главе правительства Виши, сотрудничавшего с оккупантами. Много позже Пинэ объяснял свою поддержку Петэна той ситуацией, которая сложилась во Франции послевоенного разгрома: «В стране царила всеобщая паника. Немцы оккупировали ⅔ Франции. Можно было проголосовать за что угодно, чтобы выйти из этого катастрофического положения»[1280]. Пинэ вошел в консультативный Национальный совет Виши, но в его заседаниях участвовал лишь один раз. Впоследствии Пинэ сочувственно относился к движению Сопротивления. Общественное мнение начала 50-х годов, по словам историка Ж.-Л. Пиноля, видело в Пинэ человека, «олицетворявшего собой тех, кто не был ни сопротивленцем, ни коллаборационистом»[1281].

После освобождения Франции Пинэ как член Национального совета Виши был временно лишен политических прав, но вскоре реабилитирован и в сентябре 1945 г. переизбран генеральным советником своего департамента. В ноябре 1946 он стал депутатом первого Национального собрания IV Республики. Дальнейшая политическая деятельность Пинэ была связана с правительственной коалицией «третьей силы», которая состояла из представителей различных партий (социалистов, членов Народно-республиканского движения, радикалов, позднее – «независимых»), выступавших против политики компартии, с одной стороны, и голлистского объединения РПФ – с другой. С 1948 г. Пинэ входил в правительства «третьей силы» сначала в должности генерального секретаря по экономическим вопросам в кабинете правого радикала Кэя, а затем – министра общественных работ и транспорта (1950–1952). «Ничем не выделяясь, – пишет проживший много лет во Франции английский журналист А. Bepт, – А. Пинэ занимал ряд экономических постов в правительстве и, казалось, больше интересовался делами своей мэрии в Сен-Шамоне, в департаменте Луары, чем правительственной карьерой»[1282]. К нему больше всего подходило слово «честный», о чем постоянно пишут все биографы Пинэ[1283]. Даже став председателем Совета министров, он никогда не пользовался предоставленными ему привилегиями: отказался от специального «премьерского» поезда и от правительственных апартаментов в резиденции правительства – отеле Матиньон. К Пинэ, как и прежде, легко попадали на прием чиновники любого ранга. Говорили, что он «похож на Пуанкаре», который, не желая расходовать государственные средства, сам оплачивал, проезд своей супруги во время официальных путешествий и собственноручно покупал марки для писем своей матери[1284].

Оказавшись у власти в результате поддержки партий правого центра и 27 депутатов голлисткой РПФ, разделявших либеральные взгляды «независимых», Пинэ заявил о необходимости проведения «политики экономического и финансового возрождения»[1285]. В ее основу были положены либеральные идеи, которые некогда принесли успех Тьеру, Мелину и Пуанкаре: управлять финансами Франции, как финансами предприятия или семьи; сократить государственные расходы; защищать денежную систему; бороться с инфляцией; не тратить сверх имеющихся государственных запасов[1286].

Впервые после освобождения Франции председатель Совета министров назвал себя либералом и, по словам специалиста по истории СНИП Ришара, «открыто присоединился к критике, которую в течение восьми лет вели группировки умеренных против этатизма, дирижизма, чрезвычайно высокого налогообложения, разбазаривания средств государственного сектора и плохого управления системой социального обеспечения»[1287]. По убеждению Пинэ, «либерализм отрицает господство легких возможностей и алчности. Наоборот, никакой другой режим не заключает в себе добровольной экономии и осознания коллективного интереса. Его не устраивает ни надувательство в налоговой сфере, ни мошенничество в коммерческой»[1288]. В осуществлении своей политики Пинэ рассчитывал на доверие населения, он осуждал «государственный контроль и принуждение, от которого французский народ уже устал», и доказывал, что «ресурсы государства складываются скорее из бережливости людей, чем из все возрастающих налогов»[1289].

Основные направления своей будущей политики Пинэ изложил 6 марта 1952 г. в программной речи с трибуны Национального Собрания во время обсуждения его кандидатуры на пост главы правительства[1290].

Пинэ намеревался «воздействовать на цены, а не увеличивать зарплату и использовать при этом государственные займы, не повышая налоги». По мнению Пинэ, именно в ходе стабилизации цен должен утверждаться социальный курс правительства, ибо, «когда цены не стабильны, гонку между зарплатой и ценами всегда выигрывают последние».

Чтобы покончить с бюджетным дефицитом, Пинэ предлагал создать «двойные условия: жесткую экономику расходов и непреклонность в выполнении гражданского долга», т. е. во взимании налогов. Однако, по мысли Пинэ, «введению в силу мер повышенной жесткости должны предшествовать меры великодушия». Для установления «столь необходимого климата доверия» он предполагал ввести в стране налоговую амнистию.

Пинэ считал необходимым значительно сократить государственные инвестиции в экономику. «В последние годы Франция предприняла большие усилия по вложению капитала. Это не может продолжаться бесконечно»[1291], —заявил он в парламенте под бурные аплодисменты правых.

Сразу же после своего избрания Пинэ сформировал кабинет, в который вошли всего 17 министров вместо 26 в предыдущем правительстве. Чтобы снизить государственные расходы, он упразднил должности вице-президента, двух государственных министров, министра промышленности, министра вооружения. Также исчезли посты министров по бюджету и экономическим делам. Их функции вменялись в обязанность министра финансов, портфель которого взял себе сам Пинэ. Советником по финансам он назначил «независимого» Рюэфа, начинавшего свою карьеру в 1926 г. в кабинете Пуанкаре. Глава правительства назвал министерство финансов «министерством защиты франка»[1292]. По мнению Ж.-Л. Пиноля, «Пинэ удалось создать вокруг себя команду компетентных и преданных людей»[1293]. Шестеро министров его кабинета являлись членами СНИП.

Бороться за экономическую и финансовую стабильность правительству Пинэ предстояло в довольно неблагоприятных условиях. Дело в том, что начавшееся было экономическое оживление прервала разразившаяся летом 1950 г. война в Корее. Она привела к внезапному и мощному росту цен на импортное сырье, а следовательно, на многие французские товары. Новый виток инфляции спровоцировал подъем забастовочного движения: рабочие требовали повысить зарплату, а крестьяне – увеличить цены на сельскохозяйственные продукты. Предшествовавшие кабинету Пинэ правительства были вынуждены частично удовлетворить требования трудящихся, что, в свою очередь, «стимулировало рост потребления, вызвавший расширение французского импорта, результатом которого стал отрицательный торговый баланс»[1294]. Новые социальные расходы опустошили государственную казну, и Французскому государственному банку в 1951 г. пришлось прибегнуть к эмиссии.

Правительство Пинэ должно было безотлагательно решить вопрос о пополнении государственной казны. Его предшественники пытались это сделать с помощью повышения налогов. Пинэ же пришел к заключению о возможности пополнить казну прежде всего за счет сбережений населения. «Страна должна полностью встать на ноги, используя не контроль и принуждение, а достоинства граждан и бережливость»[1295], заявил он в сентябре 1952 г. в интервью газете «Монд».

«Самой ужасной драмой в экономике страны, – полагал А. Пинэ, – является инфляция». Ее основной причиной он считал излишние траты государства. «Государства живут не по средствам, – говорил премьер-министр, – и тратят больше, чем имеют, являясь, таким образом, постоянным должником»[1296]. А. Пинэ в лучших традициях либеральной политики Пуанкаре направил все свои усилия на то, чтобы добиться бюджетного равновесия «с помощью существенного сокращения государственных инвестиций, которые все либералы рассматривали как одну из главных причин инфляции»[1297].

11 апреля 1952 г. Национальное Собрание 270 голосами против 209 приняло выдвинутый правительством закон о сбалансировании бюджета. Государственный бюджет урезался на 110 млрд франков[1298], 95 млрд из которых составляли государственные инвестиции в экономику. Военные расходы не подвергались никакому сокращению. Напротив, в 1952 г. они возросли и составили 37 % бюджета против 30 % в 1951 г. и 20 % в 1950 г.[1299]Правительство оправдывало это повышение военными обязательствами Франции перед НАТО и все возрастающими потребностями войны в Индокитае. Следует, однако, отметить, что как раз в 1952 г. часть расходов на войну в Индокитае взяли на себя американцы, что положительно сказалось на состоянии французского бюджета.

Были урезаны расходы на инвестиции в экономический и социальный сектор: значительно сократились ссуды на строительство дешевого жилья, возмещение ущерба пострадавшим от несчастных случаев, расходы на послевоенную реконструкцию, ранее полностью оплачиваемые государством. Закон о сбалансировании бюджета изъял 5 млрд франков из кредита сельского хозяйства и промышленности; 3 млрд из средств на развитие железнодорожного транспорта и 14 млрд – из инвестиций в электро-энергетическую промышленность – основу национализированного сектора французской экономики, В Целом государственные вложения уменьшились на треть, что позволило правительству избежать введения новых налогов, но «поставило под сомнение будущее французской экономики, нуждавшейся в государственной поддержке»[1300].

Предложив закон о столь сильном сокращении инвестиций, Пинэ убеждал французов, что это временная мера и часть кредитов можно будет вскоре разблокировать с помощью нового 3,5-процентного государственного займа. Выпуск этого займа сроком на 60 лет явился одним из самых популярных мероприятий фискальной политики, проводимой Пинэ. Новый заем предоставлял его подписчикам два преимущества. Во-первых, он обеспечивался, золотом, а значит давал гарантию, что деньги вкладчиков не обесценятся со временем. Во-вторых, эти деньги освобождались от уплаты налога на прибыль и налога на наследство. Это моментально вызвало острую критику со стороны левой оппозиции. Печатный орган компартии «Юманите» назвала заем Пинэ «подарком для богачей»[1301]. Левая газета «Обсерватер» охарактеризовала премьера как «защитника частных интересов», которые впервые после освобождения Франции «не только терпят правительство, но и поддерживают его»[1302].

Позицию левых разделяла и часть буржуазной прессы. «Что касается распределения финансовых усилий, – писал 18 мая 1952 г. в «Монд» известный политолог М. Дюверже, – то его [Пинэ. – Авт.] выбор рискует повлечь за собой проведение классовой политики в пользу собственников и в ущерб лицам наемного труда»[1303]. Действительно, отмена налога на наследство делала заем особенно привлекательным для обеспеченных людей.

От успеха займа во многом зависел успех всей экономической программы Пинэ, его авторитет. По словам французского историка С. Гийома, «речь шла не о том, чтобы провести технически безупречную операцию, а о том, чтобы сделать ее как можно более притягательной»[1304]. Пинэ видел в займе важное психологическое оружие, способное изменить финансовую ситуацию в стране. Для него заем – это демонстрация французами доверия своему правительству и условие успеха всей экономической политики. Через неделю после объявления займа 17 июня 1952 г. А. Пинэ, выступая по радио, объявил о его «ошеломляющем успехе»[1305].

Однако далеко не все были настроены столь же оптимистично, как глава правительства. «Монд» писала, что финансовые перспективы «остаются беспокоящими», даже если заем «успешно разбудит дух бережливости»[1306]. Известные французские политологи С. Бернстейн и П. Мильза охарактеризовали результаты займа как «весьма посредственные»[1307]. По свидетельству «Обсерватер», «он принес казне около 200 млрд франков вместо 500 млрд, необходимых, чтобы заделать брешь в бюджете», да к тому же оказался «слишком дорогостоящим»[1308]. Благодаря займу государство смогло изъять из обращения только 4,5 % бумажных денег.

В рамках политики финансовой стабилизации Пинэ осуществил еще одно мероприятие, направленное на укрепление доверия французского капитала к правительственной политике. В мае 1952 г. Пинэ объявил о налоговой амнистии. Одной ее целью являлось разморозить часть скрытых капиталов, с тем чтобы они пошли бы на развитие французских предприятий. Помимо прочего, по словам Пинэ, «это дало бы мошенникам возможность искупить свою вину и забыть прошлое, установив в стране климат доверия на новых основах»[1309]. Другая цель заключалась в возвращении во Францию капиталов, вывезенных в годы второй мировой войны и в период послевоенного экономического кризиса.

Пинэ предложил налоговую амнистию, справедливо рассудив, что взимание неоплаченных в прошлом налогов являлось практически невозможным. К тому же, считал он, излишняя строгость и непреклонность налоговых служб способны подтолкнуть к новому витку укрывания налогов. По мнению Пинэ, нужно было «дать мошенникам последний шанс» вернуть на родину свои капиталы и поставить их на службу французской экономики. При этом премьер подчеркивал, что «в будущем неплательщики будут преследоваться законом»[1310].

Самой неординарной из принятых Пинэ мер по борьбе с инфляцией была его программа «добровольного снижения цен». В основе политики понижения цен лежали не только финансовая и экономическая целесообразность, но и психологические мотивы. Свою программу глава правительства решил осуществить нетрадиционным способом – не устанавливая государственный контроль над ценами, а убеждая производителей и торговцев стабилизировать цены путем добровольного их понижения. Пинэ лично проводил широкую разъяснительную кампанию, используя все возможные средства: выступал по радио, встречался со многими представителями торговых кампаний, ездил по стране. Он предложил французам самим включиться в процесс борьбы с инфляцией и разделить с государством основные трудности: правительство должно гарантировать защиту франка, а производители товаров и продавцы выступить против повышения цен. Призвав французов осознать свой гражданский долг, что, по мысли Пинэ, являлось моральной основой национальной кампании по сокращению цен, он рассчитывал тем самым заключить «пакт между правительством и нацией»[1311].

Выступления главы правительства дали свои положительные результаты. 19 марта во всех крупных магазинах страны висели огромные плакаты «Защита франка» или «Понижение, организованное Пинэ». Торговцы добровольно снизили цены практически на все товары: 5 % составило это снижение на обувь, изделия из шерсти и трикотажа, 3 % – на изделия из хлопка; наиболее ощутимым оно оказалось на продукты сельского хозяйства (мясо, молоко, картофель, вино), а также на источники энергии[1312]. Добровольное снижение цен стало повсеместным явлением. Именно тогда средства массовой информации, благожелательно настроенные по отношению к правительственной политике, заговорили о «чуде Пинэ»[1313].

Данные французского издания «Экономическая Франция в 1952 г.» показывают, что снижение оптовых цен зависело от движения мировых курсов, но заметное падение промышленных и сельскохозяйственных цен в марте-апреле 1952 г. явилось следствием первых мер правительства Пинэ[1314]. Лето 1952 г. стало «зенитом популярности Пинэ». Он смог «даже завоевать доверие части народных масс, которая увидела в нем не «либерального доктринера, как его называли левые, а мудрого политика и рачительного хозяина»[1315]. Премьер приобрел репутацию «нового Пуанкаpe» и «чародея финансов», что породило «миф Пинэ»[1316].

После снижения цен Пинэ посчитал возможным обратиться к решению назревшей социальной проблемы – изменению меж-профессиональной гарантированной минимальной заработной платы (СМИГ), повышения которой постоянно и настойчиво требовали трудящиеся Франции. В июле 1952 г. он представил в парламент разработанный еще предшествовавшим кабинетом законопроект об установлении подвижной шкалы зарплаты с помощью автоматического повышения СМИГ.

Правительственный проект был дополнен и подготовлен службой министерства труда, во главе которого стоял «независимый» П. Гарэ[1317]. Законопроектом предусматривалось, что «в случае увеличения индекса семейного потребления более чем на 5 % СМИГ будет обязательно повышен пропорционально росту этого индекca[1318]. Индекс семейного потребления, иными словами, потребительская корзина, в которую входили необходимые товары и услуги, определялся Высшей комиссией по коллективным договорам совместно с Национальным институтом статистики и экономики по совокупности цен на 213 товаров и услуг[1319]. Однако введение в жизнь подвижной шкалы не повлекло за собой немедленного повышения минимальной зарплаты: в правительственном проекте оговаривалось, что СМИГ будет повышен лишь тогда, когда индекс цен потребительской корзины превысит цифру 149. В момент выработки проекта этот индекс составлял 142,3. Поэтому принятие закона о повышении СМИГ явилось скорее декларативной мерой, так как фактическая зарплата трудящихся не увеличивалась. Политика снижения цен делала практически нереальным достижение необходимого для повышения зарплаты индекса потребления. Сам председатель Совета министров считал, что новый закон, принятый 8 июля 1952 г., хорошо вписывался в общую программу дефляционных мер и должен был привести к замораживанию заработной платы. По словам Пинэ, он не верил в повышение цен, «а если бы верил в него, то не принял бы этого дамоклова меча, висящего над уровнем СМИГ»[1320].

Таким образом, в социальной политике правительства Пино наиболее четко проявилось желание ограничить социальные расходы государства и «жестко реагировать» на любые попытки проявления классового недовольства. Левая газета «Обсерватер» писала, что, «проводя либеральную политику, Пинэ… оказывает услуги только патронату» и «никогда не пойдет на повышение зарплаты»[1321]. Когда с конца лета 1952 г., несмотря на все оптимистические прогнозы Пинэ, цены вновь стали расти, его кабинет нарушил один из принципов своей либеральной политики: в сентябре правительство блокировало цены на те товары, которые входили в потребительскую корзину, чтобы не допустить повышения индекса цен до 149.

Последователь Пинэ, видный лидер СНИП Ж. Ланьель, заняв в июне 1933 г. пост председателя Совета министров, вообще отказался от каких-либо уступок трудящимся. В целях экономии он решил сократить численность государственного аппарата и увеличить на два года возраст выхода на пенсию для рабочих и служащих государственных и национализированных предприятий[1322], что привело к массовым забастовкам летом 1953 г. и «политическому параличу страны»[1323].

Внутренняя политика кабинета Пинэ была проникнута антикоммунизмом. 28 мая 1952 г. по приказу правительства была разогнана многочисленная демонстрация, организованная ФКП против приезда в Париж генерала Риджуэя, которого коммунистическая пропаганда обвиняла в использовании в Корее бактериологического оружия. Многие коммунисты, в том числе лидер ФКП Ж. Дюкло и главный редактор «Юманите» А. Стиль, оказались под арестом. Правительство Пинэ обвинило компартию в антигосударственной деятельности[1324]и чуть было не запретило ее.

Во внешней политике кабинет Пинэ демонстрировал свою солидарность с Североатлантическим Альянсом; для нее были характерны ультраколониализм и стремление к углублению западноевропейской интеграции[1325]. При Пинэ состоялось подписание договора об учреждении так называемого Европейского Оборонительного Сообщества (ЕОС), создававшего единую западноевропейскую армию с наднациональным командованием. Вместе с тем нельзя не согласиться с распространенным во французской историографии мнением, что «эксперимент Пинэ не внес ничего нового во внешнюю политику Франции по сравнению с предыдущими кабинетами»[1326].

После своей отставки, вызванной в первую очередь нерешенностью многих экономических проблем, а также дебатами вокруг Европейского Оборонительного Сообщества, Пинэ заявил: «Я решил больше не входить ни в какое правительство… Мне необходим отпуск, который я беру с большой радостью»[1327]. Однако уже в 1954 г. он продолжил свою государственную деятельность в кабинете Мендес-Франса. В годы V Республики с 1958 по 1962 г. Пинэ занимал пост министра финансов, а затем, разойдясь во взглядах с президентом де Голлем, подал в отставку и посвятил себя муниципальным делам в родном городке Сен-Шамоне, где и умер в 1994 г., не дожив двух недель до своего 103-летия.

Каковы же были итоги «эксперимента Пинэ» и как его оценивать? Французские исследователи С. Бернстейн и П. Мильза указывают на «значительный контраст между психологическими и экономическими результатами этой операции»[1328]. Пинэ удалось добиться доверия населения и убедить его, что четкая и продуманная правительственная политика может остановить инфляцию. Пинэ стал «идолом среднего класса мелких вкладчиков и завоевал репутацию «чудотворца финансовой сферы»[1329]. Его честность и скромность реабилитировали образ государственного политика, который ассоциировался у многих французов с «болтуном» и «мошенником»[1330].

Экономические итоги «эксперимента Пинэ» оказались не столь удачными. Темпы промышленного развития при Пинэ снизились[1331]. Если в 1950 г. ВВП возрос на 7,9 %, то в 1952 г. всего на 2,3 %. Французский экспорт упал с 6 % в 1952 г. до 1,2 % в 1953 г., торговый баланс был пассивным. В условиях снижения темпов экономического развития из-за недобора налоговых поступлений увеличился бюджетный дефицит. Сокращение государственных инвестиций привело к стагнации промышленного производства, закрытию многих предприятий и, соответственно, росту безработицы. Необходимость выплат государственных пособий по безработице еще больше усилила бюджетный дефицит[1332].

Таким образом, «чудо Пинэ» оказалось всего лишь иллюзией. Проблемы, которые на короткое время были им решены, вновь проявились в полной мере к концу правления «нового Пуанкаре». Вместе с тем нельзя не согласиться с известным французским политологом Р. Ремоном, полагавшим, что «эксперимент 1952 г.» стал своеобразной и «весьма своевременной стартовой площадкой для выхода французской экономики из фазы послевоенной реконструкции, финансируемой главным образом за счет инфляции и обесценивания франка»[1333]. Долговременная финансовая стабильность, подготовленная политикой Пинэ, началась позже – в июле 1953 г.

Критически оценивая результаты «эксперимента Пинэ», Берстейн и Мильза все же увидели в нем и положительный аспект: «будущие правительства после передышки, данной им Пинэ, вновь могли увеличить государственные ассигнования и возвратиться к политике экономической экспансии… что превратило 1953–1955 годы в период наивысшего экономического расцвета IV Республики»[1334].

По мнению самого Пинэ, в его экономической политике не было ошибок: «Следовало действовать так, как я действовал… если бы инфляцию в тот момент никто не сдержал, она стала бы развиваться с невероятной скоростью»[1335].

Необходимо отметить еще один итог деятельности кабинета Пинэ. С помощью своих либеральных мероприятий, методов и стиля он превратился в популярного руководителя государства и часть своей популярности «перенес» на СНИП, чьи лидеры доселе были мало известны среднему французу. В лице Пинэ СНИП приобрел наконец политического деятеля национального масштаба, способного придать больший вес и значимость либеральному движению «независимых». После своего премьерства Пинэ стал почетным председателем СНИП и, вслед за П. Рейно, «настоящей эмблемой и живой рекламой «независимых»»[1336]. Благодаря инвеституре Пинэ и возросшему влиянию СНИП в него влилась еще одна политическая сила – группировка Республиканского и социального действия, состоявшая из бывших голлистов, которые разделяли либеральные воззрения «независимых».

Вообще, период второй легислатуры (1951–1955) оказался весьма плодотворным и удачным для СНИП, утвердившего свои позиции на партийно-политической сцене и в государственном аппарате IV Республики. В 1953 г. Совет министров возглавил другой лидер СНИП – Ж. Ланьель, а в 1954 г. президентом республики избрали «независимого» Р. Коти. И хотя СНИП, оставаясь «партией кадров», так и не превратился в массовое политическое объединение, а внутрипартийные разногласия и соперничество оказались не преодоленными, он мог по праву считаться одним из наиболее влиятельных политических формирований середины 50-х годов. Именно СНИП ассоциировался у французов с либеральными традициями и с либеральной политикой, в первую очередь с политикой Пинэ, которая показала приспособляемость многих либеральных положений к новым условиям послевоенной Франции. Пинэ и его соратники твердо стояли на защите главных либеральных ценностей: свободы индивида, его частной собственности, рыночных отношений; они последовательно боролись против политики «тотального этатизма»[1337], угрожавшей, с их точки зрения, финансовой стабильности, развитию частного предпринимательства и экономическому процветанию государства.

Н. Н. Наумова, И. Е. Чеснова

Франция и проблема учреждения военно-политического объединения и Западной Европе (1950–1954)[1338]

В 2004 г. исполнилось ровно 50 лет с момента отклонения Францией договора о создании Европейского оборонительного сообщества (ЕОС) и подписания Парижских соглашений, на долгое время определивших стратегию военно-политического сотрудничества стран Западной Европы. Вот уже более полувека проблема военно-политической интеграции Европы остается актуальной и не утихают споры по поводу ее целесообразности и реальности.

Сейчас Европейский Союз – это прежде всего единая экономическая Европа: военно-политическое объединение развивается гораздо медленнее. И хотя в этой сфере ЕС значительно продвинулся вперед (создание еврокорпуса и сил быстрого реагирования, формирование механизма единой внешней политики, учреждение многостороннего политического форума постоянной Европейской конференции – и даже попытки принятия европейской конституции), до той единой военно-политической Европы, которая задумывалась 50 лет назад, и сейчас очень далеко.

Планы учреждения наднационального военно-политического сообщества в Западной Европе потерпели крах 30 августа 1954 г. после исторического голосования французского парламента, отвергнувшего договор о ЕОС. Взамен французские политические лидеры предложили решить проблемы военно-политического объединения не на наднациональной, а на межгосударственной основе, что привело к заключению в октябре 1954 г. Парижских соглашений.

Политическая борьба вокруг ЕОС, а затем и Парижских соглашений во Франции имела большое значение как для внутриполитической жизни страны, так и для дальнейших шагов на пути строительства единой Европы. Несомненный научный интерес представляют вопросы: почему полвека назад учреждение ЕОС потерпело неудачу, почему в итоге были заключены Парижские соглашения и какова роль в этих инициативах Франции. Найти ответы на эти вопросы – цель настоящей статьи.

Хронологические рамки исследования охватывают период от момента выдвижения в октябре 1950 г. «плана Плевена» о создании европейской армии до ратификации французским парламентом Парижских соглашений в декабре 1954 г.

Проблемы создания и краха Европейского оборонительного сообщества исследовались, хотя и неравномерно, как в зарубежной, так и в отечественной исторической литературе[1339]. Французские ученые, вслед за известным журналистом и политологом Ж. Фовэ, связывают провал ЕОС с особенностями внутриполитической конъюнктуры во Франции первой половины 1950-х годов. Советские ученые сразу же после выдвижения «плана Плевена» негативно оценили попытки учреждения наднационального военно-политического объединения в Западной Европе и утверждали, что ЕОС намеревалось «обеспечить военную интеграцию западноевропейских стран под эгидой агрессивного Североатлантического пакта, включить ФРГ в систему «интегрированной» Европы и перевооружить ее»[1340]. Они объясняли крах договора о ЕОС развернувшейся во Франции борьбой против «милитаризации» Европы, высоко оценивая деятельность французской коммунистической партии (ФКП).

В настоящий момент российские политологи пересмотрели прежние категоричные формулировки советских историков[1341]. В выдвижении договора о ЕОС они видят прежде всего стремление Франции подготовить строительство «второй после экономической опоры» объединенной Европы»[1342]. По их мнению, в середине 1950-х годов в обстановке сохранявшегося взаимного недоверия государств-членов «возобладало опасение, что быстрое формирование военно-политического объединения ущемит в конечном счете французские интересы»[1343]. Однако общей картины, показывающей причины провала ЕОС во Франции и ее практически немедленного согласия на подписание Парижских соглашений, создать пока не удалось.

* * *

Договор об учреждении Европейского оборонительного сообщества был подписан в мае 1952 г. шестью странами Западной Европы – Францией, Германией, Италией, Бельгией, Голландией и Люксембургом. Инициатором этого являлась Франция – именно французский премьер-министр Р. Плевен в октябре 1950 г. выступил с предложением о создании «европейской армии», которое явилось основой соглашения о ЕОС. Выдвижение этого проекта было вызвано напряженной обстановкой «холодной войны», повлиявшей на развитие объединительных процессов на европейской арене.

После войны в ряде западноевропейских стран, в том числе и по Франции, весьма популярной оказалась европейская идея – идея создания единой Европы, корни которой восходят еще к эпохе средневековья. Этому способствовали как военно-политические факторы (начало «холодной войны» и раскол мира и Европы на два противостоящих друг другу лагеря, поиск нового места Западной Европы в послевоенной системе международных отношений), так и факторы экономические (переплетение экономических интересов, интернационализация производства, начало распада колониальных империй, а значит, потеря рынков сбыта и источников сырья, разрыв прежде единых европейских экономических связей и узость национальных рынков).

Многим французам, увлеченным идеей объединения Европы, реализация европейского строительства виделась поначалу в появлении наднациональной политической организации – европейской федерации, способной стать в условиях начала «холодной войны» третьей силой наряду с СССР и США. Они полагали, что ядром нового объединения, основой европейского возрождения станет тесный союз Франции и ее традиционного союзника – Великобритании[1344]. На Лондон поначалу ориентировались и французские политические лидеры, надеясь на его поддержку в решении одного из важнейших вопросов послевоенной внешней политики IV Республики (1946–1958) – контроля над возрождением Западной Германии (давнего противника Франции на континенте) и недопущения роста ее политического и экономического влияния.

Активное обсуждение во Франции перспектив создания европейской федерации на фоне английского противостояния установлению французской гегемонии на европейском континенте подтолкнуло правящие круги IV Республики к решению актуального «германского вопроса» в рамках единой Западной Европы. В конце 1940-х годов Франция выступила с инициативой создания собственно европейской организации – Совета Европы (СЕ). Однако переговоры об учреждении Совета Европы показали нежелание Великобритании втягиваться в европейский объединительный процесс. Поэтому появление в 1949 г. СЕ, так и не сумевшего обеспечить создание подлинной европейской федерации (из-за отсутствия у его органов наднациональных полномочий и противодействия британских делегатов), не устранило ни проблемы западноевропейского объединения, ни важного для французской внешней политики вопроса о контроле над возрождением Западной Германии. В этих условиях французские правящие круги решили «повернуться лицом» к бывшему врагу и пойти на сближение с ФРГ. Примирение Франции и Западной Германии стало рассматриваться ими как стержень европейского объединения и основа французской европейской политики.

В рамках этой новой стратегии 9 мая 1950 г. французский министр иностранных дел Р. Шуман выдвинул план создания Европейской Организации угля и стали (ЕОУС), настоящим автором которого был Генеральный комиссар по вопросам планирования во Франции Ж. Моннэ. Суть плана Шумана – Моннэ состояла в объединении сталелитейной и угольной промышленности обеих стран на наднациональной основе. Делегирование части национального суверенитета предполагалось начать не в политической области, где, как показала жизнь, этот процесс происходит особенно болезненно, а в экономической и притом четко определенной. Во главу угла ставилось равноправное сотрудничество Франции и ФРГ, а не англо-французское партнерство, до тех пор считавшееся непременным условием построения единой Европы.

Заключение по французской инициативе договора о ЕОУС (1951), создавшего прочную основу для примирения и сближения двух давних соперников – Франции и ФРГ, не только означало решение наболевшего для Франции «германского вопроса», но и открывало путь к объединению Западной Европы на качественно новой – интеграционной – основе. Членами первой в истории Наднациональной организации стали также четыре другие страны Западной Европы – Италия, Бельгия, Голландия и Люксембург.

Однако подписание соглашения о ЕОУС с самого начала было поставлено под угрозу в связи с резко обострившейся международной обстановкой из-за войны в Корее (1950–1953) и ростом противостояния внутри биполярной системы. В сложившихся обстоятельствах вопросы секторальной экономической интеграции Западной Европы тесным образом переплелись с проблемой безопасности Старого Света и, в частности, участия в его обороне ФРГ, на чем особо настаивали США[1345]. Перспектива воссоздания национальной немецкой армии, которая для многих французов ассоциировалась с возрождением германской угрозы, казалась для правительств IV Республики абсолютно неприемлемой. Однако в случае отказа весьма реальной становилась возможность заключения между США и ФРГ двустороннего соглашения о военном сотрудничестве в обход Франции и вопреки ее национальным интересам. Поэтому в Париже предложили решение проблемы германского участия в обороне Западной Европы «в том же духе и теми же методами, которые решили проблему угля и стали»[1346]. Этим решением стал «план Плевена» (также разработанный командой Ж. Моннэ) о создании европейской армии, куда должны были войти и воинские части ФРГ.

* * *

Впервые проект был представлен премьер-министром Франции Р. Плевеном депутатам Национального Собрания 24 октября 1950 г.[1347]Он предполагал создание европейской армии, единой с точки зрения командования, вооружения и финансирования и поставленной под командование европейского министра обороны, подконтрольного, в свою очередь, европейской ассамблее. В европейскую армию, согласно «плану Плевена», должны были войти и воинские части ФРГ. Предполагалось, что национальные правительства стран-участниц сохранят в своем распоряжении часть существующих воинских формирований. Также планировалось, что европейская армия будет развиваться в соответствии с общим планом обороны, разработанным Североатлантическим Советом, т. е. фактически под контролем НАТО.

Парламентарии встретили «план Плевена» довольно прохладно, поскольку предложение главы правительства касалось наиболее болезненной для французского общества проблемы – проблемы перевооружения, пусть и не на национальной основе, бывшего врага. Решительно против любой формы ремилитаризации ФРГ – национальной или европейской – выступили (порой с разных позиций) многие, в основном оппозиционные, политические силы Франции. Слева – коммунисты, опасавшиеся возрождения немецкого реваншизма и одновременно ориентировавшиеся на внешнеполитический курс СССР, который осуждал перевооружение западной Германии, справа – испытывавшая традиционное недоверие к немцам часть «умеренных» и националистически настроенные голлисты[1348], увидевшие в образовании европейской армии угрозу существования армии французской[1349]. «Перевооружение Германии, в любой форме и под любым предлогом, означает войну, войну на уничтожение», – заявил с трибуны Бурбонского дворца член ЦК ФКП Ф. Бонт[1350]. «Участие ФРГ в обороне Европы должно ограничиваться территорией, материальными поставками и людьми, но не солдатами, – сказал представитель «умеренных» генерал Омеран. – Носить оружие – это честь. Немцы ее недостойны»[1351].

С настороженностью отнеслись к «плану Плевена» социалисты (партия СФИО) и радикалы[1352], входившие в правительственную коалицию «третьей силы» (1947–1951). Лишь народные республиканцы (партия МРП), также участники коалиции, единодушно поддержали проект Плевена, представлявшийся им «единственным способом для ФРГ принять участие в западной обороне» и «достойным продолжением предыдущих этапов европейского строительства – Совета Европы и «плана Шумана»»[1353].

После долгих прений, продолжавшихся более 48 часов, французский парламент все же одобрил «план Плевена». «За» высказались 343 депутата, «против» – 225 (коммунисты, часть голлистов и «умеренных»)[1354].

Советская историография в свое время утверждала, что «план Плевена означал принципиальное согласие Франции на перевооружение ФРГ»[1355]. Это было действительно так. Вместе с тем необходимо добавить, что, выдвигая проект образования европейской армии, французские политические лидеры попытались вписать казавшуюся неизбежной под напором США ремилитаризацию ФРГ в более широкие рамки военно-политического объединения Западной Европы. На этот шаг их подвигли не только стремление воспрепятствовать заключению двустороннего соглашения между США и Западной Германией о военном сотрудничестве в обход Франции и, в перспективе, возрождению немецкой армии на национальной основе, но и желание довести до конца переговоры об учреждении ЕОУС, выгодной как для французской экономики, так и для укрепления позиций IV Республики в западном мире. Ж. Моннэ впоследствии признался своему помощнику П. Рейтеру: «Чтобы спасти ЕОУС, я придумал ЕОС»[1356].

В советской историографии также существовало мнение, что «план Плевена» был «инспирирован США»[1357]. С этим трудно согласиться, ибо, несмотря на то что, по некоторым данным, американская администрация прорабатывала идею создания европейской армии[1358], у нее существовал свой вариант участия ФРГ в обеспечении западноевропейской безопасности – формирование десяти западногерманских дивизий и их включение в состав НАТО под командование американского генерала[1359]. Поначалу США негативно отнеслись к «плану Плевена», посчитав, что он идет вразрез с их собственными[1360]. К тому же «план Плевена» показался им «уловкой» французов, преследовавших цель оттянуть германское перевооружение, предлагая взамен быстрому американскому решению проблемы «маневр на выигрыш времени»[1361]. Лишь после долгих консультаций в начале декабря 1950 г. США наконец согласились на создание европейской армии и открытие в феврале 1951 г. переговоров по этому поводу[1362].

Переговорный процесс длился чуть больше года и закончился подписанием 27 мая 1952 г. в Париже соглашения о создании Европейского оборонительного сообщества. Членами ЕОС становились те же шесть стран Западной Европы, которые годом раньше учредили ЕОУС. Парижский договор[1363]предусматривал слияние армий, флотов, воздушных сил стран-участниц для образования объединенной системы обороны с единой структурой, общей системой военного обучения и дисциплины, унифицированным обмундированием и стандартизированным вооружением. Европейская армия должна была действовать в рамках НАТО. Члены ЕОС теряли право свободно распоряжаться своими национальными армиями и могли их использовать только с согласия командования Североатлантического Альянса.

Договор о создании европейской армии оказался «менее наднациональным», чем, возможно, хотелось бы его французским творцам, поскольку главным органом нового сообщества становился Совет Министров, где вопросы особой важности должны были решаться единогласно. Именно Совет Министров определял политику ЕОС, в то время как другой институт сообщества – наднациональный Комиссариат – отвечал лишь за исполнение его решений. Вместе с тем отдельная статья – 38 – соглашения о ЕОС обязывала его участников приступить к разработке проекта «федеральной или конфедеральной структуры», которая позволила бы поставить европейскую армию под контроль политического органа и увенчать здание объединенной Европы политической «крышей».

Долгое время в отечественной историографии преобладало мнение, что главный смысл соглашения о ЕОС «заключался для Франции в том, что она теряла свою национальную армию, в то время как ее исконный враг – германский милитаризм – получал право на возрождение своих сил»[1364]. Такая оценка Парижского договора кажется слишком категоричной и упрощенной. Действительно, подписывая договор о ЕОС, Франция, окончившая войну в лагере стран-победительниц и являвшаяся крупнейшей державой европейского континента, лишалась своей национальной армии. При этом французские правящие круги отчетливо понимали: проведение политики дискриминации по отношению к ФРГ могло вызвать лишь подъем реваншистских настроений и быстрое перевооружение Западной Германии под эгидой США с ее дальнейшим вступлением в НАТО. Франции в тот момент было «выгоднее» продолжать начатый «планом Шумана» процесс сближения и тесного сотрудничества с ФРГ, заранее ограничить ее военную мощь и установить, пусть и европейский, но контроль над возрождением германской военной машины, нежели наблюдать, как Западная Германия при активной поддержке США самостоятельно восстанавливает свою экономику и национальную армию, создавая потенциальную угрозу для безопасности Франции в будущем.

* * *

«Подписать не значит ратифицировать» – статья с таким заголовком была опубликована в газете «Монд» на следующий день после заключения соглашения о ЕОС[1365]. Название публикации как нельзя более точно отражало весьма двойственное отношение французского общества и прежде всего ведущих политических сил страны к учреждению ЕОС. Уже с весны 1952 г. французский лагерь противников и критиков Парижского договора, в который по-прежнему входили коммунисты, голлисты и некоторые «умеренные»[1366], стал пополняться и крепнуть за счет части социалистов и радикалов. Дальнейшие события еще больше способствовали упрочению этого лагеря благодаря, по выражению известного французского публициста, философа и социолога Р. Арона, «тройной эволюции» (triple évolution): укреплению позиций противников договора в парламенте и обществе, росту их количества в правительстве и началу международной разрядки[1367]. Политическая и интеллектуальная элита французского общества разделилась на два лагеря – «седистов» и «антиседистов»[1368].

При этом рядовые французы, видимо, были весьма далеки от четкого понимания проблем военно-политической интеграции в Западной Европе. Проведенные осенью 1951 и в 1952 г. опросы общественного мнения выявили значительный перевес сторонников проекта создания европейской армии – 42 % в 1951 г. и 45 % и 1952 г. – над ее противниками (26 %)[1369]. Но те же опросы также продемонстрировали, что при выборе «наилучшего способа обеспечения безопасности Западной Европы» в условиях «холодной войны» за европейскую армию высказались в сентябре 1952 г. лишь 32 % граждан, в то время как 22 % опрошенных предпочли создание коалиции национальных армий[1370], что вряд ли говорило о твердой приверженности рядовых французов идее европейской армии и о четкой позиции по этому вопросу вообще.

Хотя договор о создании ЕОС был подписан в конце мая 1952 г., правительство передало его для рассмотрения в парламентских комиссиях лишь в начале 1953 г. По мнению политолога и журналиста Ж. Фовэ, подобная задержка объяснялась просто: сторонники договора «боялись, что им не хватит десятка голосов… и предпочли затягивать ратификацию, пока время не стало играть против них»[1371].

Еще одним немаловажным обстоятельством, препятствовавшим скорейшей ратификации Парижского договора, была сложившаяся после парламентских выборов 1951 г. непростая внутриполитическая конъюнктура. В парламентские круги, а затем и в правительство вошли не участвовавшие ранее в государственной деятельности голлисты, ярые противники ЕОС. В значительной степени именно потому, что судьба кабинетов образованного осенью 1951 г. правоцентристского блока (радикалы, МРП, СНИП) зависела от голосов противников ратификации, обсуждение соглашения затянулось больше чем на два года и в конечном итоге сделало непреодолимым противостояние «седистов» и «антиседистов».

Позиции последних существенно укрепились после снятия по требованию голлистов с поста министра иностранных дел «европеиста» Р. Шумана и его замены Ж. Бидо, поставившим на первое место внешнеполитической деятельности IV Республики проблемы «заморских территорий» Франции – Индокитая и Северной Африки. И хотя сам Бидо находился в лагере сторонников договора о ЕОС и попытался добиться (хотя и безрезультатно) изменения некоторых его статей – через заключение «дополнительных протоколов»[1372]– с тем, чтобы Национальное Собрание одобрило договор, его считали менее убежденным защитником ЕОС, нежели Шумана.

Одновременно с внутриполитической конъюнктурой в самой Франции значительно изменилась ситуация на мировой арене: со смертью И. Сталина в марте 1953 г. и с заключением в июле 1953 г. перемирия в Корее ослабла острота противостояния двух блоков. Создание ЕОС, задуманного в эпоху Корейской войны и в качестве контрмеры против возможной агрессии СССР, многим во Франции стало казаться уже не столь необходимым. Терял свою актуальность один из тезисов «седистов» о неизбежности под напором США германского перевооружения и наилучшего решения этой проблемы в рамках европейской армии. Ослабление международной напряженности ставило под вопрос саму необходимость участия ФРГ в обороне западного мира.

Не способствовала укреплению позиций французских «седистов» и разработка (согласно 38 статье договора) проекта образования Европейского политического сообщества, начатая в сентябре 1952 г. Ассамблеей ЕОУС: представленный через полгода проект так и не был принят правительствами шести стран.

Не найдя быстрого решения в парламентских дебатах, проблема ЕОС переместилась на страницы печати. С января 1953 г. по август 1954 г. в стране, по выражению Р. Арона, «развернулась самая большая политико-идеологическая кампания, которой Франция, возможно, не знала со времен «дела Дрейфуса”»[1373].

Позиции идейных противников соглашения о ЕОС отражала газета левоцентристского направления «Комба». Считая военную интеграцию стран Западной Европы «искусственным монстром», «безродным объединением», «чудовищным сооружением, предназначенным только для того, чтобы поставлять Пентагону пехоту или нового крестового похода…»[1374], газета призывала начать создание единой Европы с политической сферы через «принятие народами выработанной ими же федеральной конституции», а затем продолжить процесс в экономической области «путем упразднения таможенных барьеров, введения единой денежной системы, свободного движения людей, товаров и капиталов»[1375].

Безжалостная критика договора о ЕОС звучала также со страниц органа компартии «Юманите», назвавшего оборонительное сообщество «реваншистским Вермахтом», стремящимся вновь завоевать Калининград, Эльзас и Лотарингию» и подготавливающим гегемонию немецких трестов над Францией»[1376].

Одна из самых влиятельных французских газет – либерально-буржуазная «Монд» – предоставила трибуну как «седистам», так и их противникам, но все же большинство журналистов «Монд» выступало против ЕОС. Более того, ее популярный обозреватель М. Дюверже присоединился к аргументам «антиседистов», утверждая, что оборонительное сообщество, лишающее Францию своей армии, выгодно лишь ФРГ, которая силой оружия надеется добиться объединения Германии. «ЕОС – это война за Лейпциг и Кенигсберг», – писал он[1377].

Апологетами ЕОС выступали правая «Фигаро», чей постоянный автор Р. Арон защищал идею военной интеграции Западной Европы, и печатный орган МРП – еженедельник «Форс Нувель», отражавший официальную позицию народных республиканцев. С некоторыми оговорками (требование добиться американских гарантий и специального соглашения с Великобританией) принцип создания европейской армии поддерживал орган СФИО – газета «Попюлер».

Кампания вокруг ЕОС не нашла должного отражения в самых многотиражных газетах страны, ориентированных на рядового француза, – «Паризьен либерэ» и «Франс-Суар». Более того, они не заняли сколько-нибудь четкой позиции относительно ЕОС. Можно предположить, что это свидетельствует о незначительном интересе простых граждан к проблемам военно-политической интеграции Западной Европы. Опросы общественного мнения подтверждают не слишком высокую степень осведомленности Французов по этому поводу.

Весной 1953 г. 79 % французов слышали о договоре о ЕОС, но 52 % опрошенных не смогли уточнить, ратифицирован он уже Национальным Собранием или нет[1378], 6 % граждан считали, что ФРГ не входит в ЕОС, а 13 % полагали, что Великобритания – один из членов сообщества.

Как и год назад, большинство рядовых граждан (46 %) высказывались за создание европейской армии (против – 22 %), чуть меньше – 39 % – видели в ней «лучший способ обеспечить безопасность в Западной Европе» (за коалицию национальных армий выступали лишь 20 % граждан)[1379]. Вместе с тем 37 % французов выражали уверенность, что вхождение западногерманских воинских частей в европейскую армию «представляет угрозу безопасности Франции», хотя 28 % не разделяли эту точку зрения[1380]. По мнению журнала «Зондаж», участие ФРГ в ЕОС рассматривалось французами «как наименьшее зло» по сравнению с возможным возрождением западногерманской армии на национальной основе[1381].

* * *

К осени 1953 г. французский лагерь «антиседистов» значительно укрепился. Помимо прежних непримиримых противников ЕОС в него уже вошли представители других политических сил, традиционно считавшихся «европеистскими», – часть социалистов, опасавшихся возрождения Вермахта, и радикалов, которых не устраивали наднациональность ЕОС, узкие рамки Европы Шести и отсутствие в ней Великобритании.

Таким образом, практически все партии, кроме коммунистической и голлистского движения, оказались расколоты в вопросе о создании европейской армии. Ситуацию осложняли события в Индокитае (неудачные операции французской армии в ходе военных действий, начатых правительством IV Республики в декабре 1946 г.), повысившие «чувствительность» французских политиков к проблеме сохранения национального суверенитета в военной области, а также усилившийся нажим американской администрации. По свидетельству французского политического ежегодника «Анне политик», в течение всего 1953 г. США, увидевшие в ЕОС возможность создать «прочное ядро в центре оборонительной системы атлантического альянса», угрожали, что отказ от ЕОС приведет к ревизии их политики в Европе, в том числе к пересмотру вопроса о пребывании американских ВС на континенте[1382]. Этого больше всего боялись западноевропейские политики, понимая, что противовес советскому господству на континенте могут создать только вооруженные силы США.

Однако давление США, имевшее целью ускорить принятие Францией договора о ЕОС, возымело совершенно обратный эффект: как пишет известный французский ученый П. Жербе, «французам стало казаться, будто ЕОС навязывают им извне, что выглядело парадоксально, поскольку именно французы выдвинули эту идею и убедили американцев ее принять»[1383].

К августу 1954 г. противостояние политических сил Франции по вопросу о ЕОС достигло своего апогея. Развернулась широкая пропаганда противников Парижского договора из числа коммунистов и голлистов, понимавших, что «решающая битва», т. е. финальное обсуждение проблемы в парламенте, – не за горами. Ввиду понятных идеологических причин эти силы действовали разобщенно и не образовали единого фронта борьбы против ЕОС, однако мощь их выступлений впечатляла: они выпускали листовки, афиши, собирали подписи под различными воззваниями, организовывали «антиседистские» собрания и т. д.

Подобные выступления не могли не повлиять на отношение рядовых французов к перспективе создания ЕОС. Проведенный в июле 1954 г. опрос общественного мнения показал, что число приверженцев идеи европейской армии среди французских граждан по сравнению с 1953 г. заметно сократилось. Общество разделилось на три практически равные части: сторонников ЕOC (36 %), его противников (31 %) и людей, не имеющих твердого мнения (33 %).

Занявший летом 1954 г. пост главы французского правительства радикал П. Мендес-Франс не встал на сторону ни одного из лагерей – «седистов» или «антиседистов» – и направил усилия на их примирение, ведь его открытая поддержка одной из противостоящих сил неизбежно спровоцировала бы новый правительственный кризис, поскольку свои посты в кабинете министров покинули бы представители «обиженной» стороны[1384].

В начале августа 1954 г. глава кабинета министров (без предварительных консультаций с другими странами «шестерки» и Национальным Собранием) принялся за разработку ряда поправок и дополнений к соглашению о ЕОС, надеясь таким образом изменить договор, сделать его приемлемым для колеблющихся Депутатов и тем самым увеличить шансы на ратификацию. Суть изменений, внесенных премьером в соглашение о ЕОС, уже не раз описанных в отечественной историографии[1385], сводилась к следующему: введение принципа единогласия в Совете Министров ЕОС в первые восемь лет действия договора (т. е. введение права вето), создание интегрированной европейской армии лишь на территории ФРГ, Бельгии и Нидерландов, участие Великобритании во всех заседаниях органов ЕОС по касающимся ее вопросам, возможность денонсирования договора при изменении обстоятельств (например, объединение Германии, уход англо-американских войск с европейского континента).

Однако поправки Мендес-Франса не способствовали примирению «седистов» и «антиседистов». Наоборот, премьер подвергся жесткой критике со стороны противоборствующих сил, усмотревших в его поправках решение проблемы в пользу оппонентов. Как отмечал позднее Ж. Фовэ, Мендес-Франсу «казалось, что он получил удар в спину. Критикуемый, лишившийся поддержки «антиседистов», с одной стороны, он был атакован европеистами – с другой. Это… привело его к решению отказаться от новых уступок и смириться с провалом своих попыток добиться компромисса»[1386].

Слова Фовэ во многом объясняют поведение французского премьера на встрече министров иностранных дел «шестерки», проходившей с 19 по 22 августа в Брюсселе для обсуждения его поправок. По воспоминаниям многих современников, Мендес-Франс был принят в Брюсселе очень холодно[1387]. Справедливости ради стоит отметить, что представители стран, подписавших Парижский договор, на конференции в Брюсселе пытались пойти навстречу Мендес-Франсу и даже согласились на часть его поправок, в том числе на введение права вето в Совете Министров ЕОС, но лишь при условии, что оно будет действовать не восемь лет, а три года[1388]. Реакция французского премьера их очень удивила. Как вспоминал впоследствии министр иностранных дел Бельгии П. А. Спаак, вечером 21 августа в личной беседе с ним Мендес-Франс заявил: «Нам не удастся прийти к соглашению. Я в этом уверен». И, вынув из портфеля несколько листков бумаги продолжил: «Вот, что я скажу, как только мы констатируем провал наших переговоров». «Я был поражен, – описал свои эмоции Спаак. – Зачем тогда нужны были усилия, которые мы предпринимали все три дня, долгие, утомительные часы, проведенные за кропотливым обсуждением пунктов, предложенных французами, и важные уступки, на которые мы согласились?..» На этот вопрос Мендес-Франс ответил: «Я не хочу брать на себя ответственность за преждевременный разрыв, но с этого момента и готов сказать «нет» ЕОС»[1389].

Таким образом, Мендес-Франс, понимая, что принятие министрами иностранных дел «шестерки» части его поправок не облегчит процесс ратификации Парижского договора, не пошел на компромиссное решение и предпочел привезти из Брюсселя в Париж заявление, что переговоры закончились безрезультатно. Вернувшись, Мендес-Франс заявил о намерении представить договор о ЕОС для ратификации, но предупредил, что правительство останется нейтральным и не поставит вопрос о доверии[1390].

Отечественными и зарубежными учеными уже не раз освещались исторические двухдневные дебаты (29–30 августа), закончившиеся отклонением соглашения о ЕОС. Длившейся более двух лет ситуации неопределенности в одночасье был положен конец. Договор отвергли 319 депутатов (все коммунисты, 53 социалиста, 34 радикала, голлисты, 44 «независимых») против 264 (50 социалистов, 33 радикала, народные республиканцы, 79 «независимых»)[1391]. Таким образом, против ЕОС единодушно проголосовали коммунисты и голлисты, за – депутаты МРП, в остальных партиях (особенно это касается социалистов и радикалов) голоса разделились почти поровну.

* * *

Провал Парижского договора имел далеко идущие последствия: прежде всего так и не была решена проблема германского перевооружения, а значит – и германская проблема в целом. Кроме того, вместе с ЕОС потерпели крах и планы наднационального военно-политического объединения стран Западной Европы.

Решение Национального Собрания получило огромный и, безусловно, неоднозначный отклик как в самой Франции, так и за ее пределами. «Чудовище ЕОС мертво, – писала газета «Комба». – Сейчас, когда опасность устранена, когда наша страна сохранила свою независимость и остается хозяйкой своей судьбы и судьбы Французского Союза, огромное облегчение заставляет забыть прежние страхи»[1392].

Советское правительство назвало результат голосования французских депутатов «глубоко патриотическим актом, продиктованным требованиями обеспечения подлинной безопасности Франции, сохранения ее национальной независимости»[1393].

Реакция американской администрации, наоборот, была резко отрицательной. Устами госсекретаря Дж. Ф. Даллеса она пригрозила «пересмотреть свою внешнюю политику, в частности политику по отношению к Европе»[1394].

После провала EOC у Франции оставались два варианта решения германской проблемы: либо осудить любую форму ремилитаризации ФРГ, тем самым спровоцировав кризис Атлантического альянса, либо согласиться на воссоздание национальной западногерманской армии с ее последующим включением в НАТО. В начале сентября 1954 г. эти два пути казались многим французским политикам даже более неприемлемыми, чем отвергнутое EOC: отказ от перевооружения ФРГ грозил осложнением отношений с западными державами и дипломатической изоляцией, а перспектива ремилитаризации ФРГ на национальной основе имела во Франции еще меньше сторонников, чем идея европейской армии.

Инициативу в поисках выхода из создавшейся ситуации взял на себя глава французского правительства П. Мендес-Франс. За неделю до отклонения соглашения о ЕОС во французском парламенте Мендес-Франс обсуждал с союзниками – главой английского правительства У. Черчиллем и министром иностранных дел Великобритании Э. Иденом – возможность создания (в случае краха проекта европейской армии) коалиции национальных армий шести стран-членов ЕОУС (включая воссозданную армию ФРГ), к которой также присоединится и Великобритания[1395]. Возможно, в Брюсселе Мендес-Франс не стремился достичь компромисса именно потому, что хотел воплотить в жизнь свой план военно-политического объединения стран Западной Европы.

Французская исследовательница Э. дю Рео на анализе архивов МИД Великобритании убедительно показала, что поначалу английские лидеры холодно отнеслись к идее Мендес-Франса, выступив за прямое вхождение Западной Германии в НАТО[1396]. Еще 1 сентября 1954 г. они предложили созвать совещание девяти государств – США, Англии, Франции, ФРГ, Италии, Канады и стран Бенилюкса – для выработки способов вооружения Западной Германии в рамках Атлантического альянса[1397].

9 сентября французский посол в Лондоне Р. Массигли сказал Э. Идену, что подобное решение проблемы ремилитаризации Западной Германии не имеет никаких шансов найти одобрение в Национальном Собрании[1398]. Взамен посол предложил использовать Брюссельский договор об учреждении военно-политического Западного союза, подписанный Великобританией, Францией и странами Бенилюкса в 1948 г., «как лучший способ включения Германии в структуры, созданные для обороны Европы»[1399].

Это предложение стало темой переговоров П. Мендес-Франса и Э. Идена в Париже 15–16 сентября 1954 г., на которых обсуждалось компромиссное решение: ФРГ станет членом НАТО «окольным путем» – через расширение рамок Брюссельского пакта (являвшегося составной частью Атлантической системы безопасности) за счет вхождения в него Западной Германии и Италии[1400]. После завершения переговоров британские лидеры повторили свое предложение о созыве в конце сентября совещания девяти западных государств теперь уже для рассмотрения возможности расширения Западного Союза.

Почему вдруг возникла идея использовать подписанный шесть лет назад Брюссельский договор? Мы склонны согласиться с мнением зарубежных ученых, что в условиях надвигавшейся ремилитаризации ФРГ эта идея отвечала стремлению Мендес-Франса к более тесному в военно-политическом отношении сотрудничеству с Великобританией. Как пишет Э. дю Рео, глава французского правительства был глубоко убежден, что «англо-французская солидарность является краеугольным камнем любой длительной европейской конструкции»[1401]. «Он хотел сближения с Германией… без отдаления от Великобритании, гаранта стабильности и безопасности», – считает другой французский историк Ж. Кофорник[1402].

Правильность подобных рассуждений подтверждается высказываниями самого П. Мендес-Франса. 18 сентября 1954 г. в интервью английской газете «Манчестер Гардиан» французский премьер заявил, что участие Великобритании в решении проблемы германского перевооружения «необходимо, чтобы рассеять предубеждения и создать климат полного доверия в Европе»[1403]. В своей речи, произнесенной на следующий день в Невере, он развил эту мысль: «Достижение… реального, длительного взаимопонимания между Францией и Германией требует… более широкого сотрудничества. В нем должны участвовать другие соседние страны… Оно будет неполным без Великобритании»[1404].

Мендес-Франс прекрасно понимал, что английское участие в новом европейском военно-политическом союзе возможно лишь в том случае, если у создаваемой структуры не будет наднациональных органов, отвергаемых Лондоном. Поэтому, как пишет Ж. Кофорник, французский премьер заранее был «готов ограничить наднациональный характер возможного европейского сообщества, чтобы позволить Великобритании вступить в него»[1405].

20 сентября 1954 г. (заметим, всего три недели спустя после провала EOC) с трибуны Консультативной Ассамблеи Совета Европы в Страсбурге Мендес-Франс четко определил позицию Французского правительства: выступая за «широкое участие Великобритании», оно принимает идею расширения Брюссельского пакта и включения в него ФРГ и Италии на принципах равноправия. Кроме того, Мендес-Франс, видимо, пытаясь привлечь на свою сторону французских «седистов», предложил «внести элемент наднациональности» в новую структуру Западного Союза, создав внутри него «орган демократического контроля за вооружением, наделенный исполнительными функциями»[1406]. Следует подчеркнуть, что сам французский премьер рассматривал перспективу расширения Брюссельского пакта не просто как способ избежать ремилитаризации ФРГ без участия Франции. Для него это был прежде всего шаг к созданию европейского сообщества, в состав которого пошла бы вместе с шестью странами – членами ЕОУС и Великобритания[1407]. Таким образом, решение проблемы германского перевооружения вновь связывалось с проблемой строительства единой Европы, но уже не на наднациональной, а на межгосударственной основе с «элементами наднациональности».

* * *

На проходившем с 23 сентября по 3 октября 1954 г. в Лондоне совещании девяти западных держав стороны договорились о признании полного суверенитета Западной Германии, включении ФРГ и Италии в Брюссельский договор, учреждении в рамках Брюссельского пакта органа по контролю над вооружением, вхождении ФРГ в НАТО. США, Великобритания и Франция сделали заявление о том, что они считают правительство ФРГ «единственным германским правительством», представляющим немецкий народ в международных отношениях[1408]. Кроме того, на Лондонском совещании был рассмотрен вопрос о подписании конвенций об экономическом и культурном сотрудничестве между Францией и ФРГ[1409]. Окончательная выработка и утверждение принятых решений должны были состояться в Париже всего через три недели – в конце октября 1954 г.

Вернувшись из Великобритании, Мендес-Франс приложил все усилия, чтобы достигнутые в Лондоне договоренности были одобрены Национальным Собранием[1410]. 7 октября 1954 г., выступая перед французскими парламентариями, он доказывал, что «Лондонские соглашения создают более широкую европейскую организацию за счет участия Англии и расширения сферы деятельности этой организации не только в военной, но и в социально-культурной и экономической областях». По утверждению французского премьера, отклонение соглашений вызовет «кризис Атлантического альянса и перевооружение ФРГ без участия Франции»[1411]. Последний тезис, по сути, повторял аргументы «седистов».

Как вспоминал впоследствии один из лидеров партии МРП П. Пфлимлен, «новый проект вызвал почти такие же страстные споры, что и ЕОС»[1412]. Народные республиканцы «не были расположены одобрять этот «эрзац ЕОС», представленный Пьером Мендес-Франсом, который считался главным виновником провала ЕОС»[1413]. Главным идеологическим противником ремилитаризации ФРГ через ее вхождение в Западный Союз являлись коммунисты, требовавшие урегулирования германской проблемы путем переговоров с Советским Союзом и создания системы коллективной безопасности в Европе[1414].

Другие политические силы, ранее выступавшие либо за EOC (большинство депутатов СНИП), либо против него (голлисты), либо расколовшиеся при решающем голосовании 30 августа (социалисты, радикалы), в целом высказались за принятие Лондонских соглашений.

Руководство СФИО назвало решения, принятые в Лондоне, «приемлемыми» для их одобрения в Национальном Собрании[1415], хотя и подчеркнуло, что они представляют для Франции «меньше выгод, чем договор о ЕОС», поскольку ведут к созданию военной коалиции, а не наднациональной военно-политической организации[1416]. По словам лидера СФИО Г. Молле, выполнение соглашений «усилит позиции Атлантического альянса», а присутствие Великобритании в будущем союзе «повысит обороноспособность Европы»[1417].

Проект ремилитаризации ФРГ в рамках Западного союза оказался приемлемым и для радикалов: как бывших «седистов», так и противников ЕОС. Первые довольствовались тем, что перевооружение ФРГ произойдет не путем прямого – а потому неконтролируемого соседями Западной Германии – подчинения воинских частей командованию НАТО, а через расширение и контроль западноевропейской военной организации, деятельность которой к тому же могла, как тогда казалось, стать шагом к дальнейшему объединению Европы[1418]. Бывших «антиседистов» из числа радикалов, как и голлистов, Лондонские соглашения устраивали потому, что они предполагали создание военной коалиции, а не наднациональной европейской армии, грозившей ликвидацией армии французской, а также открывали дорогу к «конфедеральной организации Западной Европы»[1419]. «Независимые» поддержали решения, принятые в Лондоне, из-за опасения кризиса Атлантического альянса в случае отказа Франции от нового проекта ремилитаризации ФРГ[1420].

В итоге Лондонские соглашения были приняты Национальным Собранием 350 голосами (СФИО, радикалы ЮДСР, голлисты, 73 «независимых») против 112 (коммунисты, прогрессисты, несколько «независимых») при 162 (!) воздержавшихся (группа МРП, 54 депутата СНИП, несколько радикалов и голлистов)[1421]. Однако это вовсе не означало, что такое же большинство поддержит окончательный вариант Парижских соглашений: печальная судьба договора о ЕОС являлась тому самым красноречивым подтверждением.

Европейская политика Франции в целом и обсуждение Лондонских решений в частности не могли не повлиять на эволюцию общественного мнения страны. Осенью 1954 г. подавляющее большинство французов продолжали поддерживать идею европейского объединения (63 % опрошенных), и именно в это время было зафиксировано рекордно низкое за весь послевоенный период число его противников (всего 9 %)[1422]. При этом изучение опросов общественного мнения показало: рядовые граждане по-прежнему плохо разбирались в проблемах международной жизни, быстро меняя прежние точки зрения под влиянием внешних событий. Например, на вопрос, что представляют собой Лондонские соглашения простой военный союз или этап к объединению Европы, – 57 % (!) французов не дали ответа, 20 % затруднились ответить, а 37 % опрошенных сказали, что вообще не слышали о Лондонской конференции. Из остальных 43 % опрошенных 10 % ответили, что решения Лондонской конференции подразумевают создание «простого военного союза», 33 % посчитали, что это «этап к объединению Европы», причем 15 % из них заявили, что с Лондонскими решениями «мы продвигаемся дальше, чем с прежним ЕОС»[1423]. На вопрос, «что бы вы предпочли: Лондонские соглашения или ЕОС», 35 % французов ответили, что предпочли бы решения, принятые в Лондоне, и лишь 8 % – ЕОС, тогда как еще три месяца назад за создание европейской армии высказывались более 35 % рядовых граждан[1424].

* * *

Не прошло и двух недель после голосования французских парламентариев, как 23 октября 1954 г. в Париже на встрече представителей стран Брюссельского пакта, а также США, Канады, ФРГ и Италии была заключена целая серия договоров, вытекавших из Лондонских решений и вошедших в историю как Парижские соглашения[1425].

Во-первых, соглашения закрепляли за ФРГ полный суверенитет в области внутренней и внешней политики.

Во-вторых, в связи с расширением Западного союза за счет вступления в него ФРГ и Италии создавалась новая организация – Западноевропейский союз (ЗЕС). Таким образом, его членами становились семь западноевропейских стран – Великобритания, Франция, ФРГ, Италия, Бельгия, Голландия, Люксембург. ЗЕС должен был способствовать не только «развитию сотрудничества, но и прогрессирующей интеграции стран Западной Европы»[1426]. Вхождение ФРГ в ЗЕС позволяло ей воссоздать национальную армию со своим Генеральным штабом в составе 12 сухопутных дивизий, а также военно-морского и военно-воздушного флотов; ФРГ обязалась не производить и не иметь на вооружении атомное, бактериологическое и химическое оружие, не прибегать к военной силе для разрешения пограничных споров. Во главе ЗЕС стоял Совет из министров иностранных дел государств-членов, решения в котором принимались единогласно, не считая вопросов, связанных с контролем над вооружением, где допускалось принятие решений большинством голосов. В этом и заключался «элемент наднациональности», провозглашенный П. Мендес– Франсом, поскольку создание исполнительного органа по контролю над вооружением откладывалось на потом.

В-третьих, на конференции в Париже страны-члены НАТО приняли резолюцию о присоединении ФРГ и Италии к Североатлантическому пакту. Наряду с этим была подписана серия двусторонних франко-германских соглашений, касающихся развития сотрудничества в области торговли и культуры.

После заключения Парижских соглашений П. Мендес-Франс предпринял все усилия, чтобы их ратификация состоялась как можно скорее и у депутатов не было времени «передумать». Он доказывал, что подписанные договоры открывают перспективу не только для военно-политического, но и для экономического, культурного сотрудничества, в особенности между Францией и Западной Германией. Отказаться от Парижских соглашений из-за того, что они «идут недостаточно далеко или не так быстро» в направлении западноевропейской интеграции, означало, по его словам, «окончательно закрыть дверь постепенной интеграции в Европе»[1427].

На момент открытия дебатов по ратификации Парижских соглашений во Франции (20 декабря 1954 г.) позиции политических сил уже определились: против соглашений сложилась двойная оппозиция – с одной стороны, коммунистов, с другой – большинства МРП и части представителей иных партий[1428].

ФКП по-прежнему выступала против любых форм германского перевооружения и назвала заключение Парижских соглашений «политикой национальной измены»[1429]. Часть социалистов, несмотря на позицию руководства СФИО, также высказались против, опасаясь возрождения германского милитаризма и требуя проведения переговоров с СССР по вопросу об объединении Германии еще до ратификации Парижских договоров[1430]. В лагере противников соглашений оставались некоторые члены СНИП и большинство народных республиканцев, сохранивших «верность политике европейского строительства» на наднациональной основе[1431].

К концу дебатов выяснилось, что соглашения не соберут в Национальном Собрании такого же большинства, как Лондонские решения. В стан их противников перешла часть радикалов и голлистов. Не отвергая перспективу западногерманской ремилитаризации в принципе, они опасались установления господства ФРГ в Западной Европе. Как и часть социалистов, эти депутаты требовали проведения переговоров с Советским Союзом по германской проблеме[1432].

Вообще, у нового проекта ремилитаризации ФРГ оказалось в парламенте не больше сторонников, чем в августе у ЕОС: первую же статью Парижских соглашений о создании ЗЕС отвергли большинство депутатов[1433]. Видя, что договоры могут повторить судьбу ЕОС, в ходе дальнейшего обсуждения Парижских соглашений (статей о вступлении ФРГ в НАТО, потом еще раз первой статьи о создании ЗЕС) П. Мендес-Франс четыре раза (!) ставил вопрос о доверии правительству, демонстрируя тем самым, что кабинет министров придает очень большое значение их принятию.

Угроза правительственного кризиса, а возможно, и роспуска парламента[1434]оказала огромное воздействие на депутатов: они одобрили остальные статьи соглашений, а затем и первую статью[1435]. Можно предположить, что то же самое могло произойти и с договором о ЕОС, если бы Мендес-Франс с таким же упорством стал его защищать.

В итоге в предпоследний день 1954 г. – 30 декабря – состоялось решающее голосование по тексту Парижских соглашений. Они были приняты с небольшим перевесом: 287 голосами против 260 при 78 воздержавшихся[1436]. За ратификацию отдали голоса большинство социалистов, радикалов, голлистов и «независимых». Против проголосовали коммунисты, 17 социалистов, 27 радикалов, большинство народных республиканцев, часть голлистов и «независимых». Таким образом, как и в случае с ЕОС, французские партии оказались расколотыми при обсуждении нового проекта ремилитаризации ФРГ, при этом ФКП была опять «против», голлисты – скорее «за», МРП – скорее «против». Это явилось ярким свидетельством не только все еще неизжитого, несмотря на провозглашенную политику франко-германского примирения и сближения, недоверия французов к бывшему врагу, но и их неоднозначного отношения к перспективам военно-политической интеграции.

Рядовые граждане также неоднозначно восприняли заключение Парижских соглашений: при ответе на вопрос, «считаете ли вы эту систему (Парижские соглашения. – Авт.) в сложившихся обстоятельствах наилучшей?», французы, как и летом 1954 г., разделились на три практически равные группы: 39 % опрошенных ответили утвердительно, 31 % – отрицательно и 30 % затруднились ответить[1437]. В поддержку соглашений проголосовали бы 36 % французов, против – 32 %, воздержались бы – 13 % опрошенных, 19 % затруднились ответить[1438].

Принятие большинством французских депутатов, опасавшихся в первую очередь возрождения германского милитаризма, Парижских соглашений кажется непоследовательным, противоречивым актом, особенно после провала договора о ЕОС, предоставлявшего гораздо больше гарантий мирному развитию событий в Западной Европе. Однако, как выяснилось, ремилитаризация бывшего врага на национальной основе (чего так долго пытались избежать французские правящие круги), но в рамках межгосударственного военно-политического объединения, включающего давнего союзника и «гаранта безопасности» Франции – Великобританию, оказалась куда более приемлемой для политических сил страны, нежели «растворение» французской армии в наднациональном оборонительном сообществе, где Франция могла оказаться «один на один» с потенциально более мощной в военном и экономическом отношении Западной Германией. Кроме того, на многих французских депутатов действительно «возымели свое действие уверения сторонников новой формы военного союза в Западной Европе в том, что Парижские соглашения являются шагом на пути к объединению Европы»[1439].

Однако в целом крах ЕОС и принятие Парижских соглашений показали неготовность политических кругов Франции передать свои полномочия в военно-политической области наднациональным органам и предопределили на многие десятилетия межгосударственный принцип развития сотрудничества в этой сфере.

Провал планов военно-политической интеграции имел огромное значение для дальнейших шагов на пути строительства единой Европы. После неудачи с ЕОС на первый план выдвинулась идея учреждения экономического наднационального объединения, что привело к заключению в 1957 г. Римских соглашений о создании Европейского экономического сообщества, определивших общую Стратегию развития интеграционного процесса в ХХ веке.

Наумова Н. Н., Атакишиева Д. Г

Эволюция интеграционной политики де Голля (середина 50-х конец 60-х. гг. ХХ в.)[1440]

Генерал Шарль де Голль входит в ряды тех политиков, которые стояли у истоков европейского строительства. Еще в годы Второй мировой войны в рамках Французского комитета национального освобождения (ФКНО)[1441]под его руководством широко обсуждались проекты объединения стран Европы[1442]. Комиссар по международным делам Э. Альфан в 1943 г. высказался за формирование «в будущей Европе секторов свободной торговли, выходящих за рамки территорий государств». Экономист Ж. Монне, один из разработчиков планов послевоенного интеграционного строительства, настаивал на том, что «Европа должна стать единым экономическим целым со свободным товарооборотом». По мнению самого де Голля, необходимость создания интеграционного союза была очевидной – следовало «спаять единство народов Западной Европы, имеющих общие традиции и взаимодополняющие экономики». В него могли бы войти «помимо Франции Бельгия, Нидерланды, Люксембург, возможно Рейнская область, возможно Италия, Испания и Швейцария». По свидетельству Э. Альфана, де Голль не скрывал «трудностей реализации этой идеи, но нереализуемой ее не считал»[1443].

Признавая необходимость общеевропейских действий по политико-экономическому восстановлению европейских стран, генерал категорически отвергал любое посягательство на их суверенитет. Он изначально являлся приверженцем концепции «Европы Отечеств», что подразумевало под собой создание в Европе организации в форме конфедерации при полном сохранении национального суверенитета государств-членов. Первоначально де Голль считал, что европейская «конфедерация должна состоять из Франции, Италии, Бельгии, Люксембурга, Нидерландов, Рейнской области и Швейцарии, а в перспективе и Великобритании»[1444]. Идея конфедерации была изложена де Голлем в 1944 году и на протяжении всей его политической карьеры оставалась практически неизменной, но менялись методы ее осуществления. Цель данной статьи – проследить эволюцию интеграционной политики де Голля в годы его президентства (1958–1969 гг.).

Взгляды де Голля на европейское объединение всегда отличались от мнения большинства европейских политиков. Значительная часть лидеров движения Сопротивления высказывалась за федералистский путь интеграции. Так, в «Манифесте Европейского Сопротивления» говорилось: «Страны должны преодолеть догму абсолютного государственного суверенитета, объединившись в единую федеративную организацию»[1445]. На позициях, схожих с де Голлем, из крупных политиков того времени стоял только премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, который выступал за создание Соединенных Штатов Европы, основанных на франко-германском партнерстве, но при этом осуждал принципы наднациональности и не собирался включать Великобританию в континентально общеевропейское сообщество. Взгляды де Голля, высказанные им в военное время, на принципы объединения Европы стали основой для формирования будущей государственной стратегии по интеграционному строительству и месту в нем Франции.

Во второй половине 40-ых годов генерал не исключал возможности участия в европейском объединении и Германии, ведь это позволило бы контролировать и сдерживать бывшего врага, что соответствовало интересам Франции и способствовало возрождению ее величия на фоне ослабления Германии. «Величие Франции» как главный государственный ориентир голлисткой политики стояло на первом месте, и генерал последовательно осуществлял идею возрождения своей Родины на международной арене. По убеждениям де Голля, данной цели было бы сложно добиться в случае появления общеевропейской федерации некоего наднационального государства, в которой национальные интересы Франции просто растворились бы на фоне европейских[1446].

После вынужденного «перехода через пустыню»[1447]генерал начал осуществлять свою европейскую политику только после своего возвращения к власти в 1958 году. Лозунг вновь сделать Францию с великой державой был прямой заявкой на активное участие Пятой республики в решении международных проблем, в том числе в общеевропейском интеграционном строительстве. Согласно воспоминаниям политического деятеля, голлиста Алена Пейрефита, де Голль говорил: «Каждая нация отличается от других, каждая из них самобытна. Если вы хотите, чтобы нации объединились, не пытайтесь объединить их так, как будто делаете каштановое пюре»[1448]. Очевидно, что в наднациональной Европе генерал видел угрозу суверенитету Франции, своим планам политической организации Западной Европы на межгосударственной основе. «Моя политика нацелена на создание концерта европейских государств для того, чтобы развитие самых различных связей между ними способствовало росту их солидарности», – писал де Голль в своих мемуарах[1449]. Но, прежде чем приступить к созданию политического союза европейской «шестерки» – членов Европейского Экономического сообщества (ЕЭС), де Голлю требовалось вывести страну из политического кризиса, вызванного войной за достижение государственной независимости в Алжире. Процесс деколонизации Алжира был вынужденным приоритетом голлистской государственной политики; его завершение с «годом Африки» и подписанием Эвианских соглашений в 1962 году[1450]позволило президенту де Голлю заняться такими важными проблемами своей государственной политики, как модернизация, политика социального либерализма и, конечно же, внешнеполитическая стратегия, в которой все больше важную роль играло интеграционное строительство[1451].

Европейская концепция де Голля прежде всего была нацелена на экономический и политический подъем Франции[1452], поэтому одним из его первых государственных шагов стало исполнение обязательств Франции по Римским соглашениям 1957 года, декларировавших создание ЕЭС и Европейского сообщества по атомной энергии (Евратом)[1453]. Многие сомневались, что де Голль захочет следовать Римским соглашениям, поскольку он слыл противником любой наднациональности, которая легла в их основу. По свидетельству А. Пейрефита, «когда де Голль сменил Пьера Пфлимлена [на посту председателя совета министров – Д.А.], наши коллеги [сторонники европейской интеграции на наднациональных началах – Д.А.] больше не сомневались, что все их дело будет не только отложено, но и обречено»[1454]. Первый этап процесса ликвидации внутренних таможенных барьеров внутри Малой Европы, то есть между Францией, ФРГ, Италией и странами Бенилюкса, намечался Римским договором к 1 января 1959 г., и де Голль, вопреки неблагоприятным прогнозам, заявил о намерении полностью исполнить обязательства Франции по Римским соглашениям. По словам бывшего представителя при ЕЭС Ж.-М. Боэне, де Голль. Хотя и критиковал Римский договор, учреждавший ЕЭС, «увидел в нем рамки и инструменты, соответствующие его плану поставить на ноги французскую экономику и, помимо прочего, укрепить связи между Францией и ее соседями, в частности с ФРГ»[1455]. Вступление Франции в ЕЭС действительно привело к экономической экспансии «шестерки» и в целом ускорило темпы роста французской экономики, в первую очередь ее сельское хозяйство, получившее большую финансовую поддержку.

В рамках Общего рынка Франция приобрела для себя выгодные условия по производству и сбыту сельскохозяйственной продукции.

Отечественный интеграционалист Ю.А. Матвеевский отмечает, что уже к середине 50-х годов Франция добилась определенных успехов в развитии своей экономики – «был в основном восстановлен экономический потенциал страны», под руководством государства эффективно функционировали главные отрасли промышленности, «постепенно решалась демографическая проблема». Таким образом были сняты опасения де Голля, что в экономическом объединении западноевропейских стран «растворение…недостаточно экономически окрепшей Франции и дальнейшее привязывание ее к США»[1456]. Уступки де Голля, связанные с ратификацией Римских соглашений, показали, что его европейская политика может быть гибкой. В частности он понимал, что Сообщество по атомной энергии способно обеспечить энергетическую независимость Западной Европы посредством общих усилий и не дать возможность правительству ФРГ «создать собственную атомную отрасль при поддержке США и Англии»[1457].

Возможно, именно поэтому после ратификации Римских договоров де Голль сделал все необходимое для того, чтобы Франция могла в полной мере участвовать в осуществлении их основных положений, тем более что механизм этого участия фактически вступал в действие с начала 1959 года. Де Голль отдал распоряжение создать комитет экспертов для продвижения в ЕЭС французских национальных интересов, который возглавлял известный экономист Ж. Рюэфф. Комитет подготовил ряд рекомендаций и проектов по упрочнению экономики и финансов Пятой республики, в том числе по оздоровлению франка, который был девальвирован и получил твердое золотое обеспечение.

Для де Голля задача построения Общего рынка не исчерпывалась обеспечением ускоренного развития и модернизации французской экономики и, следовательно, французской мощи. Первые успехи Европейского объединения угля и стали[1458]позволили президенту увидеть в европейском строительстве механизм восстановления не только промышленности, но и внешнеполитического могущества Франции. Объясняя логику действий де Голля по вопросу строительства Общего рынка, А. Пейрефит писал: «Спасая Общий рынок, последний председатель Совета [министров – Д.А.] Четвертой республики [генерал де Голль – Д.А.] думал, что он заслужит внимание и доверие людей, которые начали строить Европу»[1459]. Кроме того, Общий рынок являлся «континентальным» сообществом, то есть, в глазах де Голля, противоположностью атлантического с тенденцией переориентации Европы на решение собственных проблем. В этом новом европейском сообществе Франции, по замыслу президента Пятой республики следовало играть главную роль, а значит и укреплять основы политики «величия».

По мнению отечественных ученых Н.Н. Наумовой и О.В. Богословской, «рассматривая Францию в качестве руководителя объединенной Европы, де Голль добивался признания за своей страной статуса великой державы не только правомочной осуществлять независимую национальную политику, но и имеющей ответственность за выработку общей политики Запада»[1460]. Схожую мысль высказывает и Ю.А. Матвеевский: «В ЕЭС он [де Голль – авт.] видел экономическую основу для политического объединения западноевропейских государств, которое должно дать возможность Франции играть более весомую роль как в Североатлантическом блоке, так и во всем мире»[1461]. Крупный отечественный специалист по истории голлизм М.Ц. Арзаканян на вопрос «чего хотел президент Франции от «единой Европы» дает совершенно верный ответ: «Он мыслил ее прежде всего не как наднациональное объединение, а как «Европу отечеств» и главное, не подверженную влиянию извне…де Голль выступал за объединение, независимое от НАТО, а ведущее собственную политику»[1462]. В беседе с А. Пейрефитом в 1960 году президент Пятой республики прямо сказал, что желал бы построить «европейскую Европу, а не американскую»[1463].

Таким образом, несмотря на очевидные в первую очередь экономические успехи ЕЭС, генерал стремился снизить до минимума полномочия его наднациональных органов. По его убеждению: «хотя союз европейских стран и является главной целью нашей политики, мы не можем раствориться в нем. Любая система, предусматривающая передачу части нашего суверенитета международным органам, не совместима с правами и обязанностями Французской республики. Это самоотречение европейских стран, в первую очередь, Франции, неизбежно будет иметь следствием зависимость от внешних сил»[1464]. Любопытно, что хотя первый президент Пятой республики и следовал заключенным договоренностям, он старался подчинить общеевропейские достижения национальным интересам своей страны.

Особенно большое внимание де Голль уделял проекту учреждения в Европе политического межгосударственного союза, в котором определенное место он отводил Франции как экономики развитой, ядерной державы с региональной ответственностью. 5 сентября 1960 года де Голль выступил на пресс-конференции, ознакомив со своей концепцией политической интеграции остальных участников «шестерки»: «Но каковы реалии Европы? На каких основах мы можем его построить? По правде говоря, [единая Европа – Д.А.] – это отдельные государства. Государства, которые, конечно, сильно отличаются друг от друга… Но государства являются единственными субъектами, которые имеют право управлять и подчиняться». Генерал назвал «утопией» создание политического института над этими государствами[1465]. Суть деголлевского плана сводилась к организации регулярных встреч на уровне различных министерств, опиравшихся в своей деятельности на работу постоянных рабочих органов – комитетов или комиссий, специализированных на конкретных вопросах, но подчиненных национальным правительствам. Вынесенные на повестку дня межправительственных органов вопросы могли бы периодически обсуждаться Ассамблеей, составленной из делегатов национальных парламентов. Окончательный проект политического объединения, по мнению генерала, следовало вынести на ратификацию «торжественного общеевропейского референдума, чтобы дать [политической – авт.] Европе с самого начала характер народного одобрения, который ей необходим»[1466].

Идея генерала была в целом поддержана странами «шестерки», но его подходы к политическому строительству Европы не соответствовали их интересам, поскольку все они стояли на позициях политического объединения на наднациональной, федералистской основе[1467]. В это же время была создана специальная политическая комиссия для разработки проекта договора, учреждающего политический союз в Европе. Комиссию возглавил верный соратник де Голля Кристиан Фуше. «Проект Фуше» предусматривал учреждение институтов союза, не зависимых от их аналогов в уже существующих Европейских сообществах. Его руководящими органами становились Совет союза и постоянная Политическая комиссия. Совет союза должен был заседать один раз в четыре месяца на уровне глав государств или правительств, а в промежутках между сессиями – не менее одного раза за четыре месяца – на уровне министров иностранных дел. Совет обладал монопольным правом на принятие решений, которые принимались единогласно. Любое государство могло воспользоваться правом вето или воздержаться от голосования[1468].

Переговоры по «проекту Фуше» проходили непросто, именно тогда проявились разногласия между Францией и другими странами «шестерки». Бельгия и Нидерланды, выступали за развитие интеграции на наднациональной основе и, кроме того, опасаясь диктата «великих держав», настаивали на присоединении к ЕЭС Великобритании. Ситуация осложнилась еще больше после того, как Великобритания, не желая оставаться экономически и политически изолированной от стран «шестерки», выступила с просьбой участвовать в переговорах по созданию политического союза, не дожидаясь принятия ее в ЕЭС. В результате чего Бельгия и Нидерланды, отстаивавшие на переговорах интересы «малых» европейских стран, оказались перед дилеммой: либо бороться до конца за развитие интеграции на основе концепции «наднациональной верховной власти», что было неприемлемо для Франции, либо согласиться с французской позицией, но лишь в том случае, если Великобритания присоединится к экономическому и политическому союзу, то это требование «выходило за рамки французского проекта и блокировало ведение переговоров»[1469].

В итоге, в конце ноября 1961 года Комиссия Фуше была распущенна. Французское правительство представило новый проект договора, так называемый «проект Фуше-2»; де Голль лично внес в него ряд важных дополнений, что свидетельствовало о том большом значении, которое де Голль придавал успешным результатам переговоров по политическому союзу[1470]. В частности, Европейский парламент по новому проекту получил функции определения внешнеполитических задач и проведения единой политики всех стран-участниц, учреждения должности генерального секретаря, заменяющего председателя Совета и независимого от правительств государств-членов[1471]. Но, несмотря на некоторые уступки, сделанные Францией, по сути, проект остался неизменным. Прежде всего, сохранился межгосударственный подход к созданию политического союза, против которых так или иначе были настроены против практически все участники переговоров. Жесткая позиция Франции вызывала требования новых изменений и дополнений в текст «проекта Фуше-2»[1472], и в итоге на встрече министров стран «шестерки» в декабре 1961 года проект политического союза вновь не нашел их одобрения.

Комиссия Фуше в очередной раз получила указания разработать уже третий по счету вариант проекта договора об учреждении политического союза. Ее заседание состоялось в январе 1962 года. Однако он по-прежнему подчеркивал неуклонное стремление Франции к созданию классической международной организации на основе межгосударственного соглашения, в котором бы ни одно государство, в первую очередь, Франция не теряла бы и части своего суверенитета. В третьем проекте уже не содержалось никаких уступок другим участникам переговоров: в числе функций Совета вновь появилось положение о сближении, координации и унификации экономической политики в рамках политического союза, изъятое в предыдущем варианте проекта по требованию «пятерки»[1473]. Подобная позиция была неприемлема для партнеров Франции. Согласно журналисту-исследователю голлизма Л. де Буассьё, недовольство членов ЕЭС вызвало и то, что «де Голль исключил из последней редакции плана Фуше упоминание о сотрудничестве государств-членов Европейского сообщества с НАТО»[1474]. Участники Общего рынка справедливо увидели в очередном голлист-ком проекте попытку дистанцировать «шестерку» от НАТО. Отклонение плана Фуше вызвало раздражение де Голля, который заявил, что «Европа сильна благодаря мощи своих наций, славна национальными гениями», и обвинил сторонников федерализации Европы в безоговорочном следовании за американской политикой согласии военно-политической опеки над континентом, в подчинении западноевропейских стран Соединенным Штатам Америки[1475].

Помимо этого, члены Общего рынка-сторонники углубления европейской интеграции упрекали французское правительство в «умеренности» в деле интеграционного строительства, поскольку формой предусмотренного голлистами объединения являлась не столько интеграция, а столько кооперация. Письма де Голля премьер-министру Жоржу Помпиду подтверждают опасения Бельгии и Нидерландов: «Если нам удастся создать Европу, основанную именно на принципе кооперации между государствами, то одновременно с этим возникнут и [по-настоящему эффективные институты – Д.А.] институты Европейского сообщества»[1476]. Провал переговоров по политическому союзу министр иностранных дел Бельгии П.-А. Спаак объяснил следующим образом: «Желая встрять в Политический союз, Бельгия выдвигает два требования – наднациональные принципы построения и британское участие. Во французском проекте эти два условия не соблюдаются. Бельгия же считает необходимым выполнение хотя бы одного из них. Так как французская концепция лишает нас всякой надежды создать наднациональный Политический союз, Бельгия хочет, чтобы Великобритания была по крайней мере одним из членов союза»[1477].

Вопрос об учреждении политического союза в последний раз обсуждался на парижской конференции министров иностранных дел «шестерки» в апреле 1962 года. Однако переговоры в очередной раз закончились провалом. Фактически французский план конфедеративного строительства политического союза в масштабе «малой Европы» был окончательно отвергнут. По убеждению де Голля это произошло потому, что его проект политического союза отрицал «подчинение политике и обороне, продиктованным из США потому, что он вел к освобождению Старого Света, который не рискнул пойти на это». В «Мемуарах надежд» президент Пятой республики настаивает на том, что «если западные страны Старого Света будут продолжать подчиняться Новому Свету, Европа никогда не станет европейской и тем более никогда не сможет воссоединить свой Восток и Запад»[1478].

Де Голль переживал о своей неудаче с проектом учреждения политического союза Европы и надеялся, что позже ему удастся вернутся к его доработке, тем более что крупнейшая и экономически развитая страна ЕЭС Западная Германия никогда «резко не выступала против «планов Фуше». Генерал в начале 60-х годов делает ставки на тесное сотрудничество с ФРГ, канцлер которой Аденауэр довольно часто и плодотворно вел переговоры с де Голлем, и между двумя политическими лидерами установились теплые, дружеские отношения. В 1962 году президент Пятой республики, нацеленный на укрепление союза с Западной Германией, писал своему визави «На самом деле будущее Европы зависит главным образом от наших двух стран, и мы с Вами воодушевлены одной и той же верой в это [предназначение]»[1479]

Следующим кризисом в отношениях деголлевской Франции и остальных членов ЕЭС оказался вопрос, связанный с перспективой вступления Великобритании в Общий рынок. Он был выдвинут британским руководством и активно дискутировался «шестеркой» параллельно с решением судьбы «плана Фуше». Великобритания, отказавшаяся стать членом ЕЭС при его учреждении, уже в 1960 году устами ее премьер-министра лидера консерваторов Макмиллана заявила о своем намерении войти в состав Общего рынка. Во-первых, из-за быстрого экономического роста стран ЕЭС, превосходившего британские показатели, а, во-вторых, из-за опасения, что в континентальной Европе сформируется крепкая ось «Париж-Бонн», способная проводить независимую европейскую политику без оглядки на англо-саксонские державы. При этом британский политический класс требовал для своей страны особых условий – длительного переходного периода и льгот для аграриев при присоединении английского сельского хозяйства к аграрному рынку.

Де Голль тут же воспротивился вступлению Великобритании в Общий рынок, припомнив «все ее грехи по отношению к Франции»[1480]и, очевидно, преувеличив британские «промахи». В разговоре с А. Пейрефитом он настаивал на том, что «исконный враг [Франции – авт.] – это не Германия, а Великобритания. Со времени Столетней войны и Фашоды [речь идет о Фашодском конфликте 1898 года между Великобританией и Францией, вызванной борьбой за колониальное господство в Африке – «битвой за Африку» – авт.] она продолжала выступать против нас… А как она вела себя в межвоенный период?! Она запретила нам отреагировать на оккупацию немцами демилитаризованной Рейнской области. Она помешала нам помешать вооружению Германии. Она бросила нас в Дюнкерке [июнь 1940 года – авт.]. Она играючи обстреляла наш флот в Мерс – Эль – Кебире [3 июля 1940 года – авт.]. Она предала нас в Сирии. Она постоянно блокируется с Америкой. Она хочет помешать нам хорошо вести дела в Общем рынке. Да, она являлась нашей союзницей в двух мировых войнах, но она никогда не желала нам добра»[1481].

Формально де Голль мотивировал свой отказ видеть Великобританию в Общем рынке сомнениями в способности британцев вписаться в ЕЭС и отказаться от преференций в отношении стран Британского содружества, а также сочетать принадлежность к Общему рынку с его едиными тарифами с членством в Европейской ассоциации свободной торговли (ЕАСТ). На пресс-конференции 19 января 1963 года он заявил: «Вкратце – характер и структура экономики, присущей Англии, коренным образом отличаются от континентальной Европы»[1482]. Но, конечно, главная причина состояла в том, что де Голль рассматривал своего островного соседа как верного союзника американцев их «сателлита». Он назвал Великобританию «проводником интересов» США в Европе, их намерения установить в ней свое господство и опасался поглощения ЕЭС колоссальным «атлантическим сообществом, в котором Франции занимала бы далеко не первую роль»[1483], о чем де Голль открыто говорил на пресс-конференции на упомянутой пресс-конференции. Участие Великобритании в ЕЭС, по словам президента Пятой республики, приведет к появлению «колоссального атлантического сообщества, зависящего от американцев и под американским руководством, которое быстро поглотит сообщество Европы»[1484]. Кроме того, де Голль боялся того авторитета, которым Англия продолжала пользоваться в послевоенной Европе; он опасался, что, вступив в ЕЭС, Великобритания сможет перехватить в Сообществе лидерство Франции, которое он стремился там закрепить.

По убеждениям де Голля, членство Британии в ЕЭС негативно отразилось бы на судьбе Единой сельскохозяйственной политики – одной из основ ЕЭС. Как утверждал президент Франции, «Англия занимается в основном промышленной и торговой деятельностью, и лишь немного сельскохозяйственной, в связи с чем она не может быть заинтересована в поддержании и расширении развития сельского хозяйства стран Сообщества, как того желала Франция, в экономике которой доля сельского хозяйства была весьма значительной. Де Голль отказывался «строить Общий рынок, в котором продукция французского сельского хозяйства не сможет найти сбыта для поддержания производства»[1485]. По справедливому замечанию крупного отечественного историка голлизма Г.Н. Новикова, «объективная трудность в осуществлении деголлевской концепции «европейского строительства» состояла в том, что Франция вступала в интеграционные процессы, будучи вынужденной «подтягивать тылы», то есть реконструировать свою недостаточно конкурентоспособную экономику, а это так или иначе вынуждало правительство применять ограничительные меры. Например, де Голль дважды налагал вето на вступление Великобритании в «Общий рынок»[1486].

Во время своей речи 25 сентября 1963 года де Голль высказался о необходимости проведения суверенной политики в области атомной энергетики: «Мы решили самостоятельно владеть тем, что нам нужно [для защиты государства – Д.А.], ведь ядерная мощь страны напрямую связана с атомной энергией, которая, как вы все знаете, является основой будущего развития»[1487]. Подобные слова президента свидетельствует о стремлении Пятой республики к независимой национальной политике в области организации государственной безопасности, вооружения и атомной энергетики.

Серьезное противостояние президента Пятой республики и стран «пятерки» произошло в 1965 году. В июне председатель Европейской Комиссии Вальтер Хальштейн представил на рассмотрение Совета министров пакет предложений, содержавший новый бюджетный план на следующие пять лет, а также план по созданию собственных общеевропейских ресурсов за счет таможенных сборов и разного рода налогов. Создание подобной системы, безусловно, увеличивало самостоятельность европейских Сообществ и способствовало переходу полномочий в бюджетной сфере к наднациональным органам – Европейскому парламенту Парламенту и частично к Комиссии[1488]. Отечественный исследователь Матвеевский также писал: «Хальштейн рассчитывал, что Франция, заинтересованная в общем рынке сельскохозяйственной продукции, пойдет на расширение полномочий Ассамблеи [Сообщества – Д.А.], а это должно было в дальнейшем привести к расширению прерогатив и Комиссии Сообщества»[1489]. К тому же «КЕС срамилась заменить процедуру принятия решений в Совете простым большинством вместо единогласия», то есть фактически наступала на права национального государства отстаивать свои интересы вплоть до наложения вето на неприемлемый для него законопроект[1490]. Как и следовало ожидать, де Голль выступил против укрепления позиций Европейского парламента и Еврокомиссии за счет урезывания полномочий Совета министров и против изменения межгосударственного способа голосования вопросов по общей политики ЕЭС. Во время пресс-конференции 9 сентября 1965 года де Голль также упомянул, что его волнуют «…определенные ошибки или двусмысленные принципы, которые появляются в договорах, касающихся экономического союза «стран шестерки»[1491].

Франция отозвала своего постоянного представителя при ЕЭС, прекратила участие в заседаниях Совета, а также в работе всех комиссий и рабочих групп, поставив условием своего возвращения за стол переговоров сокращение полномочий КЕС. Пятая республика фактически вышла из структур Европейских Сообществ, что привело к приостановке их функционирования. В течение почти семи месяцев – с 30 июня 1965 года по 29 января 1966 года – Франция проводила так называемую политику «пустого кресла», которая грозила блокировать всю систему ЕЭС. Комиссия была вынуждена отозвать свои предложения, «оставив в силе только план финансирования сельскохозяйственного рынка»[1492]. Де Голль упорствовал, стремясь отсрочить реализацию с 1 января 1966 года статьи Римского договора о введении принципа голосования большинством вместо единогласия в Совете министров. В свою очередь, руководители «пятерки» ожидали результатов президентских выборов во Франции, назначенных на конец 1965 года, на которых они делали ставку на кандидатуре видного французского европеиста Ж. Леканюэ. Победа де Голля смягчила его позицию, и он решил пойти на компромисс сторонниками федерализации Европы.

С целью разрешения возникшего кризиса было подписано Люксембургское соглашение («Люксембургский компромисс»), которые некоторые исследователи называют текст Люксембургского соглашения – «показателем истинных намерений генерала де Голля»[1493]: провозглашалось, что, если решение, которое в соответствии с Римскими договорами должно приниматься большинством голосов, затрагивает жизненно важные интересы какого-либо государства-члена, то по требованию последнего его обсуждение продолжится до достижения по нему консенсуса. Главным принципом принятия решений в Совете по наиболее важным вопросам оставался принцип единогласия.

После подписания Люксембургского соглашения представители Франции вернулись к работе в институтах и органах Сообществ, и, таким образом, кризис «пустого кресла» завершился. Вместе с тем, необходимо отметить, что по его итогам Комиссия стала в большей степени учитывать интересы отдельных государств; это уменьшало ее роль как «двигателя» европейской интеграции и снизило эффективность функционирования. Кроме того, Комиссия на длительный период отказалась от серьезных инициатив, направленных на углубление европейской интеграции, а Совет стал еще меньше ориентироваться на дальнейшее успешное развитие интеграционного строительства и «все больше приобретал черты традиционного межправительственного органа, в рамках которого осуществляется согласование позиций путем дипломатических переговоров»[1494].

О последовательности европейской политики генерала говорит второе – «бархатное» – вето, наложенное им Франции на вступление Англии в ЕЭС в 1967 году, несмотря на «массированное дипломатическое наступление» на Париж»[1495]. Комиссия ЕЭС опровергла утверждение де Голля о том, что вступление Великобритании и других североевропейских государств «принципиально изменит природу Сообщества»[1496]. В то же время британское правительство Вильсона выдвинуло в качестве одного из условий «необходимость для Британии согласовать решение своих внутриполитических и финансовых проблем британской экономики в связи с разразившейся в ноябре 1967 года шестидневной арабо-израильской войной на Ближнем востоке».[1497]

27 ноября 1967 года де Голль дал пресс-конференцию, на которой использовал кризис фунта стерлингов в качестве безусловного доказательства неготовности британской финансовой системы как части экономики Великобритании. По словам президента Пятой республики, Общий рынок «несовместим с экономикой Великобритании в ее нынешнем состоянии, в котором хронический дефицит платежного баланса доказывает ее постоянную несбалансированность; а в том, что касается производства, источников сырья, кредита и условий работы рабочих, она включает факторы, которые эта страна не сумеет изменить без перемен в самих ее основах»[1498].

Как и в первый раз, отказывая британцам в членстве, де Голль не посчитал нужным предварительно проконсультироваться со своими европейскими партнерами, чем вызвал их раздражение, тем более что ФРГ и Бенилюкс экономически были заинтересованы во вхождении Англии в Общий рынок. Тогда, осенью 1968 года, бельгийский премьер-министр Пьер Хармель предпринял попытку принять Великобританию в Общий рынок через Западноевропейский союз. В ответ де Голль, применяя уже проверенную им политику «пустого стула», отказался от участия французских представителей в заседаниях ЗЕС до тех пор, пока тот будет заниматься пересмотром решений стран «шестерки» по сути, его, де Голля, решения. Позже в своих мемуарах генерал объяснял свои действия тем, что никто не может принимать решение по поводу Общего рынка без согласия Франции: «как можно вообразить, что кто-то может без нашего согласия и тем более против нашей воли располагать нашим суверенитетом»[1499]. В конечном счете, вопрос о первом расширении ЕЭС за счет североевропейских государств так и не был решен до отставки де Голля в 1969 года.

Анализируя европейскую политику генерала в рамках интеграционных сообществ, можно сделать основной вывод о том, что главной ее отличительной чертой являлась враждебность наднациональным институтам, приверженность концепции Европы государств-наций, желание всегда отстаивать национальные интересы Пятой республики. Европейское единство интересовало де Голля в той мере, в какой оно способствовало росту могущества Франции и обеспечивало ее лидерство в объединенной Европе. Именно через Общий рынок Пятая республика получала возможность развивать свою промышленность и поддерживать важный сектор своей экономики – сельское хозяйство. Поэтому в начале своего президентства генерал охотно шел на сотрудничество с европейскими странами в вопросе экономического объединения, но по мере решения проблем деколонизации и алжирской проблемы, сдерживающих основные направления государственной политики, генерал начал упорно продвигать свою концепцию национального величия, иногда даже рискуя внешнеполитической изоляцией Франции.

Усилия де Голля в области европейской политики как президента Пятой республики принесли свои плоды. Во-первых, ему удалось установить главенство национальных принципов в области принятия решений в Европейском сообществе. Во-вторых, он не допустил Великобританию – своего главного экономического и политического конкурента – в ряды стран-членов Общего рынка. В-третьих, де Голль укрепил внешнеполитический авторитет Франции как страны, стоящей у истоков и во главе интеграционных процессов в Европе. Вместе с тем, нельзя не признать, что деголлевская Франция сыграла важную роль в завершении переходного периода интеграционного строительства, который предусматривался в Римском договоре о ЕЭС 1957 года. Страны «шестерки» к 1969 году добились введения на территории Общего рынка единого таможенного тарифа, образовав тем самым основы обширного единого рынка государств – участников ЕЭС, внутри которого начался переход к свободному передвижению промышленных товаров, услуг, капиталов и рабочей силы. Пятая республика инициировала и формировала создание общего аграрного рынка – так называемой «Зеленой Европы». Французские экономисты внесли большую лепту в сближение и гармонизацию экономической стратегии стран-членов ЕЭС, а также их внутренних налоговых систем через применение единого налога на добавочную стоимость. Де Голль, пусть и безуспешно, упорно боролся за учреждение политического союза «Европы отечеств», а его неудача лишний раз продемонстрировала европейцам, что интеграционное строительство – процесс долгий и сложный, не терпящий быстрых решений и требующий умения идти на компромиссы.

Удивительно, но Франции де Голля – известного противника над-национальности, серьезным и позитивным образом повлияла на успехи и совершенствование системы интеграционного взаимодействия «шестерки» в деле создания Общего рынка, а сам де Голль может быть по праву отнесен к «отцам – основателям» объединенный Европы.

Хочется закончить анализ интеграционной политики президента де Голля его же словами, которыми показывают, какую роль он отводил Франции в европейском строительстве: «…на Европейском континенте именно Франция является источником инициативы и дел, которые могут привести к его объединению…Наша независимость… отвечает не только требованиям надежды и уважения нашего народа к самому себе, но и тому, что ждет от нас весь мир. Благодаря этому Франция обретает одновременно большие основания для гордости и берет на себя тяжкие обязательства. Но не в этом ли заключаются ее судьба?..»[1500].

Н. Н. Наумова, О. В. Богословская

Де Голль и проблемы создания политического союза Европы («Планы Фуше» 1961–1962 гг.)[1501]

Идея европейского единства в рамках Соединенных Штатов Европы (СШЕ), возникшая в XIX в. и ставшая довольно популярной в межвоенный период, обретала свое новое дыхание после окончания Второй мировой войны. Планы объединения Европы широко обсуждались правящими кругами, усердно прорабатывались и выдвигались различными общественно-политическими организациями[1502].

Уже в середине 40-х годов стало очевидно, что существуют две концепции создания СШЕ: федералистская, видевшая европейское объединение на наднациональных принципах, и конфедеративная, выдвинутая так называемыми националистами. Сторонники конфедеративной Европы собирались построить европейское здание на межгосударственной основе, не передавая даже части национального суверенитета общеевропейским органам будущей организации.

Победа федералистских воззрений привела к учреждению в 50-е годы ХХ в. шестью странами – Францией, ФРГ, Италией и Бенилюксом – таких экономических организаций с общеевропейскими структурами наднационального типа, как Европейская организация угля и стали (ЕОУС), Европейское экономическое сообщество (ЕЭС), или «Общий рынок», и Евратом. Образование Европейских сообществ послужило экономическим фундаментом для дальнейшего Политического объединения шести западноевропейских стран.

В военно-политической сфере интеграционный процесс развивался менее удачно. Правда, в апреле 1949 г. в Вашингтоне был подписан договор о создании нового военно-политического блока – Организации Североатлантического договора (НАТО), однако он не являлся чисто европейской структурой и действовал под эгидой США. Возникший в том же 1949 г. по инициативе Уинстона Черчилля Совет Европы так и не превратился в Политический союз, а попытки учреждения «европеистами» Европейского оборонительного сообщества (ЕОС) с единой армией и наднациональными руководящими органами провалились после отказа французского парламента ратифицировать договор 30 августа 1954 г.

Франция сыграла одну из ключевых ролей в создании и становлении объединенной Европы. Первые интеграционные шаги она предприняла в эпоху IV республики, дальнейшее развитие объединительных процессов продолжалось и укреплялось во времена V республики. С приходом к власти генерала де Голля в 1958 г. были сделаны попытки повернуть европейскую интеграцию в сторону межгосударственного объединения, что в течение длительного времени оказывало серьезное влияние на дальнейшее развитие интеграционных процессов в Европе. На смену «атлантизму» и «европеизму» во внешней политике V республики приходит иная официальная доктрина – «возрождение французского национального величия», которая нашла свое воплощение в экономической модернизации страны и в укреплении ее военно-оборонительной мощи. Однако главным компонентом голлистской доктрины явилось непременное соблюдение национальных интересов Франции в проведении ее внешней политики с расчетом на относительно быстрое выдвижение на лидирующее место в Западной Европе. Немаловажную роль в осуществлении этой концепции на практике должно было сыграть, по мысли де Голля, политическое объединение западноевропейских стран под руководством Франции, проекты создания которого разрабатывались правительством на рубеже 50–60-х годов и воплотились в «планах Фуше».

Изучение голлистских воззрений на процессы европейского интеграционного развития, в первую очередь в политической сфере, и попыток де Голля учредить в начале 60-х годов Политический союз Европы – главная задача предлагаемого исследования.

фии нет ни одной работы, посвященной рассмотрению «планов Фуше», отношению к ним их сторонников и противников в самой Франции и в Западной Европе. В зарубежной историографии наиболее значительной и пока единственной является монография бельгийца Р. Бле, вышедшая в 1970 г.[1503]Необходимо отметить, что никто из исследователей не предпринял попытки проследить последовательность разработки «планов Фуше» и выяснить причины их провала. К тому же в исторических трудах существует разночтение по поводу количества «планов Фуше», что еще больше затрудняет всестороннее изучение вопроса.

* * *

Деголлевская концепция Европейского политического союза, т. е. конфедерации, опиравшейся на союз суверенных государств, основывалась на идее создания «Европы отечеств»[1504]. Этот термин впервые употребил М. Дебре в своей речи перед Французским Национальным собранием в декабре 1958 г., а затем депутат от голлистской партии – Союза за новую республику (ЮНР) – Ален Пейрефит использовал его в статье, появившейся в «Монд» в сентябре 1960 г. Концепция «Европы отечеств» исходила из признания нации в качестве легитимного фундамента европейского объединения, что, собственно, и явилось причиной отказа правительства V республики от разработки наднациональных систем. Еще в 1949 г. де Голль утверждал, что «каждое государство, вступив в европейское сообщество, должно сохранить весь свой национальный суверенитет»[1505]. В 1960 г. де Голль вновь заявил: «Наша задача заключается в том, чтобы объединить Европу, а это значит объединить европейские народы, следствием чего станет объединение государств… вне всякого сомнения надо, чтобы нации, ассоциированные в нем, не потеряли свой собственный облик и чтобы они следовали по пути организованного сотрудничества между государствами, которое, быть может, смогло бы привести в будущем к внушительной Конфедерации. Франция признала необходимость такой Западной Европы, которая появляется сегодня как необходимое условие равновесия мира»[1506]. Рассматривая Францию в качестве руководителя объединенной Европы, де Голль добивался признания за своей страной статуса великой державы, не только правомочной осуществлять независимую национальную политику, но и имеющей ответственность за выработку общей политики Запада.

Сразу же после учреждения V республики ее руководители взяли курс на создание «национальной ударной силы» – французского ядерного оружия, возведенный в ранг государственной политики. В октябре 1958 г. генерал де Голль заявил: «Когда мы будем обладать ядерной бомбой… мы сможем заставить почувствовать нашу силу в тех областях, которые представляются нам важными и необходимыми»[1507].

Уже в 1960 г. Франция вслед за США и Англией стала третьим членом западного «ядерного клуба». В Париже этому событию придавали большое значение. «Ядерный аргумент» становился одним из козырей французской дипломатии.

Усилия Французской дипломатии были направлены также на то, чтобы создать обособленный от Атлантического союза военно-политический блок континентальных стран Западной Европы, который бы явился опорой Франции в ее независимости от англосаксов и «третьим центром» сил наряду с двумя сверхдержавами – СССР и США[1508]. Его экономической основой должен был стать «Общий рынок». Совокупная экономическая мощь стран европейской «шестерки», по мысли де Голля, представляла собой солидную базу для равноправного разговора с Америкой.

Французские планы военно-политического сотрудничества в Европе «шести» и создания Европейского политического союза сочетались с установками на вывод страны из военной организации НАТО и переходом к независимой политике в военной области, проводимой, правда, при тесных контактах с руководством Североатлантического блока[1509]. Де Голль понимал, что успех европейской и атлантической политики Франции в значительной степени зависел от способности Парижа оказать влияние на позицию своих пяти европейских партнеров. На практике требовалось в первую очередь заручиться поддержкой ФРГ – самого мощного в экономическом отношении участника «общего рынка». Однако деголлевская концепция «Европы отечеств» находилась в прямом противоречии с принципами наднациональности, на которых строилась структура управления ЕЭС, но их одобряло немецкое руководство. Дальнейшее развитие «Общего рынка» на наднациональной основе создавало угрозу того, что этот принцип укоренится не только в экономическом сообществе, но и будет перенесен в сферу политического союза. Чтобы избежать подобной опасности, де Голль проводит в 1959–1960 гг. ряд встреч с лидерами европейских государств-членов ЕЭС, обсуждаются вопросы о совместных политических действиях в рамках Европы «шести».

* * *

Впервые проблема координации европейской внешней политики была поднята де Голлем в беседе с премьер-министром Италии Фанфани в июне 1959 г. Затем французский президент изложил свою концепцию политического союза европейской «шестерки» западногерманскому канцлеру К. Аденауэру во время их встречи 29–30 июля 1960 г. в Рамбуйе[1510]. Деголлевский план, с одной стороны, предусматривал дальнейшее сплочение и повышение политической роли западноевропейского континентального блока на мировой арене, а с другой – был направлен против расширения наднациональности в строительстве единой Европы. Принцип тесного межгосударственного сотрудничества распространялся не только на глав государств и правительств, но и на министров иностранных дел, военных министров, министров экономики и культуры. Аденауэр в принципе согласился с предложением де Голля, но попросил немного времени, чтобы его обдумать.

На встрече в Рамбуйе де Голль и Аденауэр договорились о созыве совещания глав правительств «шестерки», которое прошло в Париже в феврале 1961 г. На этом совещании французский президент предложил организовать «политическое межгосударственное сотрудничество» шести государств[1511]. В итоге его участники, а именно: генерал де Голль, канцлер ФРГ К. Аденауэр, премьер-министр Италии А. Фанфани, глава бельгийского правительства Г. Эйскенс, люксембургского П. Вернер и голландского Ж.-Э. де Куаль договорились лишь о том, чтобы добиться более тесного сотрудничества в области внешней политики, обороны и культуры, не определяя его форм и принципов.

Малопродуктивный итог конференции казался закономерным. Во-первых, деголлевская концепция межгосударственного объединения противоречила идее наднационального политического объединения, которую отстаивали страны – партнеры Франции по ЕЭС. Кроме того, они опасались, что учреждение Европейского политического союза будет угрожать потерей тесных, устоявшихся связей с США, являвшихся порой предметом резкой критики де Голля. Чтобы избежать провала переговоров, совещание приняло решение создать специальную комиссию из представителей стран «Общего рынка», в обязанности которой входила разработка конкретных предложений относительно организации их будущего политического сотрудничества[1512].

Следующая встреча «шестерки» состоялась в Бонне 18 июля 1961 г., где было достигнуто соглашение об активизации политического сотрудничества путем проведения регулярных консультаций глав государств и правительств на высшем уровне. В их задачу входило координирование внешней политики стран Сообщества и выработка совместной концепции укрепления политического единства Западной Европы и Североатлантического союза. Партнеры создали специальную Международную политическую комиссию (МПК) из экспертов от министерств иностранных дел ЕЭС для практической разработки вопросов, касавшихся структуры будущего Политического союза Европы[1513]. Предполагаемый Союз учреждался в целях проведения его участниками единой внешней политики и обороны, расширения и укрепления сотрудничества в области культуры и просвещения, а также соблюдения прав человека.

7 сентября 1961 г. Кристиан Фуше, посол Франции в Дании, член Руководящего Совета голлистской партии ЮНР, убежденный сторонник идеи создания Европейского политического союза в рамках деголлевской концепции «Европы отечеств», был назначен генералом де Голлем главой французской делегации в Международной политической комиссии, которая с этого момента стала называться в прессе «Комиссией Фуше»[1514]. Французский президент пристально следил за работой МПК и лично руководил действиями французской делегации в ней.

В первый раз члены Политической комиссии в полном составе шести делегаций стран-участниц ЕЭС собрались на пленарное заседание 28 сентября 1961 г. в Париже. Бельгийскую делегацию возглавлял барон Олве, западногерманскую – Жансен, итальянскую – Каттани, люксембургскую – Пескатор, голландскую – де Вос ван Стинвийк, французскую – Фуше. На этом заседании обсуждались четыре проекта договора, представленные правительствами Италии, Бельгии, ФРГ и Люксембурга. До начала переговоров Италия, ФРГ И Люксембург в принципе поддерживали предложение де Голля о межправительственном политическом сотрудничестве, но потребовали сохранения уже существовавших органов, предусмотренных договором об учреждении «Общего рынка»: Совета министров, экономической Комиссии (КЭС), Ассамблеи и Суда, полагая, что политическое объединение стран «шестерки» станет лишь надстройкой, возвышающейся над экономическим фундаментом, которым является ЕЭС. Все делегации, кроме бельгийской, высказались за учреждение еще одного органа Союза Политической комиссии, действующей под контролем национальных правительств. Бельгийское предложение предусматривало создание органа, который комплектовался бы из независимых от правительственных структур членов по модели КЭС[1515]. Бельгийское правительство выступило, таким образом, за организацию Политического союза на федеративной, наднациональной основе. Из-за несогласованности позиций делегаты пришли к выводу, что завершить начатую ими работу должна встреча на высшем уровне глав государств в Риме в середине ноября. До этого времени Политической комиссии предлагалось свести к минимуму имевшиеся между ее членами противоречия.

Следующее заседание МПК, проходившее 19 октября 1961 г., было посвящено обсуждению французского проекта Политического союза, так называемому «плану Фуше I»[1516]. Он состоял из преамбулы и пяти разделов, касавшихся целей Союза, органов Союза, обязательств государств-членов Союза, финансов Союза, основных распоряжений, и утверждал Политический союз государств, обозначенный термином Союз. Политический союз основывался на системе сотрудничества между государствами-членами и являлся нерасторжимым. В преамбуле документа говорилось о гарантиях сохранения прерогатив органов существующих Сообществ, но в ней специально не декларировалась связь европейской политики шести стран-участниц Союза с политикой, проводимой остальными членами НАТО, в первую очередь Великобританией и США.

Основными целями Политического союза являлись: 1) проведение общей внешней политики в интересах всех членов Союза; 2) тесное сотрудничество между государствами-членами в сфере науки и культуры; 3) защита прав человека, основополагающих свобод и демократии в странах-партнерах; 4) проведение общей политики безопасности (ст. 2).

Проект договора предусматривал учреждение органов Союза, независимых от их аналогов в существующих европейских организациях. Согласно статье 5, главный орган Союза – Совет – должен был заседать один раз в четыре месяца на уровне глав государств или правительств, а в промежутках между сессиями – не менее одного раза в четыре месяца – на уровне министров иностранных дел. Решения Совета принимались единогласно, его постановления являлись необязательными для стран, воздержавшихся от голосования.

Другой орган Союза – Европейская парламентская ассамблея, единая для ЕЭС, ЕОУС и Евратома, но наделенная разными прерогативами власти в ЕЭС и в Политическом сообществе, имела лишь рекомендательные прерогативы. Она могла только «направлять в Совет свои запросы и представлять ему свои рекомендации», а также «по собственной инициативе или по поручению Совета» обсуждать проблемы, которыми занимался Политический союз, и высказывать свое мнение (ст. 7). Совет, получив запрос от Ассамблеи, должен был дать ей ответ в течение четырех месяцев. Кроме того, Совет ежегодно отчитывался в своих действиях перед Парламентской ассамблеей (ст. 8).

В статьях 9 и 10 проекта Договора говорилось о создании исполнительного органа Союза – Политической европейской комиссии, в задачи которой входили подготовка решений Совета и проверка их исполнения. По Уставу она созывалась в период между сессиями Совета и, таким образом, не являлась постоянно действующим органом.

В проекте Договора специально оговаривалось распределение бюджета Союза между государствами-членами. Кроме того, предусматривалась возможность ревизии Договора через три месяца после вступления его в силу и возможность вступления в Союз других стран-членов Совета Европы, «в случае их согласия с установленными целями Союза» (ст. 16, 17) и предварительного вступления в другие Европейские сообщества.

Таким образом, устав был выдержан абсолютно в духе концепции «Европы отечеств» генерала де Голля: он закреплял конфедеративную форму Политического союза и отрицал наднациональную власть. Главным органом Союза являлся Совет министров – межгосударственный орган.

Хотя участники переговоров в целом согласились с текстом первого варианта «плана Фуше» как с основой будущего договора, у них имелись возражения против таких положений проекта, как создание Политического союза исключительно на межгосударственных принципах и его обособленность от НАТО. Ведь во Французском проекте не содержалось никаких указаний на то, что будущий Союз будет проводить свою внешнюю политику и политику обороны и безопасности в Европе в тесном контакте с НАТО и в рамках Североатлантического альянса. Участники конференции выразили желание подтвердить свою верность НАТО и высказывали опасение потерять тесный контакт с Америкой и Североатлантическим альянсом, включив в компетенцию Политического союза вопросы европейской обороны[1517].

Вторично «план Фуше I» с участием голландцев, делегация которых отсутствовала во время октябрьского заседания МПК, обсуждался 10 ноября 1961 г.[1518]. Бельгийская и голландская делегации выступили против французского проекта, посчитав, что переговоры по учреждению новой организации необходимо вести при участии Великобритании. Они даже заявили о своей готовности согласиться с учреждением Политического союза на межгосударственной основе, но при условии, что членом нового Сообщества, а также членом ЕЭС будет Великобритания. «Стало ясно, – вспоминал де Голль в своих мемуарах, – что «малые» страны как всегда выступают против «больших» и, кроме того, имея традиционные тесные связи с англичанами, они не представляют себя в системе, куда не входят англо-саксы»[1519]. Как отмечал министр иностранных дел Франции М. Кув де Мюрвилль, малые европейские страны чрезвычайно дорожили наднациональными институтами, которые, «как им казалось, придавали больше веса их голосам», и боялись оказаться в ситуации, когда Им в случае использования права вето просто придется «следовать за большими»[1520]. Дело в том, что в наднациональных органах европейских структур действовал принцип квалифицированного большинства, значительно облегчавший принятие решений в отличие от принципа единогласия. К тому же «малые» страны полагали, что от сильного франко-германского давления и отчуждения Западной Европы от США их могло обезопасить присоединение к Политическому союзу Англии.

Англия, зная о проведении переговоров по учреждению Политического союза и не желая быть экономически и политически изолированной от стран «Общего рынка», выступила с просьбой участвовать в политических дискуссиях, не дожидаясь принятия своей кандидатуры в ЕЭС, куда она стремилась войти с июля 1961 г. Бельгия и Голландия поддержали предварительную просьбу, выдвинутую англичанами, но натолкнулись на противодействие французской стороны.

Первоначально, когда в августе 1961 г. Англия подала заявление с просьбой о членстве в Европейских сообществах, Франция согласилась на ее вступление в «Общий рынок», но при одном условии – создать совместные Франко-английские «европейские» атомные силы, независимые от США[1521]. Закулисные переговоры по этому вопросу между де Голлем и Макмилланом шли вплоть до конца лета 1962 г. Англия была поставлена перед выбором: отказаться от вступления в «Общий рынок», но сохранить «особые отношения» с США, либо согласиться с требованиями Франции и стать членом ЕЭС. Английское правительство выбрало первый путь. В конце 1962 г. оно заключило с американцами соглашение в Нассау о включении английского атомного оружия в планируемые многонациональные силы НАТО под американским командованием. Франция расценила отказ Англии от участия в создании самостоятельных европейских сил как «измену» Макмиллана европейским интересам[1522]. Именно поэтому в январе 1963 г. Франция наложила вето на вступление Англии в «Общий рынок», так как в противном случае она стала бы, по выражению де Голля, «играть роль «троянского коня» Америки на Европейском континенте»[1523]. В действиях генерала просматривалось, с одной стороны, нежелание допустить в объединенную Европу серьезного соперника Франции на рынках сбыта, в первую очередь сельскохозяйственной продукции, а с другой – опасение усиления американского влияния в «Общем рынке». Объясняя свой отказ включить Англию в ЕЭС, де Голль заявил, что ее участие подорвет в конечном итоге сплоченность членов ЕЭС и приведет к появлению «колоссального атлантического сообщества, зависящего от американцев и под американским руководством, которое быстро поглотит сообщество Европы» [1524].

И хотя в конце 1961 г. отношение Французского правительства к сотрудничеству с Англией в рамках Европы «шести» было скорее настороженным, чем враждебным, оно вызвало негодование у представителей Бельгии и Голландии, присутствовавших на заседаниях МПК. Посчитав французский «план Фуше» ограниченным и требующим целой серии поправок, бельгийцы и голландцы заявили о необходимости его пересмотра. Речь шла прежде всего о включении в «Общий рынок» не только Англии, но и других стран-членов Европейской ассоциации свободной торговли (ЕACT)[1525]. Это требование выходило за рамки французского проекта и блокировало ведение переговоров. Так и не придя к консенсусу, делегаты назначили следующую встречу членов Международной комиссии на 29 ноября 1961 г.

Однако вскоре Комиссия, готовая представить на обсуждение второй вариант «плана Фуше», оказалась распущенной по инициативе П.-А. Спаака, бельгийского министра иностранных дел, одновременно являвшегося заместителем премьер-министра Бельгии, который предложил обсуждать новый проект Политического союза не в Комиссии Фуше, а на уровне Совета министров ЕЭС. С его предложением согласились все страны-участницы «Общего рынка» и наметили встречу своих министров иностранных дел на 15 декабря 1961 г. в Париже[1526].

* * *

Генерал де Голль придавал большое значение успешным результатам переговоров по Политическому союзу Европы и самолично внес в «план Фуше II» некоторые поправки[1527].

Текст нового документа показывает, что президент V республики пошел на ряд важных уступок своим партнерам. Во-первых, статья 2 проекта теперь ясно указывала на то, что Политический союз будет проводить свою внешнюю политику и политику обороны в тесном сотрудничестве с HAТО: «общая политика обороны, проводимая Союзом, будет способствовать укреплению Североатлантического альянса». Видоизменилась и статья 16, в которой говорилось о том, что «европейский парламент отныне будет тесно связан с определением внешнеполитических задач и с проведением единой политической линии всех стран-участниц». Тем не менее парламент не наделялся правом принятия решений.

Несмотря на то что Франция не хотела признавать наднациональные органы, существующие в Европейских сообществах (ЕОУС, ЕЭС, Евратом), в новой версии проекта Фуше она согласилась уступить своим партнерам, стремящимся придать будущему Политическому союзу наднациональные структуры, и учредить должность генерального секретаря. Назначаемый Советом министров, он должен был нести ответственность перед Парламентской ассамблеей; не завися от правительств государств-членов, проводить европейскую политику в Интересах Сообщества и осуществлять функции председателя Совета. Генеральный секретарь должен был выполнять постановления Совета и имел право самостоятельно принимать решения. Его функции являлись сходными с функциями генерального секретаря НАТО.

Однако и «план Фуше II» вызвал сильные нарекания со стороны Бельгии и Голландии. Упреки, направленные в его адрес, состояли в следующем: хотя проект и не затрагивает компетенции Европейских сообществ, в первую очередь «Общего рынка», такая опасность существует в силу предоставления Политическому союзу широких сфер деятельности, например прерогативой Совета министров должна была стать политика сближения, координации и унификации экономической стратегии «шестерки». Для усиления наднационального начала, по мнению французских оппонентов, вместо должности генерального секретаря следовало создать целый наднациональный орган – Политический секретариат во главе с генеральным секретарем, функции которого требовалось определить, а Политическую комиссию сделать исполнительным вспомогательным органом при Политическом секретариате и исключить ее из числа главных органов Союза. Оппоненты Франции выступали против политической Комиссии из-за того, что согласно Французскому «плану Фуше II» она представляла собой не наднациональный, а межгосударственный орган. Наконец, критики проекта требовали наделить Парламентскую ассамблею правом принятия решений. В случае если законопроект, вынесенный на обсуждение Совета, наталкивался на вето какой-либо страны-участницы и не принимался, он ставился на голосование в Парламентской ассамблее.

Правительства ФРГ, Италии, Люксембурга согласились рассматривать второй французский проект как основу будущего договора. Но из-за голландско-бельгийского сопротивления переговоры по созданию Политического союза Европы вновь зашли в тупик. Довольно любопытной оказалась позиция Бонна по проблеме построения политически единой Европы. Можно заметить явное расхождение между официальными заверениями Аденауэра о поддержке голлистских планов Политического союза и его неодобрением на практике как межгосударственного принципа европейского объединения, так и предполагаемой французским руководством «независимой политики» от США. Уверяя де Голля в солидарности с «проектами Фуше», западногерманский канцлер рассчитывал на то, что правительство V республики продолжит отстаивать существующий статус Берлина в межгосударственных переговорах по германскому вопросу[1528]. В то же время, исходя из официальной линии ФРГ на сближение с США и факта тесного сотрудничества с ними в военно-политической области Англии, западногерманский министр иностранных дел на Парижском заседании совета ЕЭС 15 декабря 1961 г. выразил свое согласие с ее принятием как в экономическое, так и в политическое сообщество[1529].

Заключительным аккордом Парижского саммита министров иностранных дел шести стран не без нажима со стороны голлистского руководства стало решение вновь передать полномочия по разработке нового, уже третьего проекта Политического союза Комиссии Фуше, которой предстояло начать свою работу 10 января 1962 г.

Таким образом, завершилась очередная фаза переговоров по созданию Политического европейского союза. Европейцы так и не добились согласия Франции на участие англичан в политических переговорах, а Франция – единодушного одобрения основных пунктов своего проекта. В целом, несмотря на внесенные французской стороной изменения и определенные уступки своим партнерам, многие положения «плана Фуше II» остались неизменными. Прежде всего, несмотря на введение должности генерального секретаря, остался незыблемым межгосударственный принцип создания и функционирования Политического союза Европы, против которого высказывались практически все участники встречи. Именно эта жесткая позиция Франции вызывала к жизни все новые и новые дополнения и изменения в текст проекта Фуше, которые были неприемлемы для Французской делегации, ибо вели к выхолащиванию деголлевской идеи учреждения Политического союза.

* * *

Новое заседание Комиссии Фуше состоялось, как и предусматривалось, 10 января 1962 г. К этому времени голландское правительство разослало своим пяти партнерам меморандум, в котором предупреждало, что откажется рассматривать новый французский проект без участия в переговорах британской делегации[1530]. С ним солидаризировалась Бельгия, видевшая в Англии противовес для сдерживания влияния крупных континентальных европейских держав в будущей европейской политической конфедерации в случае победы французских проектов. Таким образом, Франция вновь столкнулась с противостоянием основополагающим принципам «европейской политики» де Голля со стороны ряда государств-членов ЕЭС еще до их ознакомления с переработанным и дополненным третьим проектом Фуше:

Новый французский проект – «план Фуше III» – преамбулы и 18 статей[1531]. Из всех сделанных в нем изменений и дополнений следует, на наш взгляд, выделить наиболее существенные. Расширялась компетенция Европейской парламентской ассамблеи, получившей право обсуждать вопросы внешней политики, обороны и образования (в ст. 10 первого проекта Фуше она могла вносить Совету только простые рекомендации); вводился новый орган Союза – Кабинет министров иностранных дел. Тем не менее главным органом Политического союза по-прежнему оставалась межгосударственная структура – Совет министров.

Из всего перечисленного видно, что де Голль продолжал бороться против принципа наднациональности в «европейском строительстве», который решительно отстаивали два его партнера по «Общему рынку» – Голландия и Бельгия – и к которому склонялись ФРГ, Италия и Люксембург.

Третий французский проект подвергся резкой критике со стороны всех пяти участников Комиссии Фуше. Вновь подчеркивалось, что структура Политического союза скорее должна иметь наднациональный характер, чем характер межгосударственного сотрудничества, которое не отрицалось как дополнение к наднациональной деятельности новой организации. Пять членов ЕЭС высказались за превращение Европейской политической комиссии в наднациональный орган: они предлагали заменить должностных лиц, назначаемых правительствами государств-членов и отстаивающих интересы своих стран в Сообществе, независимыми чиновниками, для которых приоритетным являлось развитие и углубление европейской интеграции[1532].

На следующем заседании Комиссии Фуше 25 января 1962 г. пять государств-членов ЕЭС внесли предложение развивать будущие структуры Политического союза в направлении федерации с одновременным расширением полномочий Европейской парламентской ассамблеи. Она должна была избираться прямым и всеобщим голосованием, иметь генерального секретаря, независимого от правительств отдельных стран, и независимый Секретариат. Партнеры Франции по ЕЭС приняли решение выработать общий текст договора, отличный от предложенного Фуше и дополненный высказанными ими предложениями. Его обсуждение предполагалось провести в феврале-марте 1962 г. Глава бельгийской делегации Олве назначался ответственным за выполнение принятого решения.

В свете происходивших событий, развивавшихся отнюдь не по голлистскому сценарию, 15 февраля во время встречи в Баден-Бадене Аденауэра с де Голлем канцлеру ФРГ удалось убедить французского президента несколько изменить текст третьего проекта Фуше. Де Голль не возражал против включения в преамбулу договора по созданию Политического союза Европы заверения в верности НАТО. Он вновь пообещал, что «обсуждение экономических проблем в Совете не ущемит права существовавших институтов ЕЭС»[1533].

Второе чтение «плана Фуше III», измененного после встречи де Голля и Аденауэра, состоялось на заседании Комиссии Фуше в Кэ д’Орсе 20 февраля 1962 г. Одновременно с французским обсуждался текст, выработанный совместно пятью партнерами Франции. В тексте альтернативного проекта говорилось о тесной связи Европейского политического союза с внешней политикой США и НАТО. Он предусматривал учреждение новой должности – генерального секретаря, имеющего право наложить вето на выполнение решений, принятых Советом министров, и отводил существенное место Европейской парламентской ассамблее, которая наделялась правом принятия решений. Предполагалось введение мажоритарной системы голосования в Совете, что шло также вразрез с голлистскими установками.

Франция резко воспротивилась проекту, закреплявшему приоритет наднациональных органов над межгосударственными и ведущему, по мнению голлистов, к подчинению западноевропейских стран Соединенным Штатам[1534]. Таким образом, согласованный проект Политического союза снова не был принят, и члены комиссии Фуше прекратили свою работу.

Провал переговоров по Европейскому политическому союзу министр иностранных дел Бельгии П.А. Спаак объясняет следующим образом: «Желая вступить в Политический союз, Бельгия выдвигает два требования – наднациональный принцип построения и британское участие. Во французском проекте эти два условия не соблюдаются. Бельгия же считает необходимым добиться выполнения хотя бы одного из них. Так как французская концепция лишает нас всякой надежды создать наднациональный Политический союз, Бельгия хочет, чтобы Великобритания была по крайней мере одним из членов союза»[1535].

Вопрос об учреждении Политического союза в последний раз рассматривался в апреле 1962 г. в Париже на конференции министров иностранных дел «шестерки». Однако переговоры в очередной раз закончились провалом. По существу, французский план конфедеративного строительства Политического союза в масштабе «малой Европы» был окончательно отвергнут.

* * *

Подводя итоги обсуждения голлистских планов создания Политического союза Европы в Международной комиссии Фуше и на встречах министров иностранных дел стран «шестерки», необходимо отметить серьезное противодействие голлистской концепции «Европы отечеств» со стороны пяти партнеров Франции по ЕЭС. Все они в той или иной мере выступали за европейское политическое объединение на наднациональной основе, не отрицая необходимость и целесообразность межгосударственного сотрудничества в рамках Федеративной Европы. Франция же в отличие от остальных участников «Общего рынка» ратовала за конфедеративную межгосударственную организацию, допуская, и то под нажимом европеистов, лишь отдельные элементы наднациональных структур. Исходя из концепции «Европы отечеств», голлисты видели объединенную европейскую группировку третьим мировым центром сил и в проектах Фуше отчасти противопоставляли будущую политически сплоченную Европу США и НАТО. Камнем преткновения стал также вопрос об участии Англии как в «общем рынке», так и в будущем Политическом союзе. Франция опасалась включения Англии в ЕЭС, рассматривая ее как серьезного конкурента на рынках сбыта сельскохозяйственной продукции, а также верного союзника США. «Малыми» странами, в первую очередь Голландией и Бельгией, участие Великобритании в ЕЭС расценивалось в качестве необходимого условия для создания противовеса франко-западногерманской гегемонии в «Общем рынке». Кроме того, благодаря Англии, тесно связанной в военно-политической области с США, они рассчитывали еще больше укрепить свои связи с Америкой. Весьма настороженно, если не враждебно, представители западноевропейских государств отнеслись к стремлению де Голля не связывать координацию европейской внешней политики и совместной обороны с командованием НАТО; в Североатлантическом договоре они видели главную гарантию безопасности своих стран.

Очевидно, что в условиях противостояния и невозможности согласования позиций Французского руководства и лидеров ряда западноевропейских государств по базовым положениям проектов Фуше деголлевские планы учреждения широкой политической европейской конфедерации не могли превратиться в реальность. Существовавшие на рубеже 50–60-х годов экономические наднациональные структуры, в первую очередь «Общий рынок», переживали подъем и пользовались поддержкой большинства населения стран «шестерки». Федералистские планы и их практическое воплощение показали действенность наднациональных форм интеграции, которая постепенно охватывала все новые сферы деятельности и регионы. Позиция голлистского правительства шла вразрез с логикой интеграционного процесса и объективно тормозила строительство наднациональной Европы. Поэтому не случайно сразу же после отставки де Голля в 1969 г. руководители V республики практически полностью пересмотрели свое отношение к межгосударственному принципу европейского объединения и высказались за дальнейшее углубление интеграции на наднациональной основе.

Наумова Н. Н., Зинченко И. А

Можно ли назвать политику франкофонии проявлением неоколониализма (на примере внешней культурной стратегии Франции в 60-е гг. ХХ в.)[1536]

Процесс деколонизации, начавшийся после окончания Второй мировой войны в условиях становления биполярной системы международных отношений и генезиса «холодной войны», существенным образом изменил отношения между Францией и ее бывшими колониями в Африке и Азии. Вынужденная отказаться от прямого политического и военного присутствия, но желая сохранить свое влияние в обретших независимость колониальных странах, Франция обратилась к идее франкофонии и широкому культурно-экономическому сотрудничеству с недавно созданными государствами. Пятая республика заключала с ними двусторонние соглашения, в рамках которых развивались их финансовые связи на пространстве «зоны франка», оказывалась материальная, гуманитарная и техническая помощь, предусматривалось тесное культурное взаимодействие. В научной литературе подобное сотрудничество часто наделялось чертами неоколониализма [1, 2], однако, когда речь заходит о феномене франкофонии, то эти суждения обычно подаются аксиоматично и не аргументируются [3, 4, 5, 6]. В данной статье будет поднята проблема соотношения политики неоколониализма и франкофонии во внешней культурной стратегии Пятой республики в годы правления ее первого президента Ш. де Голля (1958–1969).

Неоколониализм в современной исторической науке рассматривается как «система отношений между развитыми западными державами и их бывшими колониями, изменившая форму колониального господства, но сохранившая важные его черты» [7], такие как экономическое и политическое принуждение. Термин «неоколониализм» появился в 1950-е гг. и от классического колониализма отличался тем, что в качестве эксплуатируемого теперь выступало суверенное государство.

Французский историк Ф. Петитвиль считает, что «неоколониализм зиждется на экономоцентризме» [8], это мнение разделяют отечественные исследователи В. И. Шамшурин и А. А. Шульга, которые видят в неоколониализме «этап и форму развития международных отношений, характерными чертами которой была формальная независимость бывших колоний при сохранении ими фактического подчинения за счет непрямого, в первую очередь экономического, воздействия» [9]. Первый президент Ганы, марксист и сторонник «панафриканизма» Кваме Нкруме считал неоколониализм «худшей формой империализма» и так определял его сущность: «Государство, являясь самостоятельным субъектом, теоретически независимым, имеет все внешние атрибуты международного суверенитета. На практике его экономическая система, а следовательно, и политический курс определяются извне…

Результатом неоколониализма является то, что иностранный капитал используется для эксплуатации, а не для развития менее развитых частей мира. Инвестиции в условиях неоколониализма увеличивают, а не сокращают разрыв между богатыми и бедными странами мира» [6]. В своей книге «Неоколониализм. Последняя стадия империализма» К. Нкруме отмечал «разнообразность и изощренность» методов проведения политики неоколониализма, которая может затрагивать не только экономическую область, но и «политическую, религиозную, идеологическую и культурную сферы» [6]. В качестве примера он рассматривал деятельность Информационного агентства США в Африке. Таким образом, под неоколониализмом чаще всего понимаются механизмы латентного подчинения суверенного государства другому, более развитому. Отечественная исследовательница Т. Н. Гончарова считает, что с 1960-х гг. в отношениях Франции с бывшими африканскими колониями «установилась система неоколониализма, что нашло отражение в понятии «франсафрик» (система неформальных отношений Франции с государствами Субсахарской Африки, многие из которых входили ранее в состав Французской колониальной империи и Французского союза), при этом Франкофонию («Франкофония» с большой буквы обозначает созданную в 1970 г. международную организацию «Агентство по культурному и техническому сотрудничеству» (общепринято сокращение «АССТ», фр. Agence de coopération culturelle et technique); с 2005 г. носит название Международная организация Франкофонии) она оценивает как «союз франкоязычных стран, который являет собой превосходный стимул для развития экономических и внешнеполитических связей между странами [10, c. 78].

А вот французский автор африканского происхождения П. Акинванда под этим термином подразумевает «неологизм, который используют, чтобы оправдать связи между французской колониальной державой и новыми независимыми странами» [4, p. 28]. Очевидно, что для понимания характера взаимоотношений Пятой республики с развивающимися странами в рамках проводимой ею внешней культурной политики необходимо четко определить, что такое франкофония.

* * *

Колониальная экспансия Франции в XVI–XIX вв. сделала французский язык одним из самых распространенных в мире, его использовали на всех пяти континентах. Для обозначения общности людей, говорящих на французском языке (вне зависимости от их национальности и страны проживания), французский географ О. Реклю еще в конце XIX в. ввел в научный оборот понятие «франкофония» [11, p. 420]. В подобной «лингвистической» трактовке термин встречается и в современной литературе, например, в статье О. В. Советниковой: «франкофония – это совокупность народов, которые используют французский язык в своей повседневной жизни или для общения» [12], и в работе крупного французского исследователя М. Тетю: «франкофония – это общность населения или стран, в которых французский язык является либо государственным, либо языком общения всего населения или его части» [13, p. 46], и в Большой Российской энциклопедии [14].

Однако под франкофонией также понимают идейную основу межгосударственного сотрудничества на пространстве бывшей французской колониальной империи и других франкоязычных стран, которая заключается в том, что французские культурные ценности и язык являются достоянием группы государств и могут служить базой для их сближения [15]. Такая трактовка франкофонии впервые появилась в ноябре 1962 г. на страницах специального выпуска французского журнала «Эспри» [16], который, по мнению многих исследователей [17, 18, 19], сделал этот термин общеупотребительным. В журнале были опубликованы статьи будущих отцов-основателей Международной организации Франкофонии: квебекского журналиста и общественного деятеля Жана-Марка Леже, короля Камбоджи Народома Сианука, президента Сенегала Леопольда Седара Сенгора и других, которые писали об универсальности французского языка и культуры и называли их главной причиной формировании франкофонной общности. Очень поэтичное определение этому феномену дал Л. С. Сенгор: «Франкофония – это всеобъемлющий гуманизм, который распространяется на всю планету: это симбиоз «спящих энергий» всех континентов и всех рас» [20]. Другой африканский лидер, первый президент Туниса Хабиб Бургиба в своей речи во время открытия франко-тунисского молодежного семинара в Карфагене (1967 г.) заявил, что не принимал идею франкофонии до получения Тунисом независимости, так как «тогда она воспринималась как противоположность независимости», но после того, как независимость была достигнута, «можно добровольно принять эту новую форму ассоциации, которая будет обогащением, будет шагом вперед, стремящейся организовать то, что уже фактически существует сейчас, но на базе двустороннего согласия. Она может быть построена на многосторонней основе и распространиться на другие области» [21]. Об универсальности французского языка и культуры высказывался и первый президент Пятой республики Ш. де Голль, отмечая, что французская культура охватывает территории за пределами Франции, а «яркое пламя французской мысли сохраняет свое сияние благодаря тому, что вбирает в себя духовные элементы других народов» [22].

Именно понимание франкофонии как идейной основы для взаимовыгодного сотрудничества стало базой для создания многих международных ассоциаций и агентств, сыгравших решающую роль в институционализации франкофонного движения и появлении в 1970 г. международного Агентства по культурному и техническому сотрудничеству. Такая трактовка термина «франкофония» в первую очередь поддерживалась политическими деятелями развивающихся государств: по верному замечанию отечественной исследовательницы Т. Ю. Загрязкиной, «в определении франкофонии, сформулированном Сенгором (страны и регионы, люди, духовная общность), идея духовной общности занимает ключевую – финальную – позицию как вершина развития франкофонии» [23, c. 12].

В научной и публицистической литературе термин «франкофония» также стали употреблять, подразумевая под ним внешнюю культурную политику Франции, призванную обеспечить продвижение политических и экономических интересов Пятой республики среди постколониальных стран с помощью «мягкой силы» [3, 24, 25, 26]. Например, по убеждению отечественного ученого и дипломата С. И. Косенко, франкофония является важнейшей составляющей внешней политики Франции, так как служит «бастионом защиты французских политических интересов и гуманистическим противовесом стандартизации и вульгаризации национальной культуры на англосаксонский манер» [27, c. 55]. При этом франкофония, которая базировалась на универсальности французских ценностей и культуры, распространении французской модели образования и языка, в идеологическом плане, по мнению историка-международника Е. О. Обичкиной, во многом продолжает имперскую и колониальную политику, которая также основывалась на «признании цивилизаторской миссии Франции по отношению к зависимым народам Азии и Африки» [28, c. 33].

В 1960-е гг., после разрушения колониальной системы, Франция начала проводить в бывших колониях так называемую «политику сотрудничества», имевшую системный характер и затрагивавшую различные области межгосударственных отношений: военную, финансовую и культурную. Двусторонние соглашения Франции с развивающимися странами (в зону «политики сотрудничества» попали не только бывшие члены Французского союза, но и другие государства Африки, в частности Руанда и Бурунди) некоторые ученые называют «юридической базой неоколониальной политики де Голля», например, Е. А. Долматова полагает, что они создавали систему, которая «вроде бы отвечала потребностям африканских стран в финансовой помощи, обороне, развитии промышленности и образования, но в то же время позволяла Франции и лично де Голлю как главе Пятой республики сохранить достаточно жесткий контроль над их [развивающихся стран – авт.] экономикой и политикой» [3, c. 77]. Вряд ли можно говорить о серьезном давлении и контроле Французских властей на государственное руководство своих бывших колоний, которые в условиях биполярного мира и господства в нем двух сверхдержав имели широкие возможности изменить вектор экономических, военно-технических и внешнеполитических преференций. Но, конечно, франкофония играла важную роль в легитимации «политики сотрудничества», так как среди развивающихся, особенно франкоговорящих стран Азии и Африки существовал высокий спрос на французское образование и достижения науки, культуры и техники. К 1965 г. 15 тыс. французских преподавателей работало за ее пределами [29, p. 4], при этом большинство специалистов находилось на территории африканских государств (Тунис, Марокко, Черная Африка). На деятельность департамента образования в составе Генеральной дирекции по культурным и техническим связям – органа министерства иностранных дел Франции, отвечающего за внешнюю культурную политику, – только в 1965 г. было выделено 222,5 тыс. франков [29, p. 4]; стоит отметить, что бюджет департамента образования постоянно увеличивался в течение почти всего периода президентства де Голля (с 1959 по 1968 гг.) [29, p. 10]. Ф. Петитвиль, основываясь на факте активного участия Франции и ее предприятий в военной области новообразованных государств, называет отношения Франции и бывших колоний «кумовством», что «официально оправдывалось вкладом Франции в формирование новых местных армейских кадров» [8]. В общей сложности 693 французских военных были наняты в качестве преподавателей в 1964 г. и отправлены в африканские государства [30, p. 7]. Все это, конечно, говорит о том, что Франция не только тратила большие финансовые средства и человеческие ресурсы на улучшение системы образования и подготовки профессиональных кадров в развивающихся странах, но и получала в перспективе политические и экономические выгоды от продвижения политики франкофонии.

В странах Магриба после обретения независимости существовал запрос на сотрудничество с Пятой республикой и в области организации административной власти: французских экспертов нанимали на различные управленческие должности из-за нехватки собственных квалифицированных кадров. Так, в 1960-е гг. 90 % руководителей в сфере высшего образования Марокко являлись французами [31, p. 3]. Французские эксперты, советники и управленцы были задействованы на предприятиях, в финансовых организациях и других областях. При этом сами французские власти не хотели нести ответственность за функционирование политического аппарата иностранного государства и пытались прекратить подобную практику «прямого снабжения [кадрами – авт.]» [31, p. 10], которая вредила престижу и репутации Франции: с одной стороны, запрос на квалифицированную рабочую силу возрастал с каждым годом, но с другой стороны, расходы на найм французских экспертов являлись непосильным грузом для стран Магриба, что становилось причиной недовольства местных жителей. Так, в Марокко на эту статью расходов приходилась колоссальная сумма: более 160 млн. франков, что составляло 10 % всего национального бюджета [31, p. 3]. Отказаться Франции от «прямой помощи» североафриканским государствам было невозможно, так как это противоречило двусторонним соглашениям о сотрудничестве, подписанным между ней и ее бывшими колониями, а также – и это главное – вынудило бы их обратиться за поддержкой к другим иностранным государствам – ситуация, недопустимая с точки зрения национальных интересов Пятой республики и «подрывавшая ее экономическое и языковое положение в регионе» [32, p. 10]. Таким образом, власти Франции воспринимали прямое участие в подготовке управленческих кадров в странах Магриба не как способ возвращения к колониальному прошлому, а как временную и вынужденную меру для закрепления культурно-экономических, но – определенно – и политических позиций страны в регионе.

В 60– е гг. Гендирекция – в целях экономии финансовых средств – стремилась расширить количество национальных специалистов в Северной Африке и планировала «увеличивать вовлеченность [африканских – авт.] государств в эту деятельность» [32, p. 11]..Пятая республика была озабочена не столько плачевным состоянием местного образования, сколько намерением высвободить большой финансовый и человеческий ресурс Гендирекции, уходивший на «прямое снабжение кадрами» – не самое перспективное направление сотрудничества, расходы на которое замедляли модернизацию других областей культурных и научно-технических отношений. Чтобы постепенно отказаться от практики «прямого снабжения», требовалось увеличить финансовое участие стран Магриба в программах по обучению и подготовке местных профессиональных кадров, в первую очередь, учителей, на что местные власти шли неохотно. Но уже к 1969 г. правительство Марокко самостоятельно оплачивало 88 % расходов на подготовку профессиональных кадров, власти Туниса – 78 %; хуже всего дела обстояли в Алжире, где французские субсидии покрывали почти половину расходов на развитие этого направления [32, p. 10].

Для создания местной образовательной элиты Франция активно привлекала студентов из Африки к своей программе стажировок и стипендий. Количество стажировок, выделяемых иностранным студентам для их учебы во Франции, «увеличилось с 2102 в 1962–1963 гг. до в 1963–1964 гг., то есть рост составил 11 %» [33, p. 44]. Если проанализировать специализацию стипендиатов, то чаще всего во Францию приезжали учиться будущие педагоги (41 %), медики (20 %), биологи и химики (17 %), юристы и экономисты (12 %), студенты – искусствоведы (9 %). Количество стипендий в области технического сотрудничества за это время возросло на 16 % с 2228 до 2578 [33, p. 44]. Чаще всего их получали студенты из государств Африки, особенно из Конго, Бурунди, Марокко и Туниса. Как показывают отчеты Гендирекции, в целом, «общее число стипендий увеличилось в четыре раза за 1958–1963 гг., к 1963 г. 82 % всех стипендий предназначалось для стран третьего мира, а количество стипендий для африканских государств выросло в 20 раз по сравнению с 1958 г» [33, p. 44]. При этом самый внушительный рост количества стипендий для стран Африки был отмечен в 1964 г [30, p. 48]. Стипендиальная программа позволяла молодым независимым государствам хотя бы отчасти удовлетворить свои потребности в подготовке высококвалифицированных кадров. При этом сотрудничество в сфере образования обеспечивало Франции лояльность политических элит развивающихся стран и поддерживало ее имидж современной и высокотехнологичной державы.

Франция также осуществляла техническое сотрудничество с государствами Черной Африки (в том числе англофонными), которое в основном велось в двух направлениях: экономическое развитие стран-бенефициаров (производителей сельскохозяйственной продукции) и подготовка административных и научно-технических специалистов. Так, для Конго-Леопольдвиля (бывшее Бельгийское Конго) по запросу местного правительства Франция готовила административных и научно-технических сотрудников всех уровней, а в Бурунди Гендирекция открыла курсы повышения квалификации для агрономов и реорганизовала государственные социальные службы. В Руанде в 1963 г. было подписано соглашение по научно-техническому сотрудничеству, предусматривавшее работу в стране французских экспертов и советников, а также целую программу стипендий, стажировок и курсов повышения квалификации для местных кандидатов [30, p. 48]. В Конго-Киншасе (бывшее Французское Конго) за 1967 г. французское правительство организовало около 80 долгосрочных и краткосрочных командировок для французских экспертов и выделило 425 стипендий для стажировок местных специалистов во Франции [34, p. 82]. В Эфиопии научно-техническое сотрудничество заключалось во французской помощи в области медицины и точных наук. В 1962 г. Франция запустила здесь ветеринарную программу: французские специалисты приезжали в Эфиопию и обменивались опытом с местными ветеринарами. Борясь с извечным бичом Африки – голодом, Пятая республика ежегодно выделяла средства на программы по благоустройству сельских районов, например, в Танганьике [35, p. 32].

Таким образом, для молодых африканских государств, особенно франкофонных, сотрудничество с Францией было самым доступным и привычным способом получения экономической и технической помощи, а также возможностью решить проблемы культурно-образовательного характера. Политика франкофонии позволяла выстроить отношения с бывшей метрополией на партнерских началах, так как французская культура провозглашалась общим достоянием и частью африканской истории. Многие лидеры стран Тропической Африки последовательно выступали за сохранение и углубление сотрудничества с бывшей метрополией, активно участвовали в институционализации международной франкофонии: первый президент Сенегала Л. С. Сен-гор в 1960-е гг. указывал на «кардинальные отличия» между французской и африканской культурами, но утверждал, что они прекрасно уживаются вместе и способны дополнять и благотворно влиять друг на друга [36, p. 24], а президент Туниса Х. Бургиба заявлял о том, что французский язык является «мощным дипломатическим инструментом», который не может быть отвергнут «под предлогом лингвистической эмансипации» [37, p. 162]. Амани Диори, первый президент Нигера, отмечал «связь гения французского языка и идеала эмансипации» [38, p. 212].

Другим регионом широкого распространения франкофонии стал Индокитай. То, что Пятая республика обладала финансовыми и людскими ресурсами для оказания поддержки государствам региона и при этом «больше не являлась страной «первого эшелона», серьезно уступая сверхдержавам по экономическим и политическим ресурсам», делало ее привлекательным партнером для Южного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи, которые стремились к выстраиванию более равноправного сотрудничества со странами Запада [39, c. 89]. Франция помогала этим развивающимся государствам оставаться в «нейтральной» зоне борьбы сверхдержав и одновременно укрепляла свои позиции в регионе. По двусторонним соглашениям 1955 г., заключенным между Францией и странами Индокитая, бывшая метрополия должна была оказать им поддержку в осуществлении дорогостоящих технических и гуманитарных проектов. Так, в рамках соглашения с Южным Вьетнамом (в 1954 г., согласно Женевским соглашениям, Вьетнам был разделен на Северный и Южный; последний с 1955 по 1975 гг. назывался Республика Вьетнам) Франция поставляла материалы и необходимую технику для угольных шахт в Нонг-Соне провинции Куангна, только в 1961 г. Франция потратила на это 700 тыс. новых франков (в 1960 г. французский франк был деноминирован в соотношении 100 старых франков к одному новому), оборудование для университетских лабораторий и научных центров, технику для текстильных заводов и медикаменты. Франция помогала властям Республики Вьетнам в строительстве объектов инфраструктуры: лицеев, аэропорта и мостов на границе с Лаосом. Французские эксперты отправлялись советниками в Лаос и работали в государственных учреждениях по агрикультуре, юриспруденции, общественным работам, в комитете планирования, Национальном банке, государственном секретариате по национальному здравоохранению [30, p. 41]. В Камбодже французские специалисты помогли завершить строительство порта в Сиануквиле и ссудили 2,5 млн. новых франков на его оснащение, поставили оборудование для научных исследований в университетах, на французские деньги был открыт медико-хирургический центр. В октябре 1964 г. состоялось подписание нового договора с Камбоджей, по которому Франция обязалась построить и оснастить всем необходимым новое высшее учебное заведение в области агрикультуры и делегировать туда преподавателей по шести профильным дисциплинам [30, p. 41]. Пятая республика отправляла экспертов в качестве советников в различные министерства для помощи местной администрации; они же преподавали соответствующие дисциплины в университетах. По подсчетам Гендирекции, в 60-х гг. в странах Индокитая работало около 80 таких специалистов [40, p. 22]. Всего на программы экономической и технической помощи в трех государствах Индокитая Франция потратила около 2 млрд. 850 млн. старых франков [41, p. 33]. Гендирекция отмечала, что, несмотря на значительное увеличение помощи со стороны других стран, государственное руководство Республики Вьетнам, Лаоса и Камбоджи продолжало проявлять высокую заинтересованность в сотрудничестве именно с Францией в области науки и техники, при этом своих финансовых, кадровых и технических ресурсов на осуществление всех проектов у стран региона просто не хватало [40, p. 22]. Таким образом, после обретения независимости они продолжали тесно сотрудничать с Францией в культурных и научно-технических областях, что помогло преодолеть негативные последствия военного конфликта (война в Индокитае 1946–1954 гг.) и сохранить Камбоджу, Лаос и Южный Вьетнам в зоне влияния французской культуры, а, значит, опосредованно и политики.

* * *

В 1966 г. на конференции глав государств Афро-Малагасийской организации экономического сотрудничества, объединившей большинство франкофонных государств Африки, был поднят вопрос о создании международного франкофонного сообщества, определяемого как «духовное сообщество наций, использующих французский язык в качестве национального, официального или общепринятого языка» [42]. Официальными инициаторами выступили президент Сенегала Л. С. Сенгор и президент Туниса Х. Бургиба, хотя идею учреждения Международной организации Франкофонии также приписывают министру образования Квебека (франкоговорящая провинция Канады) Полю Жеран-Ляжуа [19, p. 51]. По словам близкого соратника де Голля А. Пейрефита, между французскими властями и лидерами африканских стран существовала предварительная договоренность, согласно которой именно последние должны были предложить образование франкофонного объединения [43, p. 308]. Эта версия не подтверждается архивными документами, в которых говорится, что в 1966 г. «идею создания центральной организации франкофонии де Голль воспринял с опасением» [44]. Реакция французской прессы на выдвижение проекта франкофонного объединения также была неоднозначной. «Монд» писала, что «идея не нова» и требует «осторожных действий, многочисленных контактов и аккуратных обменов мнениями» [45]. В январе 1967 г., накануне своей встречи с Ш. де Голлем, А. Диори дал интервью национальному телевидению Франции, в котором рассказывал о проекте учреждения Франкофонии и о созыве большой межпарламентской конференции для его обсуждения. Он выразил надежду, что «сдержанность Франции относительно франкофонии прекратится… и 1969 г. станет годом франкофонии» [46].

В марте 1970 г., уже при втором президенте Пятой республики, голлисте Ж. Помпиду, в Нигере состоялась учредительная конференция франкофонной международной организации, получившей название Агентство по культурному и техническому сотрудничеству. Ее члены (в 1970 г. в состав ACCT вошли: Бельгия, Бурунди, Верхняя Вольта, Габон, Гаити, Дагомея, Камерун, Канада, Кот-д ‘Ивуар, Люксембург, Маврикий, Мадагаскар, Мали, Монако, Нигер, Республика Вьетнам, Руанда, Сенегал, Того, Тунис, Франция, Чад) [47, p. 17] высказались за укрепление позиций франкоговорящих стран на мировой арене и совместное решение их геополитических задач [26, c. 9]. Несмотря на то, что в Конвенции о создании Агентства по культурному и техническому сотрудничеству подчеркивалось, что инициаторами объединения выступили «ведущие политические деятели Африки и стран Магриба» [47, p. 1], а главной целью Агентства являлось «создание настоящего многостороннего тесного сотрудничества в технической и культурной областях» [47, p. 3], многие увидели в этой организации новую форму контроля бывшей метрополии – Франции над получившими независимость колониями [4, 48]. Арабский политик Х. Беннади в статье «Франкофония и неоколониализм» назвал Франкофонию «символом не только неоколониализма, но и антидемократии» [5]. Африканским лидерам, активно участвовавшим в образовании АССТ, приходилось оправдываться: «Нам не стыдно [что франкофония уходит корнями в колониальное прошлое – авт.], точно так же, как европейцы не стыдятся греко-римской цивилизации, которая была навязана им также путем завоевания» [49, p. 212]. Позиция отцов-основателей АССТ заключалась в том, чтобы, не отрицая факта существования до недавних лет эксплуататорской системы французского колониализма, теперь извлечь из сотрудничества с Францией максимально возможную выгоду для развития молодых независимых государств.

Процесс принятия текста устава АССТ продемонстрировал, что Франция заняла лидирующие позиции в сообществе, она оказывала давление на других участников объединения и не считалась с принципами равенства, заложенными в основу функционирования новой организации. Работа над уставом ACCT велась в Париже, а временный генеральный секретарь организации, журналист и ярый сторонник квебекского сепаратизма Ж.-М. Леже в процессе подготовки устава вел переговоры с французскими дипломатами, в частности, получал от них рекомендации о том, как обеспечить наилучшее представительство этой франкофонной провинции Канады в АССТ [50]. Однако, даже несмотря на консультации, итоговый текст устава, подготовленный Ж.-М. Леже, не устроил французские власти, так как предполагал разветвленную структуру и масштабные экономические и культурные проекты, а значит и серьезные расходы, на которые Франция, желая при этом получить в АССТ лидирующие позиции, не соглашалась пойти. Для обеспечения собственных интересов в будущей организации Франция собиралась стать ее основным спонсором и покрывать своим взносом около половины бюджета, поэтому его следовало сократить до суммы, приемлемой для финансовых возможностей Пятой республики [51, p. 3]. Французской делегации удалось в итоге внести в устав поправки, которые гарантировали соблюдение внешнеполитических интересов Пятой республики: АССТ не получило четко разработанной программы деятельности; по сути, оно стало вспомогательным органом для осуществления двусторонних контактов в области экономики, культуры, науки и техники, а также координировало функционирование многочисленных международных франкофонных ассоциаций, институтов и организаций. Это вызвало разочарование в среде последовательных сторонников идеи международной франкофонии; многие африканские лидеры требовали, чтобы АССТ расширило рамки своей деятельности и взяло на себя больше обязанностей по экономической поддержке его стран-участниц [52, p. 170].

Очевидно, что учреждение международного франкофонного объединения напрямую отвечало национальным интересам Франции. Во-первых, создание АССТ позволяло ей получить максимальную политическую выгоду от потраченных на международное сотрудничество денег. Как отмечали в Гендирекции, «вместо того, чтобы «анонимно» участвовать в международном сотрудничестве, лучше это делать «персонализировано», имея в виду, что вклад Франции в ЮНЕСКО и другие организации, связанные с ООН, терялся на фоне размеров вкладов обеих сверхдержав: всю выгоду получали «государства первого порядка, а страны-бенефициары считают, что им помогают в основном США» [53, p. 10]. По мнению отечественной исследовательницы Т. Ю. Загрязкиной, сам факт учреждения АССТ говорил о том, что политический аспект франкофонии вышел на первый план, и свидетельствовал о желании Франции расширить свое геополитическое влияние [23, p. 9]. Создание крупной международной организации под эгидой французского языка и культуры укрепляло престиж Франции на международной арене и отвечало ее национальным амбициям. Однако от подобного сотрудничества выигрывала и другая сторона.

Лидеры развивающихся стран, вошедших в АССТ, получили гарантии углубленного сотрудничества и новые средства для решения своих экономических проблем, причем не только от бывшей метрополии, но и от других западных государств, например, Канады, которая активно соперничала с Францией за место лидера и главного финансового спонсора объединения. Рассуждая об образовании франкофонной организации, Л. С. Сенгор отмечал, что «Франция не нуждается в Африке, но, как я неоднократно говорил генералу де Голлю, мы, африканцы, нуждаемся во Франции, чтобы решить наши проблемы» [54]. При этом деятельность ACCT сразу же стала объектом критики, а сторонники теории «контр-франкофонии» (выступают за пересмотр тезиса об универсальности французского языка и культуры) продолжают рассматривать ее как вариант французского постколониализма. Тоголезский профессор А. Апедо-Амах дал интервью по случаю очередного саммита Международной организации Франкофонии в Бейруте в 2002 г., в котором уподоблял франкофонию «фашизму и расизму» и отмечал, что МОФ основана на «колониальной и преступной идеологии и стремится сохранить африканцев в рабстве» [48]. Однако, справедливо подчеркивает отечественный специалист Д. В. Налетова, «контр-франкофония» как альтернативный проект «отличается значительным разбросом мнений и поэтому находится на стадии отдельных заявлений и нескоординированных акций» [55, c. 29]. Между тем, на современном этапе во Франции существует отдельное направление исследований, которое занимается изучением менталитета франкофонов разных национальностей и культур [56, p. 60] и формированием «франкофонной идентичности» в условиях разной культурной и цивилизационной среды [57, p. 53], что свидетельствует об усилении инклюзивных и универсалистских характеристик франкофонии.

* * *

Франкофония в качестве способа выстраивания привилегированных отношений между Францией и другими франкофонными государствами с помощью языка и культуры легла в основу АССТ и являлась важной частью «стратегии сотрудничества» со странами третьего мира, пришедшей на смену политике колониализма. Внешняя культурная политика Франции, как свидетельствуют источники, в первую очередь была направлена на формирование позитивного образа государства за рубежом, на продвижение французского языка, пропаганду собственных культурных ценностей и достижений. Все это создавало благоприятные условия для осуществления политических, экономических и прочих задач Пятой республики на международной арене, например, повышения роли и значения Франции в постколониальном мире или заключения выгодных торговых контрактов; помогало снизить риск безработицы среди французских работников умственного труда; сохраняло за французским языком статус международного. Таким образом, следует признать, что проблема обеспечения нужд бывших колоний решалась голлистской властью в русле более важных для Пятой республики национальных задач. Несмотря на это, представляется необоснованным ставить простой знак равенства между франкофонией и неоколониализмом, ибо культурная внешняя политика деголлевской Франции повысила образовательный, культурный и научно-технический уровень жизни в молодых независимых государствах; способствовала укреплению их политико-управленческих структур и повышению международного веса. Участие в АССТ развивающихся стран и флагманов западного мира – Франции и Канады – демонстрировало возможность и целесообразность совместной работы и плодотворного сотрудничества в рамках международной организации, укрепляло авторитет и расширяло опыт политической элиты государств третьего мира. Но было бы, конечно, неправомерным отрицать желание де Голля через усиление позиции Франции во франкофонном мире добиться роста международного престижа Пятой республики, ее «величия», т. е.

влияния на мировые дела и сохранения глобальной ответственности страны, что «является органичной чертой французской внешнеполитической идентичности» [58, c. 145].

БИБЛИОГРАФИЯ:

[1] Филиппова Е. И., Филиппов В. Р. Распад французской колониальной империи в политике памяти Пятой республики // Известия АлтГУ. 2020. № 6. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/raspad-frantsuzskoy-kolonialnoy-imperii-v-politike-pamyati-pyatoy-respubliki (дата обращения: 25.07.2021).

[2] Коренчук Е. Г. Идеологическая экспансия французского неоколониализма в тропической Африке (1958–1972 гг.). М.: УДН, 1979. – 94 с.

[3] Долматова Е. А. Модернизация и инновация в колониальной политике Шарля де Голля. // Ученые записки ОГУ. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2012. № 1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/modernizatsiya-i-innovatsiya-v-kolonialnoy-politike-sharlya-de-gollya (дата обращения: 27.07.2021).

[4] Akinwande P. Negritude et francophonie: paradoxes culturels et politiques. Paris: Editions L’Harmattan, 2011. – 328 p.

[5] Benaddi H. Francophonie et néo-colonialisme // Souffles. 1970. № 18 // URL: https://www.lehman.cuny.edu/deanhum/langlit/french/souffles/S18/0_1.HTM (дата обращения: 30.09.2021).

[6] Nkrumah K. Neocolonialism. The last stage of imperialism. N. Y., 1966. URL: https://www.marxists.org/subject/africa/nkrumah/neo-colonialism/index.htm (дата обращения: 30.09.2021).

[7] Большая Российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/economics/ text/2259736 (дата обращения: 25.09.2021).

[8] Petiteville F. Quatre décennies de «coopération franco-africaine»: usages et usure d’un clientélisme // Études internationales. 1996. № 3. URL: https://doi. org/10.7202/703630ar (дата обращения: 25.09.2021).

[9] Шамшурин В. И., Шульга А. А. Философские предпосылки неоколониализма // Известия Иркутского государственного университета. Серия: Политология. Религиоведение. 2017. Т. 21. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ filosofskie-predposylki-neokolonializma (дата обращения: 27.07.2021).

[10] Гончарова Т. Н. История французского колониализма: актуальные проблемы изучения. Ч.2. СПб.: Изд-во РХГА, 2013. – 211 c.

[11] Reclus O. France, Algérie et colonies. Paris: Hachette, 1886. – 802.

[12] Советникова О. В. На пути от «франкофонии» к «Франкофонии» // Управленческое консультирование. 2014. № 5 (65). URL: https://cyberleninka. ru/article/n/na-puti-ot-frankofonii-k-frankofonii (дата обращения: 04.10.2021).

[13] Tétu M. La Francophonie: histoire, problématique, perspective. – Montréal: Guérin littérature, 1987. – 378 p.

[14] Большая Российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/world_ history/text/5905185 (дата обращения: 04.10.2021).

[15] Rosner J. R. Francophonie as a Pan-Movement: The Politics of Cultural Affinity. Johns Hopkins University School of Advanced International Studies, 1969. – 343 р.

[16] Esprit. 1962. №. 311. [Электронная копия на сайте издания]. URL: https://esprit.presse.fr/tous-les-numeros/le-francais-langue-vivante/22 (датаобращения: 04.10.2021).

[17] Марусенко М. А. Франкофония Северной Америки. Спб.: Изд-во С.-Петербургского ун-та, 2007. —353 с.

[18] Беннетт Н. Д. Франкофония в контексте мировой культуры. Дис. на соиск. уч. степ. к. филос. н. М., 2001;

[19] Deniau X. La francophonie. Paris: Presses Universitaires De France, 1983. – 127 p.

[20] Senghor L. S. Le français, langue de culture // Esprit. 1962. № 311. URL: https://esprit.presse.fr/article/leopold-sedar-senghor/le-francais-langue-de-culture-32919 (дата обращения: 01.10.2021).

[21] Bourguiba H. Une coopération sans réserve: discours prononcé par le président Habib Bourguiba, à l’ouverture du séminaire Tuniso-francais de la Jeunesse, à Carthage, le 24 juil. 1967. // Publication du Secrétariat d’État aux Affaires Culturelles et à l’Information. Tunis, 1967.

[22] Gaulle de Ch. Discours prononcé à Alger à l’occasion du 60e anniversaire de l’Alliance française, le 30 septembre 1943. URL: https://www.fondation-alliancefr.org/wp-content/medias/PDF/DISCours_G_DE_GAULLE_43_ALGER. pdf.

[23] Загрязкина Т. Ю. Франкофония: язык, культура или политика? // Stephanos. 2020. N1.

[24] Нагорнов В. А. «Мягкая сила» по-французски // Вестник международных организаций: образование, наука, новая экономика. 2014. № 2. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/myagkaya-sila-po-frantsuzski (дата обращения: 21.09.2021).

[25] Куприн А. И. Франция и страны Магриба. М.: Наука, 1980. – 125 с.

[26] Марусенко М. А. Франкофония: миф и реальность // Мир русского слова. 2016. № 1. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/frankofoniya-mif-i-realnost (дата обращения: 07.10.2021).

[27] Косенко С. И. Культура в палитре внешней политики. Опыт Франции. М.: Восток-Запад, 2010. – 320 с.

[28] Обичкина Е. О. Франция в поисках внешнеполитических ориентиров в постбиполярном мире. М.: МГИМО, 2004. – 487 с.

[29] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 40. Rapport d’activité, 1965.

[30] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 40. Rapport d’activité, 1964.

[31] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 128. Note pour le ministre. Politique culturelle française au Maghreb. 2 janvier 1969.

[32] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 128. Bilan et orientations de notre politique culturelle, scientifique et technique avec les pays d’Afrique du Nord, 1969–1972.

[33] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 40. Rapport d’activité, 1963.

[34] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 40. Rapport d’activité, 1967.

[35] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 40. Rapport d’activité, 1962.

[36] Senghor L.S. Liberté. T. 1. Négritude et humanisme. Paris: Seuil, 1964. – 448 p.

[37] Bourguiba H. Une double ouverture au monde // La francophonie des Pères fondateurs. Ndao P. A. Paris, 2008.

[38] Diori H. Première conférence de Niamey 17–20 février. 1969 // La francophonie des Pères fondateurs. Ndao P. A. Paris: Karthala Editions, 2008. – 260 p.

[39] Черкасов П. П. Франция и Индокитай, 1945–1975: эволюция французской политики в Индокитае. М.: Наука, 1976. – 166 с.

[40] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 40. Rapport d’activité, 1960.

[41] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 40. Rapport d’activité, 1959.

[42] Dossier. Chronologie: genèse et développement de la Francophonie. [Официальный сайт издательства по публикации официальных документов Франции]. URL: www.ladocumentationfrancaise.fr/dossiers/d000124-la-franco-phonie/chronologie-genese-et-developpement-de-la-francophonie (дата обращения: 07.07.2021).

[43] Peyrefitte A. C’était de Gaulle. T.3. Paris: Fayard, 2000. – 681 p.

[44] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 91. Note. Seconde conférence francophone de Niamey (16–20 mars 1970).

[45] Le Monde.1966. 30 juin.

[46] Interview M. Hamani Diori. 27 janvier. 1967 // URL: https://www.ina.fr/ video/CAF97044752 (дата обращения: 07.10.2021).

[47] Agence de coopération culturelle et technique. Textes fondamentaux. Convention relative à l’Agence de coopération culturelle et technique. Niamey, 1970. URL: https://www.francophonie.org/sites/default/files/2019-09/acct-textes-fondamentaux-1970-convention-et-charte-3.pdf (дата обращения: 12.10.2021).

[48] Apedo-Amah A. T. La Francophonie, c’est du fascisme, de l’antidémocratie, du racisme. URL: https://www.afrology.com/af/soc/pdf/apedoh_fr.pdf; (дата обращения: 05.10.2021).

[49] Diori H. Allocution du président Hamani Diori (Niger), président en exercice de l’Organisation commune africaine et malgache // La francophonie des Pères fondateurs. Paris: Karthala Editions, 2008. – 260 p

[50] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 91. Note pour le directeur général des relations culturelles, scientifiques et techniques. Paris, 5 novembre 1969.

[51] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 91. Note, consacré à la Seconde conférence francophone de Niamey (16–20 mars 1970). 4 mars 1970. P. 3.

[52] Martin F. Le Niger du président Diori: 1960–1974. Paris: L’Harmattan, 1991. – 430 p.

[53] Centre des Archives diplomatiques du ministère des Affaires étrangères. Fonds Direction générale des affaires culturelles et techniques. Boîte 91. Suggestion pour une position française sur les principaux problèmes soulevés par la création de l’agence de coopération culturelle et technique.

[54] Le Monde. 1966. 21 décembre.

[55] Налетова Д. В. Международная организация Франкофония: исторический опыт и современные политические ориентиры: вторая половина XX – начало XXI в. Дис. на соиск. уч. ст. к.и.н. М., 2018.

[56] Chnane-Davin F. Quels savoirs pour enseigner la Francophonie et les francophopnies? // Recherches et applications – Le français dans le monde. Enseigner la Francophonie, enseigner les francophonies. 2018. N 64.

[57] Lallement F. Enseigner la Francophonie? Enseigner les francophonies. Un essai d’analyse d’une injonction «complexe» // Recherches et applications – Le français dans le monde. Enseigner la Francophonie, enseigner les francophonies. 2018. N 64.

[58] Обичкина Е. О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М.: Аспект Пресс, 2012. – 382 c.

Наумова Н. Н., Тутберидзе И. Д

Французское общественное мнение о проблеме расширения ЕС на восток (начало XXI в.)[1537]

Наиболее крупное расширение Европейского Союза произошло 1 мая 2004 г., когда в его состав вошли 8 стран из Центрально-Восточной Европы (Литва, Латвия, Эстония, Чехия, Словакия, Польша, Словения, Венгрия), а также Кипр и Мальта. В 2007 г. к нему присоединились Болгария и Румыния, в 2013 г. – Хорватия.

Создание ЕС-25, а впоследствии ЕС-27 явилось реализацией рискованного, сложного и масштабного проекта, последствия которого становятся понятными лишь сегодня. Никогда прежде Евросоюз не сталкивался с перспективой такого внушительного расширения и с такими сложными социально-экономическими проблемами. Основная из них заключалась в значительном отставании стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ) от стран-членов ЕС. Разница в уровне экономического развития была очевидна практически во всех сферах. Сложность ситуации усугублялась фактом одновременного вступления в Евросоюз сразу 10–12 государств, а не двух или трех, как раньше. Он превращался в крупный «центр силы», экономического и политического еврогиганта, претендующего на особую роль в современном мире. Вместе с тем, пятое расширение многие европейцы связывали с нарастанием старых и появлением новых социально-экономических проблем, а также центробежных тенденций в руководстве и политической практике Евросоюза.

Интересно посмотреть, как к этому расширению ЕС, беспрецедентному по своим масштабам, отнеслись в одной из ведущих стран Евросоюза, стране – основательнице Общего рынка, Франции. Поэтому главная цель статьи – проанализировать реакцию французского общественного мнения на процесс расширения Европейского Союза на Восток. Для этого потребовалось определить, в чем французы видели суть этой проблемы и какие сложности они связывали с вступлением новых членов в ЕС.

Проблема расширения Евросоюза на Восток в последнее время привлекает большое внимание историков, политологов, экономистов и юристов. Однако, несмотря на наличие большого числа общих работ по проблеме расширения ЕС на Восток, никто из исследователей специально не исследовал отношение Франции к этой проблеме, тем более состояние общественного мнения французов в связи с возникновением Европы-27.

* * *

Процесс вступления новых стран в Европейский Союз был довольно длительным и трудным. Подготовка к расширению ЕС на Восток совпала с рядом изменений, произошедших в международных отношениях. Наиболее важным событием, не только приведшем к трансформации системы международных отношений и новой расстановке сил на международной арене, но и повлиявшем на перемену общественного строя во многих странах, были крах биполярной системы, распад Советского Союза и прекращение существования социалистической системы, сложившейся после окончания Второй мировой войны в странах Центральной и Восточной Европы.

Распад социалистического блока поставил государства Центральной и Восточной Европы в сложное положение: им предстояло сделать выбор и определиться с их будущей политической ориентацией. Практически все они переориентировались с Востока на Запад. Одним из таких ориентиров стал для них Европейский Союз, членство в котором означало для постсоциалистических и постсоветских государств «возвращение в Европу», избавление от изоляции, зависимости от СССР, переход к рыночной экономике и ее модернизацию, более прогрессивное и быстрое развитие, сотрудничество с европейскими странами в самых различных областях. В итоге, на рубеже XX–XXI вв. вхождение стран ЦВЕ в Евросоюз превратилось в одно из приоритетных направлений развития этой организации и политики восточноевропейских государств.

Произошедшие в мире геополитические изменения заставили Европейский Союз переосмыслить внешнеполитические ориентиры и взаимоотношения с бывшими странами социалистического лагеря. Все это требовало быстрой и правильной реакции со стороны членов ЕС. Ведь распад СССР как одного из полюсов силы биполярной системы международных отношений мог привести к усилению американской гегемонии в мире, проникновению, распространению влияния и господства США в Европе, складыванию однополярного мира.

Более 15 лет, начиная с конца 1980-х годов, чиновники ЕС, руководители европейских государств и стран-кандидатов обсуждали многочисленные вопросы: какие страны и когда станут членами Союза, на каких условиях это произойдет; наибольшие дискуссии вызывали вопросы финансовой помощи новичкам, а также институциональные преобразования ЕС, необходимые для его расширения на Восток. Все эти проблемы находились в центре внимания и обсуждались в ходе многочисленных саммитов Европейского Совета.

На сессии ЕЭС на о-ве Родео в 1988 г. европейцы впервые заговорили о необходимости адекватно реагировать на появившиеся политические и социально-экономические изменения в рамках социалистического блока, т. е. на факт выхода ряда стран Центральной и Восточной Европы из зоны влияния Советского Союза и их стремление к сотрудничеству с буржуазной Европой[1538].

В 1990 г. Великобритания предложила заключить соглашения об ассоциации между Европейским Экономическим Сообществом и странами ЦВЕ. В 1992 г. соглашения об ассоциации, получившие название «Европейские Соглашения», были заключены с Венгрией, Польшей, Румынией и Болгарией, в 1993 г. – с Чехией и Словакией, в 1995 г. – с тремя балтийскими странами, в 1996 г. – со Словенией. Основной целью соглашений было постепенное включение стран-кандидатов в европейскую интеграцию. Все они имели одинаковую структуру и включали положения о политическом сотрудничестве, свободном движении товаров, лиц, услуг и капиталов, экономическом, а также культурном и финансовом сотрудничестве.

Однако главной точкой отсчета в длительном процессе расширения Евросоюза явился Копенгагенский саммит 1993 г., принявший решение об условиях вступления государств ЦВЕ в Евросоюз. В соответствии с копенгагенскими критериями страны-кандидаты должны были создать стабильные политические институты, гарантирующие демократию; правовой порядок, соблюдение прав человека, защиту национальных меньшинств; иметь функционирующую рыночную экономику, способную справляться с конкуренцией и действием рыночных сил в Союзе; урегулировать на базе международных правовых норм территориальные, этнические и другие конфликты; обладать способностью принять на себя обязательства членства, включая приверженность задачам создания Экономического и валютного Союза[1539]. Одним из главных условий объявлялась «способность самого Союза абсорбировать новые государства-члены»[1540].

В марте 1994 г. в Брюсселе впервые состоялось заседание органов, созданных на основе «Европейских Соглашений»: Совета по Ассоциации ЕС – Польша и Совета по Ассоциации ЕС – Венгрия. 1 и 8 апреля Венгрия и Польша первыми направили официальные заявления с просьбой о приеме в члены Евросоюза. Сессия ЕС в Эссене (декабрь 1994 г.) одобрила программу по вступлению этих стран в ЕС. Она называлась Белой Книгой по «Подготовке ассоциированных стран Центральной и Восточной Европы к интеграции во внутренней рынок ЕС»[1541]и разрабатывалась Европейской Комиссией после консультации с ассоциированными странами[1542]. Особое внимание в ней уделялось задачам гармонизации законодательства государств-кандидатов с законодательством ЕС. В основной части документа определялись цели, принципы и главные направления гармонизации наиболее важных законодательств с учетом всех достижений и опыта ЕС в правовой сфере, так называемые acquis communautaire[1543].

Следующим важным шагом на пути сближения стран ЦВЕ с ЕС стала усиленная стратегия их подготовки к членству. Программа вступительного партнерства (Accession Partnership), разработанная по поручению Дублинской сессии Европейского Совета (декабрь 1996 г.), была призвана обеспечить эффективную координацию процессов переговоров с практическими мерами по подготовке к вступлению.[1544]Большую роль в процессе расширения. На нем европейцы договорились о начале переговоров в марте 1998 г. с теми странами, в которых процессы трансформации окажутся наиболее значительными[1545]. Согласно компромиссной модели, предложенной министром иностранных дел ФРГ К. Кинкелем, страны, не вошедшие в первую группу претендентов, выполнив ряд условий, смогут подключиться к переговорам и перейдут в нее впоследствии. Предполагалось, что процесс расширения ЕС охватит все страны, но вступать в Союз они будут в индивидуальном порядке, по мере выполнения условий членства в Евросоюзе[1546]. В списке государств, которые ближе других подошли в то время к выполнению копенгагенских критериев, оказались Польша, Венгрия, Чехия, Словения, Эстония и Кипр[1547].

Открытие переговоров стран «первой волны» состоялось 30 марта 1998 г., а через полтора года на сессии Евросоюза в Хельсинки (декабрь 1999 г.) было решено начать переговоры о вступлении в ЕС с остальными пятью государствами ЦВЕ: Словакией, Латвией, Литвой, Болгарией, Румынией и Мальтой[1548].

Основные реформы Сообщества, связанные, главным образом, с его расширением, обсуждались на саммите ЕС в Ницце (декабрь 2000 г.) [1549]. А в декабре 2001 г. в ходе саммита Европейского Совета в Лаакене главы государств-членов ЕС впервые официально заявили, что десять стран-кандидатов должны к концу 2002 г. закончить переговоры о вступлении в ЕС, с тем чтобы в 2004 г. стать его полноправными членами.[1550]

Одно из кульминационных событий в дебатах по расширению Союза – саммит Евросоюза в Брюсселе, прошедший в октябре 2002 г. В его повестке дня значилось четыре основных пункта: размер поступлений в общий европейский бюджет от будущих членов ЕС; региональная помощь этим государствам; европейские сельскохозяйственные субсидии странам-новичкам и компенсации общих взносов[1551]. Следует сказать, что на региональную помощь[1552]и сельскохозяйственные субсидии приходится наиболее значительная часть евробюджета (в разные годы эта цифра варьируется от 60 % до 80 %). А в декабре того же года на саммите в Копенгагене лидеры европейских стран официально одобрили завершение переговоров с десятью странами-кандидатами.

16-17 апреля 2003 г. в Афинах состоялся неофициальный саммит Европейского Союза, центральным событием которая явилась церемония подписания Договора о вступлении в ЕС десяти государств – Венгрии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши, Чехии, Словакии, Словении, Кипра и Мальты. В ней также приняли участие представители трех стран-кандидатов в Единую Европу – Румынии, Болгарии и Турции, которая еще в 1987 г. подала заявку на вступление в ЕЭС.

1 мая 2004 г. стало датой официального вхождения 10 новых членов в Европейский Союз. Однако оно таило в себе немало проблем и трудностей, в большинстве своем справедливых опасений и тревог.

* * *

Как и большинство стран Западной Европы, Франция аргументировала свою официальную поддержку расширения Евросоюза необходимостью установления в Европе экономической и политической стабильности, торжества исторической справедливости – «возвращения» в Европу стран Центральной и Восточной Европы, находившихся долгое время в сфере влияния СССР и отгороженных «железным занавесом» от остальных европейских государств. По словам европейского комиссара по региональной политике, француза Мишеля Барнье, «в общих интересах [всех европейцев – авт.] способствовать установлению стабильности и мира»[1553]. Вот что по этому поводу говорил президент Франции Жак Ширак в речи перед членами Бундестага во время своего визита в Берлин в июне 2000 г.: «Расширение Евросоюза – большая амбиция, это будет сложным как для его членов, так и для стран-кандидатов. Но в будущем нас будет 30, и все мы будем представлены в Брюсселе, Страсбурге и Люксембурге»[1554]. После Копенгагенского саммита в декабре 2002 г. пресс-служба президента также дала положительную оценку процессу расширения ЕС: «Объединенная Европа станет более сильной, процветающей и авторитетной».[1555]

Вторым аргументом Парижа в пользу расширения ЕС являлось утверждение, что интеграция постсоциалистических стран в Союз – единственная возможность способствовать развитию в них рыночной экономики и демократии в различных сферах общественной жизни. Большинство европейских деятелей считали, что сам Евросоюз получит ряд выгод и преимуществ: во-первых, существенно расширится внутренний рынок ЕС, откроются широкие пространства для сбыта продукций и инвестиций (но Франция, по сравнению с другими государствами, не является крупным инвестором и отстает по вывозу капитала от Германии и Италии[1556]); во-вторых, вступление государств ЦВЕ в Евросоюз предотвратит установление авторитарных режимов в восточноевропейском регионе; в– третьих, отмечался важный геополитический момент – присоединение стран ЦВЕ к ЕС поможет избежать возможного установления влияния и контроля здесь США (было бы даже правильнее поставить этот аргумент одним из первых). Ввиду произошедших политических изменений в Юго-Восточной Европе французские лидеры опасались усиления влияния США в странах, недавно вставших на самостоятельный путь развития, но еще окончательно не определившихся со своим выбором. Соответственно Франция стремилась к тому, чтобы процесс демократизации в них шел при помощи Евросоюза, а не американской администрации.

Франция всегда отстаивала свою ведущую роль, политическое влияние и привилегированное место в Евросоюзе. Начиная с 1990-х гг., после существенного укрепления политических позиций объединенной Германии, она опасалась смещения равновесия сил на континенте.[1557]По признанию премьер-министра, социалиста П. Береговуа, «именно Франция инициировала складывание франко-германской пары, но теперь ей надо было ожидать развода. Это означает, что Германия будет больше смотреть на Восток, чем на Запад»[1558]. Опасения роста германского влияния содержались и в высказываниях другого представителя Социалистической партии Л. Столеру: «Германия, освобожденная от франко-германской пары, направляющей Европу уже 40 лет, приобрела бы свою естественную и историческую роль главы Mitteleuropa, той Срединной Европы, которая восходит к Австро-Венгерской империи, и в которой сегодня немцам стоит только пальцем пошевелить, чтобы играть доминирующую роль».[1559]

С другой стороны, Франция хотела сохранить франко-германское ядро европейской конструкции и «особое положение» в ЕС этих двух крупных континентальных держав. Курс на углубление и расширение европейской интеграции, тесно переплетавшийся с сотрудничеством с ФРГ (французские лидеры считали, что усиление Германии будет способствовать упрочнению позиций ЕС на мировой арене), являлся одним из приоритетных направлений французской внешней политики.

В своих официальных высказываниях по вопросу расширения Евросоюза на Восток руководители Пятой Республики были довольно благожелательны и сдержаны. Например, в феврале 2004 г. в интервью венгерскому журналу «Népszabadság» Жак Ширак говорил о положительных сторонах расширения ЕС, о прогрессе, достигнутом странами Центральной и Восточной Европы. В частности, он особо отметил успехи, которых добилась Венгрия «в области демократизации общества и развитии экономики»[1560].

29 апреля 2004 г., прямо накануне вступления 10 новых членов в ЕС, Ширак заявил, что 1 мая начнется важнейший этап в истории Европейского Союза: он «открывает новые горизонта развития», «знаменует окончание раскола Европы и историческое воссоединение европейских государств». По словам Ширака, ЕС-25 станет новым полюсом силы на международной арене, а будущее Франции и ЕС неразрывно связаны между собой. В своей речи президент также сделал акцент на особой роли Франции в объединенной Европе, необходимости реформирования институтов Евросоюза, стремлении Франции повлиять на то, чтобы решения в Союзе принимались квалифицированным большинством. По словам министра Франции по европейским делам К. Энерье, 1 мая «по всей Европе, от Польши до Португалии, праздновали этот исторический момент».[1561]В свою очередь, премьер-министр Ж.П. Рафарен призвал французов «быть спокойными и не бояться новичков».[1562]

Как же реагировало французское общество на крупнейшее расширение ЕС? Вопросы и проблемы, связанные с ним, нашли наибольшее отображение во французских периодических изданиях. Следует сказать, что особое внимание расширению Евросоюза французские СМИ уделяли во время прохождения саммитов Европейского Совета, и значительная часть материала посвящена тому, что на них происходило.

Серьезное обсуждение во французской прессе нашла проблема социально-экономического отставания стран-кандидатов на вступление от государств-членов ЕС-15 по различным социально-экономическим показателям. Приращивая в ходе расширения свою территорию на 57 % и население на 45 %, Евросоюз одновременно увеличивал свой экспорт и научно-технический потенциал всего на 5 %, ВВП – на 6 %.

Разумеется, определенные диспропорции имелись и при прежних расширениях. Но падение показателя ВВП на душу населения при переходе к ЕС-27 был беспрецедентным. Все это «серьезно осложняет процесс реальной конвергенции (сближение экономик все большего числа стран), а также крайне обостряет проблему взносов и расходования средств общего бюджета ЕС»[1563]. Французы не сомневались, что дополнительные финансовые расходы лягут тяжелым бременем прежде всего на экономики развитых стран. Как писала газета «Монд», «расширение ЕС за счет очень бедных стран будет дорого стоить и ослабит Европу[1564]». В той же газете в статье с необычном заголовком «Трудная алхимия Сообщества-25» задавался вопрос, волновавший всех: «Сколько понадобится времени, чтобы десять стран достигли уровня развития членов ЕС-15?»[1565]. Вот что писала газета «Фигаро» после Копенгагенского саммита в декабре 2002 г.: «В какой мере ЕС удастся «переварить» такое расширение экономически? Выгоды от расширенного еврорынка лежат в будущем, а оплачивать этот процесс придется «старым» членам сообщества уже сейчас, что не вдохновляет их население»[1566]. В декабре 2003 г. «Монд» констатировала уже очевидный факт: «Стало ясно, что Франции придется платить за расширение ЕС».[1567]

Финансовая проблема заключалась не только в распространении субсидий и помощи на страны Центральной и Восточной Европы, но также в том, что на долю членов ЕС-15 после расширения будет приходиться меньше общеевропейских средств. И это в первую очередь волновало Ирландию, Испанию, Грецию и Португалию, отстающих по своим экономическим показателям от других государств-членов Единой Европы («самые бедные из 15» – так характеризует их газета «Юманите»[1568]). На их долю до расширения Союза приходилась большая часть дотаций и субсидий, которые после превращения ЕС-15 в ЕС-25 стали распределяться в пользу новых членов. Специалист в области проблем западноевропейской интеграции Д. Легард в своем интервью французскому еженедельнику «Экспресс» в декабре 2002 г. отметил, что «новые члены ЕС слишком меркантильны и ожидают от своего вступления в Евросоюз лишь улучшения своего финансового положения».[1569]В интервью той же газете сотрудник Центра изучения международных отношений Ф. де ла Серра также говорила о том, что страны-кандидаты «более заинтересованы в экономической интеграции, нежели в политической» [1570], что вполне закономерно.

Значительное беспокойство вызывала аграрная политика ЕСпосле расширения[1571], а в частности, вопрос о распределении сельскохозяйственных дотаций и субсидий. Аграрная политика всегда являлась одним из главных аспектов деятельности ЕС. Важнейшей экономической причиной вступления Франции в ЕЭС в 1957 г. была возможность реализации излишков сельскохозяйственной продукции и получение доступа к новым источникам финансирования аграрного сектора. Со времени учреждения ЕС основными целями аграрной политики было повышение продуктивности сельского хозяйства и доходов фермеров, стабилизация рынков, поддержание умеренных рыночных цен на продукцию, применение компенсационных таможенных сборов, экспортных субсидий, дотаций и субсидий производителям сельхозпродукции.

Во Франции, как и в ряде других стран Европейского Союза, сельское хозяйство играет значительную роль. Следует отметить, что она занимает первое место в Европе и второе в мире (после США) по производству сельскохозяйственной продукции. Франция лидирует в ЕС по производству зерна (пшеницы), крупного рогатого скота, птицы, молочных продуктов, вина; является крупным поставщиком свинины, овощей и фруктов.

Сельское хозяйство также играет важную роль в экономике самой крупной страны из вновь вступивших в ЕС стран – Польши (которая, по мнению «Фигаро», «только и стремится получить лучшие условия для своих крестьян» и «просит для них все больше и больше денег»[1572]) и в экономике других «новичков». Отсюда – понятная обеспокоенность Франции включением в Евросоюз государств, важной отраслью экономики которых является сельское хозяйство. По словам «Монд», «вступление новых стран волнует фермеров, которые видят в этом опасность нечестной конкуренции»[1573]. Французские крестьяне опасались прямой конкуренции своих восточноевропейских коллег, во-первых, из-за более низкой заработной платы в сельском хозяйстве, во-вторых, из-за низкой стоимости аренды земли, что свидетельствовало о конкурентном преимуществе новых членов ЕС[1574]. Страны-кандидаты обладали мощным сельскохозяйственным потенциалом, а при условии активной поддержки аграрной сферы могли успешно развивать данный сектор экономики, что привело бы к созданию излишков сельскохозяйственной продукции в Евросоюзе.

Французские газеты также много писали о необходимости сохранить привилегированное положение Франции среди получателей сельхозсубсидий. Главным ее конкурентом вновь выступила Польша, стремившаяся добиться наиболее благоприятных условий для своих фермеров и «равных условий с фермерами Западной Европы»[1575]. Следует помнить, что на субсидии аграриям в ЕС приходилось на тот момент около 80 % бюджета, что составляло 96 миллиардов евро. А так как в странах-кандидатах уровень жизни ниже, чем в странах ЕС-15, а доля сельского населения выше, то они становились главными получателями субсидий – факт, тревоживший Францию, ранее основного получателя дотаций, «всегда щепетильно относившуюся к распределению средств для помощи аграриям».[1576]Именно вопрос ЕАП несколько раз ставил под угрозу работу саммитов ЕС. Французская пресса уделяла большое внимание спорам между старыми членами ЕС и новичками по этому вопросу, нередко посвящая ему целые статьи. Например, во время Брюссельского саммита в октябре 2002 г. в «Либерасьон» вышла статья с ярким заголовком «Раздор из-за евро перед расширением», в которой рассказывалось о проблемах финансирования сельского хозяйства в рамках ЕС-25 и позициях различных стран ЕС. В ней довольно ярко охарактеризована финансовая сторона включения 10 новых членов в Евросоюз: «Как сделать так, чтобы вступление в ЕС десяти новых стран не привело к «взрыву» общего бюджета?»[1577]. Разумеется, Франция не была намерена делить средства, идущие на поддержку собственного сельского хозяйства, с другими странами, тем более с такими, которые впоследствии могли выступить ее конкурентами на аграрном рынке. Становилось очевидным: вступление новых членов повлечет за собой либо существенное расширение средств аграрного бюджета ЕС, что расценивалось как практически невозможное, либо резкое уменьшение выплат Франции, вызывавшее ее резкое недовольство.

Тревожным аспектом расширения являлся и вопрос функционирования Евросоюза-27 и необходимости институциональных реформ. По убеждению газеты «Монд», «осуществление расширения Евросоюза без каких-либо гарантий, без предварительной институциональной реформы будет нашей общей ошибкой, о которой мы сильно пожалеем»[1578]. «Реформирование институтов ЕС – необходимое условие для дальнейшего расширения ЕС на Восток», – отмечала «Монд» во время прохождения Ниццкого саммита в декабре 2000 г.[1579]Проект институциональной реформы был подготовлен Францией как страной, председательствовавшей в тот период в ЕС. Опасения французов являлись тем более обоснованными, что Ниццкий саммит, специально созванный для разработки институциональной реформы, не смог выработать ее основные положения. В итоге он постановил, что решением этих вопросов и разработкой проекта Конституции Евросоюза займется специально созданный орган – Конвент (Евроконвент) под председательством бывшего президента Франции В. Жискар д`Эстена. Подготовка Европейской Конституции стала очередным важным и принципиально новым этапом развития ЕС. Необходимость ее принятия была вызвана, в первую очередь, проблемой функционирования увеличивающегося почти в два раза ЕС.

Еще одним поводом к беспокойству для французов являлся потенциальный рост мигрантов из стран ЦВЕ, для которых государства – «старожилы» представляли и продолжают представлять собой желанную цель. Во Франции проблема мигрантов достаточно серьезная, животрепещущая и нерешенная поныне, поэтому опасения жителей Пятой Республики страны и ее правительства были вполне очевидны. К тому же возможная массовая миграция могла обострить еще одну социальную проблему – безработицу.

Французы боялись притока дешевой низкоквалифицированной рабочей силы из Восточной Европы (образ т. н. «польского сантехника», которого охотно рисовали французские СМИ), однако их опасения не оправдались: в 2005 г. число мигрантов из стран ЦВЕ во Франции не превысило 0,1 % от общей доли иммигрантов. Хотя, следует признать, что наплыв цыган из Болгарии и Румынии, вступившими в ЕС 1 января 2007 г., стал серьезной проблемой для французов. Президент Франции неоголлист Н. Саркози занял достаточно жесткую и твердую позицию в этом вопросе: нелегальные цыганские палаточные городки разрушались, по всей стране представители полиции и миграционной службы занимались выдворением цыган. В 2009 г. власти депортировали более 10 тыс. цыган, незаконно проживавших в стране.

Однако, по мнению специалиста по европейского интеграции А. Браницкого, в Европу в основном приезжают мигранты из Африки и Ближнего Востока, а «рабочие из стран ЦВЕ не смогут вытеснить с рынков труда в западноевропейских странах трудовых мигрантов из Северной Африки»[1580].

* * *

Напрямую об отношении рядовых французов к проблеме расширения Европейского Союза на Восток можно узнать из результатов социологических исследований и опросов общественного мнения, которые регулярно проводит Еврокомиссия и публикует в издании «Евробарометр». Из опросов «Евробарометра» можно узнать об осведомленности французов о процессе расширения Евросоюза, понять динамику изменения мнения французского общества, увидеть, какие вопросы, связанные с расширением ЕС, волновали французов больше всего.

Нами были изучены опросы за 2002–2009 гг. Несмотря на довольно широкое освещение в СМИ деятельности Европейского Союза, французы, в общем, немного знали о нем (например, в 2002 г. 47 % не могли назвать ни одну страну, вступающую в ЕС в 2004 г., 49,3 % сказали, что это Турция и Болгария)[1581]. По мнению редакции газеты «Монд», «расширение Евросоюза за счет бывших коммунистических стран Восточной Европы остается для большинства европейцев довольно абстрактной темой, вызывающей опасения»[1582].

По данным опроса «Евробарометра», проведенного летом 2002 г., 40 % жителей Пятой Республики высказались за расширение ЕС, 47 % – против[1583]. Наиболее негативное отношение к увеличению числа членов ЕС среди европейцев наблюдалось именно у французов. Опрос показал, что жители Франции весьма чувствительны к таким вопросам, как возможное изменение роли Франции в Европе (47 %) и рост безработицы в связи с расширением (48 %)[1584]. Весной 2003 г. уже 54 % французов выступили против расширения и только 31 % – за[1585]. Они по-прежнему выражали обеспокоенность по поводу безработицы (50 %); стоимости процесса расширения и потери ведущей роли Франции в Европе (41 %); 69 % опрошенных считали, что с увеличением числа стран внутри ЕС станет намного сложнее принимать решения; 54 % респондентов высказались за необходимость институциональной реформы[1586]. Всего лишь 23 % опрошенных одобряли финансовую помощь будущим членам ЕС. 53 % французов выражали беспокойство по поводу сокращения поступлений в национальную казну из евробюджета.

Следующий опрос мнения европейцев по поводу расширения был проведен «Евробарометром» осенью того же года. Его результаты несколько отличались от предыдущего, но не в пользу стран Центральной и Восточной Европы: 55 % французов выразили свое негативное отношение к вхождению в состав Евросоюза десяти новых членов и только 34 % одобрили его[1587].

В марте 2004 г., то есть за два месяца до вступления в Евросоюз новых членов, «Евробарометр» провел последний опрос по проблеме расширения ЕС на Восток. 52 % французов признавали, что они не очень хорошо информированы, 19 % ответили, что практически ничего не знают о нем, достаточно информированными считали себя лишь 26 % опрошенных, а очень хорошо информированными – 2 %.[1588]Исследование общественного мнения в марте 2004 г. характеризовалось увеличением числа французов, высказавшихся за расширение Евросоюза – 37 %, а против оказалось 47 %[1589]. Этот факт объясняется тем, что расширение уже свершилось, и жители Франции понимали, что ничего не могут изменить. Подтверждением этому является изменение заголовков статей о расширении ЕС на Восток ведущих французских газет. До вступления новых стран в них отражались скорее недовольство и обеспокоенность жителей Франции увеличением числа членов Евросоюза: «Расширение: Польша во главе фронды стран-кандидатов»[1590], «Наша Европа не их»[1591], «Эти новые соседи, которые так волнуют Европу»[1592], «ЕС-15 и вызовы расширения»[1593], «Как расширить Евросюз и не разочароваться?»[1594], «Ницца, суровый саммит для будущего Европы»[1595]. Накануне и после 1 мая 2004 г. заголовки французских газет стали более спокойными и оптимистичными: «В Будапеште Жак Ширак воспевает расширение»[1596], «1 мая 2004 года, единая сильная Европа с населением 450 миллионов человек»[1597], «Впервые в истории весь континент объединился»[1598], «Тони Блэр прибыл с визитом в Париж, чтобы отпраздновать воссоединение Европы»[1599].

В анкете «Евробарометра» в марте 2004 г., о которой упоминалось выше, также отсутствовал вопрос о возможных последствиях расширения ЕС. Однако респондентам был предоставлен список актуальных проблем, связанных с появлением ЕС-25. Наибольшее опасение у французов вызывали: вывод предприятий в другие страны-члены ЕС (80 %), ухудшение положения аграриев (73 %), увеличение взносов страны в европейский бюджет (68 %), ухудшение социальной защиты (63 %), повышение уровня преступности (60 %), экономический кризис (56 %), возможная потеря национальной и культурной идентичности (38 %).[1600]Из ответов видно, что простых граждан теперь менее волнует место и роль Франции в мире; их заботят более насущные проблемы, такие, например, как безработица, а также финансовая составляющая вопроса – сколько каждый гражданин республики должен будет заплатить за присоединение бывших социалистических стран к ЕС. Вызывает удивление, что в анкетах «Евробарометра» не выделен особым пунктом вопрос о росте миграции во Францию, хотя он является одной из наиболее серьезных и широко обсуждаемых социальных проблем.

Подытоживая результаты опросов, газета «Юманите» отмечала, что французы хотят, «чтобы Европа, как и правительство, больше занимались проблемами безработицы и социальной защиты»[1601]. Левоцентристская французская газета «Либерасьон» в 2003 г. сделала довольно однозначное и даже критическое замечание по поводу отношения населения ЕС-15 к принятию новых членов. По ее словам, опросы общественного мнения во всех «старых» государствах ЕС показывают усталость их жителей от проблемы расширения, даже в Великобритании и Германии, правительства которых его всегда активно поддерживали».[1602]

Опрос «Евробарометра», проведенный осенью 2006 г. содержал конкретные данные об отношении французов к Европе-27: 66 % сказали «нет» шестому расширению Евросоюза[1603]. Как мы видим, число сторонников Новой Европы значительно уменьшилось. Противников расширения больше всего оказалось среди французов в возрасте от 15 до 24 лет. Более того: только 50 % опрошенных французов посчитали, что членство в ЕС выгодно для их страны[1604]. Европейцы все чаще ставили под сомнение целесообразность дальнейшего увеличения состава Евросоюза. Весной 2007 г., уже после вступления Болгарии и Румынии, 60 % участников опроса заявили о своем несогласии с расширением ЕС в ближайшие годы.

Рост евроскептицизма населения ряда стран, в том числе и Франции, можно объяснить недовольством политикой Евросоюза в целом, а не отдельными направлениями деятельности ЕС. Расширение ЕС на Восток, изменения в его институциональной системе, часто непонятные для рядовых европейцев, равно как и его постепенное превращение в некое подобие государства вместе с передачей органам ЕС новой части национально-государственного суверенитета и по сей день вызывают раздражение, недовольство и неприятие на уровне общественного сознания. Европейцы, в частности французы, были недовольны в основном несовершенством социальных реформ внутри страны (пенсионной системы, медицинского обслуживания, образования и трудового законодательства) и экономическим спадом (в частности, ростом цен, безработицы и снижением уровня заработной платы), ответственность за которые они возлагали в том числе и на издержки европейского строительства. Все это нашло отражение в многочисленных опросах общественного мнения и в протестных референдумах по принятию Конституции ЕС во Франции и Нидерландах весной-летом 2005 г.

Однако в ходе опроса в мае 2009 г. 60 % поддержали процесс расширения ЕС: 15 % полностью опрошенных одобрили пятое и шестое расширения Евросоюза, 35 % заявили, что «они скорее согласны, нежели против»[1605]. Изменение отношения французского общества к европейскому строительству и проблеме расширения ЕС, в частности, можно объяснить успешным для Франции председательством в Евросоюзе во втором полугодии 2008 г. 63 % респондентов назвали председательство 2008 г. «удачным для Франции»[1606]. Однако, как и пять лет назад, весной 2009 г. французы считали себя плохо информированными о деятельности ЕС в целом (78 % опрошенных).

Итак, французы – представители политической элиты, евробюрократы, рядовые жители – неоднозначно восприняли расширение ЕС на Восток. Можно сказать, что для Франции выгоды от расширения просматриваются скорее в политической сфере, нежели в экономической и социальной. Французское правительство в вопросе о расширении сохраняло двойственную позицию: с одной стороны, оно прекрасно осознавало размер финансовых затрат и негативных последствий этого процесса для Пятой Республики, с другой стороны, стремилось повысить статус Франции и укрепить ее международное положение, сохранить лидерство в Европе и не допустить распространения растущего влияния США. Рядовые французы были настроены значительно более критично к «вызовам» расширения; их евроскептицизм подпитывался ожиданиями новых проблем в расширенном Евросоюзе.

Наумова Н. Н., Болгова О. В

Жак Сустель (1912–1990): драматическая судьба «свободного француза»[1607]

Имя Жака Сустеля занимает особое место в истории голлизма. Талантливый учёный-антрополог, он одним из первых примкнул к движению Сопротивления во главе с генералом Шарлем де Голлем после разгрома Франции в 1940 г., решая важные задачи основанного им движения «Свободная Франция». В годы Временного режима (1944–1946 гг.) Сустель входил в состав двух правительств во главе с де Голлем вплоть до его ухода в отставку 20 января 1946 г. Объявив в апреле 1947 г. о создании собственной политической партии Объединение французского народа (РПФ), де Голль назначил ее генеральным секретарем именно Сустеля, который с 1951 г. отстаивал идеи голлизма также в Национальном собрании. Разногласия относительно статуса Алжира положили конец долгому и тесному сотрудничеству двух выдающихся соотечественников: из безусловного сторонника генерала Сустель превратился в его ярого противника. Кроме того, позиция Сустеля по Алжиру вынудила его на несколько лет эмигрировать из страны и отразилась на его репутации. Вспоминая о нём как о крупном исследователе доколумбовых цивилизаций Центральной Америки, представители французских научных кругов предпочитают не упоминать о политической деятельности Сустеля в период Пятой республики[1608].

Жак Сустель родился 3 февраля 1912 г. в Монпелье, на юге Франции, в семье с невысоким достатком[1609]. Отец рано покинул семью, и мать-протестантка воспитывала сына в духе твёрдости и борьбы за отстаивание своих идеалов и убеждений. Его детство прошло в промышленном пригороде Лиона Вийёрбане. Мальчик много читал, отдавая предпочтение книгам о путешествиях, открытии новых земель, обычаях и традициях. Благодаря рано проявившимся способностям в 1920 г. он получил стипендию для обучения в престижном лицее (Lycée du Parc), расположенном в 6-м округе Лиона. В 1929 г. 17-летний Сустель блестяще сдал вступительные экзамены в Высшую нормальную школу в Париже, став первым в конкурсном списке. Годом позже знаменитый этнограф и социолог М. Мосс в письме своему коллеге Л. Леви-Брюлю так отзывался о юном студенте: «… кроме Сустеля, этого знатока и превосходного юноши, других перспективных лиц я не вижу»[1610].

Увлекаясь историей, антропологией и палеонтологией, Сустель выбрал в качестве специализации этнографию. В 1932 г. он защитил дипломную работу и с максимальным баллом сдал выпускной экзамен, дававший право преподавать философию в лицеях. Однако от преподавательской деятельности он отказался, избрав научную карьеру. Вместе со своей однокурсницей Жоржет Фаго, на которой он женился в 1931 г., Сустель на два года уехал в Центральную Америку изучать индейскую культуру. Собранный полевой материал лёг в основу книги «Мексика – земля индейцев», которую он опубликовал после возвращения во Францию в 1936 г.[1611]Впоследствии известный этнолог К. Леви-Стросс вспоминал, что пример Сустеля вдохновил его самого на проведение полевых исследований в Бразилии[1612].

В 1937 г. Сустель защитил докторскую диссертацию, посвященную народам группы ото-манге, населяющим Центральную Мексику, и стал одним из ведущих этнографов-американистов во Франции. В том же году, будучи специалистом в области доколумбовых культур Мезоамерики, он занял пост заместителя директора Музея человека в Париже, которым руководил его учитель, видный этнолог П. Риве[1613], возлагавший на своего ученика большие надежды. С 1938 г. Сустель читал лекции по этнографии в Коллеж де Франс и в Колониальной школе.

В середине 1930-х гг. Сустель начал активную общественную деятельность. Он занимал антифашистскую позицию и резко критиковал деятельность ультраправых организаций Третьей республики. Находясь в Мексике, он заочно присоединился к Комитету бдительности интеллигентов-антифашистов и наряду с другими крупными учёными 5 марта 1934 г. подписал его «Манифест к трудящимся»[1614]. По возвращении во Францию Сустель был избран генеральным секретарём Союза французской интеллигенции, выступавшего против распространения фашизма.

С началом Второй мировой войны Сустель принял предложение созданного по инициативе Э. Даладье Комиссариата по информации отправиться в Мексику в качестве его официального представителя[1615]. После подписания маршалом Ф. Петеном, занявшим пост председателя Совета министров Третьей республики, перемирия с гитлеровской Германией 22 июня 1940 г.[1616]Сустель отказался возвращаться на родину и впоследствии был лишён режимом Виши французского гражданства. От английского консула в Мехико он узнал о деятельности в Лондоне генерала Ш. де Голля и решил вступить в основанную им антифашистскую и патриотическую организацию «Свободная Франция»[1617]. Прибыв в Лондон в декабре 1940 г., Сустель вскоре стал одним из ближайших соратников де Голля, входивших в число так называмых «голлистов первого часа»[1618]. По поручению де Голля Сустель в марте 1941 – мае 1942 гг. находился в Латинской Америке в качестве представителя бюро информации «Свободной Франции» и пытался добиться её признания со стороны правительств иностранных держав[1619]. В июле 1942 г. де Голль назначил его комиссаром по информации организации. Сустель курировал все периодические издания и радиопередачи «Свободной Франции» в Лондоне, в частности, информационный бюллетель «Честь и Родина» («Honneur et Patrie») М. Шумана.

Летом 1943 г. Сустель переехал вместе с де Голлем в Алжир, где был создан Французский комитет национального освобождения – альтернативная режиму Виши властная структура, сформированная лидерами движения Сопротивления. Человек большой личной храбрости с проницательным и пытливым умом, осенью 1943 г. Сустель возглавил секретную разведывательную службу – Центральное бюро осведомления и действия (БСРА), в задачи которой входило расширение контактов с движением Сопротивления на территории оккупированной Франции и привлечение на сторону де Голля новых соратников[1620].

После установления Временного правительства Французской республики и возвращения во Францию Сустель некоторое время оставался во главе разведслужб, а затем в апреле 1945 г. был назначен комиссаром республики (т. е. префектом) в Бордо.

Во Временном правительстве Франции (1944–1946 гг.) Сустель в мае 1945 г. встал во главе министерства информации, а в октябре 1945 г. он был избран депутатом Учредительного собрания от левоцентристской партии Демократический и социалистический союз Сопротивления (ЮДСР). В очередном правительстве он возглавил министерство колоний, но после отставки де Голля с поста председателя Временного правительства 20 января 1946 г. отказался от министерской должности.

В апреле 1947 г. де Голль образовал партию Объединение французского народа (РПФ)[1621], и до 1951 г. Сустель являлся ее генеральным секретарем, хотя очевидно правый, националистический характер нового, оппозиционного парламентской Четвертой республике (1946–1958 гг.) политического объединения мало соответствовал скорее левым убеждениям Сустеля. Многие голлисты считали Сустеля скрытной и противоречивой личностью со сложным характером. Они описывали его как «сурового, непроницаемого, замкнутого и подозрительного человека», «презиравшего товарищеские отношения» и оттого «не имевшего ни друзей, ни приятелей»[1622]. Один из активистов РПФ Роже Барберо, недолюбливавший Сустеля, высказал предположение, что де Голль назначил именно его на пост генерального секретаря РПФ потому, что, во-первых, Сустель являлся «представителем левого крыла, а, следовательно, человеком перемен» и, во-вторых, «из опасения быть обвиненным в создании структуры, которая состояла бы [исключительно – авт.] из бывших военных», т. е. могла быть воспринята «в качестве предвестника диктатуры»[1623]. Так или иначе, Сустель обладал прекрасными организаторскими способностями, о чем был прекрасно осведомлен де Голль. При этом, настоящей теплотой их отношения на отличались, и Сустель эпохи РПФ не входил в число ближайших соратников де Голля, которых он порой посвящал в свои сокровенные планы. Однако все эти годы Сустель оставался одним из самых верных последователей де Голля и во всем подчинялся его политической воле, пользуясь заслуженным уважением генерала.

Во время парламентских выборов в июне 1951 г. Сустель получил депутатский мандат и возглавил группу РПФ в Национальном собрании. В январе 1952 г. президент Четвёртой республики социалист В. Ориоль предложил Сустелю обсудить вопрос о формировании нового правительства, во главе которого он рассчитывал его поставить[1624]. Несмотря на то, что Сустель в итоге отказался от предложения, эта ситуация негативно сказалась на его отношениях с де Голлем, который был категорически против любых соглашений с руководством «слабой» Четвёртой республики[1625].

В 1953–1955 гг. де Голль полностью прекратил любую политическую активность РПФ, не справившейся с задачей сменить «режим партий» на более стабильную политическую систему с сильной президентской властью. Сустель оставил должность председателя парламентской группы РПФ и посвятил себя научной работе. В 1955 г. вышла его монография «Повседневная жизнь ацтеков накануне испанского завоевания»[1626].

В ноябре 1955 г. голлисты Жак Шабан-Дельмас, Роже Фрей, Эдмон Мишле и др. создали новое объединение – Национальный центр социальных республиканцев[1627], заявив, что их объединение – «партия верности генералу де Голлю» будет «преследовать те же цели, что и РПФ». Сустель вошел в руководство партии, которую де Голль отказался возглавить. По результатам выборов 1956 г., на которых победила политическая левоцентристская коалиция «Республиканский фронт», включавшая в себя часть голлистов, Сустель в третий раз получил депутатский мандат. В Национальном собрании сторонники генерала (21 депутат) пытались продолжить дело де Голля даже без его поддержки их политической инициативы.

Вскоре после начала Алжирской войны 1954–1962 гг.[1628]Сустель получил пост генерал-губернатора заморского департамента Франции Алжира в правительстве левого радикала П. Мендес-Франса (январь 1955 г. – январь 1956 г.). Он выступал за проведение серии реформ в духе интеграции и модернизации с целью постепенного превращения автохтонного населения в полноправных французских граждан. В частности, Сустель настаивал на необходимости экономической реконструкции страны, установлении билингвизма в сфере образования и участии депутатов от Алжира в обеих палатах Национального собрания, причем на условиях адекватного представительства мусульманской общины Алжира[1629]. Столкнувшись с плохо организованной администрацией в Алжире, он выдвинул инициативу создания специализированных отделов по его управлению. Предложения Сустеля вызывали отторжение как у европейских колонистов, так и во французских правительственных кругах[1630].

В условиях нарастания партизанского движения, роста влияния и расширения деятельности Фронта национального освобождения новый председатель Совета министров радикал Э. Фор усилил политику репрессий против ФНО и ввел в Алжире в апреле 1955 г. чрезвычайное положение, что только укрепило стремление арабской части населения к независимости[1631]. После жестокого нападения боевиков на дома европейцев в пригороде Константины 20 августа 1955 г.[1632]Сустель решительно принял сторону местной французской верхушки, выступавшей за «французский Алжир» (за его сохранение в составе Франции), и, назвав бойцов ФНО нацистами[1633], поддержал репрессии против повстанцев. Жесткая позиция генерал-губернатора Сустеля навлекла на себя критику со стороны многих представителей интеллигенции, осуждавших развязывание войны в Алжире[1634]. В то же время он приобрел большое уважение и популярность среди сторонников «французского Алжира».

В начале 1956 г. Сустель был отозван в Париж правительством социалиста Ги Молле[1635]. Сразу после возвращения в столицу он основал «Союз за спасение и обновление французского Алжира» (ЮСРАФ) с целью распространения среди французов метрополии идеи о полной интеграции алжирских территорий в состав Франции[1636]. Организацию поддержали некоторые видные политики, в том числе голлисты М. Дебре, Ж. Помпиду, П. Пикар, известные деятели науки и культуры. Те же взгляды Сустель излагал в книге о «любимом и страдающем Алжире», которая вышла осенью 1956 г. и разошлась тиражом в 100 тысяч экземпляров[1637]. Кроме того, он возглавлял группу «социальных республиканцев» в Национальном собрании, продолжая продвигать идеи голлизма.

После того, как 13 мая 1958 г. в Алжире начался мятеж сторонников «французского Алжира» (ультраколониалистов), Сустель тайно приехал в алжирскую столицу, где его восторженно приветствовала собравшаяся толпа, и окончательно убедил местное военное командование и «Комитет общественного спасения» во главе с генералом Ж. Массю в том, что де Голль является единственным человеком, способным покончить с войной в Алжире и обеспечить «сильную власть»[1638]. В сложившихся условиях французские правящие круги после многодневных переговоров и непростых компромиссов признали необходимость возвращения к власти де Голля, который после предоставления ему чрезвычайных полномочий президентом Четвертой республики правоцентристом Р. Коти сразу же отправился в Алжир для умиротворения армии и её сторонников. В небольшом алжирском городе Мостаганеме де Голль в первый и последний раз произнес важные для ультраколониалистов слова «Да здравствует французский Алжир!»[1639], успокоив их тревоги за будущее этого заморского департамента.

Однако ожидания Сустеля остаться у руководства Алжиром не оправдались. Во время поездки в Алжир генерал отказал Сустелю в его просьбе занять должность министра Алжира, дав понять бывшему генерал-губернатору, что будет лично заниматься «алжирским вопросом»[1640]. В первом правительстве де Голля в июне 1958 г. он получил не очень перспективный с его точки зрения пост министра информации. Министерство занималось подготовкой к намеченному на 28 сентября 1958 г. референдуму по вопросу о принятии новой конституции. Параллельно Сустель стремился сплотить голлистов ввиду грядущих выборов в Национальное собрание. Итогом его деятельности стало создание 1 октября 1958 г. партии Союз за новую республику (ЮНР)[1641], позиционировавшей себя как партия, верная личности и позиции де Голля, хотя генерал отказался официально ее возглавить. На парламентских выборах в ноябре ЮНР получила 206 мандатов и стала основой правящей коалиции. После избрания де Голля президентом новой Пятой республики Сустель, рассчитывавший на пост главы правительства, получил лишь должность государственного министра (отвечал за Сахару, заморские департаменты и территории, атомную энергетику; 1959–1960 гг.) при премьер-министре М. Дебре.

Сустель с тревогой наблюдал за эволюцией взглядов де Голля по алжирскому вопросу[1642]: становилось понятно, что президент считал бессмысленным удерживать Алжир силой под французским суверенитетом. После телевизионного выступления де Голля 16 сентября 1959 г. о возможности предоставления алжирцам права самим выбирать свое будущее[1643]ультраколониалисты заявили о предательстве их надежд главой Пятой республики. С ними был согласен Сустель, поддержавший все антиправительственные действия сторонников «французского Алжира»: осуждение командующим армейским корпусом генералом Массю алжирской политики де Голля, мощные и многочисленные демонстрации «ультра», вылившиеся в «неделю баррикад» в конце января 1960 г. В голлистском правительстве он один открыто оправдывал их выступление[1644], хотя многие министры, как свидетельствуют источники, разделяли взгляды мятежников. На съезде ЮНР, проходившем в ноябре 1959 г. в Бордо, Сустель резко осудил идею образования независимого Алжира[1645]. В результате такого неповиновения и несогласия с его собственными убеждениями де Голль принял решение исключить из правительственного кабинета своего давнего соратника, «голлиста первого часа», посвятившего себя осуществлению деголлевской концепции «величия Франции». Вскоре за отставкой (5 февраля 1960 г.) последовало исключение Сустеля из рядов голлистской партии ЮНР 25 апреля 1960 г.[1646]

Сустель остался верен своим взглядам относительно Алжира; он решительно порвал с голлизмом и встал на путь борьбы с президентом. Не желая отказываться от своих убеждений, он создал Центр информации по проблемам Алжира и Сахары, деятельность которого сводилась к критике де Голля и защите концепции «французского Алжира»[1647]. Сустель и его единомышленники из других партий создали довольно многочисленную и влиятельную оппозицию де Голлю в парламенте.

В апреле 1961 г. после «мятежа генералов» в Алжире и его подавления Сустель, в нем лично не участвовавший, все же предпочел покинуть Францию и переехать в Италию, где он писал статьи, направленные против политики де Голля. Ненадолго вернувшись в Париж в конце 1961 г., Сустель провёл пресс-конференцию, в ходе которой он призвал организовать совещание всех заинтересованных в алжирском вопросе сторон, включая Секретную вооружённую организацию (ОАС) террористического толка[1648], делавшую ставку на подпольную борьбу и подготовку политических убийств противников «французского Алжира». Это заявление вызвало скандал, и Сустелю снова пришлось уехать из Франции на долгих семь лет, в течение которых он постоянно переезжал из одной европейской страны в другую, подчиняясь постановлениям местных властей о его высылке. В августе 1962 г. его выдворили из Италии в Австрию; затем в феврале 1964 г. его выслали из Швейцарии. Некоторое время он жил в Бельгии, Голландии, Германии и Португалии. В сентябре 1962 г. во Франции против бывшего министра было возбуждено уголовное дело – Сустель обвинялся в нанесении ущерба государству, а в декабре того же года судебные власти выписали ордер на его арест и объявили его в розыск, как обвиняемого в связях с ОАС[1649]. Однако политику удалось избежать ареста, так как он жил вне Франции, занимаясь научно-публицистической деятельностью.

Находясь в вынужденной эмиграции, Сустель написал пять политических и две научно-популярные книги. Среди его публикаций тех лет выделяется работа «28 лет голлизма»[1650](1968 г.), в которой автор резко критикует отдельные аспекты государственной политики первого президента Пятой республики: он пишет об узурпации власти де Голлем, фактическом отсутствии возможности выражать собственное мнение, если оно расходится с президентским, о нарушении принципов демократии, вождизме как стиле руководства де Голля.

После бурных событий «Красного мая» 1968 г. во Франции правительство Пятой республики объявило всеобщую амнистию членам ОАС и всем, осужденным по «алжирским делам». Находившийся за границей Сустель получил возможность вернуться на родину. Политик отрицал свою причастность к какой-либо подпольной деятельности и возвратился во Францию в октябре 1968 г., только когда сумел официально снять выдвинутые против него обвинения[1651].

В 1969 г. Сустель возобновил преподавание в Высшей практической школе, а после отставки де Голля включился в активную политическую жизнь, учредив в 1970 г. собственное политическое движение Прогресс и свобода[1652], которое, однако, не имело большого успеха. С 1971 г. по 1977 г. Сустель занимал выборную должность муниципального советника Лиона, где он провёл детство и юность. В 1973 г. после 15-летнего перерыва он вновь стал депутатом Национального собрания, примкнув к группе реформаторов, центристов и социал-демократов. В 1970-е гг. Сустель представлял Францию в Совете Европы, выполнял функции советника Ж. Ширака, премьер-министра Франции в 1974–1976 гг., являясь одновременно вице-председателем регионального совета Рона-Альпы (1975–1977 гг.).

Однако в конце 70-х гг. Сустель принял решение посвятить себя научным исследованиям и постепенно оставил политику. Он выпустил несколько монографий, посвященных антропологии, цивилизации майя, истории ацтеков[1653]. Сустель вел плодотворную преподавательскую деятельность в Высшей практической школе в Париже и в Лионском университете. Он совершил поездку по странам Латинской Америки, посетив Мексику, Аргентину, Парагвай и Бразилию. Итогом его многолетних научных изысканий стали не только 12 книг – исследований по истории древних индейских цивилизаций, но и избрание в 1983 г. в члены Французской академии. На головке эфеса своей шпаги – атрибута академического звания – Сустель попросил выгравировать орла, попиравшего змею, и серп луны, олицетворявшие Мексику и Алжир[1654], две главные страны его жизни, закончившейся 6 августа 1990 г.

Наумова Н. Н., Байдаков И. М

Французский сенат о возможности выхода Великобритании из Европейского Союза в 2015–2016 гг.[1655]

В середине 10-х гг. вопрос о сохранении членства Великобритании в общеевропейском доме стал предметом оживленной политической полемики во Франции. Но не столько в стенах Национального собрания, где дискуссии по нему не носили системного характера, сколько среди членов Сената, выступавшего в качестве рупора «парламентской демократии» Пятой республики.

На сентябрьских выборах в Сенат 2014 г. – на второй год президентства социалиста Франсуа Олланда (2012–2017) – победили правоцентристы, основными представителями которых были члены Союза за народное движение (в мае 2015 г. он был преобразован в политическое объединение «Республиканцы») и Союза демократов и независимых (образован как партия в сентябре 2012 г. на базе одноименной парламентской группы). Вместе они получили в Сенате 190 мест из 348. Правящая президентская Социалистическая партия со своими союзниками имела 156 мест; два места впервые достались крайне правому объединению Национальный фронт. 1 октября 2014 г. председателем Сената был избран «республиканец» консервативных взглядов Ж. Ларше, ранее – в 2008–2011-х гг. – уже занимавший эту должность.

Именно в Сенате готовились и обсуждались [20, 35] три информационно-аналитические доклада, составленные Комитетом по европейским делам (16 апреля 2015 [27] и 28 января 2016 [34]) и Комитетом по финансам (1 июня 2016 [29]). Эти документы сыграли важную роль в формировании французского общественного мнения о целесообразности и перспективах британского членства в ЕС.

Следует отметить, что президент Олланд последовательно придерживался твердой линии на углубление европейской интеграции вплоть до федерализации, выделяя особую ответственность Франции в вопросах евростроительства и требуя проведения европейских реформ большей социальной направленности [23]. Он был убежден, что между участниками ЕС существует лишь «несогласованность» в деталях дальнейшего интеграционного движения и предполагал возможный «политический торг» Великобритании о своем «особом режиме». По его словам, «Франция желает, чтобы Великобритания осталась в ЕС. Мы думаем, что это в интересах Европы и Великобритании – оставаться вместе, но желание [британского – авт.] народа нужно уважать» [Цит. по: 14].

Французские СМИ в первой половине 10-х гг. редко публиковали специальные аналитические статьи о «неспокойном» членстве Великобритании в ЕС, хотя отмечали особые позиции британских политиков, нарастание в стране евроскептицизма и зачастую резкие, в связи с этими обстоятельствами, оценки европейских лидеров британских предложений реформировать основы Евростроительства.

* * *

Публично объявленный первым коалиционным правительством консерватора Дэвида Кэмерона (2010–2015) поворот Великобритании к решительному изменению ее положения в Евросоюзе в начале 2013 г. явился логичным продолжением предыдущих требований британского руководства в духе сохранения и расширения прав страны на национальную идентичность.

Еще в речи в Брюгге 28 сентября 1988 г. премьер-министр М. Тэтчер открыто продемонстрировала неприятие политики, согласованно проводимой президентом Франции Ф. Миттераном, канцлером Германии Г. Колем и президентом Еврокомиссии Ж. Делором с целью углубления евроинтеграции: англичане «не для того согласились убрать свои национальные границы, чтобы увидеть создание этих же границ на европейском уровне, при том, что европейское супергосударство командует из Брюсселя» [36]. (Тэтчер, безусловно, никоем образом не имела в виду административные границы государства. Она говорила в широком переносном смысле о цивилизационных границах, а в узком – об экономических границах.)

В годы мирового финансово-экономического кризиса середины 70-х – начала 80-х гг. британское руководство боролось за сокращение взносов страны в бюджет Сообщества и пересмотр сельскохозяйственных цен, из-за которых страна несла большие финансовые убытки (т. к. британское сельское хозяйство более, чем у континентальных стран, было зависимо от государственных дотаций, сокращения которых требовал ЕС) [См. подр.: 7, с. 289].

Великобритания с 1978 г. активно противодействовала проекту создания Европейской валютной системы, а затем и европейской валюты. В сентябре 1992 г. кабинет консерватора Дж. Мейджора в момент падения фунта стерлингов вывел страну из Европейского механизма валютных курсов, лежавшего в основе создания евро. Когда же в конце XX в. Экономический и валютный союз начал функционировать, правительство Т. Блэра наотрез отказалось включать страну в еврозону, не согласившись с передачей новой части своего суверенитета наднациональным структурам.

Британские политики успешно противодействовали в ходе подписания Маастрихтского договора 1992 г. давлению франко-германского тандема по принятию единой европейской социальной политики и противились формированию общего чувства гражданской принадлежности к ЕС. В итоге участники диалога оставили вопрос о конечной цели Евросоюза фактически неурегулированным, несмотря на уступку Франции и ФРГ сторонникам конфедеративной модели объединения (Великобритании, Дании, Ирландии и Португалии): формулировка «союз с тенденцией к федерации», содержавшаяся в первоначальном проекте, была заменена на более аморфное выражение «все более тесный союз европейских народов» [10, с. 89].

В октябре 1994 г. премьер-министр Дж. Мейджор, выступая в Лейдене [См.: 30], выдвинул британскую концепцию интеграции Европы (вскоре получившую название «à la carte» – «предпочти и выбери»), основанную на свободе государств в избрании сфер и скорости интеграции, а также возможности выборочного соблюдения требований руководящих, чаще всего наднациональных, организаций Евросоюза.

На саммите Европейского совета в Ницце (2000) британцы не допустили создания на базе структур ЕС «европейского ярда безопасности», сведя на нет намерения президента Жака Ширака создать «Европу-державу» («Europe-puissance»).

Наконец, в декабре 2011 г. британская сторона наложила вето на договор, регулирующий общеевропейские финансовые правила на основе наднациональных органов банковского регулирования и контроля, т. к. это потенциально угрожало интересам лондонского Сити как мирового финансового центра, замкнувшего на себя значительные объемы финансовых сделок в ЕС. («На Лондон – писало Агентство Bloomberg, – приходится около 86 % валютных свопов, деноминированных в евро… почти половина ежедневных валютных торгов в евро и около 75 % оборота производных процентных ставок, выраженных в евро» [См.: 28]).

При Кэмероне наблюдался фактический возврат к приоритетам внешней политики, сформулированным еще У. Черчиллем вскоре после окончания Второй мировой войны (1948) [См. подр.: 3], который говорил о том, что Великобритания должна активно использовать свое уникальное положение «единственной страны, играющей важную роль в каждой из трех орбит» [Цит. по: 22] – атлантической (все ведущие англо-саксонские государства), Содружества наций (взаимоотношения с бывшими колониями) и европейской. На европейском треке выдающийся британский политик прошлого отводил своей стране роль «друга и покровителя» будущего европейского объединения, объясняя это тем, что существуют, конечно, «общие интересы, но мы не хотим растворяться в [Европе – авт.] и потерять свое лицо» [19]. Следует отметить, что эта концепция, определяющая цели продвижения британских интересов во всех регионах мира для обеспечения всеобъемлющего влияния, была официально представлена правительством консерваторов под названием «Глобальная Британия» лишь в ноябре 2017 г. [См.: 25].

Как и его далекий предшественник, Кэмерон, будучи (по его собственному определению) «практичным и разумным» евроскептиком [26], стремился укрепить британские позиции в новом глобализированном мире и заставить услышать в европейском многоголосье мнение британской стороны, не согласной с дальнейшей федерализацией Евросоюза и с созданием в будущем Еврогосударства, где растворятся нации. Премьер-министр был нацелен на сохранение особого статуса Великобритании в ЕС и построение Евросоюза на базисе, гарантировавшем недопущение его «скольжения» в наднациональную общность. По мнению отечественного политолога С.А. Шеина, с конца 2011 г. в действиях британского руководства «наблюдалось возвращение “торийского евроскептицизма” в его агрессивной форме» [15].

Точкой отсчета публично объявленного Великобританией поворота к подобной постановке вопроса стала «Европейская речь» Кэмерона 23 января 2013 г. [Текст речи см.: 21]. В ней излагались британское понимание «основных вызовов», стоящих перед ЕС, и «видение нового Евросоюза XXI в. …для всего ЕС, а не только для Британии», базирующееся на новом основополагающем Договоре. Эти предложения – в случае отказа от них – Кэмерон подкрепил угрозой проведения общенационального референдума о членстве Великобритании в ЕС, предупредив европейцев: «Если мы оставим Евросоюз, то это станет билетом в один конец».

Новые принципы построения ЕС, по мнению Великобритании, сводились к следующему: в основе Сообщества «должен быть Общий рынок», а не политическая структура; вторым принципом функционального обновления ЕС явилось требование придания ему гибкости – превращения ЕС в «структуру, которая может вместить многообразие ее членов… чей основной предпосылкой является Общий рынок, а не единая валюта»; третьим принципом функционирования было названо равновесие наднациональной и национальных властей, имея ввиду, что вмешательство Брюсселя возможно лишь в те вопросы, которые не могут быть решены на национальном уровне. (Несколько позже – 11 июня 2015 г. – посол Великобритании в Париже П. Рикеттс сформулировал это следующим образом: «Национальное, где возможно, европейское, где необходимо» [См.: 20]). Четвертый принцип основывался на повышении роли национальных парламентов: «единый европейский демос не существует» и потому «именно национальные парламенты есть и будут оставаться истинным источником реальной демократической легитимности и подотчетности в ЕС». Пятым принципом Кэмерон назвал «справедливость» – общеевропейские программы поддержки евро должны устанавливаться не на уровне еврозоны, а Общего рынка, участие в котором «и способность устанавливать правила в нем являются главной причиной членства» Великобритании в ЕС [21].

Выводы и требования программной речи премьер-министра были детально обоснованы в подготовленном в 2012-2014-х гг. по поручению британского правительства Аналитическом исследовании [33], которое Кэмерон обозначил как «обзор баланса компетенций, предназначенный дать информированный и объективный анализ» [21] взаимоотношений Великобритании с Евросоюзом. Над документом в течение трех лет работали британские министерства, парламент, исследовательские институты и эксперты, написавшие 32 доклада и обосновавшие необходимость кардинальных реформ ЕС, «не упустив [по мнению французских сенаторов – авт.] из виду ни одной компетенции… Евросоюза» [27].

Окончательный вариант исследования в начале 2015 г. был направлен по дипломатическим каналам всем государствам-членам Евросоюза. Во время его обсуждения в Сенате Франции было указано на отсутствие официальной реакции континентальных стран ЕС, т. к. они «не желают сообщать о своей позиции до каких-либо переговоров», однако отмечено, что документ «не остался незамеченным в канцеляриях» [27].

Именно необходимость выработки французской позиции по положениям поступившего британского документа явилась причиной начавшихся обсуждений по вопросу возможного Брексита в Сенате. Комитет Сената по европейским делам создал группу под руководством заместителя председателя Комитета Ф. Келлер (независимый сенатор) для подготовки соответствующего доклада. Группа рассмотрела само британское исследование, проанализировала «Европейскую речь» Д. Кэмерона и более раннее выступление М. Тэтчер в колледже в Брюгге. Ею были проведены встречи с 20-ю представителями политических, общественных и экспертных кругов Великобритании. Выводы работы группы обсуждались Сенатом 16 апреля 2015 г. [Обсуждение доклада см.: 27].

В докладе сенатского Комитета перечислялись основные аспекты, вызвавшие британскую критику современного состояния дел в ЕС.

В первую очередь констатировалось утверждение британцев об «отсутствии прозрачности и демократического контроля» над процессом принятия решений в ЕС, о несоблюдении принципов субсидиарности и пропорциональности, чему «недостаточно препятствуют другие [европейские – авт.] страны». Великобритания считала необходимым «усилить роль национальных парламентов … на всех этапах процесса принятия решения … поддерживая идею красной карточки, то есть права вето для них», а также высказывалась за принцип «лучшего и меньшего количества [общеевропейского – авт.] законодательства».

Второй значимой проблемой в британском документе сенаторы увидели «дискриминацию между членами и не членами еврозоны из-за продолжающейся интеграции, которая отдает приоритет решениям, принимаемым еврозоной», вследствие чего разработка на уровне ЕС «механизмов координации экономической политики выходит за рамки компетенции Евросоюза и затрагивает сугубо национальные компетенции».

Сенаторы обратили внимание и на поднятые британцами в вопросе налогообложения требования четкого разделения компетенций государств-членов и ЕС. По мнению британских аналитиков, Евросоюз мог вмешиваться лишь в области, непосредственно и исключительно регулирующие внутриевропейский рынок. Особо подчеркивалась британская «враждебность возможности введения налога на финансовые операции», напрямую затрагивавшего интересы лондонского Сити. (Еще на саммите ЕС в декабре 2011 г. французский президент Н. Саркози отметил: «у Кэмерона навязчивая идея: защитить лондонский Сити, оставить за ним звание офшорного центра» [См.: 11]).

В сенатском докладе подчеркивалось британское недовольство европейским бюджетом, который «непропорционален», и общеевропейской сельскохозяйственной политикой, «слишком дорогостоящей, неадекватной и слишком забюрократизированной … цели которой расплывчаты».

Сенаторы отмечали доминирующее в британском обществе негативное отношение к «плачевному» состоянию миграционной проблемы. В качестве его важнейшей причины было названо стремление британцев противостоять «атмосфере колонизации», которую активно насаждают иммигранты, создавая «свои цивилизационные анклавы в местах заселения». («Характерно, что, выступая против мигрантов, – писал отечественный исследователь Н.Ю. Кавешников, – британцы (и политики, и простые люди) не делают большого различия между гражданами других стран ЕС и приезжими из стран Азии или Африки» [6, с. 24]).

Также в британском документе, и это зафиксировали французские сенаторы, указывался ряд проблем, требующих дальнейшего изучения для понимания, нужны ли реформы ЕС по этим направлениям (социальное обеспечение и занятость, свободное движение финансовых услуг, рыболовство).

По мнению французских парламентариев, сферой, более-менее удовлетворяющей Великобританию, оказалась общеевропейская внешняя политика. При этом подчеркивалась убежденность британцев, что существующий в ЕС принцип единогласия формирует «сложность определения четкой стратегии [внешнеполитического курса – авт.], отсутствие лидерства, медленное принятие решений», причем «в данной области ничего не представляется возможным [изменить – авт.], пока Великобритания, Франция и Германия не договорятся».

У Великобритании возникли сомнения в совместимости принципов единогласия и реализации своих суверенных прав в вопросах безопасности и обороны при «неэффективности европейской внешней политики». Вследствие этого британцы задавались вопросом о возможности «взять на себя инициативу в европейской обороне».

В исследовании подчеркивалось, что европейское строительство для Великобритании – это «экономический проект: общий внутриевропейский рынок… но не политический, а тем более не геополитический проект».

Однако, утверждалось в сенатском докладе, хотя Великобритания и «опасается [федерализации – авт.] Европы… а среди британцев существует общий и устоявшийся евроскептицизм … на данный момент аспекты антиевропейских настроений не являются решающей угрозой… Пока [британское – авт.] общественное мнение остается уверенным в способности страны отстаивать свои национальные интересы и традиции, референдум о сохранении Великобритании в ЕС не представляет опасности».

Главный вывод доклада, который лег в основу первоначальной французской позиции по проблеме выхода Великобритании из ЕС, сводился к тому, что «Брексит – много шума из ничего», который был оговорен важным дополнением, оказавшимся, в определенной степени, пророческим: «Если консерваторы победят [на предстоящих майских 2015 г. выборах – авт.], нам придется готовиться к референдуму о сохранении Великобритании в Европе; но мы должны перестать говорить об этом как о русской рулетке, если только мы не заметим … что Кэмерон регулярно добавляет еще одну пулю в ствол» [27].

* * *

Убедительная победа на британских выборах в мае 2015 г. Консервативной партии дала возможность Кэмерону сформировать правительство большинства. Ведущие французские СМИ отмечали, что победа консерваторов позволит им «без перехода перейти от предвыборной кампании к подготовке референдума и занять [темой Брексита – авт.] большую часть общественных дебатов и энергии политических лидеров» [18].

Обсуждая итоги британских выборов, Комитет по европейским делам французского Сената 7 июня заслушал своего председателя – члена руководства «Республиканцев» Ж. Бизе [Речь Ж. Бизе в Сенате 7 июня 2015 г. см.: 20]. Говоря, в том числе, о возможном референдуме по Бреситу, Бизе утверждал, что «65 % британцев не желают покидать Евросоюз… Но референдум – это политический инструмент… который очень чувствителен к общей среде, особенно потому, что избиратели часто отвечают не на прямо заданный вопрос, а исходя из их оценки правительства, задающего его». Вследствие этого, по прогнозу сенатора, правительство Кэмерона сосредоточится после переизбрания не столько на «европейском досье», сколько на реализации внутренней социально-экономической программы, что, в свою очередь, обеспечит поддержку населения в вопросе Брексита того мнения, которое будет фактически продвигать консервативный кабинет, а значит, создаст определенные риски «двойной игры» со стороны британского руководства.

Направленное Д. Кэмероном 10 ноября 2015 г. председателю Европейского совета Д. Туску официальное письмо с требованиями реформировать ЕС [17] вновь привлекло внимание сенаторов к проблеме Брексита. В письме премьер-министра излагались наиболее значимые положения, ранее представленные в «Европейской речи»: гарантии недискриминации стран – не членов еврозоны, включая добровольность участия в общеевропейском регулировании финансовой сферы; приоритетность принципов построения ЕС как Общего рынка; неприятие попыток втянуть Великобританию в «еще более тесный [политический – авт.] союз»; необходимость повышения роли национальных парламентов с предоставлением им права блокировать нежелательные инициативы Европарламента. Также в нем были озвучены требования, связанные с разразившимся весной-осенью 2015 г. в Европе миграционным кризисом (о «миграционном цунами» 2015 г., вылившемся в «миграционный кризис ЕС», см.: [16], газеты Le Monde и Le Figaro за 21–25 сентября 2015 г.), который дестабилизировал политический ландшафт в странах ЕС: ограничить свободу передвижения мигрантов и получения ими социальных пособий в целях предотвращения их перемещений из «бедных» стран в «богатые» и «компроментации» британской идентичности. (Как отмечалось в докладе французского Сената от 16 апреля 2016 г., «54 % населения Великобритании … чувствует себя неловко перед жестоким и быстрым явлением [миграционного кризиса – авт.]… которое ставит под сомнение его [британскую – авт.] идентичность». См.: 27). По всему комплексу вопросов Кэмерон предлагал выработать соответствующее «соглашение, которое будет обязательным и – при необходимости – закрепленным в учредительных договорах ЕС».

Письмо премьер-министра руководству Евросоюза встретило неоднозначную реакцию британского общества. По словам отечественного англоведа Е.В. Ананьевой, им остались «недовольны и сторонники ЕС (завышенные требования), и его противники (слишком малы)» [1, с. 99].

Заместитель председателя Комитета по европейским делам французского Сената Ф. Келлер в преддверии заседания Европейского совета 17–18 декабря, на котором должны были обсуждаться инициативы Великобритании, представила 3 декабря 2015 г. сенатскому Комитету по европейским делам справку [Справку Ф. Келлер см.: 20]. В документе подчеркивалось, что политикам следует принять во внимание возможность двойной игры Кэмерона, когда тот «окажется на опасной грани: …если напряжение [в Консервативной партии – авт.] станет слишком высоким, возникнет существенный вопрос [что предпочтительнее для него – авт.]: победить ли на референдуме [в пользу членства в ЕС – авт.] или сохранить единство партии, если эти два условия будут несовместимы?» Келлер также писала, что, «опасаясь распространения “заразы” [инициации выхода из ЕС других стран – авт.], Брюссель сочтет оформление особого статуса Великобритании меньшим злом».

Во время последующих дебатов по справке Ф. Келлер в сенатском комитете (15 декабря 2015) отмечалось (например, в речи сенатора-экологиста А. Гаттолину), что «стратегия британского премьер-министра более чем опасна… В Лондоне он не борется с антиевропейскими устремлениями своего общественного мнения, а предпочитает выдвигать новые требования [ЕС – авт.]… что является неприемлемым шантажом» [20].

В день начала саммита Европейского совета 17 декабря 2015 г., рассмотревшего предложения Кэмерона, британский парламент принял Акт о проведении референдума по вопросу членства страны в ЕС. Вряд ли совпадение событий было случайным.

На саммите ЕС достичь полного компромисса между британской позицией и взглядами континентальных стран-членов не получилось, и главные дискуссии по предложенным инициативам были перенесены на февральский 2016 г. саммит Евросоюза.

В преддверии будущего саммита французский Сенат 28 января 2016 г. обсудил второй информационно-аналитический доклад заместителя председателя Комитета по европейским делам Ф. Келлер «Великобритания и Евросоюз: что ответить на британские требования?» [34]. В нем рассматривались британские оценки состояния взаимоотношений страны с ЕС и проанализированы позиции основных британских внутриполитических сил по проблеме Брексита. При подготовке доклада делегация Сената посетила Лондон.

Как указывалось в докладе, британцам была свойственна «фундаментальная уверенность, что Великобритания, внутри или вне Евросоюза, всегда останется Великобританией… Любая попытка использовать создание Общего рынка для продвижения политического строительства федеративной Европы осуждается ими как маневр, которому они отказываются подчиняться… ЕС перестал быть легитимным в глазах значительной части британского общественного мнения, которое хочет, чтобы государства-члены восстановили большую часть своего суверенитета и чтобы действия Брюсселя находились под эффективным контролем… [Налицо – авт.] бессилие Европы перед миграционным кризисом… После [финансово-экономического кризиса – авт.] 2008 г. Евросоюз озабочен только спасением единой валюты… Для Лондона создание единой валюты является иллюстрацией стремления Брюсселя идти форсированным маршем к федерализму», при том, что Великобританию вполне устраивает выгодная для нее ситуация, когда «без принятия ею единой валюты … на ее территории находится финансовый капитал ЕС и [проводится – авт.] большинство операций, связанных с евро». (Несколько ранее 9 декабря 2015 г. Ф. Келлер отмечала, что «Великобритания обеспокоена угрозами интересам лондонского Сити – государства в глобализированном государстве… [который, по ее мнению, – авт.] должен оставаться финансовым центром Европы» [20].)

В подобной атмосфере конфликта интересов и неопределенности, с тревогой отмечали французские сенаторы, Лондон счел «совершенно законным предоставить слово избирателям», и излишний «оптимизм в отношении положительного исхода референдума [т. е. безусловной поддержки большинства британцев участия Великобритании в ЕС – авт.] в настоящий момент уже не уместен». Однако, как писалось в докладе, «ставки [на Брексит – авт.] не так уж велики», а посему «британские требования … не должны вести к тому, чтобы ставить под сомнение основополагающие принципы европейского строительства» [34].

В преддверии февральского саммита Евросоюза (17 февраля 2015), который был посвящен исключительно обсуждению британских предложений и поиску компромисса, сенатор П. Шиллингер из группы социалистов, характеризуя позицию англичан, подчеркнула, что «внесенные [в письме Кэмерона Туску – авт.] предложения не содержат каких-либо обязательств [в отношении ЕС – авт.] со стороны Великобритании», а компромисс с ней «чреват ослаблением европейского проекта» [35].

* * *

19-20 февраля 2016 г. в Брюсселе на саммите ЕС состоялось многочасовая полемика по поиску возможных договоренностей с Великобританией. В день его открытия, чтобы подчеркнуть серьезность и неизменность британской позиции, Кэмерон объявил дату будущего референдума по членству страны в ЕС – 23 июня 2016 г. И хотя это повергло многих европейских политиков в шок, перед началом встречи континентальные лидеры заявили, что никакие обстоятельства «не могут помешать Европе двигаться вперед» [32] и на саммите будут обсуждаться не интеграционные основы Евросоюза, а возможные особые условия участия в нем Великобритании.

Несмотря на достигнутые на саммите договоренности [См. подр.: 2] – Кэмерон получил от европейцев заверения, что «Соединенное Королевство никогда не будет частью сверхдержавы Евросоюза, страна никогда не перейдет на евро, не будет участвовать в тех инициативах ЕС», в которых не заинтересована Великобритания [24], – принятые решения не соответствовали британским требованиям кардинальных реформ самого Евросоюза (а не особого положения для своей страны), обозначив для британцев лишь «красные линии», через которые континентальная Европа не готова переходить. С другой стороны, они породили у континентальных лидеров совершенно ошибочную уверенность, что Великобритания, говоря о «серьезной реформе Сообщества», лишь создает «пространство для торга» с целью получения новых бонусов своего статуса в ЕС. (От британцев Кэмерон снял требования заключения нового основополагающего Договора Евросоюза, формально согласившись лишь на особые условия нахождения в ЕС для своей страны, но, естественно, не отменив решений по проведению в Великобритании референдума о членстве в ЕС [См.: 9]).

И хотя европейские СМИ подчеркивали, что «решение саммита по британскому вопросу не следует принимать всерьез и что оно не предусматривает никакого изменения основополагающего договора» [8], во французском Сенате звучали уже менее оптимистичные оценки: сенатор – член партии «Республиканцы» Р. Данези 31 марта 2015 г. утверждал, что достигнутый на февральском саммите компромисс «пресекает в зародыше любые амбиции политической, федеративной Европы. По сути, ЕС превратится в обширную либеральную экономическую организацию, в которой будут процветать конкуренция между работниками, экономиками и государствами», что позволит «Великобритании у всех на глазах стать налоговой гаванью с ее 17 % ставкой корпоративного налога» [20].

Решения саммита, по сути, означали провал британских требований кардинального реформирования ЕС, гарантирующего, как добивался Д. Кэмерон, предотвращение дальнейшей федерализации Евросоюза «для всего ЕС, а не только для Британии» [21]. По словам отечественного англоведа Н.К. Капитоновой, «в [британских – авт.] СМИ достигнутые премьером договоренности сравнили с приобретением билета на “Титаник”, уже после того, как он столкнулся с айсбергом, действия Кэмерона – с политикой умиротворения агрессора, проводимой Чемберленом и Болдуином, а заверения со стороны Брюсселя – с обещаниями Гитлера» [8]. После февральского саммита 2016 г. у Великобритании исчезли все мотивационные причины для дальнейшего продвижения в сторону европейского единства, и британское правительство продолжило подготовку к проведению референдума. А в конце февраля оно опубликовало формулировку вопроса, выносимого на референдум: «Должно ли Соединенное Королевство остаться членом Европейского союза?»

Положение Кэмерона как лидера тори оказалось весьма сложным. В партии наметился серьезный и весьма опасный раскол по дилемме: поддержать выход Великобритании из ЕС или пребывание в нем на особых условиях, и подобная неопределенность позиции грозила консерваторам потерей части министерских постов, правительственным кризисом с последующим переходом в оппозицию. Статус антибрекситера, публично озвучиваемый Кэмероном, был для него предпочтителен, т. к. позволял решать внутри страны, как минимум, и две другие задачи: не дать возможности иным политикам занять место лидера противников Брексита (в докладе французского Сената от 26 января 2016 г. среди британских политиков-антибрекситеров выделялся Алан Джонсон, которому «лейбористы могут доверить кампанию за ЕС» [См.: 34]) и сохранить возможность политического маневра с однозначно поддерживавшими членство в ЕС Шотландией и Северной Ирландией [См. подр.: 12].

Во внешнеполитической сфере для Кэмерона декларируемый им еврооптимизм также казался наиболее выигрышным в диалоге с континентальными партнерами, т. к. последние были заинтересованы в сохранении членства Великобритании в ЕС, а, как известно, в дискуссиях положение сторонника и союзника всегда дает больше переговорных возможностей. По мнению отечественного политолога и англоведа Ал. А. Громыко, Кэмерон, на самом деле оставаясь «на позициях евроскептицизма, но не твердолобого и местечкового, а сознательного … играл двойную игру» [4, с. 6–7].

Еще 20 февраля 2016 г. премьер-министр на заседании правительства отменил принцип «государственной солидарности», предоставив таким образом возможность министрам открыто высказывать свое мнение по вопросу членства страны в ЕС. Это и призыв Кэмерона к депутатам-консерваторам «голосовать сердцем», т. е. не связывать свой голос с официальной позицией лидера партии, нельзя интерпретировать иначе, как фактическое содействие премьер-министра сторонникам Брексита.

Однако, в ходе мартовских дебатов французские сенаторы, обсуждая информацию Ф. Келлер о состоянии «европейского проекта» (31 марта 2015), исходили, в основном, из «искреннего убеждения необходимости поддержки Кэмерона в борьбе против Брексита» [20].

15 апреля 2016 г. в Великобритании в рамках борьбы за голоса избирателей по вопросу выхода страны из ЕС, вынесенному на референдум 23 июня, начались оживленные агитационные кампании евроскептиков и еврооптимистов, задействовавших все СМИ. По свидетельству посла Франции в Лондоне С. Берман (27 января 2016), общее финансирование агитации и пропаганды в поддержку Брексита существенно превосходило расходы на продвижение идей еврооптимистов [31], а большинство английских СМИ, используя аргументацию евроскептиков, действовало против членства страны в ЕС. (Схожее мнение высказывает и Н.К. Капитонова: «Не столько сам миграционный кризис, сколько его представление сторонниками Брексита в агитработе» воздействовало на британских избирателей голосовать на референдуме в пользу выхода страны из ЕС [Цит. по: 13]). По справедливому замечанию отечественного политолога А.В. Жидкова, «без влияния медийного конгломерата Великобритании Брексит вряд ли бы состоялся» [5].

Необходимость реформирования ЕС, но в сторону дальнейшего углубления интеграции, не вызывала сомнения у подавляющего большинства французских парламентариев, что стало основной темой совместного заседания 17 мая Комитета Сената по европейским делам и аналогичного Комитета Национального собрания с приглашением французских членов Европейского парламента [Выступления парламентариев на заседании 17 мая см.: 31]. В ходе дискуссии депутат-социалист К. Кареш отметил, что Евросоюз приблизился к переломному моменту, и проблема Брексита лишь «подчеркнула недостатки, связанные с незавершенностью интеграционного процесса». Депутат Европарламента социалист Г. Балас и руководители комитетов Ж. Бизе (партия «Республиканцы») и Д. Аурои (депутат-экологист) не сомневались, что независимо от итогов британского референдума «Евросоюз должен быть реформирован. Это может происходить в рамках еврозоны – единственного существующего наднационального инструмента», предоставляющего шанс «возрождения европейских настроений среди наших сограждан».

Следует отметить, что сенаторы-члены Национального фронта Марсель-Стефан Равье и Давид Рашлин в обсуждениях вопросов, связанных с Брекситом, до момента объявления итогов британского референдума активного участия не принимали.

По мере приближения даты референдума французские сенаторы, исходя из имеющихся данных о возрастании евроскептицизма в британском обществе, стали всерьез рассматривать перспективу Брексита и задумываться о его последствиях для государств-членов Евросоюза. 1 июня 2016 г. они заслушали информационно-аналитический доклад заместителя председателя Финансового комитета Сената, члена руководства партии «Республиканцы» А. де Монгольфера «Брексит: экономические и бюджетные последствия?» [29]. В нем содержался углубленный анализ различных вариантов экономических взаимоотношений Великобритании и ЕС после возможного Брексита.

По убеждению А. де Монгольфера, «британский референдум, каким бы ни был его исход, поставит под сомнение стабильное развитие европейского строительства. На основе только экономического проекта невозможно бороться с незаинтересованностью, даже с растущим разочарованием в ЕС. Чтобы восстановить связь со своими гражданами, Евросоюзу потребуется полностью осознать проблемы, присущие внутренней безопасности, внешней защите и даже иммиграции. Последствия выхода Великобритании из ЕС будут в целом неблагоприятными как для ее экономики, так и для других европейских государств… Что касается Франции, то уровень ВВП на душу населения [в этом случае – авт.] снизится на 0,06–0,27 %». Выход Великобритании из ЕС повлечет за собой «значительные бюджетные расходы для других государств-членов. Например, Франция столкнется с увеличением своего взноса в бюджет ЕС» на 1,2 млрд евро (+ 5,6 %). Однако, подвел итог докладчик, произойдет «Брексит или нет, [Франции – авт.] не грозит катастрофа».

21 июня – за два дня до британского референдума – сенаторы, резюмируя все предыдущие слушания по проблеме Брексита, достаточно оптимистично смотрели на будущее Евросоюза. Выражая общее мнение, правый центрист, член партии Союз демократов и независимых И. Поццо ди Борго отметил, что «не имеет значения, выберут британцы выход из Евросоюза или нет… Главное, чтобы члены [ЕС – авт.] были полны энтузиазма в отношении реализации существующего общего политического и экономического проекта интегрированной и более федералистской Европы» [35]. Еврооптимизм подавляющего большинства французских сенаторов, во всяком случае, на официальном уровне, не вызывал сомнения.

* * *

Проведенное исследование показало, что в годы первого премьерства Д. Кэмерона (2010–2015), когда он поставил вопрос о необходимости реформирования Евросоюза для предотвращения его дальнейшей политической федерализации и укрепления национальных начал в политике Великобритании, французская политическая элита увидела в британских инициативах лишь способ получения дополнительных бонусов, желание сохранить и расширить особые привилегии страны в ЕС и, возможно, стремление британских политиков накануне парламентских выборов 2015 г. привлечь на свою сторону евроскептически настроенный электорат. На начальном этапе французские политики не оценили опасности вынесения Великобританией проблемы своего участия в ЕС на общенациональный референдум.

Но, по мере нарастания в Евросоюзе кризисных явлений, а в Великобритании евроскептицизма, расширения раскола британских элит, включая находящуюся у власти Консервативную партию, и демонстрации вновь избранным в 2015 г. премьер-министром Кэмероном желания услышать «глас народа» по проблеме членства страны в интеграционном строительстве, нацеленном на создание Еврогосударства, настроения французских парламентариев изменились. Теперь они отражали настороженность и опасения, прежде всего экономического характера, связанные с возможным Брекситом. Однако, даже накануне британского референдума 23 июня 2016 г. во французских политических кругах преобладало убеждение в приверженности большинства британцев общеевропейскому интеграционному проекту, а в случае гипотетической победы евроскептиков – в сплоченности рядов государств ЕС на пути дальнейшей федерализации (может быть, из-за Брексита еще более быстрой) единой Европы.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

1. Ананьева Е.В. Как, выиграв сражение, не проиграть войну? // Современная Европа. 2016. № 2. С. 97–101.

2. Бабынина Л.О. Сделка на саммите ЕС: Brexit не отменяется // РСМД, 25 февраля 2016. URL: http://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/ sdelka-na-sammite-es-brexit-neotmenyaetsya/ (дата обращения: 06.06.2022).

3. Байдаков И.М. Внешнеполитические причины выхода Великобритании из ЕС. Рукопись. М.: РАНХиГС, 2021.

4. Громыко А.А. День, который изменил Европу // Современная Европа. 2016. № 3. С. 5–10.

5. Жидков А.В. Влияние британских СМИ на итоги референдума о членстве Великобритании в ЕС (Brexit) // Dom-hors.ru. URL: https://doi.org/10.24158/ pep.2017.7.5 (дата обращения: 06.06.2022).

6. Кавешников Н.Ю. Великобритания и Европейский союз: долгая история развода. Статья 2. Сложный партнер // Современная Европа. 2018. № 6. С. 18–29.

7. Кавешников Н.Ю., Матвеевский Ю.А. Европейский союз: история, институты, политика. М.: Аспект Пресс, 2018. 320 с.

8. Капитонова Н.К. Великобритания накануне референдума по вопросу сохранения членства в Евросоюзе // МГИМО-У, 30 мая 2016. URL:

https://mgimo.ru/about/news/experts/gb-nakanune-referenduma-po-voprosu-sokhraneniya-chlenstva-v-eu/ (дата обращения: 06.06.2022).

9. Макаренко Г.И. Лондонский уговор: на каких условиях Британия останется в Евросоюзе // РБК, 20 февраля 2016. URL: https://www.rbc.ru/politic s/20/02/2016/56c5c37e9a7947dccae300f2 (дата обращения: 06.06.2022).

10. Наумова Н.Н. Западноевропейская интеграция: история и современность // Модели региональной интеграции: прошлое и настоящее. Под ред. А.С. Маныкина. М.: Ол-Би-Принт, 2010. 628 с.

11. Николя Саркози назвал Дэвида Кэмерона «упрямым ребенком» // REGNUM, 15 декабря 2011. URL: https://regnum.ru/news/polit/1479959.html (дата обращения: 06.06.2022).

12. Петров К.Е. Политические последствия процесса выхода Великобритании из ЕС: шотландский и ирландский вопросы // Международная аналитика. 2018. № 4. С. 17–25.

13. Тумакова И.Г. Все, что Вы не знали про Brexit и боялись спросить // Fontanka.ru, 24 июня 2016. URL: https://www.fontanka.ru/2016/06/24/185/ (дата обращения: 06.06.2022).

14. Франция хочет, чтобы Великобритания осталась в ЕС // BFM, 28 мая 2015. URL: https://www.bfm.ru/news/294085 (дата обращения: 06.02.2020).

15. Шеин А.С. Референдум о членстве Британии в ЕС в контексте консерватизма Дэвида Кэмерона // ARS ADMINISTRANDI. 2014. С. 77–88.

16. Энтин М.Л., Энтина Е.Г., Тнэлм Н.И. В поисках партнерских отношений – VI. Россия и Европейский Союз в 2015–2016 годах. М.: Изд-во Зебра-Е, 2017. 620 с.

17. A new settlement for The United Kingdom in a Reformed European Union // Government UK, 10 November 2015. URL: https://assets.publishing.service. gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/475679 /Donald_ Tusk_letter.pdf (дата обращения: 06.02.2020).

18. Bernard Ph. En route pour le référendum sur la sortie de l’UE au Royaume-Uni // Le Monde, 8 mai 2015. URL: https://www.lemonde.fr/europe/ article/2015/05/08/apres-les-elections-le-royaume-uni-en-route-pour-le-referendum-sur-la-sortie-de-l-ue_4630102_3214.html (дата обращения: 06.02.2020).

19. Churchill W. A speech at Zurich University. 1946, 19 September. URL: https://rm.coe.int/16806981f3 (дата обращения: 06.06.2022).

20. Comptes rendus de la Commission des affaires européennes. < date de…> // Sénat. URL: http://www.senat.fr/ (дата обращения: 06.06.2022).

21. David Cameron’s EU speech – full text // The Guardian, 23 January 2013. URL: https://www.theguardian.com/politics/2013/jan/23/david-cameron-eu-speech-referendum (дата обращения: 06.06.2022).

22. Davis R. Three Majestic Circle // International Churchill Society. URL: https://winstonchurchill.org/publications/finest-hour/finest-hour-160/articles-wsc-s-three-majestic-circles/ (дата обращения: 06.06.2022).

23. Déclaration de M. François Hollande, Président de la République, sur la politique sociale au sein de l’Union européenne, à Paris le 29 septembre 2015. URL: https://www.elysee.fr/francois-hollande/2015/09/29/declaration-de-m-francois-hollande-president-de-la-republique-sur-la-politique-sociale-au-sein-de-lunion-europeenne-a-paris-le-29-septembre-2015 (дата обращения: 06.06.2022).

24. Ducourtieux C., Stroobants J.-P. L’accord anti-«Brexit» amplifie le mouvement vers une Europe «à la carte» // Le Monde, 20 février 2016. URL: https://www.lemonde.fr/europe/article/2016/02/20/brexit-cameron-arrache-un-accord-a-bruxelles_4868811_3214.html (дата обращения: 06.06.2022).

25. Global Britain. Sixth Report of Session 2017–2019 // House of Commons Foreign Affairs Committee, 12 March 2018. URL: https://publications.parliament. uk/pa/cm 201719/cmselect/cmfaff/780/780.pdf (дата обращения: 06.06.2022).

26. Johnson Boris: Britain Leaving EU Would Not Be Cataclysmic // The Guardian, 10 May 2013. URL: https://www.theguardian.com/politics/2013/may/10/ boris-johnson-britain-leaving-eu-cataclysmic (дата обращения: 06.06.2022).

27. La place du Royaume-Uni dans l’Union européenne, fruit d’une irréductible singularité // Sénat, 16 avril 2015. URL: http://www.senat.fr/rap/r14-420/r14-4200. html (дата обращения: 06.06.2022).

28. Laurent L. A Brutal Brexit Is Lose-Lose for the City of London and the EU // Bloomberg, 28 January 2020. URL: https://www.bloomberg.com/opinion/ articles/2020-01-28/a-brutal-brexit-is-lose-lose-for-europe-and-city-of-london (дата обращения: 06.06.2022).

29. Le «Brexit»: quelles conséquences économiques et budgétaires? // Sénat, 01 juin 2016. URL: http://www.senat.fr/rap/r15-656/r15-656_mono.html (дата обращения: 06.06.2022).

30. Major J. Официальный сайт. URL: http://www.johnmajor.co.uk (дата обращения: 06.06.2022).

31. Observatoire citoyen de l’activité parlementaire. Législature 2012–2017 // NosDéputés.fr. URL: https://2012-2017.nosdeputes.fr (дата обращения: 06.06.2022).

32. Quatremer J. Brexit: «Nous devons nous comporter en filles et fils des pères fondateurs de l’Europe» // Liberation, 18.02.2016. URL: https://www.liberation.fr/ planete/2016/02/18/brexit-nous-devons-nous-comporter-en-filles-et-fils-des-peres-fondateurs-de-l-europe_1434354 (дата обращения: 06.06.2022).

33. Review of the Balance of Competences between the United Kingdom and the European Union // HM Government, 2014.

34. Royaume-Uni et Union européenne: quelles réponses aux demandes britanniques? // Sénat, 28 janvier 2016. URL: http://www.senat.fr/rap/r15-347/r15-347.html (дата обращения: 06.06.2022).

35. Séance du < date de…> (compte rendu intégral des débats) // Sénat. URL: http://www.senat.fr/ (дата обращения: 06.06.2022).

36. Thatcher M. // Speech to the College of Europe (“The Bruges Speech”). 1988, 20 September. URL: https://www.margaretthatcher.org/document/107332 (дата обращения: 06.06.2022).

Наумова Н. Н., Капля А. С

«Позитивный проект» французских экологистов для Франции и Европы на выборах 2017 г.[1656]

Выборы 2017 г. были ознаменованы значительными переменами: впервые в истории Пятой республики во второй тур не вышли представители ведущих партий – социалисты и Республиканцы, попеременно находившиеся у власти последние 40 лет. В сочетании с подъемом крайне правого движения можно рассуждать о конце режима политической биполяризации и поиске французами нового политического кода. Как справедливо отмечает ведущий отечественный франковед Ю.И. Рубинский, избирательная кампания 2017 г. отличалась от всех предыдущих не только по субъектам предвыборной борьбы – кандидатам и их партиям, но и по ее объектам[1657].

Глубокое разочарование французов в результатах пребывания у власти представителей системных партий-неоголлистов в лице президента Н. Саркози (2007–2012 гг.) и социалистов, возглавляемых Ф. Олландом, президентом Пятой республики в 2012–2017 гг., было вызвано рядом факторов социально-экономического и политического характера.

Ухудшение материального положения населения Франции в условиях финансово-экономического кризиса 2008–2009 гг. и последовавшей за ним многолетней рецессии; рост безработицы; неверие в скорое экономическое оздоровление; беспокойство граждан за свою жизнь на фоне угроз безопасности страны со стороны международного терроризма; неконтролируемый поток иммигрантов, многократно возросший после разразившегося в Европе миграционного кризиса 2015 г.; опасения утраты национального суверенитета как следствия углубления интеграционного строительства с перспективой создания еврогосударства; размывание прежде неоспоримых моральных ценностей – все эти факторы вместе с неудачной и часто менявшейся правительственной стратегией в разы увеличили пессимизм граждан и привели к утрате их доверия к политическим элитам, находившимся у руля управления Францией. Неудивительно, что на выборах 2017 г. – как президентских, так и парламентских – наибольшие репутационные потери, выразившиеся в сокращении традиционного электората, «понесли две главные системообразующие партии левого и правого центра, сменявшиеся у власти и в оппозиции на протяжении последних десятилетий – «Республиканцы» и социалисты»[1658]. Эта очевидная эрозия биполярной партийно-политической системы Пятой республики привела к появлению новых внесистемных кандидатов – лидера ультраправого объединения Национальный фронт Марин Ле Пен и основателя центристской партии «Вперед, Республика!», отвергавшего отнесение своего движения к правым или левым, Эммануэля Макрона. Она же позволила выйти на передний план тем политическим организациям, которые раньше не могли рассчитывать на увеличение своего политического веса и массовость рядов, но теперь превратились в интересных избирательных союзников как для системных, так и для внесистемных партий. Таковой, как для кандидата ФСП Бенуа Амона, лидера левого крыла социалистов и известного критика социал-либеральной экономической стратегии президента-социалиста Ф. Олланда после его «поворота к либерализму» в конце 2013 г., так и для Э. Макрона – сторонника новационной программы модернизации французской экономики по умеренно-либеральным рецептам и «прогрессистского третьего пути», не упускавшего из своего поля зрения традиционное деление Франции на левых и правых, но «пытавшегося все же больше позиционировать себя слева»[1659], являлась партия «Европа. Экология – Зелёные».

Объединение возникло в 2010 г. из различных движений и групп экологистов и являлось преемницей партии «Зелёные – Экологическая конфедерация», образованной в 1984 г. С 1974 г. «Зелёные» принимали участие во всех избирательных кампаниях и к началу XXI в. они стали неотъемлемой частью политической жизни Пятой республики. Экологистам не приходилось рассчитывать на большое количество голосов, чтобы победить на президентских и/или парламентских выборах, однако они неоднократно набирали большое количество голосов на европейском и региональном уровнях. В частности, в 2009 г. на выборах в Европарламент они получили 16,28 % голосов избирателей, чуть меньше, чем социалисты (16,48 %), одна из наиболее влиятельных политических сил Пятой республики[1660].

В 2012 г. экологисты смогли добиться своего первого серьёзного успеха – сформировать парламентскую фракцию в Национальном собрании. Очевидно, что основная ставка партии «Европа. Экология – Зелёные» в 2017 г. была сделана на парламентскую кампанию с целью как минимум не потерять 3,6 % голосов, полученных пять лет назад (17 депутатских мест). Исход парламентской кампании во многом зависел от результатов кандидата партии на президентских выборах, к которым экологисты серьезно готовились.

К избирательной кампании 2017 г. «Зелёные» свели к минимуму регулирующую роль партийных органов, стремясь добиться большей демократии во внутренней жизни партии, и стали выбирать претендента на президентское кресло путём анонимного внутреннего голосования. Принять участие в праймериз могли не только члены партии, но и любой желающий, заплативший минимальный финансовый взнос и получивший официальную поддержку части депутатов партии «Европа. Экология – Зелёные». На праймериз осенью 2016 г. вышли Янник Жадо, Мишель Ривази, Сесиль Дюфло и Карима Делли. По итогам праймериз победителем стал Я. Жадо – 49-летний экоактивист, евродепутат с 1999 г., вступивший в партию «Зелёных» в 1995 г. Будучи последовательным европеистом, Жадо всегда ратовал за углубление интеграции и активно выступал в поддержку Европейской конституции, которая не прошла ратификацию на общенациональном французском референдуме 29 мая 2005 г[1661]. После большого успеха экологистов в 2009 г. Я. Жадо был избран в Европарламент, где занимал должность вице-президента международной торговой комиссии, а также пост координатора группы «Зелёных». В ЕП он зарекомендовал себя как «работяга» и «трудоголик»[1662].

Янник Жадо подчеркивал в своей программе необходимость «мобилизовать жизненную энергию общества, чтобы примирить нас с природой и с будущим, чтобы помирить людей между собой и с самими собой». Таким образом, в продуманной экологической политике он видел «ключ к поиску гармонии в мире»[1663]. Признавая, что внутри экологического движения нет консенсуса по многим вопросам, в первую очередь политическим, и что экологисты находятся в состоянии «раздробленности» и неопределённости, и как правильно отмечает франковед Г. Н. Канинская “никак не могут преодолеть электоральную амбивалентность”[1664], Я. Жадо поставил перед собой амбициозную задачу «объединить всю семью зелёных», включая более мелкие по численности политические партии и ассоциации. По его убеждению, экологисты – «единственные, кто говорят о срочности решения экологических проблем и выступают за позитивный проект для Европы». В отличие от С. Дюфло, призывавшей на праймериз к союзу экологистов с левыми партиями, в первую очередь, с социалистами, Я. Жадо всегда отмечал уникальность движения «Зелёных», чьи экологические идеи не могут быть правыми или левыми, ибо они актуальны для всех. Цель Жадо – сделать проблемы экологии неотъемлемой частью государственной политики. Неслучайно, что в отличие от 2012 г. в предвыборной кампании и в программе «Зелёных» акцент ставился именно на экологические, а не на антикризисные мероприятия.

11 января 2017 г. Я. Жадо представил основные положения своей программы. Главная идея его предвыборной кампании заключалась в следующих словах: «Француженки и французы весной 2017 г. смогут повлиять на то, чтобы завтра они смогли жить лучше, чем вчера, достаточно только осмелиться!»[1665]. В Программе утверждалось, что Франция находится в «плачевном состоянии разрыва», связанного с нерешённостью экологических проблем, политической нестабильностью, «неопределённостью общей линии государственной политики», взаимным неуважением людей: «сложившийся порядок жизни во Франции требует перемен, иначе такая модель существования приведёт не к жизни, а к выживанию человека в мире». «Зелёные» в предвыборной программе Жадо фактически предложили французам «новый проект жизни Франции»: провести «тихую революцию» во имя утверждения принципов демократии и свободной экономики, чтобы «сделать Францию великой», создать «Экологическую республику».

«Великая Франция», с точки зрения Я. Жадо, – это в первую очередь государство с «устойчивым развитием», без углеродной и ядерной энергетики. Все источники энергии к 2050 г. должны стать возобновляемыми, а производство – безотходным к 2030 г. Я. Жадо потребовал закрыть все АЭС во Франции, а вопросы энергетики решать исключительно на уровне городских и сельских коммун. Государство, со своей стороны, должно гарантировать им займы и спонсировать проекты по установке систем возобновляемой энергии.

В программе были представлены предложения и в других сферах жизни общества. «Зелёные» выдвинули идею сократить численность Национального собрания с 577 до 400 депутатов и отдать 20 % депутатских мест молодым людям в возрасте до 30 лет. Партия также призывала учредить должность вице-премьер-министра по делам устойчивого развития с целью гарантировать общественности внимание властей к экологическим проблемам страны. Экологисты намеревались изменить полномочия и состав Экономического и социального совета Франции[1666]. Социально-экономическими приоритетами, по мнению партии, являлись «переходная энергетика», развитие инфраструктуры общественного транспорта, совершенствование системы здравоохранения и переход на цифровую передачу данных. По мнению «Зелёных», государство обязано как можно скорее привести экономику к “замкнутому циклу”: любой продукт должен быть долговечным и с нулевым уровнем отходов в результате переработки, а НДС надо рассчитывать с учетом экологичности продукта.

Важными приоритетами своей деятельности «Зелёные» называли борьбу с уклонением от уплаты налогов и мошенничеством, повышение уровня МРОТ, создание новых рабочих мест, строительство 150 тысяч единиц социального жилья. В рамках защищаемой ими доктрины «распространения демократических ценностей» «Зелёные» выступали за предоставление работникам права на более широкое участие в процессах принятия решений на предприятиях, особенно крупных, через их эффективное представительство и увеличение полномочий в советах директоров предприятий, а также за счет введения налогов на использование роботов, которые «замещают человеческий труд, тем самым усугубляя безработицу»[1667].

Национальный секретарь партии «Европа. Экология – Зелёные» Давид Корман в своей речи для французских СМИ 11 января 2017 г. отметил, что 2016 г. был годом, принесшим французам много горя и разочарований, имея в виду террористические атаки в Париже и Ницце, а также решение о выходе Великобритании из ЕС. По его мнению, “европейская мечта имеет тенденцию постепенно превращаться в кошмар для все большей и большей части граждан Европы”[1668]. Франция должна играть ведущую роль в поисках путей к “солидарной, демократической и, в конечном счете, более сильной Европе в мире”[1669].

Как считали экологисты, Франции следует также оберегать «многостороннее взаимодействие стран», основанное на сотрудничестве, солидарности и защите имущества. Она должна противостоять изоляционизму США и экспансионизму России и Китая. Я. Жадо, известный своими русофобскими высказываниями, резко отрицательно отнесся к многим российским внешнеполитическим инициативам. Например, в декабре 2016 г. он призвал французов выходить на ежедневные демонстрации перед посольством РФ в Париже в поддержку жителей восточного Алеппо. «Если у Путина есть газ и нефть, это не значит, что мы должны согласиться с этой бойней. Ведь сегодня также гибнет и наша человечность»[1670], – заявил Я. Жадо. Д. Корман также выступил за более решительные внешнеполитические шаги лидеров Франции: «Нужно, чтобы нас услышали, чтобы мы могли действовать, когда жуткие события происходят в Алеппо, когда демократия в Турции постепенно угасает»[1671].

«Зелёные» предлагали французскому руководству провести реформу ООН и ликвидировать в Совете Безопасности право вето, а место Франции как его постоянного члена отдать Евросоюзу. По убеждению Я. Жадо, на международной арене Франция должна выступать за избавление Африки от болезней, бороться с ядерной энергетикой, запретить продажу оружия в «недемократические страны».

Таким образом, избирательная кампания 2017 г. показала, что на партийной сцене Пятой республики появился яркий политик-экологист Янник Жадо, выдвинувший новый проект для Франции, Европы и мира в целом. В отличие от предвыборной программы Евы Жоли 2012 г., где большое внимание уделялось антикризисным финансово-экономическим мерам, Я. Жадо сделал основной упор на экологических аспектах. Экологисты подчеркивали целесообразность и необходимость проведения дискуссий о демократическом выборе «нового пути» для Франции. Помимо привычных рецептов экокандидат 2017 г. предложил новые формы политического устройства общества, в котором особое внимание отводилось сфере возобновляемых источников энергии, науке, внедрению цифровых инноваций, заботе о здоровье населения.

Ввиду того, что рейтинги Жадо не превышали 1–2 %, экологисты пошли на непростой, но необходимый, с их точки зрения, шаг: 23 февраля 2017 г. СМИ обошла неожиданная новость о том, что Я. Жадо снял свою кандидатуру в пользу социалистов, объявив о поддержке кандидата Социалистической партии Б. Амона как политика, наиболее близкого к политическим и моральным ценностям партии «Европа. Экология – Зелёные». Тем самым, кандидат от французских «Зелёных» впервые с 1974 г. не был представлен на президентских выборах.

Однако «Зелёные» надеялись, что их голоса принесут победу Б. Амону и левым силам в целом, помогут экологистам более удачно выступить в парламентской избирательной кампании. После первого тура президентских выборов, победителями которых стали центрист Э. Макрон и лидер крайне правого объединения Национальный фронт М. Ле Пен, «Зелёные» призвали своих сторонников и «всех демократов» во втором туре голосовать против Ле Пен[1672]. Но, конечно, основное внимание партийных активистов сосредоточилось на подготовке к парламентским предвыборным боям. Они опасались, что не смогут на этот раз сформировать собственную фракцию в Национальном собрании. Внутри партии возникли серьёзные разногласия по ряду тактических вопросов[1673].

В конце апреля «Зелёные» и социалисты, признавая внутрипартийные раздоры и ослабление собственных партий на фоне стремительно набиравшего политический вес макроновского движения «Вперед, Республика!», договорились о взаимодействии на парламентских выборах. В 42 округах ФСП обещала не выдвигать своих кандидатов, а поддержать кандидатов-экологистов, а «Зелёные», в свою очередь, должны были сделать то же в 53 округах для кандидатов от ФСП. Однако в условиях, когда многие члены соцпартии начали переходить под знамёна Э. Макрона, под угрозой оказался ряд округов, «зарезервированных» для экологистов, поскольку баллотировавшиеся там социалисты стали выставлять свои кандидатуры под этикеткой «Вперёд, Республика!»[1674].

В первом туре парламентских выборов социалисты и «Зелёные» вместе набрали 11,7 % голосов (7,44 % у первых и 4,3 % у вторых).[1675]По результатам второго тура, экологисты получили лишь одно место в Национальном собрании, а единственным депутатом от «Зелёных» стал Эрик Алозе, набравший в своем избирательном округе 62,19 %.[1676]Однако вскоре после объявления результатов Алозе заявил прессе, что, несмотря на его принадлежность к партии «Европа. Экология – Зелёные», он предпочитает называть себя кандидатом «без политической принадлежности» (sans étiquette) и готов примкнуть к движению Макрона, но не вступить в него. Себя он позиционировал в качестве «кандидата [всего – авт.] нового» и обещал бороться за экологизацию французского общества в парламенте[1677]. Подобный поступок депутата-экологиста свидетельствовал о серьезном внутреннем расколе партии «Зелёных»[1678].

Проваленная парламентская кампания показала, что разъединённые внутренними противоречиями, испытывающие идейный кризис и нехватку харизматичных лидеров экологисты должны были провести серьёзный анализ допущенных ошибок и добиваться внутренней консолидации. Становилось очевидным, что в движении явно отсутствует консенсус по многим принципиальным вопросам, в первую очередь о политической идентичности партии: является ли она левой или центристской, должна ли действовать самостоятельно или в союзе с более крупными игроками и т. д. Нерешенность этих проблем затрудняло разработку крупных общественных проектов и возможность будущих политических успехов экологистов. Следует признать, что, несмотря на очевидные трудности, с которыми столкнулась партия «Зелёных» на выборах 2017 г., идеи проекта «экологической республики» и «новой Европы» довольно-таки громко прозвучали в предвыборной полемике и впоследствии нашли отражение в деятельности будущего президента Франции Э. Макрона, а экологисты Н. Юло, Ф. де Рюжи и Б. Помпилли по очереди сменяли друг друга в правительстве в течение его первого президентского срока (2017–2022 гг.)

Наумова Н. Н., Жидкова А. В

«Эффект бабочки»: влияние предвыборного альянса М. Ле Пен и Н. Дюпон-Эньяна 2017 г. на эволюцию партий Национальное объединение и «Вставай, Франция!»[1679]

Выборы 2017 г. во многом оказались знаковыми для партийно-политической системы Франции. Произошла дезинтеграция двухполярного политического пространства, впервые во втором туре президентских выборов не оказалось кандидатов от традиционных системообразующих сил: правоцентристской партии Республиканцы и Французской социалистической партии. На фоне растущего недовольства традиционными партиями и очевидного запроса на новые лица в политике французы избрали президентом малоизвестного на тот момент Эммануэля Макрона, который во втором туре выборов соперничал с лидером Национального фронта (с 2018 г. Национального объединения) Марин Ле Пен[1680]. И если восхождение Э. Макрона на политический Олимп оказалось совершено непредсказуемым относительно предшествующего электорального цикла 2012 г., то прогресс Ле Пен был постепенным, ожидаемым и являлся следствием долгосрочной стратегии модернизации и дедемонизации партии[1681]. На президентских выборах 2017 г. Марин Ле Пен прошла во второй тур (первый раз в истории НФ ее председатель, тогда Ж.-М. Ле Пен, добился того же результата в 2002 г.), за нее проголосовали 21,3 % французов, что стало безусловным электоральным успехом. Но высокие показатели отнюдь не решили традиционных проблем партии. Одной из важнейших проблем оставалась политическая изоляция Национального фронта, лишавшая Ле Пен каких-либо шансов во втором туре президентских выборов и серьезно ограничивающая перспективы НФ на парламентских выборах.[1682]

Вместе с тем, именно на выборах 2017 г. в традиционной тактике «республиканского фронта» против крайне правых возникла первая, пусть и небольшая брешь, ознаменованная коротким эпизодом – заключением Марин Ле Пен избирательного союза с основателем правой суверенистской партии «Вставай, Франция!» Николя Дюпон-Эньяном.

Политическая фигура Дюпон-Эньяна гораздо меньше изучена в зарубежной и отечественной историографии[1683]. Амбициозный 55-лет-ний политик, называвший себя «последним историческим голлистом», выдвинул свою кандидатуру для участия в президентских выборах в марте 2016 г. Николя Дюпон-Эньян не является во Франции политиком первого ранга, но всё-таки он – довольно известная политическая фигура на партийной сцене Пятой республики. В 2008 г. он сумел создать собственную политическую партию голлистского толка «Вставай, Республика!», переименованную в 2014 г. во «Вставай, Франция!» (ДЛФ). В 1995 г. в возрасте 34 лет Дюпон-Эньян был избран мэром города Йер, успешно занимая эту должность вплоть до лета 2017 г. С 1997 г. Дюпон-Эньян – депутат Национального собрания, сначала от учрежденного в 1976 г. Жаком Шираком Объединения в поддержку республики (ОПР), с 2002 г. – от правоцентристского Союза за народное движение (ЮМП), а после разрыва с последним в 2007 г. – независимый парламентарий. В 2017 г. во второй раз Дюпон-Эньян выдвинул свою кандидатуру на президентский пост; и если в 2012 г. он собрал всего 1,79 % голосов избирателей в первом туре, то в 2017 г. – 4,7 %.

Н. Дюпон-Эньян любит повторять в интервью, что считает себя голлистом с 13 лет[1684], подчеркивая, что он – «аутентичный (т. е. истинный) голлист», который разделяет основные ценности «исторического голлизма»: величие Франции, её независимый внешнеполитический курс; сильное государство, обладавшее всей полнотой национального суверенитета; социальный реформизм[1685]. Продолжая эту традицию, Дюпон-Эньян в 2007 г. порвал со «слишком» праволиберальным и европеистским, с его точки зрения, ЮМП, чей лидер Н.Саркози приложил все усилия для «реанимирования» проекта Евроконституции, который французы отвергли на референдуме 29 мая 2005 г., и инициировал принятие Лиссабонского договора, ставшего основополагающим документом Европейского союза с 1 декабря 2009 г. Между тем, Дюпон-Эньян ещё в 2005 г. называл Конституцию ЕС «ловушкой» для Франции и её республиканских принципов: она «разоружает Европу в экономической сфере, равно как в вопросах внешней политики и безопасности»[1686]. После образования партии «Вставай, Франция!» от 8 до 15 % членов правоцентристского ЮМП поддержали политическую инициативу Дюпон-Эньяна возродить «истинный голлизм». Это были люди, которые ассоциировали себя с социальным голлизмом и французским национализмом, убежденные в способности Франции играть роль державы с глобальной ответственностью.

В политической области Дюпон-Эньян являлся приверженцем ценностей Пятой республики, основанной де Голлем: сильная исполнительная власть; возвращение к септеннату; обязательное проведение общенациональных референдумов при конституционных изменениях и заключении европейских договоров; упразднение регионов и полный возврат к традиционной департаментской системе. Дюпон-Эньян всегда подчеркивал определяющую роль государства: вопросы безопасности французской границы и миграции, формирования бюджета и социального законодательства должны находиться исключительно в ведении правительства.

В экономическом плане «аутентичный голлист» Дюпон-Эньян являлся сторонником принципа рыночной экономики, но он решительно не принимал логику неолиберализма и глобализма, поддерживая протекционизм и экономический патриотизм, инновационные французские предприятия и стратегические отрасли экономики. Дюпон-Эньян предлагал вернуть во Францию 1 млн. рабочих мест за счет производств, ранее выведенных за границу, и понизить на 10 % налоги.

Во внутриполитической жизни Дюпон-Эньян призывал провести серьезные реформы: сократить количество депутатов в Национальном собрании; положить конец привилегиям для бывших президентов страны; набрать дополнительно 50 тысяч военнослужащих для обеспечения порядка и ввести обязательную службу в армии. В миграционном вопросе он выступал за ужесточение правила получения французского гражданства; за восстановление контроля на границе, что «сразу в два раза сократит поток прибывших»; за высылку из Франции всех иностранцев, которые были привлечены к уголовной ответственности.

Во внешней политике платформа «аутентичного голлиста» основывалась на уважении права народа распоряжаться своей судьбой – отсюда критическое отношение к вмешательству Пятой республики неоголлистов Ширака и Саркози в Афганистан, Ливию, Сирию; к участию Франции в интегрированном военном командовании НАТО. По его убеждению, французскому государству следует оставаться открытым для контакта со всеми участниками международных отношений и не быть заложником «нового империализма, выраженного в …противостоянии США и КНР» [1687]. В середине 10-х гг. Дюпон-Эньян решительно высказывался за односторонний выход страны из режима антироссийских санкций. В украинском вопросе он предлагал использовать исключительно дипломатические средства для урегулирования конфликта в Донбассе, установить нейтральный статус Украины и осуществить её федерализацию. Дюпон-Эньян выступал за создание и обеспечение системы безопасности Восточной Европы посредством подписания всеобъемлющего договора между Россией и Европой о мире и сотрудничестве, а также за достижение соглашений по разрешению замороженных конфликтов на Кипре, в Косово, Приднестровье и Крыму[1688].

Дюпон-Эньян – твердый противник европейского федерализма, единой валюты и Шенгенского союза, что четко отражено в его книге (десятой по счету) «Франция, вставай и иди»[1689], вышедшей из печати весной 2016 г. и ставшей своеобразной предвыборной программой партии Дюпон-Эньяна. По словам политика, «европейское строительство в своём настоящем является антидемократическим и технократическим». Он разделяет убеждение Ш. де Голля, решительно осуждавшего усиление политического веса наднациональных органов ЕС, чьи постановления, по мнению Дюпон-Эньяна, не отражают интересов народов Европы, которые, к тому же, не участвуют в избрании высших должностных лиц руководящих структур Евросоюза. Критика Дюпон-Эньяна «ультраевропейской» стратегии французского правительства была негативно встречена большинством СМИ. Так, журнал «Экспресс» назвал «возвращение к идее нации отступлением» и сожалел, что лидер «Вставай, Франция!» не понимает, каким путем Пятая республика может «восстановить своё величие – только содействуя успехам [ЕС – авт.] и указывая дорогу европейскому федерализму»[1690].

У Дюпон-Эньяна имелся безусловно положительный управленческий опыт. Находясь с 1995 г. на посту мэра Йера (в 20 км на юго-востоке Парижа в департаменте Эсон), он смог создать в городе такую социально-политическую обстановку, которую он мечтал перенести и на общегосударственный уровень. Благодаря поддержке жителей Дюпон-Эньян трижды переизбирался на эту должность: в 2001, 2008 и 2015 гг. На каждых выборах, кроме 1995 г., он выходил победителем уже в первом туре с более 70 % проголосовавших «за». «Никто во Франции не снискал такой популярности в городе с численностью населения более 20 тысяч», – отмечала газета «Экспресс» в 2016 г.[1691]

23 июля 2017 г., исполняя вступивший в силу закон о запрете совмещения выборных должностей, Дюпон-Эньян передал свои полномочия мэра Йера, которые он осуществлял в течение 22 лет, своему первому заместителю Оливье Клодону.

* * *

Первое участие Дюпон-Эньяна в президентской кампании 2012 г. не принесло ему сколько-нибудь значительного успеха (1,79 %). Однако на региональных выборах в декабре 2015 г. списки «Вставай, Франция!» набрали 3,8 % голосов избирателей[1692]. В силу электоральных правил Пятой республики это не дало движению ни одного регионального советника, зато выяснилось, что после Национального фронта и правоцентристов именно «Вставай, Франция!» может рассматриваться как третья сила правого фланга. В том же 2015 г. численность партии «Вставай, Франция!» составила около 10 тысяч человек. В 2016 г. она была обозначена во французской прессе на уровне 15 тысяч, что свидетельствовало о росте политического влияния суверенистского объединения[1693].

Предвыборная программа Дюпон-Эньяна 2016 г. включала в себя основные лозунги программы ДЛФ[1694]. В ней содержалось много предложений внешнеполитического характера: выход Франции из ЕC и еврозоны, замена Евросоюза «Сообществом европейских государств», в котором они обладали бы «большей независимостью и суверенностью», восстановление контроля на границах и установление ежегодного «потолка» иммиграции. Свою избирательную программу Дюпон-Эньян проводил под лозунгом «Ни система, ни крайние», что можно было интерпретировать как оппозицию «системным партиям» (социалистам и правому центру, как тогда казалось, главным претендентам на лидерство в президентской гонке) и неприятие ультраправых[1695]. На политическом поле Франции Дюпон-Эньян расположил свою партию между Республиканцами (правоцентристской партией, зарегистрированной в мае 2015 г. в результате переименования и смены устава ЮМП) и Национальным фронтом, а себя позиционировал в качестве «республиканского и умеренного патриота».

Своеобразный электоральным прорывом для Дюпон-Эньяна стали опубликованные в марте результаты опроса общественного мнения, согласно которому за кандидата от ДЛР были готовы проголосовать 5,5 % избирателей (т. е. впервые в опросах Дюпон-Эньяну удалось преодолеть 5 % порог). Однако уже в апреле его рейтинг вновь опустился до 3–4%, что сопровождалось резонансными заявлениями политика, согласно которым окружение Ф. Фийона требовало от него снять свою кандидатуру на выборах.[1696]В ответ на подобные требования Дюпон-Эньян подчеркнул, что «он не продается» и продолжит участие в предвыборной гонке. В итоге, в первом туре президентских выборов Н. Дюпон-Эньян получил 4,7 % голосов избирателей, так и не сумев преодолеть 5 % барьер.[1697]

А между двумя турами французская пресса сообщила о заключении между Н. Дюпон-Эньяном и М. Ле Пен так называемого «патриотического и республиканского альянса». В соответствии с подписанным соглашением Дюпон-Эньян выступал с поддержкой Ле Пен во втором туре выборов; в случае победы главы НФ ему должен был отойти пост премьер-министра Франции. При этом, важным пунктом альянса называлось его действие только в отношении президентских выборов (т. е. соглашение изначально не затрагивало предстоящие парламентские выборы 2017 г.). Среди причин, способствовавших заключению альянса, «Фигаро» выделяла такие факторы, как схожесть программ кандидатов и направленность союза против Э. Макрона.[1698]

Для Дюпон-Эньяна соглашение с «нерукопожатной» Ле Пен представлялось неоднозначным шагом (как отмечала «Фигаро», противниками НФ он теперь будет восприниматься как «союзник дьявола», и в случае поражения Ле Пен неизвестно, «сможет ли движение [ «Вставай, Франция!» – авт.] пережить последствия подобного альянса»[1699]). Вскоре после объявления этой сделки появились сообщения о манифестации в Йере, участники которой требовали отставки Дюпон-Эньяна с поста мэра и заявляли о «преданном [им – авт.] Йере»[1700]. Сам же руководитель «исторических голлистов» объяснил выступления жителей «политическими и медийными манипуляциями активного меньшинства»[1701].

Заключенный альянс вызвал серьезные разногласия и среди членов «Вставай, Франция!», включая избирательный штаб Н. Дюпон-Эньяна. О своей отставке объявили сразу два вице-председателя партии, Д. Жаме и А. Буассель. По убеждению журналиста и вице-председателя партии «Вставай, Франция!» в 2013–2017 гг. Д. Жаме, союзом с М. Ле Пен Н. Дюпон-Эньян обманул доверие своих сторонников, «добавил к очевидной моральной ошибке, возможно, еще и политическую».[1702]Французские СМИ настаивали на цифре в 20 % покинувших ДЛФ. Правда, в руководстве партии нашлись и те, кто активно поддержал поступок Н. Дюпон-Эньяна: например, заместитель генерального секретаря партии Л. Жакобелли и глава ее молодежного филиала А. Лубе. В ответ на многочисленные упреки однопартийцев Н. Дюпон-Эньян подчеркивал, что движение по-прежнему является политическим соперником Национального фронта, а «французы, как и раньше, будут выбирать между двумя консервативными силами».[1703]Он объяснил, что поддержал М. Ле Пен во втором туре, чтобы «поспособствовать объединению правых и патриотов», но никогда бы не пошел на союз с ее отцом.[1704]Вынужденный и далее оправдываться от обвинений участников «республиканского фронта» слева и справа, Н. Дюпон-Эньян убеждал, что речь шла о союзе «лишь с частью НФ, без его недостатков и эксцессов». В итоге, перед парламентскими выборами 2017 г. Н. Дюпон-Эньян отказался заключать новое соглашение с НФ, решив, что «Вставай, Франция!» будет выступать независимо.[1705]

При этом, главное значение политического союза Ле Пен – Дюпон-Эньян накануне президентских выборов безусловно сводилось к первой попытке разрыва с тактикой «республиканского фронта», традиционно применяемой системными партиями против НФ. Несмотря на то, что электоральные дивиденды этого альянса имели весьма скромный результат (за Ле Пен во втором туре проголосовали 36 % электората Дюпон-Эньяна, в то же время 37 % поддержали Макрона, а еще 27 % предпочли опустить белый бюллетень), символическое значение этого события не стоит недооценивать, ведь фактически впервые в политическом пространстве Франции была публично легитимизирована возможность диалога и договоренностей с крайне правыми. Неслучайно одним из фиксируемых трендов общественных настроений после 2017 г. становится все большая готовность электората к альянсу с партией Ле Пен. Перед парламентскими выборами 2022 г. о необходимости электорального соглашения между Республиканцами и Национальным объединением заявляли 50 % избирателей правых.[1706]В то же время тактика блокады НО во втором туре выборов теряла свою популярность и больше не выглядела в глазах французов единственно верной. На вопрос, должны ли кандидаты в депутаты (в перспективе возможной победы в избирательном округе представителя от НО) объединяться против партии Ле Пен и снимать свою кандидатуру в пользу политика, имеющего бóльшие шансы на победу (дабы не допускать треугольных выборов и дробления электората), лишь 37 % французов ответили положительно.[1707]При этом, в предыдущие годы подобная стратегия недопущения крайне правых к власти являлась общей практикой.

В контексте меняющегося отношения к политической блокаде Национального объединения необходимо упомянуть, что несомненное влияние на возможность электоральных альянсов оказало ценностное сближение избирателей крайне правых и умеренных правых. В ряде вопросов расстояние между сторонниками Ле Пен и французских правых сводилось к минимуму. Прежде всего, это темы политического и культурного характера: так, например, почти нет отличий в вопросе отношения к государственной власти – 97 % электората Республиканцев и НО согласны с утверждением, что «Франции нужен настоящий лидер, способный навести порядок»[1708]. А согласно проведенному в 2019 г. опросу, необходимость борьбы с терроризмом и нелегальной иммиграцией упоминается в одинаковых пропорциях электоратом обеих политических сил.

По иронии судьбы, партнеров по альянсу Ле Пен и Дюпон-Эньяна связал не только короткий избирательный альянс, но и схожая ловушка идейно-политического толка, в которой оказались обе партии после выборов 2017 г. Пожалуй, точнее всего охарактеризовать эту ситуацию можно как «дилемму эклектики» – соединение в программе партии идей, относящихся как к правому, так и к левому политическому спектру. Подобную стратегию долгое время использовало руководство Национального фронта, синтезируя предложения левых и правых и стремясь представить себя в качестве партии нового формата, стоящей над рамками традиционных антитез. Вплоть до 2017 г. такой синтез идей приносил свои плоды, позволяя расширять электорат НФ и апеллировать к разным категориям населения. Но уже выборы 2017 г. показали, что внутренняя разрозненность и эклектичность платформы Национального фронта начинают мешать партии, лишая ее четкого позиционирования и «своего» электората. Выходом из этой дилеммы Ле Пен во многом была обязана внутрипартийному кризису 2017 г. Тогда, вскоре после проигранных выборов, о своём решение покинуть партию заявил ее вице-президент, ближайший советник Ле Пен Флориан Филиппо. «Яблоком раздора» в конфликте оказалась ассоциация «Патриоты», основанная Филиппо еще в мае 2017 г. [1709]

Уход Филиппо нанёс ущерб репутации партии как единого движения, но одновременно придал импульс ее идейно-политическому повороту от стратегии синтеза правых и левых идей в сторону более традиционных для правого спектра сюжетов. Ярким маркером этого поворота стал отход от радикальных лозунгов в вопросе евроинтеграции, в частности отказ от идеи призывов к осуществлению Фрексита, на что как раз делал основную ставку Филиппо. Первостепенную задачу послевыборного периода своей деятельности Ле Пен видела в дальнейшей респектабилизации НО и восстановлении доверия избирателей. «В этих целях партия все в большей степени смещалась на поле традиционных правых, стремясь привлечь классический правый электорат»[1710], даже ценой риска утраты образа выразителя народного недовольства.

С аналогичным поиском политической идентичности столкнулся и партнёр Ле Пен по избирательному альянсу Дюпон-Эньян, только его выбор склонился в иную сторону – в пользу создания эклектичной программы с довольно размытым позиционированием, что отчасти стало следствием альянса с Ле Пен, который породил далеко идущие и весьма неоднозначные последствия. После выборов 2017 г. Н. Дюпон-Эньян заявил о готовности к диалогу как с представителями правоцентристского лагеря (Республиканцы, Национальный центр независимых и крестьян (СНИП) и др.), так и с частью политиков крайне правого фланга. Н. Дюпон-Эньян призывал заключить союз правых сил и разработать «общую серьезную программу», хотя все время делал оговорки в адрес НФ, что осложняло отношения между партиями.[1711]Подобные заявления неоднозначно воспринимались в Национальном фронте: так, член НФ Ж. Коллар подчеркивал, что сама формулировка про «недостатки и эксцессы» является ничем иным, как демонизацией движения Ле Пен. Такой обмен репликами, в свою очередь, порождал в прессе сообщения о «деградации отношений» между НФ и Дюпон-Эньяном.[1712]

В середине сентября 2017 г. Дюпон-Эньян более четко обозначил свою позицию в отношении взаимодействия «Вставай, Франция!» с правоцентристами и НФ. По словам голлиста, из поражения правых на выборах следовало извлечь уроки и изменить тактику. В качестве основной причины их неудачи Дюпон-Эньян назвал тот факт, что французы не посчитали предложенную правыми предвыборную программу достаточно серьезной и внушающей доверие, а значит требуется подготовка нового избирательного проекта, представляющего реальную политическую альтернативу. В своём интервью Дюпон-Эньян призвал к «политической перестройке» правого лагеря, поскольку, по его утверждению, Национальный фронт не может победить в одиночку (так же, как и «Вставай, Франция!»), но и Республиканцы не в состоянии самостоятельно одержать победу, ведь часть из них поддержала Э. Макрона, например, А. Жюппе и Ж.-П. Раффарен. Поэтому, полагал Дюпон-Эньян, необходимо «перестать говорить о личностях и начать обсуждать общую программную базу». Однако разработка программы, по мысли Дюпон-Эньяна, была невозможна без того, «чтобы все партии сделали шаг навстречу друг другу: Республиканцы должны стать менее европейскими, а НФ, напротив, более; Республиканцы должны быть не только либеральными, а НФ следует смягчить свои воззрения»[1713].

22 сентября во французском политическом пространстве последовали новые изменения: как уже говорилось, Национальный фронт покинул Ф. Филиппо, а уже спустя несколько часов после резонансного объявления он пообедал с Дюпон-Эньяном, что давало повод предполагать, что между политиками возможен потенциальный союз[1714]. Подобные предположения отчасти подкреплялись и словами самого Филиппо, который отмечал свою «политическую близость» c Дюпон-Эньяном и говорил о том, что они оба разделяют «одинаковое видение необходимости объединения патриотических сил»[1715]. В итоге, Дюпон-Эньян избрал более осторожную тактику в отношении Национального фронта. Встретившись и с Филиппо, и с М. Ле Пен, он не выступил с однозначной поддержкой бывшего вице-президента НФ. Напротив, в своем интервью на радио 28 сентября Дюпон-Эньян заявил, что, по его мнению, Национальный фронт Ле Пен, такой, какой он есть, и который был демонизирован при помощи Филиппо, «способен в ближайшие годы эволюционировать в правильном направлении». При этом лидер партии «Вставай, Франция!» вновь подчеркнул: «правильное направление» подразумевает выработку общей программы для правых, для чего Республиканцы и НФ должны сделать шаг навстречу друг другу[1716].

Произошедший в Национальном фронте внутренний кризис в определенной степени играл на руку стратегии Дюпон-Эньяна: разногласия в НФ привели к тому, что именно он оказался тем политиком, с которым были готовы сотрудничать как Марин Ле Пен, так и Флориан Филиппо, и который позиционировал себя главным объединителем французских правых. Стремление Дюпон-Эньяна выступить в качестве центра притяжения различных правых сил отчасти подкреплялось его рейтингом среди разных социальных категорий населения. Согласно опросу общественного мнения сентября 2017 г., 24 % из опрошенных французов заявили о том, что хотели бы усиления влияния Дюпон-Эньяна на французскую политическую жизнь. Кроме того, среди праволиберального электората этого желали 38 %, а в рядах сторонников НФ подобное мнение разделяли 70 % – рекордная цифра для политика, не являющегося членом НФ (для сравнения: осенью 2016 г. выше рейтинг был только у Марин Ле Пен (88 %) и у Марион Марешаль-Ле Пен (79 %)[1717].

Но Дюпон-Эньян, хотя и стал заметной политической фигурой, не смог сохранить достигнутый успех и укрепить позиции ДЛФ на политической сцене Пятой республики: сказались долгосрочные последствия его предвыборного союза с Ле Пен в 2017 г. Дюпон-Эньян, пытаясь сблизить позиции правых, обратился к ним с призывом сформировать широкое объединение на основе идеологических постулатов «исторического голлизма»: сильное государство, проводящее независимую политику, социальный реформизм, возвращение державного статуса Франции. Но эти лозунги уже мало соответствовали требованиям современного многополярного мира и утвердившейся либеральной модели экономических отношений. Они казались неприемлемыми для многих французов, особенно для молодых, настроенных на общеевропейские, либеральные и глобалистские ценности. Также стоит отметить, что, претендуя на некое соединение правых и левых принципов с упором на привлекательные суверенистские лозунги, программа ДЛФ неизбежно обрела довольно эклектичный характер. Подобный подход срабатывает лишь в том случае, если в осуществлении соответствующих повесток небольшой партии не приходится иметь дело с гораздо более крупными игроками. На правом фланге для многих членов «Вставай, Франция!» таковым представлялся НО, союз с которым обещал более широкое представительство электората. Между тем, Дюпон-Эньян явно не желал оставаться в тени М. Ле Пен. Подобная половинчатость вновь стоила ему кадровых потерь: если союз с Ле Пен привел к выходу из ДЛФ одних видных членов партии, то разрыв этого альянса перед парламентскими выборами 2017 г. вызвал недовольство других. Члены руководства Ж.-Ф. Танги и Л. Жакобелли открыто осудили решение Дюпон-Эньяна, а Жакобелли заявил, что покидает партию[1718].

Ответом Дюпон-Эньяна на давление сторонников дальнейшего сближения с НО стали стремление укрепиться в партии путем все возраставшей критики в адрес Ле Пен, с одной стороны, и попытка создать на основе идей суверенистов и голлистов «коалицию из мириад маленьких правых партий» – с другой. В этот союз, получивший название «Влюбленные во Францию», помимо ДЛФ вошли Христианско-демократическое объединение Ж.-Ф. Пуассона, сторонники Ф. де Вилье, часть СНИП во главе с Э. Менар, сенатор Ж.-Л. Массон, некоторые бывшие Республиканцы и члены Национального объединения, а также Э. Гав, отец которой считался главным финансовым донором ДЛФ[1719]. Проблемой подобных «синтетических» объединений с довольно размытой программой, выходящей за пределы «право-левой парадигмы, основанной на социально-экономических антитезах»[1720](другой пример – партия «Патриоты», учрежденная осенью 2017 г. Ф. Филиппо), является то, что, хотя они и имеют между собой много точек соприкосновения, но остаются раздробленными, а их члены тяготеют к более крупным политическим игрокам со схожей политической программой. Такая же участь постигла и «Влюбленных во Францию», которые должны были «выстрелить» на выборах в Европарламент в 2019 г., судя по соцопросам, обещавшим им 8 % голосов[1721]. Но с поставленной задачей коалиция не справилась, погрузившись, по словам журналиста «Монд», «в состояние гнева и горечи». Внутренние трения привели к тому, что Ж.-Ф. Пуассон и Э. Гав были уволены. Президент СНИП назвала Дюпон-Эньяна «грязным предателем» общих идеалов и предвыборной объединительной стратегии. В итоге, «Вставай, Франция!» на европейских выборах 2019 г. получила лишь 3,5 % голосов – меньше, чем в 2014 г., а на муниципальных выборах 2020 г. ДЛФ, планировавшая создать группу из 20–30 муниципальных депутатов, «с треском» провалилась: за нее проголосовало всего 5772 французов (0,04 %).

О возможном союзе между Ле Пен и Дюпон-Эньяном речь вновь зашла в 2020 г.: предложение об избирательном альянсе на президентских выборах 2022 г. с целью «избежать разделения голосов патриотов»[1722]прозвучало от Марин Ле Пен, но было решительно отклонено. Этот бескомпромиссный отказ вкупе с неудачной попыткой реализовать вышеупомянутый идеал блока «малых» правых партий, помноженные на электоральные провалы, личностные черты Н. Дюпон-Эньяна, его непоколебимую убежденность в правильности собственной стратегии и склонность к волюнтаризму вызвали массовый «исход» представителей руководства ДЛФ в конце осени – начале зимы 2020 г. Настоящим «черным четвергом» стало для партии 3 декабря, когда ее покинули двое из четырех вице-председателей, ответственный за связи с общественностью и 60 других местных партийных сотрудников. Бывшие видные деятели партии – Ж.-Ф. Танги, Ф. Торр, А.-С. Фригу, А. Сабату, Т. Менаже – заявили о своем намерении в начале 2021 г. учредить новое объединение голлистов-суверенистов, которое будет сотрудничать с М. Ле Пен.[1723]Реализация этих планов обернулась для «Вставай, Франция!» новым ударом – 11 февраля 2021 г. партию коллективно покинуло 90 % ее членов в департаменте Йонна, намеревавшихся присоединиться к создаваемой Ж.-Ф. Танги организации.[1724]Новое движение появилось 22 марта 2021 г. под названием «Французское будущее». М. Ле Пен приветствовала это «объединение национальных сил», отметив, что оно «укладывается в объединительную логику, свойственную генералу де Голлю, которая нужна нам»[1725].

Н. Дюпон-Эньян перенес «исход» соратников внешне стоически, назвав произошедшее «небольшой рябью в стакане воды» – «это не Березина», но, очевидно, что более объективно ситуация внутри партии была охарактеризована в заголовке статьи «Партия на грани кораблекрушения» [1726]. Это показали и результаты региональных выборов: 36 % сторонников «исторических голлистов» проголосовали на них за НО, а 67 % французов, поддержавших ДЛФ и/или Дюпон-Эньяна в 2017 г., воздержались, сократив таким образом до минимума итоги кампании июня 2021 г.: ни один выдвиженец «Вставай, Франция!» не набрал в первом туре 10 %, чтобы получить право участвовать во втором[1727]. Партия не смогла ни предстать неким «полюсом притяжения национальных сил», ни четко обозначить свое место в системе предвыборных союзов.

На выборах 2022 г. Дюпон-Эньян продолжил двигаться в противоположную от альянса сторону, став одним из главных критиков Ле Пен. В прессе Дюпон-Эньян утверждал, что именно он не допустит повторения «дуэли Макрона и Ле Пен… которая является лучшим агентом Макрона на выборах».[1728]В действительности амбиции Дюпон-Эньяна оказались не соответствующими ни политическому весу его партии, не прошедшей испытания союзом с Ле Пен, ни устремлениям его собственного электората.

Таким образом, если для Дюпон-Эньяна предвыборный альянс с Ле Пен 2017 г. оказался началом электорального регресса, то для Марин этот эпизод стал еще одной ступенью на пути к легитимизации партии. Случившийся краткосрочный союз уже сыграл и, вероятно, еще сыграет свою роль «эффекта бабочки» для политического будущего НО. Неслучайно, уже на выборах 2022 г. французы услышали, как лидер нового националистического правого движения Реконкиста Эрик Земмур после первого тура призвал своих сторонников отдать голоса во втором туре президентских выборов за Марин Ле Пен, а каждый четвертый из сторонников кандидата от Республиканцев Валери Пекресс не последовал за ее призывом противодействовать Ле Пен в заключительном туре выборов и проголосовал за лидера НО[1729]. И, наконец, впервые в истории Национальное объединение оказалось столь многочисленным в нижней палате парламента Франции, получив по итогам выборов 2022 г. 89 депутатских мандатов, что стало очевидным показателем разрушения «стеклянного потолка» для партии. У ее визави «Вставай, Франция!» в Национальном собрании было лишь одно депутатское место – Н. Дюпон-Эньяна.

Примечания

1

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Революция 1917 года в отражении французской прессы // Столетие Революции 1917 года в России: науч. сб. / Отв. ред. И. И. Тучков. М., 2018. – Ч. 1. – С. 445–454. – (Труды исторического факультета МГУ; Вып. 108).

2

Послание Конгрессу США об объявлении войны Германии 2 апреля 1917 г.: http: //www. grinchevskiy.ru/ 1900–1945/war-message.php.

3

См., напр.: Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М., 1991; Noulens J. Mon ambassade en Russie soviétique, 1917–1919. P., 1933; Poincaré R. Au service de la France. V.IX. L’anneé trouble. P.,1932; Cambon Р. Correspondance: 1870–1924. V. 3. P., 1946; Ribot A. Journal d’Alexandre Ribot et correspondances inédites. P., 1936. P. 99; Фош Ф. Воспоминания (Война 1914–1918 гг.). СПб., 2005.

4

L’Humanité. 14.03.1917: http: //gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k254854d.

5

Ibid. 17.03.1917: http: //gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k254857j.

6

5 Le Figaro. 17.03.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k291349j.

7

Noulens J. Op.cit. Р. 27–28.

8

См. подр.: Европа и Россия в очаге Первой мировой войны. К 100-летию начала войны. Под ред. В.А.Золоторева. М., 2014. С. 345.

9

Маныкин А.С., Терехов В.И. На фронтах Первой мировой войны // Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. Под ред. Л.С.Белоусова, А.С.Маныкина. М., 2014. С. 176.

10

См., напр.: Le Figaro. 17.07.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k29147v.

11

L’homme еnchaîné. 7.08.1917.

12

Le Figaro. 12.07.1917: http: //gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k291466d.

13

L’Humanité. 18.07.1917: http: //gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k2549807.

14

Смирнов В.П. Две войны – одна победа. М., 2015. С. 85.

15

Ribot A. Op.cit. Р. 99.

16

L’Humanité. 22.07.1917: http: //gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k254984r.

17

Le Temps. 22.07.191712.07.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k291466d.

18

Le Figaro. 27.07.1917: http://gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k2914816.

19

Ibid. 30.07.1917: http: //gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k291484b.

20

Noulens J. Op.cit. P. 46.

21

Cambon Р. Op.cit. Р.139.

22

Painlevé P. Comment j`ai nommé Foch et Petain. P., 1924. P. 123.

23

Фош Ф. Указ. соч. С. 260.

24

Le Figaro. 11.09.1917: http://gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k291527q.

25

L’Humanité. 11.09.1917: http: //gallica.bnf.fr/ark: /12148/bpt6k255035w.

26

Ibid. 13.09.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k255037n.

27

Le Figaro. 14.09.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k291530d.

28

Ibid. 15.09.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k291531s.

29

Le Petit Journal. 19.09.1917.

30

Noulens J. Op.cit. Р. 131.

31

См., напр.: Le Temps. 26.09.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k291466d.

32

Poincaré R. Op. cit. P. 357.

33

L’Humanité. 09.11.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k2550936.

34

Ibid. 10.11.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k255094k.

35

Le Figaro. 10.11.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k291587s.item.

36

Le Temps. 10.11.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k2430908

37

Le Temps. 10.11.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k2430908; L’Humanité. 10.11.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k255094k; Le Figaro. 14.11.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k291589j.

38

L’Humanité. 11.12.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k255125v.

39

Le Petit Parisien. 03.12.1917: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k5663684.

40

Фош Ф. Указ. соч. С. 263.

41

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Реакция французского общества на программу «Четырнадцать пунктов» В. Вильсона // Преподавание истории и обществознания в школе. М., 2022. № 5. С. 12–21.

42

Декрет ІІ Всероссийского съезда советов о мире 8 ноября (26 октября) 1917 года http.: //www.hist.msu.ru.// ER/Etext/ DEKRET/j mire.htm / Дата обращения 01.11.2020.

43

Архив полковника Хауза. Избранное. В 2 т. / Коммент. Ч. Сеймура. Предисловие А.И. Уткина. М., 2004. Т. 1. С. 445.

44

Там же. С. 609.

45

Романова Е.В. Планы держав-победительниц и мировые реалии // Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. Под ред. Л.С. Белоусова, А.С. Маныкина. М., 2014. С. 448.

46

Печатнов В.О., Маныкин А.С. История внешней политики США. М., 2012. С. 144.

47

См. подр.: Прицкер Д.П. Жорж Клемансо. Политическая биография. М., 1983. С. 203–210.

48

Poincaré R. Au service de la France. Neuf années de Souvenir. T. IX. L’Année trouble, 1917. Р., 1932. P. 373.

49

Обращение В. Вильсона к Когрессу США 22.10. 1917: // http: //www-personal. umd. umich. edu/-ppennck/doc-Wilsonpeace. htm. Дата обращения: 10. 11. 2019. Декрет ІІ Всероссийского съезда советов о мире 9 ноября (26 октября) 1917 г. http.: //www.hist.msu.ru// ER/Etext/ DEKRET/j mire.htm / Дата обращения 01.11.2020.

50

Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 40.

51

Ласвель Г. Техника пропаганды в Мировой войне. М., 1929. С. 107.

52

Джордан В. М. Великобритания, Франция и германская проблема в 1918–1919 гг. (Анализ англо-французских отношений в период создания и проведения в жизнь Версальского договора). М., 1945. С. 21.

53

Фрейд З., Буллит У. Томас Вудро Вильсон. Двадцать восьмой президент США. Психологическое наследие. М., 2017. С. 227.

54

Cooper J. Woodrow Wilson. A Biography. N.-Y., 2009. P. 3.

55

«Четырнадцать пунктов» – послание В. Вильсона Конгрессу США 8 января 1918 года: http//www. hrono. ru/dokum/191_ dok/19180108.html. Дата обращения: 02.11.2020.

56

Травкина Н.М. Морально-религиозные аспекты «14 пунктов» Вудро Вильсона //Новая и новейшая история. 2020. № 2. С. 185.

57

Цит. по: W. Wilson. Essentual Writings and Speeches of the Scholar-President. Ed. Mario R. DiNunzio. N.-Y., 1906. P. 36.

58

Архив полковника Хауза. Т. 1. С. 15.

59

Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений. 1918–1939 гг. М., 2006. С. 42–43.

60

Туз А. Всемирный потоп. Великая война и переустройство мирового порядка. 1916–1931 годы. М., 2017. С. 163.

61

Печатнов В.О., Маныкин А.С. Указ. соч. С. 145.

62

Горохов В.Н. История международных отношений. 1918–1939. М., 2004. С. 28.

63

Листиков С.В. Американское общество в годы войны: на пути консолидации? //Война и общество в XX веке. М., 2008. С. 322.

64

Poincaré R. Op cit. T. X. Victoire et armistice, 1918. P., 1933. P. 7.

65

Цит. по: Kaspi A. Le temps des Américains. Le concours américain à la France (1917–1918). P., 1976. P. 210.

66

Цит. по: Erlanger P. Clemanceau. P., 1968. P. 404.

67

Архив полковника Хауза. Т. 2. С. 441–445.

68

Stevenson D.P. The First World War and International Politics. Oxford, 2001. P. 232.

69

См. напр.: Le Journal. 09.01.1918; Le Petit Parisien. 10.01.1918.

70

Le Figaro. 10.01.1918.

71

L’Homme Libre. 10.01.1918.

72

Le Journal du Peuple. 11.01.1918.

73

L’Humanité. 10.01.1918.

74

Ibidem.

75

Ibid. 11.01.1918.

76

L’Information. 10.01.1918.

77

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 11.01.1918. P. 38.

78

Цит. по: Kaspi A. Op. cit. P. 212.

79

Journal officiel de la République française. Débats parlementaires. Chambre des députés. 15.01.1918.

80

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Образ поляков в личных свидетельствах капитана Ш. де Голля – участника советско-польской войны 1920–1921 гг. // Война в человеческом измерении: идеология, психология, повседневность, историческая память. Материалы Международной научной конференции // СПб., 2021. Т. 194. С. 272–288.

81

Guelton F. Le capitaine de Gaulle et la Pologne // Charles de Gaulle, la jeunesse et la guerre. 1980–1920. Plon, 2001. – http: // www. Charles – de – gaulle. Org / wp – content / uploads / 2017 / og / Le – capitaine – de – Gaulle et – la – Pologne. Pdf.

82

Голль Ш. де. Военные мемуары. Призыв 1940–1942 гг. М., 1957. С. 31.

83

Молчанов Н.Н. Неизвестный де Голль. Последний великий француз. М., 2011. С. 47.

84

Gaulle Ch. de. Mémoires accessoires. 1921–1946. Р., 1997. Р. 66.

85

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. Т. 2. 1919 – Juin 1920. P., 1983. P. 13.

86

Молчанов Н.Н. Указ. соч. С. 48.

87

См. подр.: Guelton F. Op. cit.

88

Уильямс Ч. Последний великий француз. Жизнь генерала де Голля. М., 2003. С. 64.

89

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 26.

90

Ibid. P. 65.

91

Guelton F. Op. cit. По данным Ч. Уильямса, в армии Геллера находилось 2 тыс. французских офицеров под командованием генерала Анри, среди них – капитан де Голль.

92

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 34–35.

93

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 25.

94

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 27–28.

95

Эта работа была позже издана в: Gaulle Ch. de. Articles et écrits. P., 1975. P. 33–56.

96

См. Guelton F. Op. cit.

97

Сидоров А.Ю., Клейменова Н.Е. История международных отношений 1918–1939. М., 2006. С. 100.

98

См. Guelton F. Op. cit.

99

Уильямс Ч. Указ. соч. С. 67.

100

Roussel E. Charles de Gaulle. P., 2002. P. 33.

101

Арзаканян М.Ц. Де Голль. М., 2007. С. 276.

102

Цит. по: Дэвис Н. Белый орел, Красная звезда. М., 2016. С. 176.

103

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 36–37.

104

Ibid. P. 37.

105

Ibid. P. 36.

106

Ibid. P. 37.

107

Ibid. P. 41.

108

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 77–78.

109

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 94.

110

Ibid. P. 97–98.

111

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 46.

112

Pasztor M. et Lieutenant-colonel Guelton F. La Bataille de la Vistule, 1920 // Cahiers du Centre d’études d’histoire de la Défense. 1999. Cahier № 9. P. 245.

113

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 40.

114

Ibid. Р. 38.

115

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 96.

116

Ibid. P. 98.

117

Ibidem.

118

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 39.

119

Ibid. P. 42.

120

Ibid. P. 37.

121

Ibid. P. 38.

122

Ibid. P. 46.

123

Ibid. P. 47.

124

Ibidem.

125

Ibid. P. 39.

126

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 97.

127

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 50.

128

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1983. Р. 98–99, 102.

129

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 44.

130

Guelton F. Op. cit.

131

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 49.

132

Ibid. P. 48.

133

Ibidem.

134

Ibid. P. 51.

135

Ibid. P. 54.

136

Ibidem.

137

Цит. по: Уильямс Ч. Указ. соч. С. 72.

138

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975. Р. 55.

139

См. подр.: Guelton F. Op. cit.

140

Gaulle Ch. de. Op. cit. Р., 1975, Р. 41–42.

141

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Французские либералы в первой половине ХХ в. // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М, 2001. С. 159–178.

142

Dictionnaire historique de la vie politique française. P., 1995. P. 585–586.

143

О Демократическом Альянсе см. подробнее: Ibid. P. 49–53; Siegfried A. Tableau des partis en France. P. 1930; Berl E. La politique et les partis. P., 1932; Histoire des droites en France. P., 1992. V. 1–3.

144

Le Temps. 1932. 20 mars.

145

Ibid. 1932. 5 févr.

146

См.: Histoire des droites en France. P., 1992. V.1. P. 543.

147

О Республиканской федерации см. подробнее: Ibid. P. 371–372; Siegfried A. Op. cit.; Berl E. Op. cit.; Histoire des droits en France. P., 1992. V. 1–3.

148

Siegfried A. Op. cit. P. 182–184.

149

Duverger M. Les partis politiques. P., 1951. P. 84–85.

150

Cм. Nouvelle histoire des idées politiques. P., 1987. P. 575–578.

151

Le Temps. 1932. 7 avr.

152

Ibid. 1932. 8 avr.

153

См. подробнее: Перович М. М. Государственно-монополистический капитализм во Франции. Киев, 1969.

154

См. подробнее: Ставила И. М. Внутренняя политика правого блока и борьба партий во Франции (1929–1932 гг.). Дисс. на соиск. ученой степени к.и.н. М., 1987.

155

См., например, выступление г. Жермен-Мартэна, министра финансов в правительстве Тардье: Le Temps. 1930. 1 juin.

156

Le Temps. 1930. 6 mars; 1931. 1 juin.

157

Ibid. 1932. 7, 17 avr.

158

Ibid. 1930. 23 janv.

159

Ibid. 1929. 8 nov.

160

Ibid. 1932. 8 avr.

161

См., например: Le Temps. 1932. 8, 29 avr.

162

Cм: Nouvelle histoire des idées politiques. P. 578.

163

Le Temps. 1929. 18 juillet; 1918. 31 déc., 8 nov.; 1927. 9 déc.

164

Ibid. 1931. 6 nov., 28 déc.

165

См. подробнее: Ferro M. Pétain. P., 1987. P. 150.

166

Rémond R. La droite en France de la Première Restauration à la V République. P., 1968. V. 2. P. 239.

167

Archives du MRP. MRPS 36. Élections législatives. Dossier 1.

168

Richard G. Le Centre national des indépendants et paysans de 1948 à 1962, ou l’échec de l’union des droites françaises dans le parti des modérés. P., 1998. P. 24.

169

Подробнее см.: Histoire des droites en France… P. 342–343.

170

L’Année politique, 1944–1945. P., 1946. P. 203.

171

Cм. Mutter A. Les idées essentielles du PRL. P., 1946. P. 4.

172

Цели ПРЛ изложены по ее программе: Le Programme du PRL. P., 1946. P. 1–41.

173

L’Echo républicain de la liberté. 1950. Juillet.

174

Le Monde. 1946. 2 févr. Histoire des droites en France. P. 343.

175

L’Année politique, 1946. P., 1947. P. 123.

176

См., например: La Déclaration du Parti paysan de l’union sociale. P., 1946. P. 1.

177

Histoire des droites en France P. 337; О создании СНИ см. подробнее: Martinez G. Le Centre national des indépendants et paysans de 1948 à 1962. P., 1994.

178

Duchet R. La république épinglée. P., 1975. P. 13.

179

Цит. по: L’Année politique, 1949. P., 1950. P. 323.

180

См., например: Histoire des droites en France… P. 358; Richard G. Op. cit. P. 91–120.

181

Histoire des droites en France… P. 361.

182

France Indépendante. 1951. 19 mai, 2 juin.

183

Ibidem.

184

Guillaume S. Le CNIP et les classes moyennes // Les «modérés» dans la vie politique française de 1870 à 1965. Colloque à Nancy. 1998. Novembre. P. 37.

185

France Indépendante. 1954. 21 déc.

186

Le Monde. 1951. 21 juin.

187

Ibidem.

188

France Indépendante. 1956, 5 févr.

189

Ibid. 1951. 5 avr.

190

Ibid. 1954. 21 déc.

191

О разногласиях в СНИП подробное см.: Histoire des droites en France… P. 359, 365.

192

France Indépendante. 1953. 31 janv.; 1955. 11 oct.

193

Ibid. 1953. 31 janv.

194

Ibid. 1954. 21 déc.

195

Ibidem.

196

Ibidem.

197

Ibidem.

198

Ibid. 1954. 14 déc.

199

Ibid. 1951. 12 mai.

200

Ibid. 1951. 26 mai.

201

Ibid. 1951. 9 juin.

202

Ibid. 1951 2 juin.

203

Ibid. 1951. 9 juin.

204

Tracts du CNIP // Archives du MRP. MRPS 36. Élections législatives. Dossier 3.

205

Ibidem.

206

XXI век: Европейский Союз и СНГ. М., 1998. С. 66.

207

Rémond R. Notre siècle. 1918–1991. P., 1991. P. 364.

208

Ibidem.

209

France Indépendante. 1951. 9 juin.

210

L’Echo républicain de la Liberté. 1950. Juillet.

211

France Indépendante. 1954. 21 déc.

212

Ibid. 1951. 9 juin.

213

Ibid. 1954. 14 déc.

214

Ibid. 1954. 21 déc.

215

Ibid. 1955. 12 févr.

216

Ibid. 1954. 21 dec.

217

Ibid. 1954. 14 déc.

218

Ibid. 1954. 21 déc.

219

L’Echo républicain de la Liberté. 1947. Décembre.

220

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle. P. 1995. P. 730.

221

Речь идет о всеобщей стачке ноября – декабря 1947 г., организованной ВКТ и приведшей к серьезным столкновениям забастовщиков с полицией и даже войсками.

222

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 688.

223

Ibid. P. 730.

224

Ibid.; cм. также: L’Année politique, 1948. P., 1949. P. 8–12.

225

См.: L’Annuaire statistique de la France. P., 1961; 1966.

226

Journal officiel de la République Française. Débats parlementaires. 1950. P., 1951.

227

Чернега В.Н. Буржуазные партии в политической системе Франции. Третья-Пятая Республики. М., 1987. С. 77.

228

Цит. по: Richard G. Op. cit. P. 196.

229

France Indépendante. 1952. 1 mars.

230

L’Echo républicain de la Liberté. 1950. Juillet.

231

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. «Исход»: проблема массового бегства гражданского населения Франции в мае-июне 1940 г. (в отражении современной историографии) // Очерки по истории стран европейского Средиземноморья. К юбилею заслуженного профессора МГУ имени М.В. Ломоносова Владислава Павловича Смирнова. СПб., 2019. С. 153–163.

232

См., напр., Duroselle J.-B. L’Abîme: 1939–1944. P., 1982; Azéma J.-P. 1940, l’Année terrible. P., 1990; Crémieux-Brilhac J.-L. Les Français de l’an 40. V. 1–2. P.,1990; Le Goyet P. La défaite. 10 mai-25 juin 1940. P., 1990; Berstein S. et Milza P. Histoire de la France au XX siѐcle P., 1995; Rémond R. Le siècle dernier. 1918–2002. P., 2002 и др.

233

Hoffman S. Le trauma de 1940 // La France des années noires. V. 1. De la défaite à Vichy. Sous la dir. de J.-P. Azéma et F. Bédarida. P., 2000. P. 139. Еще 16 мая премьер-министр Великобритании У. Черчилль считал, что «смешно думать, будто бы Францию можно завоевать 120 танками». Цит. по: Kersaudy F. De gaulle et Churchill. La mésentente cordiale. P., 2010. P. 41.

234

См., напр.: Vidalenc J. L’Exode de mai – juin 1940. P., 1957.

235

Berstein S. et Milza. Op. cit. P. 596.

236

Ферро М. История Франции. М., 2015. С. 453.

237

Azéma J.-P. Le choc armé et les débandades // La France des années noires. V. 1. De la défaite à Vichy. Sous la dir. de J.-P. Azéma et F. Bédarida. P., 2000. P. 118.

238

Knapp A. Les Français sous les bombes alliées 1940–1945. P., 2014. P. 276.

239

Цит. по: Ibidem.

240

Ibid. P. 277.

241

Ibid. P. 276.

242

Sauvy A. De Paul Reynaud à Chаrles de Gaulle. P., 1972.

243

Ibid. P. 116.

244

Ibidem.

245

Rémond R. Op. cit. P. 282. Ж.-П. Азема утверждает, что по крайней мере четверть населения Парижа осталась в городе, особенно в народных кварталах. См.: Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 119.

246

См.: Willard G. La drôle de guerre et la trahison de Vichy. P., 1960.

247

Смирнов В.П. «Странная война» и поражение Франции. М., 1963. С. 340.

248

Смирнов В.П. Две войны – одна победа. М., 2015. С. 233.

249

Knapp A. Op. cit. P. 19.

250

Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 118.

251

Rémond R. Op. cit. P. 282.

252

Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 118.

253

Ibidem.

254

Rémond R. Op. cit. P. 282.

255

Ibid. P. 283.

256

Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 117.

257

Duroselle J.-B. Op. cit. P. 215.

258

Crémieux – Brilhac J.-L. Op. cit. V. 1. P. 714.

259

Azéma J.-P. Op. cit. P., 2000. P. 132.

260

Hoffman S. Op. cit. P. 140.

261

Ibid. P. 141.

262

Gaulle Ch. de. Mémoires de guerre. T. 1. L’Appel. P., 1954.

263

Bloch M. Strange Defeat: A Statement of Evidence Written in 1940. London, 1949.

264

Blum L. A l’échelle humaine. P., 1945.

265

Hoffman S. Op. cit. Р. 143–144.

266

Ibid. Р. 144.

267

Ibid P. 144–145.

268

См. речь де Голля 18 июня 1940 г. по: Gaulle Ch. de. Discours et messages. Pendant la guerre. Juin 1940 – Janvier 1946. V. 1. P., 1970. P. 3–4.

269

Knapp A. Op. cit. P. 277.

270

Rioux J.-R. La France de la IV République. P., 1980. T. 1. P. 264.

271

Frank R. Le Front populaire a-t-il perdu la guerre? // L’Histoire. Juillet – août 1983. P. 377.

272

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Де Голль и планы послевоенного объединения Европы // Преподавание истории и обществознания в школе. 2016. № 2. С. 3–15.

273

См., напр., Barrès Ph. Charles de Gaulle. P., 1964; Berstein S. Histoire du gaullisme. P., 2001; Charlot J. Le gaullisme d’opposition. 1946–1958. P., 1983; Dictionnaire De Gaulle. Sous la dir. de C.Andrieu, Ph. Braud, G. Piketty. P., 2006; Gallo M. De Gaulle. V. 1–4. P., 1998–1999; La Gorce P.-M. de. De Gaulle. P., 2000; Lacouture J. De Gaullе. V. 1–3. P., 1984–1986; Touchard J.-R. Le gaullisme. 1940–1969. P., 1978; Антюхина-Московченко В.И. Шарль де Голль (1980–1970) // Новая и новейшая история. 1971. № 3–6; Арзаканян М.Ц. Де Голль. М., 2007; Молчанов Н.Н. Генерал де Голль. М., 1972, 1980, 1988 и др.

274

См. подр.: Наумова Н.Н. Эволюция европейской идеи // Преподавание истории и обществознания в школе. 2014. № 10.

275

Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012. С. 7.

276

См. подр.: Crémieux-Brilhac J.-L. De Gaulle, la République et la France libre. P., 2014; Roussel E. Charles de Gaulle. P., 2002.

277

См. подр.: Смирнов В.П. Движение Сопротивления во Франции в годы Второй мировой войны. М., 1974.

278

См. подр.: Смирнов В.П. Де Голль и Жиро // Новая и Новейшая история. 1982. № 2.

279

См. подр.: Roussel E. Op. cit.; Смирнов В.П. Указ. соч.

280

См. Голль Ш. де. Военные мемуары Т. 1. М., 2003. С. 618; Т. 2. С. 591, 606.

281

Там же. Т. 2. Документы. С. 591.

282

Там же. С. 606.

283

См. Lacouture J. Op. Cit. V. 1. P., 1984. P. 748–749; Broche F. l’Epopée de la France libre: 1940–1946. P., 2000. P. 596.

284

Lacouture J. Op. сit. Р. 748–749.

285

См. подр.: Суту Ж. Де Голль и СССР в 1943–1945 гг. // Материалы коллоквиума «СССР и Франция в Европе в годы Второй мировой войны». М., 2002.

286

Gerbet P. La construction de l’Europe. P., 1994. P. 45.

287

См. Blum L. A l’échelle humaine. P., 1945.

288

Le Franc – Tireur. 1942. 25 déc.

289

Bossuat G. Les fondateurs de l’Europe. P., 1994. P. 90.

290

Blum L. Op. Cit. P. 91.

291

Bossuat G. Op. сit. P. 91.

292

Обичкина Е.О. Указ. соч. С. 15.

293

Gerbet P. Op. сit. P. 45–46.

294

Bossuat G. L’Europe des Français. 1943–959. La IV République aux sources de l’Europe. P., 1996. P. 29.

295

О европейских планах Э.Альфана см. подр.: Ibid. P. 30–31.

296

Монне Ж. Реальность и политика. М., 2001. С. 271.

297

Massigli R. Une comédie des erreurs. P., 1978. P. 29.

298

Ibidem.

299

См. подр.: Dictionnaire De Gaulle. P., 2006. P. 576–577.

300

Archives nationales. Fonds de Gaulle. 3AG1/262. Dossier 6. Pièсe 308. Conversation du dimanche 17 octobre 1943. P. 3–4.

301

Alphand H. Étonnement d’être. Journal 1939–1973. P., 1977. P. 168–169.

302

Soutou G.-H. Le deuil de la puissance // Histoire de la diplomatie française. P., 2005. P. 358.

303

Bossuat G. Op. Сit. P., 1996. P. 33.

304

Heyde V. De l’esprit de la Résistance jusqu’à l’idée de l’Europe de l’après-guerre (1940–1950). Bruxelles, 2010. P. 94–95, 99.

305

Речь Ш. де Голля см. по: Gaulle Ch. de. Discours et messages. V. 1. P., 1970. P. 387–388.

306

Mendès France P. Conversations avec Jean Bothorel. Choisir. Une certaine idée de gauche. P., 2007. P. 34–35.

307

Обичкина Е.О. Указ. соч. С. 16.

308

Funk A.L. Charles de Gaulle. The crucial years, 1943–1944. Norman, 1959. P. 229.

309

Gerbet P. Op. сit. P.48.

310

Голль Ш. де. Указ. соч. Т. 2. М., 2003. С. 708.

311

Gaulle Ch. de. Op. сit. V. 1. P. 405.

312

Centre des archives diplomatiques (MAE). Guerre 1939–1945. Londres-Alger. V. 1474. P. 84.

313

Macmillan H. War diaries: politics and war in the Mediterranean. January 1943 – May 1945. L., 1984. P. 484.

314

Massigli R. Op. сit. P. 56.

315

См. подр.: Советско-французские отношения в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. Т. 2. 1944–1945. М., 1983. С. 162.

316

Gaulle Ch. de. Mémoires de guerre. V. 3. P., 1959. P. 3.

317

Bézias J.-R. Georges Bidault et la politique étrangère de la France: Europe, Etats-Unis, Proche-Orient, 1944–1948. P., 2006. P. 141.

318

Голль Ш. де. Указ. Соч. Т. 3. М., 2004. С. 66.

319

Обичкина Е.О. Указ. Соч. С.17.

320

Gaulle Ch.de. Lettres, notes et carnets. Mai 1945 – Juin 1951. V. 6. P., 1984. P. 53.

321

См. подр.: Gerbet P. Op. сit. P. 48–49.

322

Ibid. P. 49.

323

Голль Ш. де. Указ. соч. Т.3. С. 627.

324

Gaulle Ch. de. Op. сit. V. 6. P., 1984. P. 91.

325

Idem. Discours et messages. Op. сit. T. 1. P. 623.

326

Впервые опубликовано: Naoumova N. Moscow, the Parti Communiste Français, and France’s Political Recovery // The Uncertain foundation: France at the liberation, 1944–47 / ed. by A. Knapp. London, 2007. 160–182 pp.

327

Cogan, Forced to Choose: France, the Atlantic Alliance, and NATO – Then and Now (London: Praeger, 1997), p. 6; J. Young, France, the Cold War and the Western Alliance, 1944–1949 (Leicester: Leicester University Press, 1990), pp. 33-5; R.C. Raack, Stalin’s Drive to the West, 1938–1945 (Stanford, Stanford University Press, 1995), p. 116.

328

Young, France, the Cold War and the Western Alliance, p. 6.

329

Pravda, 30 August 1944.

330

Izvestia, 3 December 1944.

331

Russian state archives of social and political history (hereafter RSASPH), 45/1/392, pp. 11–12. This part of the Soviet record corresponds to de Gaulle’s account of the talks.

332

RSASPH, 82/2/1353, p. 4.

333

C. de Gaulle, War Memoirs, Vol. III, tr. Richard Howard (London: Weidenfeld and Nicolson, 1960), pp. 62–82.

334

A. Werth, De Gaulle (Harmondsworth: Penguin Books, 1965), pp. 181-6.

335

J. Lacouture, De Gaulle, Vol. II (Paris: Le Seuil, 1985), pp. 85–96.

336

RSASPH, 45/1/391, pp. 30-7.

337

United Kingdom, National Archives, Kew (NA): CAB 120/524/T.2153/4; CAB 120/524/T.2233/4; CAB65/48, pp. 60-1; CAB 120/524/T.2258/4; CAB 120/524/T.2287/4.

338

RSASPH, 45/1/391, p. 76.

339

de Gaulle, War Memoirs, Vol. III, pp. 71-2.

340

RSASPH, 45/1/391, P. 78.

341

de Gaulle, War Memoirs, Vol. III, p. 81.

342

‘I do not understand why it was that you wished to put this triple pact into my telegram’, Churchill wrote, somewhat disingenuously, to Eden on 11 December, a week after the Cabinet had agreed to do precisely that. UK National Archives, CAB 120/524/T.2342/4.

343

Pravda, 11 December 1944.

344

Pravda, 15 December 1944.

345

Young, France, the Cold War and the Western Alliance, p. 32.

346

Le Monde, 19 December 1944.

347

The essential French account of the PCF in this period is P. Buton, Les Lendemains qui déchantent. Le Parti communiste français à la Libération (Paris: Presses de la Fondation Nationale des Sciences Politiques, 1993). Cf. also S. Courtois and M. Lazar, Histoire du Parti communiste français, 2nd edn (Paris: Presses Universitaires de France, 2000), pp. 204-15.

348

Quoted in Courtois and Lazar, Histoire du Parti communiste français, p. 213.

349

P. Robrieux, Histoire intérieure du Parti communiste, Vol. II, 1945–1972 (Paris: Fayard, 1981), p. 77.

350

RSASPH, 82/2/1353, pp. 52-3.

351

RSASPH, 82/2/1353, p. 54. Original italics.

352

RSASPH, 82/2/1353, p. 58.

353

The record of this conversation, from which the ensuing quotations are taken, is in RSASPH, 45/1/390, pp. 85–93. A French translation may be found in Communisme 45-6 (1996).

354

Some arms were hidden, though there is no evidence that this was done systematically. Cf. A. Harris and A. de Sédouy, Qui n’est pas de droite? (Paris: Le Seuil, 1978), Pp. 212-3.

355

Buton, Les Lendemains, p. 188.

356

De Gaulle, War Memoirs, Vol. III, p. 67.

357

Quoted in A. Grosser, Politique extérieure (Paris: Flammarion, 1984), p. 26.

358

Cf. Buton, Les Lendemains, pp. 269-70.

359

In September 1944, 61 per cent of respondents to an IFOP poll conducted in Paris considered that the USSR was making the greatest contribution to Germany’s defeat (quoted in Courtois and Lazar, Histoire du Parti communiste, p. 226).

360

L’Humanité, 4 May 1945.

361

P. Martin, Les élections municipales en France depuis 1945 (Paris: La Documentation Française, 2001), pp. 20-1.

362

Pravda, 16 May 1945.

363

M. Thorez, Articles et discours choisis (Moscow: Politicheskaya Literatura, 1966), p. 254.

364

Thorez in a speech to mineworkers on 21 July 1945, quoted in Buton, Le Lendemains, p. 196.

365

M. Thorez, (Euvres, Vol. xxi (Paris, Éditions Sociales, 1963), pp. 126-7; Pravila, 1 June 1945.

366

Documents on the Foreign Policy of the USSR, Vol. xx, Moscow, 1973, p. 613; Courtois and Lazar, Histoire du PCF, p. 229.

367

Pravda, 28 October 1945.

368

Cf. Chapter 2.

369

Pravda, 19 October 1945.

370

Pravda, 25 October 1945.

371

Pravda, 28 October 1945.

372

Pravda, 22 January 1946.

373

Pravda, 8 May 1946.

374

Pravda, 3 June 1946.

375

Pravda, 6 June 1946.

376

Izvestia, 19 June 1946.

377

Pravda, 20 June 1946

378

Pravda, 16 June 1946.

379

The following account is taken from RSASPH, 82/2/1353, pp. 64-9. A French translation may be found in Communisme 35-7 (1994).

380

Cf. Chapters 2 and 3.

381

Pravda, 9 October 1946.

382

Pravda, 9 October 1946.

383

Pravda, 13 October 1946

384

Pravda, 16 October 1946.

385

Ramadier, unlike de Gaulle, had allowed a Communist into the Defence Ministry – but not before creating a separate ministry under him for each of the three armed services: these were headed by non-Communists.

386

Buton, Les Lendemains, pp. 295–302; Courtois and Lazar, Histoire du PCF, p. 259.

387

The best account of this episode remains G. Elgey, La République des illusions, 1945–1951 (Paris: Fayard, 1965), pp. 288–291.

388

Courtois and Lazar, Histoire du PCF, pp. 260–262; Robrieux, Histoire intérieure du Parti communiste, Vol. п, pp. 198–204.

389

Royal Institute of International Affairs, Documents on International Affairs, 1947–1948 (London: RIIA, 1952), pp. 122–146.

390

Courtois and Lazar, Histoire du PCF, p. 278. For a contemporary reaction, cf. Duff Cooper to Ernest Bevin, 13 November 1947, NA/FO/371/67683; Duff Cooper, Britain’s ambassador to Paris, viewed the speech as a ‘complete reversal’ of policy imposed by Zhdanov.

391

V. Lorwin, The French Labor Movement (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1954), pp. 119–120.

392

Courtois and Lazar, Histoire du PCF, p. 282.

393

W. Müller and K. Strøm (eds), Policy, Office or Votes? How Political Parties in Western Europe Make Hard Decisions (Cambridge, Cambridge University Press, 1999).

394

The top PCF leadership also enjoyed a particularly lavish lifestyle in the Liberation years: cf. Robrieux, Histoire intérieure du Parti communiste, Vol. II, pp. 154-7.

395

Cf. M.-C. Lavabre and F. Platone, Que reste-t-il du PCF? (Paris: CEVIPOF/Autrement, 2003).

396

Впервые опубликовано: Наумова Н. Н. «Независимые» на пути к власти (1944–1951 гг.) // Французский ежегодник 2003. М., 2003. С. 197–213.

397

Merle M. Les modérés // Partis politiques et classes sociales en France. P., 1955; Rémond R. La droite en France de la Prèmiere Restauration à la V République. P., 1968; Guillaume S. A. Pinay, ou la confiance en politique. P., 1984; Histoire des droites en France. P., 1992.

398

См., например: Молчанов Н.Н. Четвертая республика. М., 1963; Рубинский Ю.И. За колоннами Бурбонского дворца. М., 1967; Чернега В.Н. Буржуазные партии в политической системе Франции. Третья – Пятая Республики. М., 1987. С. 77.

399

Малороссиянова О.А., Наумова Н.Н. «Независимые» в годы Четвертой Республики во Франции (1946–1958) // Вестник МГУ. Сер. 8 История. 1996. № 2; Они же. Эксперимент Пинэ (1952) // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001; Наумова Н.Н. Французский либерализм в первой половине XX века //Там же.

400

Подробнее см.: Наринский М.М. Борьба классов и партий во Франции 1944–1958. М., 1983; Смирнов В.П. Франция в XX веке. М., 2001.

401

Rémond R. Op. cit. Vol. 2. P. 239.

402

Подробнее см.: Histoire des droites en France… P. 342–343.

403

L’Aube. 1945. 16 octobre.

404

L’Année politique, 1944–1945. P., 1946. P. 203.

405

Цели ПРЛ изложены по ее программе: Le Programme du PRL. P., 1946. P. 1–41.

406

Le Monde. 1948. 1 juin.

407

Le Programme du PRL… P. 36.

408

Ibidem.

409

La France Indépendante. 1951. 5 mai.

410

Le Monde. 1946. 2 février; Histoire des droites en France… P. 343.

411

На первое место вышли коммунисты: 28,2 % голосов и 182 места в Национальном Собрании. За СФИО проголосовало 17,9 % избирателей (102 места), за МРП – 25,9 % (173 места). См. L’Année politique, 1946. P., 1947. P. 246.

412

О РПФ см. подробнее: Наумова Н.Н. Голлизм в оппозиции (партия Объединения французского народа в политической жизни Четвертой республики. 1947–1955). М., 1991.

413

L’Année politique, 1947. P., 1948. P. 46.

414

Journal officiel de la République Française. Lois et decrets. 1947. 5 mai. P. 4213.

415

L’Echo républicain de la Liberté. 1947. Décembre.

416

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle. P., 1995. P. 70.

417

Речь идет о всеобщей стачке ноября – декабря 1947 г., организованной ВКТ и приведшей к серьезным столкновениям забастовщиков с полицией и даже войсками.

418

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 688.

419

Ibid. P. 730.

420

L’Année politique, 1948. P., 1949. P. 8–12.

421

Ibid. P. 122–123.

422

Auriol V. Mon septennat. 1947–1954. P., 1970. Vol. 2. P. 374.

423

См.: L’Annuaire statistique de la France. P., 1961. 1966.

424

Journal officiel de la République Francaise. Débats parlementaires, 1950. P., 1951.

425

L’Echo républicain de la Liberté. 1950. Juillet.

426

Ibidem.

427

Histoire des droites en France… P. 337.

428

Duchet R. La république épinglée. P., 1975. P. 13.

429

Ibid. P. 13–14.

430

Цит. по: L’Année politique. 1949. P., 1950. P. 323.

431

См., например: Histoire des droites en France… P. 358; Richard G. Le Centre National des indépendants et paysans de 1948 à 1962, ou l’échec de l`union des droites françaises dans le parti des modérés. P., 1998. P. 91–120.

432

Elgey G. Histoire de la IV République. P., 1965. P. 511.

433

Le Monde. 1946. 7 mars.

434

Williams Ph. La vie politique sous la Quatrième République. P., 1971. P. 241.

435

Le Monde. 1948. 26 juillet.

436

Pinay A. Un Français comme les autres. Entretiens avec A. Veil. P., 1984. P. 35.

437

Fauvet J. La IV République. P., 1959. P. 114.

438

Duchet R. Op. cit. P. 14.

439

Le Monde. 1951. 7 mai.

440

Ibidem.

441

По новому избирательному закону от 7 мая 1951 г. предусматривалось голосование в один тур с использованием мажоритарной системы на уровне департамента с правом аппарантирования. Суть аппарантирования состояла в том, что различные партии могли заключать временное соглашение о совместных действиях на выборах и потом суммировать полученные ими голоса избирателей.

442

Duchet R. Op. cit. P. 14.

443

Le Monde. 1951. 12 mai.

444

Ibidem.

445

France Indépendante. 1951. 19 mai, 2 juin.

446

Ibidem.

447

Le Monde. 1951. 21 juin.

448

Впервые опубликовано: Наумова Н. Н. Возникновение партии «Объединение французского народа» (1947–1948) // Вестник Московского университета. Серия 8: История. 1983. № 2. С. 22–33.

449

См.: Молчанов Н. Н. Четвертая республика. М., 1963, с. 158.

450

История Франции, т. 3. М., 1973, с. 325.

451

Рубинский Ю. И. За колоннами Бурбонского дворца. Кризис буржуазного парламентаризма во Франции. М., 1967, с. 61.

452

Фадеева Т. М. Стратегия и тактика буржуазного реформизма в современной Франции. М., 1975, с. 8. См. также: Молчанов Н. Н. Генерал де Голль. Изд. 2-е, М., 1980; Франция. М., 1973; Смирнов В. П. Новейшая история Франции 1918–1975 гг. M., 1979.

453

Rémond R. La droite en France. De la I Restauration à la V-e République. P., 1968, p. 305.

454

Charlot J. Les français et de Gaulle. P., 1971, р. 35.

455

Touchard J. Le gaullisme (1940–1969). Р., 1979, p. 352, 359.

456

Purtschet Ch. Le Rassemblement du peuple francais (1947–1953). Р., 1965; Barrillon R. Le Rassemblement du peuple français. – In: Partis politiques et classes sociales en France. P., 1955, N 74.

457

Gaulle Ch. de. Discours et messages, v. 2. P., 1970, p. 5–11.

458

Rénault-Roulier G. (Rémy). Dix ans avec de Gaulle (1940–1950). Р., 1971, p. 247–248.

459

Gaulle Ch. de. Op. cit., p. 49.

460

Ibid., p. 52.

461

Ibid., p. 54.

462

Ibidem.

463

L’Année politique, 1947, p. 326.

464

Ibidem.

465

L’Etincelle, 1947, 26 avril.

466

Ibidem.

467

Ibidem.

468

Ibidem.

469

Ibidem.

470

Ibidem.

471

L’Instruction sur l’organisation du RPF, 13 novembre. P., 1947, p. 4.

472

Ibid., p. 3–4.

473

L’Etincelle, 1947, 10 mai.

474

См.: Молчанов Н. Н. Генерал де Голль. М., 1972, с. 295.

475

L’Etincelle, 1947, 27 septembre.

476

L’Humanité, 1947, 9 avril.

477

Le Populaire, 1947, 8 avril.

478

L’Aube, 1947, 29 juillet.

479

Le Figaro, 1947, 20–21 avril.

480

Le Figaro, 1947, 8 avril.

481

Le Monde, 1947, 9 avril.

482

L’Etincelle, 1947, 27 juillet.

483

Ibidem.

484

Ibidem.

485

Ibidem.

486

L’Etincelle, 1947, 26 avril.

487

L’Etincelle, 1947, 15 novembre.

488

Le Rassemblement, 1948, 24 avril.

489

L’Etincelle, 1947, 1 juillet.

490

L’Etincelle, 1947, 28 juin.

491

Gaulle Ch. de. Op. cit., p. 53.

492

L’Etincelle, 1947, 27 septembre.

493

L’Etincelle, 1947, 7 juin.

494

La France sera la France, ce que veut Ch. de Gaulle. P., 1951, p. 228.

495

Gaulle Ch. de. Op. cit., p. 53.

496

L’Etincelle, 1947, 25 octobre.

497

L’Etincelle, 1947, 17 mai.

498

Ibidem.

499

L’Etincelle, 1947, 24 mai.

500

L’Etincelle, 1947, 2 août.

501

L’Etincelle, 1947, 20 décembre.

502

L’Etincelle, 1947, 27 décembre.

503

L’Etincelle, 1947, 26 avril.

504

L’Etincelle, 1947, 28 août.

505

L’Etincelle, 1947, 7 juin.

506

L’Etincelle, 1947, 13 septembre.

507

L’Etincelle, 1947, 15 novembre.

508

Ibidem.

509

Le Rassemblement, 1948, 24 avril.

510

Ibidem.

511

Purtschet Ch. Op. cit., p. 120.

512

Sondages, 1952, N 3, p. 23.

513

Ibidem.

514

Ibidem.

515

Ibid., p. 25.

516

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 41, с. 261.

517

Sondages, 1952, N 3, p. 29.

518

Ibid., p. 31.

519

Ibidem.

520

Ibid., p. 35–36.

521

Ibid., p. 34.

522

Ibid., p. 26.

523

Purtschet Ch. Op. cit., p. 119.

524

Ibidem.

525

Ibidem.

526

Клод А. Голлизм и крупный капитал. М., 1961, с. 18.

527

Там же, с. 18, 20.

528

Charlot J. Le phénomène gaulliste. P., 1970, p. 41.

529

Purtschet Ch. Op. cit., p. 116.

530

Ibid., p. 111, 114.

531

Впервые опубликовано: Наумова Н. Н. Французские коммунисты об учреждении партии Объединение французского народа (апрель 1947 г.) // Французский ежегодник 2009. М., 2009. C. 269–284.

532

См. подробнее: Наринский М.М. Борьба классов и партий в годы Четвертой республики во Франции (1944–1958 гг.). М., 1983; Смирнов В.П. Франция в ХХ в. М., 2001; Facon P. La IV République 1944–1958: de la Libération au 13 mai. P., 1997.

533

Подробнее см.: Арзаканян М.Ц. Де Голль на пути к власти. М., 2001.

534

Sondages. 1952. № 3. P. 27.

535

Berstein S. Les gaullistes, de la Liberation a la Creation du RPF (1944–1947) //L`Espoir. 1986. № 55. Р. 32.

536

Ibid. P. 35.

537

Подробнее см.: Naoumova N. Moscow, the Parti Communiste français, and France`s Political Recovery // The Uncertain Foundation. France at the Liberation, 1944–1947. P. 160–183.

538

См.: Смирнов В.П. Указ. соч. С. 175–176.

539

Подробнее см.: Lacouture J., Mehl R. De Gaulle ou l`éternel défi. P., 1988.

540

Ibid. P. 397.

541

Подробнее см.: Наумова Н.Н. Голлизм в оппозиции. М., 1991.

542

L’Humanité. 1946. 18 juin.

543

Ibid. 1946. 12 nov.

544

См.: Remond R. Le siècle dernier. 1918–2002. P., 2003.

545

Gaulle Ch., de. Lettres, notes et carnets. P., 1984. T. 6. P. 208, 213.

546

Gaulle Ch., de. Discours et messages. P., 1970. T. 2. P. 8.

547

См.: Lacouture J. De Gaulle. P., 1985. T. 2. P. 287.

548

Pompidou G. Pour rétablir une verité. P., 1982. P. 60.

549

Gaulle Ch., de. Op. cit. P., 1970. T. 2. P. 46.

550

Цит. по: Ibid. P. 49–54.

551

Цит. по: L’Année politique. 1947. P., 1948. P. 326.

552

L’Étincelle. 1947. 26 avr.

553

Ibid. 21 juin.

554

Цит. по: Ibid. 26 avr.

555

L’Aube. 1947. 29 juin.

556

Le Figaro. 1947. 20–21 avr.

557

Le Monde. 1948. 9 avr.

558

Le Populaire. 1947. 8 avr.

559

Ibidem.

560

Ibid. 9 avr.

561

L’Humanité. 1947. 9 avr.

562

Ibid. 8 avr.

563

Ibid. 8 avr., 9 avr.

564

Ibid. 12 avr.

565

Ibid. 15 avr.

566

Ibid. 10 avr., 25 avr.

567

Ibid. 8 avr.

568

Ibid. 8 avr., 9 avr.

569

Ibid. 9 avr.

570

Ibid. 10 avr.

571

Ibid. 12 avr., 15 avr., 17 avr.

572

Ibid. 8 avr.

573

Ibid. 9 avr.

574

Ibid. 15 avr.

575

Ibid. 25 avr.

576

Намек на поражение Франции летом 1940 г. и установление режима Виши, поддержанного большинством французских предпринимателей. L’Humanité. 1947. 8 avr., 9 avr.

577

Ibid. 11 avr.

578

Ibidem.

579

Ibid. 25 avr.

580

Ibid. 8 avr., 10 avr.

581

Ibid. 19 avr.

582

Ibid. 8 avr.

583

Дюкло Ж. Голлизм, технократия, корпоративизм. М., 1964. С. 93.

584

L’Humanité. 1947. 25 avr.

585

Ibid. 16 avr.

586

L’Étincelle. 1947. 8 avr. Речь идет о капитуляции Франции летом 1940 г.

587

L’Humanité. 1947. 8 avr.

588

См. Ibid. 15 avr., 18 avr., 22 avr.

589

Ibid. 8 avr.

590

См., например: Le Populaire. 1947. 12 mai, Le Figaro. 1947. 7 mai, L’Aube. 1947. 12 mai.

591

L’Humanité. 1947. 21 oct., 24 oct.

592

Впервые опубликовано: De Gaulle et le RPF 1947–1955, Paris, 1998. 815–824 рр.

593

Ch. de Gaulle, Discours et messages, Paris, vol. 2, p. 54.

594

L’Étincelle, 1947, 26 avril.

595

Le parti communiste de l’Union (des bolcheviks) a été rebaptisé au XIXe Congrès en 1952, prenant le nom de Parti communiste de l’Union soviétique (PCUS).

596

La Pravda, 17 avril 1947.

597

Ibid., 7 mai 1947.

598

Ibid., 18 octobre 1947.

599

Ibid., 25 octobre 1947.

600

Ibid., 25 juin 1951.

601

Ibid., 29 avril 1953.

602

Ibid., 29 juin 1951.

603

Ibid.

604

Ibid., 1951, 19 juin.

605

La Litertournaia gazeta, 25 mai et 21 juin 1951.

606

De nos jours ces archives sont conservées au Centre russe de conservation et l’études des documents sur l’histoire moderne.

607

Centre russe… Fonds 17, inventaire 128. no 377.

608

Ibid.

609

Ibid. Fonds 17, inventaire 128. n°595.

610

Ibid.

611

Association de toute l’Union pour les liens culturels avec l’étranger.

612

Centre russe… Fonds 17, inventaire 128. n° 595.

613

Ibid. Fonds 17, inventaire n° 689.

614

Ibid.

615

Ibid.

616

Ibid.

617

Centre russe… Fonds 17, inventaire 137. n° 924.

618

Ibid.

619

Ibid.

620

A. Manoucevitch, La lutte pour la démocratie en France. M., 1947; V. Lubimova, L’ Économie de la France et les conditions de vie des masses laborieuses après la Deuxième Guerre mondiale, M., 1952.

621

Par exemple, A. Wurmser, De Gaulle et les siens, Paris, 1947.

622

N. Godounov, op. cit., p. 125, 81.

623

Ibid., p. 79.

624

H. Claude, Gaullisme et grand capital, Moscou, 1961, p. 58.

625

N. Moltchanov, La Quatrième République, Moscou, 1963, p. 158–159.

626

Ibid., p. 159.

627

Y. Roubinski, À travers la colonnade du Palais Bourbon, Moscou, 1967, p. 61–62.

628

La Pravda, 11 novembre 1970.

629

Parti communiste français, Le XXIe Congrès extraordinaire, Paris, 1975, p. 63.

630

Ch. Purtschet, Le Rassemblement du peuple français (1947–1953), Paris, 1965; J.-R. Tournoux, La Tragédie du Général, Paris, 1969, J. Charlot. L’Union pour la Nouvelle République. Étude du pouvoir au sein du parti politique, Paris, 1967; Le Phénomène gaulliste, Paris, 1970; Les Français et de Gaulle, Paris, 1971.

631

T. Fadeeva, La Stratégie du réformisme bourgeois en France contemporaine, Moscou, 1975, p. 60–61.

632

Ibid., p. 54–55.

633

J. Ibrachev, Les conceptions politiques de Charles de Gaulle, Alma-Ata, 1971, p. 60–42.

634

M. Narinsky, La lutte des classes et des partis en France 1944–1958, Moscou, 1983; G. Novikov, Le Gaullisme après de Gaulle: Évolution idéologique, sociale et politique, Moscou, 1984; V. Tchernega, La lutte politique en France et l’évolution du parti gaulliste dans les années 60–70 du XXe siècle, Moscou, 1984.

635

M. Narinsky, op. cit., p. 113.

636

Ibid., p. 112.

637

G. Novikov, op. cit., p. 30.

638

M. Duverger, Les partis politiques, P. 1951, p. 37; R. Rémond, Les droites en France, de la première Restauration à la Ve République, P. 1968, p. 257, 305.

639

G. Novikov, op. cit., p. 36.

640

Ibid., p. 32.

641

V. Tchernega, op. cit., p. 31–35.

642

Ibid., p. 31.

643

M. Arzakanian, De Gaulle et les gaullistes sur la voie du pouvoir, Moscou, 1990, p. 91.

644

N. Naoumova, Le Gaullisme d’opposition (Le RPF dans la vie politique de la IVe République), Moscou, 1991, p. 184.

645

N. Moltchanov, Général de Gaulle, Moscou, 1988, p. 279.

646

M. Arzakanian, op. cit., p. 105.

647

Впервые опубликовано: Наумова Н. Н. Борьба голлистов за власть в годы IV Республики // Французский ежегодник 1988. М., 1990. С. 50–74.

648

Вюрмсер А. Де Голль и его сообщники. М., 1948. С. 155; Торез М. Сын народа. М., 1950. С. 169; Любимова В. В. Экономика Франции и положение трудящихся масс после второй мировой войны. М., 1952. С. 93; Годунов Н. И. Борьба французского народа против гитлеровских оккупантов и их сообщников (1940–1944 гг.). M., 1953. C. 163.

649

Молчанов Н. Н. Четвертая республика. М., 1963; Рубинский Ю. И. За колоннами Бурбонского дворца. М., 1967; История Франции / Под ред. А. 3. Манфреда. M., 1973. T. 3.

650

Purtschet Ch. Le rassemblement du peuple français (1947–1953). P., 1965; Charlot J. Le gaullisme. P., 1970; Touchard J. Le gaullisme (1940–1968). Р., 1978.

651

Dreyfus F.-G. De Gaulle et le gaullisme. P., 1982; Charlot J. Le gaullisme d’opposition, 1946–1958. P., 1983; Lacouture J. De Gaulle. P., 1984–1986. Vol. 1–3; Berstein S. Les gaullistes, de la Libération à la création du RPF (1944–1947) // Espoir. 1986. N 55; Наринский М. М. Борьба классов и партий во Франции, 1944–1958. М., 1983; Новиков Г. Н. Голлизм после де Голля: Идейная и социально-политическая эволюция, 1969–1981. М., 1984; Чернега В. Н. Буржуазные партии в политической системе Франции: Третья Пятая Республики. М., 1987; Молчанов Н. Н. Генерал де Голль. 3-е изд. М.,1988.

652

Sondages. 1952. N 3. P. 27.

653

Berstein S. Op. cit. P. 32.

654

Gaulle Ch. de. Les mémoires de guerre. P., 1959. Vol. 3. P. 117.

655

Berstein S. Op. cit. P. 35.

656

См., напр.: Молчанов Н. Н. Четвертая республика. С. 62; Purtschet Ch. Op. cit. P. 18–19.

657

Fauvet J. La IV République. P., 1959. P. 65.

658

Молчанов Н. Н. Четвертая республика. С. 63.

659

Наринский М. М. Указ. соч. С. 67.

660

Purtschet Ch. Op. cit. P. 30.

661

Gaulle Ch. de. Discours et messages. P., 1970. Vol. 2. P. 5–11.

662

Ibid. P. 31.

663

Цит. по: Purtschet Ch. Op. cit. P. 45–46.

664

Lacouture J. Op. cit. Vol. 2. P. 272.

665

Purtschet Ch. Op. cit. P. 51.

666

Gaulle Ch. de. Discours… P. 37.

667

Lacouture J. Op. cit. Vol. 2. P. 281.

668

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. P., 1984. Vol. 6. P. 208, 213.

669

См., напр.: Berstein S. Op. cit. P. 38–39; Lacouture J. Op. cit. Vol. 2. P. 285–286.

670

Berstein S. Op. cit. P. 39.

671

Gaulle Ch. de. Discours… P. 8, 341–342.

672

Lacouture J. Op. cit. Vol. 2. P. 287.

673

Berstein S. Op. cit. P. 39.

674

Touchard J. Op. cit. P. 97.

675

Молчанов Н. Н. Генерал де Голль. С. 278.

676

Tournoux J.-R. La tragédie du Général. P., 1967. P. 51.

677

Pompidou G. Pour rélablir une vérité. P., 1982. P. 60.

678

Dreyfus F.-G. Op. cit. P. 115.

679

Rénault-Roulier G. (Rémy). Dix ans avec de Gaulle (1940–1950). P., 1971. P. 278.

680

Soustelle J. Vingt-huit ans de gaullisme. P., 1968. P. 40.

681

Mauriac C. Aimer de Gaulle. P., 1978. P. 380.

682

Etincelle. 1947. 2 août; 20 sept.; 22 nov.; 20 déc.

683

Коалиция «третьей силы» официально предусматривала борьбу против коммунистов и голлистов, но фактически главным образом выступала против политики ФКП.

684

Etincelle. 1947. 12 nov.

685

Auriol V. Journal du septennat. P., 1975. Vol. 3. P. 500.

686

Lacouture J. Op. cit. Vol. 2. P. 322.

687

Fouchet Ch. Les lauriers sont coupés. P., 1973. P. 141.

688

Rassemblement. 1948. 23 avr.

689

Ibid. 1948. 26 juin; 13 août.

690

Gaulle Ch. de. Lettres… P. 262, 263.

691

Pompidou G. Op. cit. P. 71.

692

Charlot J. Le gaullisme d’opposition. P. 116.

693

Lacouture J. Op. cit. Vol. 2. P. 326–327.

694

Rassemblement. 1948. 13 mars.

695

Ibid.

696

Цит. по: Lacouture J. Op. cit. Vol. 2. P. 328.

697

Auriol V. Op. cit. P. 133.

698

Charlot J. Le gaullisme d’opposition. P. 124–125.

699

L’Année politique, 1948. P., 1949. P. 74–75.

700

Рубинский Ю. И. Указ. соч. С. 70–71.

701

Rassemblement. 1948. 19 juin; 28 août.

702

Gaulle Ch. de. Discours… P. 203.

703

Цит. по: Charlot J. Le gaullisme d’opposition. P. 129.

704

Ibid. P. 424.

705

Коминформ – Информационное бюро коммунистических и рабочих партий, созданное в сентябре 1947 года.

706

Débats parlementaires de la République Française, 1948. P., 1949 P. 7004–7005, 7175.

707

Ibid. P. 7157.

708

Rassemblement. 1948. 30 oct.

709

«Форс увриер» – профобъединение, отколовшееся от ВКТ в самый разгар всеобщей забастовки в декабре 1947 года.

710

Rassemblement. 1948. 7 nov.

711

Ibid. 30 oct.

712

Dreyfus F.-G. Op. cit. P. 218.

713

Rassemblement. 1948. 13 nov.

714

Pompidou G. Op. cit. P. 67.

715

Charlot J. Le gaullisme d’opposition. P. 135–137.

716

Цит. по: Ibid. P. 138.

717

Auriol V. Op. cit. P. 69.

718

Soustelle J. Op. cit. P. 58.

719

Charlot J. Le gaullisme d’opposition. P. 424.

720

Auriol V. Op. cit. P. 122, 554.

721

Rassemblement. 1949. 12 févr.

722

Monde. 1949. 11 févr.

723

L’Année politique, 1949. P., 1950. P. 29.

724

Monde. 1949. 1 mars.

725

Rassemblement. 1949. 6 févr.

726

Ibid. 26 févr. 5, 12 mars.

727

Monde. 1949. 16 mars.

728

Ibid. 15 mars.

729

Rassemblement. 1949. 19 mars.

730

Monde. 1949. 22 mars.

731

L’Année politique, 1949. P. 47.

732

Rassemblement. 1949. 2 avr.

733

Figaro. 1949. 28 mars.

734

Aube. 1949. 30 mars.

735

Débats parlementaires… 1949. P., 1950. P. 2045–2047.

736

L’Année politique, 1949. P. 58.

737

Débats parlementaires… 1949. P. 2048.

738

См. подробнее: Наринский М. М. Указ. соч. С. 144–145.

739

Chaban-Delmas J. Charles de Gaulle. P., 1980. P. 40.

740

Fauvet J. Op. cit. P. 221.

741

Les Elections législatives de 17 juin 1951. P., 1953. P. 42–43.

742

Fauvet J. Op. cit. P. 224.

743

Chaban-Delmas J. Op. cit. P. 40.

744

Dreyfus F.-G. Op. cit. P. 117.

745

Наринский М. М. Указ. соч. С. 179.

746

L’Année politique, 1951. P., 1952. P. X.

747

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Можно ли было спасти Четвёртую республику во Франции? (конституционные проекты 50-х годов и их итоги) // Государство и общество в России и Европе. Памяти академика РАН Юрия Степановича Кукушкина. СПб, 2022. С. 463–488.

748

См., например: Barsalou J. La mal-aimée: Histoire de la ІV République. P., 1964; Elgey G. Histoire de la ІV République, T. 1–2. P., 1997; Bernstein S. et Milza P. Histoire de la France au XX-e siѐcle. Bruxelles, 1995; Goetschel P., Toucheboeuf B. La ІV République. La France de la Libération à 1958. P., 2004; Facon P. La ІV République 1944–1958. De la Libération au 13 mai. P., 1977; Rémond R. Le siѐcle dernier. 1918–2002. P., 2002; Ферро М. История Франции. M., 2015; Наринский М.М. Борьба классов и партий во Франции. 1944–1958 гг. М., 1983; Смирнов В.П. История Франции в ХХ веке. М., 2001; Канинская Г.Н. Кризис Четвертой республики во Франции (1947–1958 гг.) // Преподавание истории и обществознания в школе. 2018. № 5.

749

См., например: Bernstein S. et Milza P. Op. cit; Rémond R. Op.cit.; Ферро М. Указ. соч.; Канинская Г.Н. Указ. соч.

750

См. подробнее: Rémond R. Op. cit; Ферро М. Указ. соч. С. 488.

751

Текст конституции 1946 г.

752

См. подробнее: Фальшина Н.А. От парламентской к полупрезидентской республике: опыт Франции (III–V республики). Дисс. на соиск. уч. ст. канд. юр. наук. Ростов-на-Дону, 2007.

753

Bernstein S. et Milza P. Op. cit. P. 706.

754

Chantebout B. Droit constitutionnel et science politique. P., 1994. P. 233–234.

755

Soustelle J. Vingt– hut ans du gaullisme. P.,1968. P. 106.

756

Barsalou J. La mal-aimée: Histoire de la ІV République. P., 1964.

757

Turpin D. Droit constitutionnel. P., 1992. P. 327.

758

См. подробнее: Наумова Н.Н. Умеренные в годы Четвёртой республики во Франции // Вестник Московского университета. Серия 8. История. 1996. № 2. Её же. Французские либералы в первой половине ХХ в. //Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001.

759

Bernstein S. et Milza P. Op. cit. P. 706.

760

Chantebout B. Op. cit. P. 243.

761

Le Monde. 1946. 21 août.

762

Монистический режим установлен в тех странах, где парламент занимает ключевое положение в механизме государственной власти, правительство жёстко контролируется парламентом, который в любой момент вправе сместить правительственный кабинет, даже не прибегая к проведению досрочных выборов.

763

Chantebout B. Op. cit. P. 243.

764

Наринский М.М. Указ. соч. С. 104.

765

См. подробнее: Наумова Н.Н. Голлизм в оппозиции. Партия Объединение французского народа в политической жизни Четвёртой республики (1947–1955 гг.). М., 1991.

766

Goetschel P., Toucheboeuf B. Op. cit. P. 509.

767

См. подробнее: Facon P. Op. cit. P. 353–356.

768

Duverger M. Demain la République. P., 1958. P. 21; Chantebout B. Op. cit. P. 235.

769

Миласич С. Франция – Россия: сходство и различия // Политические институты России и Франции: традиции и современность. Отв. ред. Д.В. Ефременко, Н.Ю. Лапина. М., 2014, С.26.

770

Chantebout B. Op. cit. P. 245–246.

771

Mendes France P. La République moderne. P., 1962. P. 39.

772

Chantebout B. Op. cit. P. 238.

773

Chantebout B. L’organisation générale de la défense nationale en France. P., 1967. P.107, 110.

774

Bernstein S. et Milza P. Op. cit. P. 678, 679.

775

Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 244.

776

Journal officiel de la République Française. Débats parlementaires, 1954. 18 juin. P., 1954; Le Monde. 1954. 19 juin.

777

Fabre H.-M. Un échec constitutionnel: l’investiture du Président du Conseil. R.D.R., 1951. P. 182.

778

Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 239.

779

Journal official de la République Française. Débats parlementaires. 1955. 5 févr. P., 1955.

780

Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 240.

781

О политических причинах решения Э. Фора распустить Национальное собрание см. подробнее: Ibidem; Bernstein S. et Milza P. Op. cit. P. 830–831.

782

Rémond R. Op. cit. Р.491.

783

Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 237.

784

Наринский М.М. Указ. соч. С. 248.

785

См. подробнее: Purtschet Ch. Le Rassemblement du peuple français (1947–1953). P., 1965.

786

См. подробнее: Hoffmann S. et autres. Le mouvement Poujade. P., 1956.

787

Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 240.

788

Bernstein S. et Milza P. Op. cit. P. 706.

789

Duverger M. Op. cit. P. 47.

790

Ibid. P.70.

791

См. подробнее: Facon P. Op. cit. P. 286.

792

Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 240

793

См. подробнее: Ферро М. Указ. соч. С. 508.

794

О реформе 1954 г. см.: Le Monde. 1954. 8 déc; см. также: Наумова Н.Н. Французская модель разделения властей (история и современность) // Разделение властей. 2-е издание. Отв. ред. М.Н. Марченко. М., 2000.

795

См., например: Bernstein S. et Milza P. Op.cit. P. 831; Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 240.

796

Facon P. Op. cit. P. 271–272.

797

Mendes France P. Op. cit. P. 39–40.

798

Bernstein S. et Milza P. Op. cit. P. 821–822.

799

Facon P. Op. cit. P. 356.

800

Duverger M. Op. cit. P. 44.

801

Journal officiel de la République Française. Débats parlementaires, 1956. 1 févr. P., 1956.

802

См. Chantebout B. Op. cit. P., 1994. P. 241–242.

803

Основные положения доклада Ж. Веделя «Правительственная нестабильность» см: Vedel G. L’instabilité gouvernementale // Banque et bourse. № 130. Mai 1956. См. также о проекте Ж.Веделя: Facon P. Op. cit. P. 353–355.

804

Facon P. Op. cit. P. 355.

805

См. подробнее: Elgey G. Op. cit.

806

См. подробнее: Milza P. Les relations internationales 1945–1973. P., 1996.

807

См. родробнее: Fauvet J. La ІV République. P., 1971.

808

Facon P. Op. cit. P. 358.

809

См. подробнее: Massot J. Le président du Conseil // Pouvoirs. № 76. 1996. Р. 53.

810

См. подробнее: Facon P. Op. cit. P. 358–359.

811

Journal officiel de la République Française. Débats parlementaires Débats parlementaires. 1958. 12 mars. P., 1958.

812

Gaulle Ch. de. Discours et messages. P., 1970. V. 3. P. 12.

813

Проект Пфлимлена см. по: Massot J. Op. cit. P. 54–55.

814

См.: Debré M. Ces princes qui nous gouvernent. P., 1957.

815

Massot J. Op. cit. P. 55.

816

Goetschel P., Toucheboeuf B. Op. cit. P. 512.

817

Rémond R. Op. cit Р. 538.

818

Ibid. P. 637; Cauchy P. La ІV République. P., 2004., P. 122.

819

Bernstein S. et Milza P. Op. cit. P. 867.

820

Впервые опубликовано: Ш. де Голль и Ж. Помпиду: два подхода к разрешению политического кризиса мая-июня 1968 г. во Франции // Исторические исследования. Журнал исторического факультета МГУ. 2019. № 14 http://www.historystudies. msu.ru/ojs2/index.php/ISIS/article/view/265/604

821

См. напр., Bernstein S. Histoire de la France au XX siѐcle. Bruxelles, 1990; Bernstein S. Histoire du gaullisme. P., 2001; Chapsal J. La vie politique sous la V République. P., 1984; Duhamel O. La gauche et la V République. P., 1980; Prévost Cl. Les étudiants et le gauchisme. P., 1969; Roussel E. Georges Pompidou. St.-Amand, 1984; Winock M. Cronique des années soixante. P., 1987; Коломийцев В.Ф. События мая-июня 1968 г. во Франции в оценке французских публицистов // Вопросы истории. 1973. № 10; Посконин В.С. Французская публицистика и историография «Красного мая» 1968 г. М., 1982; Родин И.В. Университетское сообщество и кризис системы высшего образования во Франции (1964–1968 гг.) // НИИ. 2014. № 5; Семенов А.Л. Левое студенчество во Франции (1956–1968 гг.). М., 2001.

822

Pompidou G. Entretiens et discours 1968–1974. P., 1975. P. 26.

823

Peyreffite A. C’était de Gaulle. P., 1997.V. 2. P. 563.

824

Le Monde. 1968. 5–6 mai.

825

Цит. по: Lacouture J. Citations du president de Gaulle. P., 1968. P. 204.

826

Le Monde. 1968. 9 mai.

827

Alexandre Ph. Le duel de Gaulle – Pompidou. P., 1970. P. 218.

828

Грачев А. Поражение или урок? Об опыте и последствиях молодежных и студенческих выступлений 60–70-х годов на Западе. М., 1977. С. 56.

829

Le Monde. 1968. 12–13 mai.

830

Панков Ю.А. Трудовая Франция против власти монополий. М., 1973. С. 216.

831

Pompidou G. Le noeud gordien. P., 1974. P. 101.

832

Alexandre Ph. Op. cit. P. 221.

833

Сироткин В.Г. Франция на пороге семидесятых годов. М., 1970. С. 15.

834

ВКТ – Всеобщая конфедерация труда, крупнейший французский профсоюз, действовавший под руководством ФКП.

835

Les thѐmes de mai 68 à travers des affiches/slogans. http://liberalisationmai68.free.fr/partie1/index.htm.

836

Le Monde. 1968. 15 mai.

837

Цит. по: Alexandre Ph. Op. cit. P. 224.

838

См.: Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. P., 1988. P. 87–95.

839

Ibidem.

840

Foccart J. Le Général en mai. 1968–1969. P., 1998. P. 117. 5

841

См.: Коломийцев В.Ф. Рабочий класс и «Красный май» // Вопросы истории. 1973. № 5.

842

La Nation.1968. 25 mai.

843

Gaulle Ch. de. Discours et messages. P., 1996. V. 5. P. 288.

844

Чернега В.Н. Политическая борьба во Франции и эволюция голлизма в 60–70-е годы ХХ века. М.,1990. С. 62.

845

Le Figaro. 1968. 26–27 mai.

846

НСФР – Национальный совет французских предпринимателей.

847

La Nation. 1968. 26 mai.

848

См. подр.: Pompidou G. Op. cit. P. 1975. P. 102.

849

Gaulle Ch. De. Op. cit. P., 1988. P. 165.

850

Pompidou G. Op. cit. P., 1974. P. 143.

851

415 affiches de mai-juin 68. http://jeanpaulachrd.com/mai/slider.html (Дата последнего обращения – 213.01.2018).

852

Pompidou G. Op. cit. P., 1974. P. 145.

853

См., напр., Арзаканян М.Ц. Великий де Голль. «Франция – это я!». М., 2012; Duhamel O. Op. cit.; Rémond R. Le siѐcle dernier, 1918–2002. P., 2003.

854

Pompidou G. Pour rétablir une vérité. P. 1982. P. 201.

855

Ibid. P. 192.

856

Ibid. P.193.

857

Ibid. P. 281.

858

Labro P. Ce n’est qu’un début. P.,1968. P. 288.

859

Pompidou G. Op. cit. P., 1982. P. 281.

860

Rouanet P. Pompidou. P., 1969. P. 180.

861

Ibid. P. 182.

862

Pompidou G. Op. cit. P., 1974. P. 126.

863

См. Gaulle Ch. de. Op. cit. P., 1988. P. 291–293.

864

Les thѐmes de mai 68 à travers des affiches/slogans. http://liberalisationmai68.free.fr/partie1/index.htm

865

Le Monde. 1968. 2–3 juin.

866

L’Annuaire statistique de la France. P., 1968. P. 170.

867

La Nation. 1968. 16 juin.

868

Ghaffard G. Les orages de mai. P., 1968. P. 201.

869

Duclos J. Mémoires. P., 1970–1973. V. 7. P. 153.

870

Pompidou G. Op. cit. P., 1982. P.196.

871

Rouanet P. Op. cit. P. 233.

872

Dansette A. Mai 1968. P., 1971. P. 306.

873

Foccart J. Op. cit. P. 172.

874

La Nation. 1968. 4 juin.

875

Ibidem.

876

Ibid. 5 juin.

877

Le Monde. 1968. 7 juin.

878

Цит. по: Бронин Я.Г. Шарль де Голль как государственный деятель. М., 1969. С.113.

879

La Nation. 1968. 11 juin.

880

Gaulle Ch. de. Op. cit. P., 1988. P. 151.

881

Pompidou G. Op. cit. P., 1975. P. 273.

882

La Nation. 1968. 20 juin.

883

Roussel E. Op. cit. P. 144.

884

Gaulle Ch. de. Op. cit. P., 1988. P. 160.

885

Le Monde. 1968. 21 juin.

886

Pompidou G. Op. cit. P., 1982. P. 237.

887

La Nation. 1968. 21 juin.

888

Ibidem.

889

Ibid. 22 juin.

890

Ibidem.

891

Pompidou G. Op. cit. P., 1975. P. 282.

892

Le Monde. 1968. 24 juin.

893

La Nation. 1968. 25 juin.

894

Ibid. 27 juin.

895

Ibidem.

896

Le Monde. 1968. 1 juil.

897

La Nation. 1968. 1 juil.

898

Ibidem.

899

Ibidem.

900

Ibidem.

901

Gaulle Ch. de. Op. cit. P., 1988. P. 174.

902

Roussel E. Op. cit. P. 201.

903

Alexandre Ph. Op. cit. P. 261.

904

Pompidou G. Op. cit. P., 1974. P. 186.

905

Gaulle Ch. Discours et messages. P., 1996. V. 5. P. 101.

906

La Nation. 1968. 10 juil.

907

Le Monde. 1968. 10 juil.

908

Цит. по: Чернега В.Н. Указ. соч. С. 74.

909

Pompidou G. Op. cit. P., 1982. P. 244.

910

Ainsi parlait de Gaulle. Les mots du Général. Préface de St. Barsacq. P., 2010. P. 166, 167.

911

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Кто такой Н. Дюпон-Эньян? Участие лидера движения «Вставай, Франция» в президентской кампании 2017 г. // Исторические исследования. Журнал исторического факультета МГУ. 2018. № 10. http://www.historystudies.msu.ru/ojs2/index.php/ISIS/article/view/179/435.

912

Paris Match. 1.5.2017. (http://www.parismatch.com/Actu/Politique/Nicolas-Dupont-Aignan-a-perdu-Colette-sa-mere-atteinte-d-Alzheimer-1246625).

913

Ibidem.

914

Le Point. 14.2.2007. (http://www.lepoint.fr/actualites-politique/2007-02-14/nicolas-dupont-aignan/917/0/113466); Le Lab. 3.11.2015. (http://lelab.europe1.fr/5-choses-que-vous-ignoriez-sur-nicolas-dupont-aignan-et-que-vous-auriez-prefere-ne-jamais-savoir-2541361).

915

Le Parisien. 20.4.2017. (http://www.leparisien.fr/magazine/grand-angle/secret-de-candidat-l-europhilie-inavouable-de-nicolas-dupont-aignan-21-04-2017-6867792.php).

916

Le Point. Nicolas Dupont-Aignan – Debout la République (http://www.lepoint.fr/tags/nicolas-dupont-aignan).

917

Birnbaum P. Les sommets de l’Etat. Essai sur l’elite du pouvoir en France. P., 1994. P. 61.

918

Le Lab. 28.1.2016. (http://lelab.europe1.fr/jassume-pas-2658803).

919

Le Parisien. 20.4.2017. (http://www.leparisien.fr/magazine/grand-angle/secret-decandidat-l-europhilie-inavouable-de-nicolas-dupont-aignan-21-04-2017-6867792.php).

920

1995–2012: les campagnes électorales de Nicolas Dupont-Aignan: (http: //ww.emilemagazine.fr/article/2016/11/28/1995-2008-les-affiches-de-nicolas-dupontaignan-aux-municipales).

921

Biographie (http://www.nda-2017.fr/bio.html).

922

L’Express. 24.9.2013. (http://www.lexpress.fr/region/ile-de-france/a-yerres-larevanche-de-dupont-aignan_1284546.html).

923

Le Point. 14.2.2007. (http://www.lepoint.fr/actualites-politique/2007-02-14/nicolas-dupont-aignan/917/0/113466).

924

См. подр.: Наумова Н.Н. Западноевропейская интеграция: история и современность// Модели региональной интеграции. Под ред. А.С. Маныкина. М., 2010; Европейская интеграция. Под ред. О.В. Буториной. М., 2011.

925

Biographie (http://www.nda-2017.fr/bio.html).

926

В 1991 г. остров был провозглашен самоуправляющейся территорией с большим объемом полномочий и широким самоуправлением.

927

Лондонский протокол был заключен в 2001 г. между странами-участницами Европейского патентного ведомства (ЕПВ) и упрощал некоторые языковые процедуры регистрации патентов, т. е. разрешал не переводить на местные языки часть патента. Инициатива, отвергнутая Ж. Шираком, была принята позже Н. Саркози.

928

Biographie (http://www.nda-2017.fr/bio.html).

929

L’Humanité. 2.11.2008. (https://www.humanite.fr/node/404812).

930

Le Monde. 12.12.2013. (http://www.lemonde.fr/societe/article/2013/12/12/depuis-charles-pasqua-la-droite-defend-un-modele-toujours-plus-repressif_4333155_3224. html).

931

La Presse. 7.1.2010. (http://www.lapresse.ca/international/europe/201001/07/01-936884-lenfant-terrible-de-la-politique-francaise-nest-plus.php).

932

Le Lab. 28.1.2016. (http://lelab.europe1.fr/jassume-pas-2658803).

933

L’Ina. 16.6.1999. (http://www.ina.fr/video/I17065328).

934

Партия в 2003 г. изменила название на «Объединение за Францию и европейскую независимость», так как на политическом поле уже имелась правая партия Филиппа де Вилье «Движение за Францию».

935

Libération. 06.03.2000. http://www.liberation.fr/france/2000/04/06/nicolas-dupontaignan-quitte-ses-fonctions-au-rpf_323315.

936

Biographie (http://www.nda-2017.fr/bio.html).

937

Nicolas Dupont-Aignan pour la présidence de l’UMP (https://www.youtube.com/watch?v=qWwgKl4JLqk).

938

Le Monde. 20.4.2005. (http://www.lemonde.fr/europe/article/2005/04/20/constitution-europeenne_640882_3214.html).

939

Рубинский Ю.И. Франция. Время Саркози. М., 2011. С. 27.

940

20 minutes. 13.1.2007. (http://www.20minutes.fr/france/132444-20070113-dupont-aignan-pourquoi-quitte-um).

941

Le Monde. 15.1.2007. (http://www.lemonde.fr/societe/article/2007/01/13/nicolas-dupont-aignan-quitte-le-parti_855239_3224.html).

942

Европейская интеграция. С. 179–182.

943

Libération. 23.11.2008. (http://www.liberation.fr/france/2008/11/23/contre-l-ump-et-le-ps-dupont-aignan-cree-son-parti_258981).

944

Congrès fondateur de Debout La République (http://dlr24.over-blog.com/ article-25806049.html).

945

Le Parisien. 23.11.2008. (http://www.leparisien.fr/flash-actualite-politique/dupont-aignan-lance-son-parti-face-a-une-ump-fossilisee-23-11-2008-319490.php).

946

TV5MONDE. 08.04.2017. (http://information.tv5monde.com/info/portrait-nicolas-dupont-aignan-162328).

947

Le Figaro. 19.9.2008. (http://www.lefigaro.fr/politique/2008/09/20/01002-20080920ARTFIG00197-dupont-aignan-depasser-les-clivages-.php).

948

Eléctions européennes de 2009 en France: http://www.france-politique.fr/elections-europeennes-2009.htm.

949

Le Post. 29.11.2009. (http://archives-lepost.huffingtonpost.fr/article/2009/11/29/1815961_le-conseil-national-de-dlr-decide-que-le-rassemblement-gaulliste-participera-aux-elections-regionales-de-mars-prochain.html).

950

Le Figaro. 21.11.2010. (http://www.lefigaro.fr/politique/2010/11/21/01002-20101121ARTFIG00171-nicolas-dupont-aignan-candidat-pour-2012.php).

951

См. программу Н. Дюпон-Эньяна на президентских выборах 2017 г.: (http://slides. com/thomasmangin/deck-4/fullscreen).

952

Le Monde. 14.12.2015.

953

Le Lab Politique. 4.5.2016: (http://www.lelab.europe 1.fr/avee-6000-adherents-eelv-comptes-moin…).

954

См. программу Н. Дюпон-Эньяна на президентских выборах 2017 г.: http://www. nda-2017.fr/themes.html.

955

Le Figaro. 15.3.2016.

956

Такое название получила партия ЮМП по инициативе её председателя Н. Саркози в 2015 г.

957

Le Figaro. 22.3.2017.

958

Ibid. 14.4.2017.

959

Ibid. 24.4.2017.

960

Ibid. 29.4.2017.

961

Ibidem.

962

Le Monde. 5.5.2017.

963

«Il s’est suicidé»: à Yerres, les électeurs de Dupont-Aignan sont déboussolés: (http://www.lexpress.fr/actualite/politique/elections/il-s-est-suicide-a-yerres-dans-le-fief-dedupont-aignan-c-est-la-consternation_1903748.html).

964

Le Parisien. 30.5.2017: (http://www.leparisien.fr/yerres-91330/essonne-rabibochagedans-l-entourage-de-nicolas-dupont-aignan-30-05-2017-6999207.php).

965

http://www.europe1.fr/politique/apres-son-ralliement-a-le-pen-dupont-aignan-lache-par-deux-de-ses-lieutenants-3314594

966

Ibidem.

967

20 minutes. 17.5.2017: (http://www.20minutes.fr/elections/legislatives/2069655-20170517-apres-alliance-marine-pen-nicolas-dupont-aignan-jure-etre-jamais-rallie-fn).

968

Le Point. 13.5.2017: (http://www.lepoint.fr/legislatives/le-fn-et-nicolas-dupont-aignan-rompent-leur-alliance-13-05-2017-2127148_3408.php).

969

France info. 18.6.2017: (http://www.francetvinfo.fr/elections/presidentielle/resultats-legislatives-nicolas-dupont-aignan-reelu-dans-son-fief-en-essonne_2237771.html).

970

20 minutes. 2.6.2017: (http://www.20minutes.fr/politique/2097759-20170702-nicolas-dupont-aignan-pret-dialoguer-fn-lr-defauts).

971

Le Figaro. 2.8.2017: (http://www.lefigaro.fr/politique/le-scan/2017/08/02/25001-20170802ARTFIG00230-entre-nicolas-dupont-aignan-et-le-fn-les-relations-se-degradent.php).

972

См. подр.: Наумова Н.Н. Н. Дюпон-Эньян и движение «Вставай Франция» во время и после избирательной кампании 2017 г.: поиски политической идентичности. С. 117–118.

973

Observatoire de la politiquenationale – septembre 2017.Baromètrebva – orange – la tribune. 26.09.2017: (https://www.bva-group.com/sondages/observatoire-de-politique-nationale-bva-orange-tribune-septembre-2017/).

974

L’intention de vote au premier tour de l’élection présidentielle six mois après // http:// www.ifop.com/media/poll/3879-1-study_file.pdf.

975

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н. Партия «Вставай, Франция!» в политической жизни Пятой республики // Современная Франция: между тревогами и надеждами / Отв. ред. М.В. Клинова и др. М., 2022. С. 117–126. Печатается с некоторыми изменениями.

976

См. о нем также: Наумова Н.Н. Николя Дюпон-Эньян и движение «Вставай, Франция» в 2017 г.: поиски политической идентичности // Франция при президенте Эммануэле Макроне: в начале пути: сборник статей по итогам II Всероссийской научной конференции франковедов / Отв. ред. М.В. Клинова и др. М., 2018; Она же. Кто такой Н. Дюпон-Эньян? Участие лидера движения «Вставай, Франция» в президентской кампании 2017 г. // Исторические исследования. 2018. № 10. http:// www.historystudies.msu.ru/ojs2/index.php/ISIS/article/view/179/435

977

Bertrand, C. Secrets de candidats: l’europhilie inavouable de Nicolas Dupont-Aignan //Le Parisien. 21.04.2017. http://www.leparisien.fr/magazine/grand-angle/secret-de-candidat-l-europhilie-inavouable-de-nicolas-dupont-aignan-21-04-2017-6867792.php (дата обращения: 26.07.2021).

978

Nicolas Dupont-Aignan quitte l’UMP // Le Monde. 13.01.2007. http://www.lemonde. fr/societe/article/2007/01/13/nicolas-dupont-aignan-quitte-le-parti_855239_3224.html (дата обращения: 26.07.2021).

979

Contre l’UMP et le PS, Dupont-Aignan crée son parti // Liberation. 23.11.2008. URL: http://www.liberation.fr/france/2008/11/23/contre-l-ump-et-le-ps-dupont-aignan-cree-son-parti_258981 (дата обращения: 26.07.2021).

980

Congrès fondateur de Debout La République. 18.12.2008 / DLR. URL: http://dlr24. over-blog.com/article-25806049.html (дата обращения: 26.07.2021).

981

Le Parisien. 23.11.2008. http://www.leparisien.fr/flash-actualite-politique/dupont-aignan-lance-son-parti-face-a-une-ump-fossilisee-23-11-2008-319490.php.

982

Maronet, H. Portrait: Nicolas Dupont-Aignan, souverainisme, gaullisme et mise en scène // TV5 Monde. 08.04.2017. URL: http://information.tv5monde.com/info/portrait-nicolas-dupont-aignan-162328 (дата обращения: 26.07.2021).

983

Perrault, G. Nicolas Dupont-Aignan candidat pour 2012 // Le Figaro. 21.11.2010. URL: http://www.lefigaro.fr/politique/2010/11/21/01002-20101121ARTFIG00171-nicolas-dupont-aignan-candidat-pour-2012.php (дата обращения: 26.07.2021).

984

Guénolé, T. Régionales: pourquoi Debout la France pourrait être l’arbitre du second tour // Le Figaro. 11.12.2015. URL: https://www.lefigaro.fr/vox/politique/2015/12/11/31001-20151211ARTFIG00342-regionales-pourquoi-debout-la-france-pourrait-etre-l-arbitre-du-second-tour.php (дата обращения: 26.07.2021).

985

Программу Н. Дюпон-Эньяна на президентских выборах 2017 г. см.: L’Express. 11.04.2017 https://www.lexpress.fr/actualite/politique/elections/programme-nicolas-dupont-aignan-presidentielle-2017_1896512.html

986

См. подробнее: Рубинский Ю.И. В поисках новых путей // Приметы времени. Том III. Франция на новых рубежах. М., 2018. С. 199.

987

Galiero, E. Les raisons du soutien de Dupont-Aignan à Marine Le Pen // Le Figaro. 29.04.2017. URL: https://www.lefigaro.fr/elections/presidentielles/2017/04/29/35003-20170429ARTFIG00093-les-raisons-du-soutien-de-dupont-aignan-a-marine-le-pen.php (дата обращения: 26.07.2021).

988

Ibidem.

989

Ollivier, E. A Yerres, ville de Dupont-Aignan, des manifestants «désemparés» après son ralliement à Le Pen // Le Monde. 03.05.2017. URL: https://www.lemonde. fr/election-presidentielle-2017/article/2017/05/03/a-yerres-ville-de-dupont-aignan-des-manifestants-desempares-apres-son-ralliement-a-le-pen_5121238_4854003.html (дата обращения: 26.07.2021).

990

Ibidem.

991

Atlantico. 05.05.2017. https://atlantico.fr/article/decryptage/dominique-jamet-nicolas-dupont-aignan-salit-definitivement-son-image-sa-reputation-ajoute-faute-morale-certaine-probable-erreur-politique

992

De Boni, M. Entre Nicolas Dupont-Aignan et le FN, les relations se dégradent // Le Figaro. 02.08.2017. URL: http://www.lefigaro.fr/politique/le-scan/2017/08/02/25001-20170802ARTFIG00230-entre-nicolas-dupont-aignan-et-le-fn-les-relations-se-degradent.php (дата обращения: 26.07.2021).

993

Après son alliance avec Marine Le Pen, Nicolas Dupont-Aignan jure ne s’être «jamais rallié au FN» // 20 minutes. 17.05.2017. URL: http://www.20minutes.fr/elections/ legislatives/2069655-20170517-apres-alliance-marine-pen-nicolas-dupont-aignan-jure-etre-jamais-rallie-fn (дата обращения: 26.07.2021).

994

Le FN et Nicolas Dupont-Aignan rompent leur alliance // Le Point. 13.05.2017. URL: http://www.lepoint.fr/legislatives/le-fn-et-nicolas-dupont-aignan-rompent-leur-allian ce-13-05-2017-2127148_3408.php (дата обращения: 26.07.2021).

995

De Boni, M. Entre Nicolas Dupont-Aignan et le FN, les relations se dégradent…

996

Observatoire de la politique nationale – septembre 2017. Baromètre BVA – Orange – La Tribune. 26.09.2017. URL: https://www.bva-group.com/sondages/observatoire-de-politique-nationale-bva-orange-tribune-septembre-2017/ (дата обращения: 26.07.2021).

997

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage // Le Figaro. 14.12.2020. URL: https://www.lemonde.fr/politique/article/2020/12/14/debout-la-france-le-parti-de-nicolas-dupont-aignan-au-bord-dunaufrage_6063267_823448.html (дата обращения: 26.07.2021).

998

Ibidem.

999

Нарочницкая Е.А. Партийно-политический ландшафт Франции после выборов 2017 г. // Свет и тени «эры Макрона». Отв. ред. В.Я. Швейцер. М., 2019. С. 54.

1000

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1001

Ibidem.

1002

Marine Le Pen sur le refus d’alliance de Nicolas Dupont-Aignan: “C’est dommage” // BFM TV. 13.10.2020. URL: https://www.bfmtv.com/politique/marine-le-pen-sur-le-refus-d-alliance-de-nicolas-dupont-aignan-c-est-dommage_VN-202010130100.html (дата обращения: 26.07.2021).

1003

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1004

Une soixantaine de cadres de Debout la France rejoignent l’orbite du Rassemblement national // Le Monde. 03.12.2020. URL: https://www.lemonde.fr/politique/ article/2020/12/03/une-soixantaine-de-cadres-de-debout-la-france-rejoignent-l-orbite-du-rassemblement-national_6061983_823448.html (дата обращения: 26.07.2021).

1005

Bret, T. Debout la France vacille après la démission de 90 % de ses adhérents dans l’Yonne: un nouveau parti les réunira… // Presse-Evasion. 16.02.2021. URL: https://presse-evasion.fr/index.php/component/k2/17-politique/19877-debout-la-france-vacilleapres-la-demission-de-90-de-ses-adherents-dans-l-yonne-un-nouveau-parti-les-reunira (дата обращения: 26.07.2021). Новое объединение было создано 22 марта 2021 г. под названием «Французское будущее».

1006

Johannès, F. Les dissidents de Nicolas Dupont-Aignan rejoignent Marine Le Pen //Le Monde. 23.03.2021. URL: https://www.lemonde.fr/politique/article/2021/03/23/lesdissidents-de-nicolas-dupont-aignan-rejoignent-marine-le-pen_6074165_823448.html (дата обращения: 26.07.2021).

1007

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1008

Ibidem.

1009

Bret, T. Debout la France vacille après la démission de 90 % de ses adhérents dans l’Yonne…

1010

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1011

Régionales en PACA: des colistiers de Noël Chuisano, Debout La France, appellent à voter pour Thierry Mariani // Francetvinfo. 24.06.2021. URL: https://france3-regions. francetvinfo.fr/provence-alpes-cote-d-azur/regionales-en-paca-des-colistiers-de-noel-chuisano-debout-la-france-appellent-a-voter-pour-thierry-mariani-2151859.html (дата обращения: 26.07.2021).

1012

France bleu. 23.06.2021. https://www.francebleu.fr/infos/politique/elections-regionales-en-ile-de-france-le-souverainiste-nicolas-dupont-aignan-votera-valerie-pecresse-1624477747

1013

Tréca-Durand, Y. Dans les Pays de la Loire, le Rassemblement national face à l’éparpillement de l’extrême droite // Le Monde. 27.03.2021. URL: https://www. lemonde.fr/politique/article/2021/03/27/dans-les-pays-de-la-loire-le-rassemblement-national-face-a-l-eparpillement-de-l-extreme-droite_6074670_823448.html (дата обращения: 26.07.2021).

1014

Régionales: une alliance LR-Debout la France suscite des remous en Bourgogne //Le Figaro. 29.04.2021. URL: https://www.lefigaro.fr/flash-actu/regionales-une-alliancelr-debout-la-france-suscite-des-remous-en-bourgogne-20210429 (дата обращения: 26.07.2021).

1015

Elections régionales 2021 en Bourgogne-Franche-Comté: bronca après une alliance Les Républicains-Debout la France // Le Monde. 29.04.2021. URL: https://www. lemonde.fr/politique/article/2021/04/29/regionales-en-bourgogne-bronca-apres-unealliance-les-republicains-debout-la-france_6078551_823448.html (дата обращения: 26.07.2021).

1016

Ibidem.

1017

Le Blog de Nicolas Dupont-Aignan. 08.07.2021. URL: http://blog.nicolasdupontaignan. fr/ (дата обращения: 26.07.2021).

1018

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1019

Régionales en PACA: des colistiers de Noël Chuisano, Debout La France, appellent à voter pour Thierry Mariani…

1020

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1021

Ibidem.

1022

Johannès, F. Le Rassemblement national touché à son tour par le «dégagisme» //Le Monde. 22.06.2021. URL: https://www.lemonde.fr/elections/article/2021/06/22/lerassemblement-national-touche-a-son-tour-par-le-degagisme_6085222_5001134.html (дата обращения: 26.07.2021).

1023

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1024

Fossat, M. Un vice-président de Debout La France démissionne et dénonce “l’ego surdimensionné” de Dupont-Aignan // BFM TV. 06.09.2019. URL: https://www. bfmtv.com/politique/un-vice-president-de-debout-la-france-demissionne-et-denoncel-ego-surdimensionne-de-dupont-aignan_AN-201909060014.html (дата обращения: 26.07.2021).

1025

Une soixantaine de cadres de Debout la France rejoignent l’orbite du Rassemblement national…

1026

В своем блоге он также подверг критике идею санитарного цифрового «макроновского паспорта». Le Blog de Nicolas Dupont-Aignan. URL: http://blog. nicolasdupontaignan.fr/ (дата обращения: 26.07.2021).

1027

Johannès, F. Nicolas Dupont-Aignan, candidat à l’élection présidentielle de 2022 // Le Monde. 26.09.2020. URL: https://www.lemonde.fr/politique/article/2020/09/26/nicolas-dupont-aignan-candidat-a-l-election-presidentielle-de-2022_6053750_823448. html Полную предвыборную программу см. на сайте Le Monde. URL: https://www.lemonde.fr/personnalite/nicolas-dupont-aignan/programme/ (дата обращения: 26.07.2021).

1028

Johannès, F. Nicolas Dupont-Aignan, candidat à l’élection présidentielle de 2022.

1029

См. подробнее: Наумова Н.Н. Николя Дюпон-Эньян…

1030

Johannès, F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage…

1031

Le Blog de Nicolas Dupont-Aignan. 08.07.2021. URL: http://blog.nicolasdupontaignan. fr/ (дата обращения: 26.07.2021).

1032

LCI. 04.10.2021. https://www.lci.fr/politique/presidentielle-2022-affaibli-par-eric-zemmour-nicolas-dupont-aignan-lance-sa-campagne-2197994.html (дата обращение 15.01.2022).

1033

Ibid; LCI. 16.09.2021 https://www.lci.fr/politique/video-nicolas-dupont-aignan-affiche-ses-differences-avec-eric-zemmour-2196497.html; L’Opinion. 23.11.2021. https://www.lopinion.fr/politique/nicolas-dupont-aignan-eric-zemmour-fait-du-jean-marie-le-pen-pas-du-patriotisme (дата обращение 15.01.2022).

1034

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Слесарев И.Ю. Проблема вступления США в Первую мировую войну в отражении французской прессы // Исторические исследования. Журнал исторического факультета МГУ. 2017. № 6. http://www. historystudies.msu.ru/ojs2/index.php/ISIS/article/view/113

1035

Miguel P. La Grande Guerre au jour le jour. Paris, 2014.

1036

См., напр.: Duroselle J.-B. La Grande Guerre des Français, 1914–1918: l’incompréhensible. Paris, 1994; Renouvin P. La Première Guerre mondiale. Paris, 1998; Mulligan W. The Origins of the First World War. Cambridge, 2010; Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации. Под ред. Л.С. Белоусова, А.С. Маныкина. М., 2014; Европа и Россия в огне Первой мировой войны. Под ред. В.А. Золотарева. М., 2014; Лиддел Гарт Бэзил. История Первой мировой войны. М., 2014; Miguel P. La Grande Guerre au jour le jour. Paris, 2014; Гилберт М. Первая мировая война. М., 2016; Такман Б. Европа перед катастрофой. М., 2016.

1037

См., напр.: Nouailhat Y.-H. Les Etats-Unis: l’avènement d’une puissance mondiale 1898–1933. Paris, 1973; Schaffer R. America in the Great War. N.Y., 1991; Zieger, Robert H. America’s Great War: World War I and the American Experience. N.Y., 2000; Abily L. Les États-Unis dans la Grande Guerre. Rennes, 2010.

1038

Прутцков Г.В. История зарубежной журналистики. М., 2017. С. 176.

1039

Ledré C. Histoire de la presse. Paris, 1958. P. 340.

1040

Аникеев В. Е. История французской прессы (1830–1945). М., 1999. С. 43.

1041

Там же. С. 38.

1042

Такман Б. Европа перед катастрофой. М., 2016. С. 225.

1043

Robbins K. The Freedom of the Press: Journalists, Editors, Owners and Politicians in Edwardian Britain. In: Politicians, Diplomacy and War in Modern British History. London, 1994. P. 91.

1044

Тышецкий И. Происхождение Первой мировой войны. М., 2015. С. 77.

1045

Tardieu A. Devant l’Obstacle: L’Amérique et nous. Paris, 1929. P. 129.

1046

Le Petit Parisien. 08.08.1914.

1047

Ibidem.

1048

См. подр.: Вершинин А. А. Жорж Клемансо: штрихи к политическому портрету // Новая и новейшая история. 2015. № 1. С. 197–218.

1049

L’Homme enchaîné. 24.12.1914.

1050

Хауз Э. Архив полковника Хауза. Избранное. М., 2004. Т. I. С. 189.

1051

О политике невмешательства американской администрации см. подр.: Лан В.И. США: от Первой до Второй мировой войны. М., 1976. С. 15.

1052

L’Homme enchaîné. 20.11.1914.

1053

Ibid. 24.12.1914.

1054

Ibid. 08.12.1914.

1055

Ibidem.

1056

Le Temps. 06.03.1915.

1057

L’Humanité. 29.01.1916.

1058

Le Temps. 09.05.1915.

1059

L’Humanité. 09.05.1915.

1060

L’Action française. 09.05.1915.

1061

Пуанкаре Р. На службе у Франции. 1914–1915. М., 2002. С. 572.

1062

L’Homme enchaîné. 04.03.1915.

1063

L’Homme libre. 27.09.1914.

1064

L’Homme enchaîné. 07.03.1915.

1065

Ibid. 11.05.1915.

1066

Прицкер Д.П. Жорж Клемансо. М., 1983. С. 202.

1067

L’Homme enchaîné. 14.02.1916.

1068

Ibid. 19.12.1916.

1069

Ibid. 06.04.1917.

1070

Ibid. 16.04.1917.

1071

Арзаканян М.Ц., Ревякин А.В., Уваров П.Ю. История Франции. М., 2005. С. 307.

1072

Ферро М. История Франции. М., 2015. С. 401.

1073

Le Temps. 12.11.1914.

1074

Ibid. 02.01.1915.

1075

Ibidem.

1076

Duroselle J.-B. La France et les français 1914–1920. Paris, 1972. P. 152.

1077

Печатнов В.О., Маныкин А.С. История внешней политики США. М., 2012. С. 132.

1078

Пуанкаре Р. Указ. соч. С. 443.

1079

Le Figaro. 31.12.1916.

1080

Ibidem.

1081

Смирнов В.П. Две войны – одна победа. М., 2015. С. 58.

1082

См. подр.: Антюхина-Московченко В.И. Третья республика во Франции. 1870–1918. М., 1986; Смирнов В.П. Франция в XX веке. М., 2001.

1083

Ledré C. Op. Cit. P. 345.

1084

Le Temps. 18.04.1915.

1085

См. подр.: Горохов В.Н. История международных отношений 1918–1939. М., 2004.

1086

Le Figaro. 23.01.1917.

1087

L’Homme enchaîné. 25.12.1916.

1088

См. подр.: Rondeleux M. L’apogée de la guerre sous-marine 1917–1918. Paris, 1937.

1089

Le Figaro. 05.02.1917.

1090

L’Humanité: 27.02.1917.

1091

Ibid. 10.03.1917.

1092

Le Temps. 03.04.1917.

1093

L’Humanité: 28.02.1917.

1094

Le Journal. 06.04.1917.

1095

Ibidem.

1096

Le Temps. 05.04.1917.

1097

Le Journal. 04.04.1917.

1098

Лан В.И. Указ. соч. С. 18.

1099

См. подр.: Nye J. S. Soft Power: The Means to Success in World Politics. N.Y., 2004.

1100

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Шалдин Н.Н. Чехословацкий кризис 1938 года в оценках французских правых // Клио. 2022. № 11. С. 72–83.

1101

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Малова-Гра Г.А. «Русский Париж» времен немецкой оккупации 1942–1944 гг. По материалам газеты «Парижский вестник» // Французский ежегодник 2018. М., 2018. С. 357–374.

1102

Eparvier J. À Paris sous la botte des nazis. P., 1944; Whitcomb P. France during the German occupation 1940–1944. Stanford, 1958–1959. Vol. 1–3; Amouroux H. La Grande Histoire des Français sous l’Occupation, 10 volumes. P., 1975–1993; Azéma J. De Munich à la Libération 1938–1944. P., 1979; Davies P. France and the Second World War: occupation, collaboration and resistance. L., 2001; Corcy S. La vie culturelle sous l’Occupation, P., 2005; Rousso H. Les Années noires – Vivre sous l’Occupation. P., 2006; Sierra O. L’Ouest occupé. 1940–1944. L’Occupation dans l’ouest de la France à travers les photos personnelles de soldats allemands. Bayeux. 2017.

1103

La Botref H. La vie parisienne sous l’occupation 1940–1944. P., 1974. Vol. 1–2; Perrault G. Paris sous l’occupation. P., 1987; Davies P. Op. cit.; Гараевская И.А. Русские воины, павшие смертью храбрых в рядах французской армии, 1939–1945 //Исторический архив. 1999. № 5; Карпенко С.В. Между Россией и Сталиным. М., 2004; Ковалев М.В. Участие русской эмиграции во Франции в борьбе с фашизмом // Военно-исторические исследования в Поволжье. Саратов, 2006. № 7; Макаренкова Е.М. Русская колония в Париже во время оккупации Германией: (реконструкция научного перевода) // Диалог со временем: альманах интеллектуальной истории. М., 2013. № 43; Урицкая Р. Л. Они любили свою страну…: судьба русской эмиграции во Франции с 1933 по 1948 г. СПб., 2010; Courtois S., Peschanski D., Rayski A. Le Sang de l’étranger: les immigrés de la MOI dans la Résistance. P., 1989.

1104

Сергеев Д. А. «Русский Париж» как выражение российской ментальности // Российская ментальность: теоретические проблемы. Материалы научной конференции МГУКИ 15–16 мая 2003 г. М., 2003. С. 166, 167–168.

1105

См., например: Парижский вестник. 1942. 21 июня. С. 3.

1106

Аникеев В.Е. История французской прессы (1830–1945). [Электронный ресурс]. URL: http://journ.brusov.am/wp-content/uploads/2010/09/anikeev.pdf (дата обращения 24.03.2018).

1107

Подробнее см.: Русский Париж. [Электронный ресурс]. URL: http://www.philol. msu.ru/~rlitsm/materials/paris.pdf (дата обращения: 24.03.2018)

1108

См.: Турыгина Н.В. Русская эмиграция во Франции в годы Второй мировой войны. Дисс. на соиск. уч. степ. канд. ист. н. СПб., 2016.

1109

Militärbefehlshaber Frankreich. [Электронный ресурс]. URL: http://www.lexikon-der-wehrmacht.de/Gliederungen/BefehlshaberHeer/MilitBefFrankreich-R.htm] (дата обращения: 30.01.2018)

1110

Парижский вестник. 1942. 14 июня. С. 1.

1111

Там же. 1942. 6 сентября. С. 5 – сумма в 201 000 франков; 1943. 23 января. С. 5. – сумма в 206 000 франков.

1112

Там же.

1113

Там же. 1943. 27 ноября. С. 1.

1114

Согласно положению о добровольцах, изданному 29 апреля 1943 г. начальником генерального штаба вермахта, все добровольцы русской национальности были формально объединены в Русскую освободительную армию.

1115

Там же. 1942. 21 июня. С. 3.

1116

Там же. 1942. 14 июня. С. 2.

1117

Там же. 1942. 14 июня. С. 3.

1118

Там же. 1942. 21. июня С. 1.

1119

Там же. 1943. 27 февраля. С. 1.

1120

Там же. 1944. 19 февраля. С. 1.

1121

Там же. 1942. 19 июля. С. 1.

1122

Там же. 1942. 8 ноября. С. 3.

1123

Российское зарубежье во Франции, 1919–2000… Т. 1. С. 519.

1124

Под вторым фронтом подразумевались боевые действия в Северной Африке.

1125

Парижский вестник. 1942. 20 сентября. С. 2.

1126

Там же. 1942. 14 июня. С. 3.

1127

Там же. 1942. 21 июня. С. 3.

1128

Там же. 1942. 12 июля. С. 5.

1129

Анри Жиро (1879–1949) – генерал, французский военачальник, с 1943 г. по предложению американского президента возглавил военно-политическую администрацию в Северной Африке, сопредседатель Французского комитета национального освобождения (наряду с де Голлем).

1130

Парижский вестник. 1943. 26 июня. С. 6.

1131

Там же. 1942. 28 июня. С. 4.

1132

Там же. 1942. 12 июля. С. 1.

1133

Там же. 1942. 19 июля. С. 1.

1134

Там же. 1944. 15 июля. С. 6.

1135

Там же. 1942. 9 августа. С. 6.

1136

Там же. 1943. 9 октября. С. 8.

1137

Там же. 1942. 16 августа. С. 6.

1138

Там же. 1942. 23 августа. С. 5.

1139

Там же. 1942. 19 декабря. С. 5.

1140

Там же.

1141

Там же. 1943. 27 февраля. С. 8.

1142

Там же. 1942. 6 сентября. С. 6.

1143

Там же.

1144

Там же.

1145

Там же. 1943.17 июля. С. 8.

1146

Там же. 1943. 30 января. С. 8.

1147

Залесский К. НСДАП. Власть в Третьем рейхе. М., 2005. C. 228.

1148

Там же.

1149

Парижский вестник. 1943. 23 октября. С. 4.

1150

Там же. 1943. 2 октября. С. 1.

1151

Там же. 1943. 23 октября. С. 4.

1152

Там же. 1942. 2 августа. С. 4.

1153

Там же. 1942. 12 июля. С. 5.

1154

Там же. 1943. 23 января. С. 6.

1155

Там же. 1943. 11 сентября. С. 1; Там же. 1943. 18 сентября. С. 5; Там же. 1943. 25 сентября. С. 7.

1156

Там же. 1943. 2 октября. С. 1.

1157

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Фалалеев П.И. Европейская идея во Франции в годы Второй мировой войны // Новая и новейшая история. 2016. № 2. С. 18–33.

1158

См. подр.: Борко Ю.А. От европейской идеи – к единой Европе. М., 2003; Наумова Н. Н. Западноевропейская интеграция: история и современность // Модели региональной интеграции. Под ред. А.С. Маныкина. М., 2010.

1159

Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012. С. 7.

1160

См. подр.: Crémieux-Brilhac J.-L. De Gaulle, la République et la France libre. P., 2014; Roussel E. Charles de Gaulle. P., 2002.

1161

См. подр.: Смирнов В.П. Де Голль и Жиро // Новая и Новейшая история. 1982. № 2.

1162

См. подр.: Roussel E. Op. сit.; Смирнов В.П. Указ. соч.

1163

См. Голль Ш. де. Военные мемуары Т. 1. М., 2003. С. 618; Т. 2. С. 591, 606.

1164

Там же. Т. 2. Документы. С.591.

1165

Там же. С. 606.

1166

См. Lacouture J. De Gaullе: V.1. P., 1984. P. 748–749; Broche F. l’Epopée de la France libre: 1940–1946. P., 2000. P. 596.

1167

Lacouture J. Op. сit. Р. 748–749.

1168

См. подр.: Суту Ж. Де Голль и СССР в 1943–1945 гг. // Материалы коллоквиума «СССР и Франция в Европе в годы Второй мировой войны». М., 2002.

1169

Bitsch M.-T. Histoire de la construction europeénne de 1945 à nos jours. P., 1996. P. 24.

1170

Gerbet P. La construction de l’Europe. P., 1994. P. 45.

1171

См. подр.: Европейская интеграция. Под ред. О. Буториной. М., 2011. С. 76–78.

1172

Blum L. Op. сit.

1173

См. подр.: Смирнов В.П. Движение Сопротивления во Франции в годы Второй мировой войны. М.,1974.

1174

Le Combat. 1942. Septembre.

1175

Le Franc – Tireur. 1942. 25 déc.

1176

Aron R. La France libre. Chroniques de guerre. 1940–1945. P., 1990. P. 961.

1177

См.: Heydé V. De l’esprit de la Résistance jusqu’à l’dée de l’Europe de l’après-guerre (1940–1950). Bruxelles, 2010.

1178

Blum L. Op. сit.

1179

Макаренкова Е.М. Французская социалистическая партия в годы IV Республики. М., 1973. С. 51.

1180

См. подр.: Le Dorh M. Les démocrates chrétiens français face à l’Europe. P., 2005.

1181

Дюкло Ж. Мемуары. Т. 2. М.,1974. С. 74.

1182

Bossuat G. Les fondateurs de l’Europe. P., 1994. P. 90.

1183

Blum L. Op. сit. P. 91.

1184

Le Populaire de Paris. 1945. 14 déc.

1185

Bossuat G. Op. сit. P. 91.

1186

Обичкина Е.О. Указ. соч. С. 15.

1187

Documents of the History of European Integration. Ed. W. Lipgens, W. Loth. BerlinN.-Y., 1984. V.1. P. 341.

1188

Gerbet P. Op. сit. P. 45.

1189

Цит. по: Ibid. P. 46.

1190

Bossuat G. L’Europe des Français. 1943–1959. La IV République aux sources de l’Europe. P., 1996. P. 29.

1191

О европейских планах Э. Альфана см. подр.: Ibid. P. 30–31.

1192

Монне Ж. Реальность и политика. М., 2001. С. 271.

1193

Там же. С. 272.

1194

Massigli R. Une comédie des erreurs. P., 1978. P. 29.

1195

Ibidem.

1196

См. подр.: Dictionnaire De Gaulle. Sous la dir. de C.Andrieu, Ph. Braud, G. Piketty. P., 2006. P. 576–577.

1197

Massigli R. Op. сit. P. 39.

1198

Archives nationales. Fonds de Gaulle. 3AG1/262. Dossier 6. Pièсe 308. Conversation du dimanche 17 octobre 1943. P. 3–4.

1199

Alphand H. Étonnement d’être. Journal 1939–1973. P., 1977. P. 168–169.

1200

Soutou G.-H. Le deuil de la puissance//Histoire de la diplomatie française. P., 2005. P. 358.

1201

Bossuat G. Op. сit. P., 1996. P. 33.

1202

Рубинский Ю.И. Де Голль и европейское строительство // Шарль де Голль. 1890–1970. М., 2000. С. 168.

1203

Речь Ш. де Голля см. по: Gaulle Ch. de. Discours et messages. V. 1. P., 1970. P. 387–388.

1204

Mendès France P. Conversations avec Jean Bothorel. Choisir. Une certaine idée de gauche. P., 2007. P. 34–35.

1205

Обичкина Е.О. Указ. соч. С. 16.

1206

Funk A.L. Charles de Gaulle. The crucial years, 1943–1944. Norman, 1959. P. 229.

1207

Gerbet P. Op. сit. P. 48.

1208

Голль Ш. де. Военные мемуары. Т. 2. М., 2003. С. 708.

1209

Gaulle Ch.de. Op. сit. V. 1. P. 405.

1210

Centre des archives diplomatiques (MAE). Guerre 1939–1945. Londres-Alger. Vol. 1474. P. 84.

1211

Macmillan H. War diaries: politics and war in the Mediterranean. January 1943 – May 1945. L., 1984. P. 484.

1212

Massigli R. Op. сit. P. 56.

1213

Gaulle Ch. de. Memoires de guerre. V. 3. P., 1959. P. 3.

1214

Bézias J.-R. Georges Bidault et la politique étrangère de la France: Europe, Etats-Unis, Proche-Orient, 1944–1948. P., 2006. P.141.

1215

Голль Ш. де. Указ. соч. Т. 3. С. 66.

1216

Обичкина Е.О. Указ. соч. С. 17.

1217

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets. Mai 1945 – Juin 1951. P., 1984. P. 53.

1218

См. подр.: Gerbet P. Op. сit. P. 48–49.

1219

Ibid. P. 49.

1220

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Николаева Ю.В. Республиканская партия свободы во Франции (1945–1946 гг.) // Вестник Московского университета. Сер. 8: История. 1990. № 4. С. 27–42)

1221

Marabuto P. Les partis politiques et les mouvements sociaux sous la IV République. P., 1948; Merle M. Les Modérés // Partis politiques et classes sociales en France. P., 1955; Fauvet J. La IV République. P., 1959; Williams Ph. La vie politique sous la Quatrième République. P., 1971; Petitfils J.-Ch. L’extrême-droite en France. P., 1983; Rémond R. La droite en France. P., 1982; Молчанов Н. Н. Четвертая Республика. М., 1963; Рубинский Ю. И. За колоннами Бурбонского дворца. М., 1967; История Франции. М., 1973. Т. 3; Фадеева Т. М. Стратегия буржуазного реформизма в современной Франции. М., 1975; Смирнов В. П. Новейшая история Франции. 1918–1975. М., 1979; Наринский М. М. Борьба классов и партий во Франции. 1944–1958 гг. М., 1983; Чернега В. Н. Буржуазные партии в политической системе Франции. М., 1987.

1222

Rémond R. Op. cit. P. 241.

1223

L’Année politique. 1944–1945. Р., 1946. Р. 493.

1224

См.: Фадеева Т. М. Указ. соч. С. 43.

1225

L’Année politique. 1946. P., 1947. P. 493.

1226

Laniel J. Jours de gloire et jours cruels. 1908–1958. Р., 1971. Р. 142.

1227

Ibid. P. 117.

1228

Le Monde. 1946. 28 févr.

1229

Mutter A. Les idées essentielles du PRL. P., 1946. P. 2, 4–7.

1230

Ibid. P. 2.

1231

Laniel J. Op. cit. P. 141.

1232

L’Humanité. 1946. 15 févr.

1233

Le Monde. 1946. 7 févr, 27 avr.

1234

L’Aube. 1946. 4 avr.

1235

Le Monde, 1946. 7 févr.

1236

Le Programme du PRL. P., 1946. Р. 1–43. Далее все цитаты взяты из программы ПРЛ. Р. 1–6.

1237

Annales de l’Assemblée Nationale Constituante, élue le 21 oct. 1945. Débats. P., 1946. V. 1. Р. 688 (далее – Annales…).

1238

Le Programme du PRL. P. 7.

1239

Annales… session du 1946, tome unique. P., 1947. Р. 113.

1240

Le Programme du PRL. P. 10.

1241

Ibid. P. 8–10.

1242

Ibid. P. 15–17.

1243

Le Parti Républicain de la Liberté. 1947, numéro spécial, 1-er trimestre.

1244

Annales… V. 1. Р. 199–200.

1245

Annales… oct. 1945. V. 4. P. 1573.

1246

Le Monde. 1946. 17–18 févr.

1247

Le PRL a eu raison. P., 1948. P. 162.

1248

Le Monde. 1946. 30 avr.

1249

Annales… oct. 1945. V. 5. P. 2061.

1250

Ibid. V. 6. P. 1725.

1251

L’Année politique. 1946. P. 125.

1252

Le Monde. 1946. 30 avr.

1253

Ibid. 4 juin.

1254

Ibidem.

1255

Ibid. 1946. 4 juin, 5 juin.

1256

Ibid. 1946. 14 sept.

1257

Материалы съезда даются по газете «Монд»: Le Monde. 1946. 14–17 sept.

1258

Le Parti Républicain de la Liberté. 1947. Févr. – Mars. N 11–12. P. 3–4.

1259

Le Monde. 1946. 15–16 sept., 17 sept.

1260

Le Monde. 1946. 9 nov.

1261

Ibidem.

1262

Ibidem.

1263

Ibid. 12 nov.

1264

Le Monde, 1946. 26 nov.

1265

Le Parti Républicain de la Liberté, numéro spécial. 1-er trimestre 1947.

1266

Sondages. 1952. N 3. P. 39.

1267

Ibid. P. 40.

1268

Merle M. Op. cit. P. 253.

1269

Goguel F. Géographie des élections françaises de 1870 à 1951. Р., 1951. P. 92.

1270

Les paysans et la politique dans la France contemporaine, P., 1958. P. 13.

1271

Sondages. N 3. P. 44, 46.

1272

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 261.

1273

Merle M. Op. cit. P. 254.

1274

Dictionnaire biographique français contemporain. P., 1954–1955; Who’s who in France. P., 1955–1956.

1275

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Малороссиянова О.А. Эксперимент Пинэ (1952 г.) // Французский либерализм в прошлом и настоящем. М., 2001. С. 179–191.

1276

См., например: Guillaume S.A. Pinay, ou la confiance en politique. P., 1984; Rimbaud Ch. Pinay. P., 1990.

1277

Rémond R. Notre siècle. 1918–1991. P., 1991. P. 454.

1278

Berstein S., Milza P. Histoire de la France au XX siècle. P., 1995. P. 699.

1279

Histoire des droites en France. P., 1992. V. 1. P. 365.

1280

Pinay A. Un Français comme les autres. Entretiens avec A. Veil. P., 30.

1281

Histoire des droites en France… P. 364.

1282

Верт А. Франция. 1940–1955. М., 1959. С. 469.

1283

См., например: Richard G. Le Centre national des indépendants et paysans de 1948 à 1962, ou l’échec de l’union des droites françaises dans le parti des modérés. P., 1998. P. 197.

1284

Ibidem.

1285

Le Monde. 1952. 7 mars.

1286

Cм.: Rémond R. Op. cit. P. 455.

1287

Richard G. Op. cit. P. 197.

1288

Цит. по: Guillaume S. Op. cit. Annexe.

1289

France Indépendante. 1952. 13 mars.

1290

Cм.: Journal officiel de la République Française. Débats parlementaires (далее: J.O.), 1952. P., 1953. P. 1181–1184.

1291

Ibidem.

1292

Ibidem.

1293

Histoire des droites en France… P. 364.

1294

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 733.

1295

Le Monde. 1952. 5 sept.

1296

Pinay A. Op. cit. P. 63.

1297

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 735.

1298

Речь идет о старых франках: сто старых франков = 1 новый франк.

1299

Lattre A. La politique économique de la France depuis 1945. P., 1961. P. 439.

1300

Berstein S, Milza P. Op. cit. P. 700.

1301

L’Humanité. 1952. 18 juin.

1302

L’Observateur. 1952. 20 mars.

1303

Le Monde. 1952. 18 mai.

1304

Guillaume S. Op. cit. P. 78.

1305

Le Monde. 1952. 24 juin.

1306

Ibidem.

1307

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 734.

1308

L’Observateur. 1952. 31 juillet.

1309

Pinay A. Op. cit. P. 75.

1310

Ibidem.

1311

Guillaume S. Op. cit. P. 84.

1312

La France économique en 1952. P., 1953. P. 23.

1313

Le Figaro. 1952. 25 mars.

1314

La France économique… P. 23–24.

1315

Richard G. Op. cit. P. 202.

1316

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 699.

1317

Le Monde. 1952. 5 juin.

1318

J.O. Lois et décrets, 1952. P., 1953. P. 7226.

1319

Ibidem.

1320

Цит. по: Chapsal J. La vie politique en France depuis 1940. P., 1966. P. 221.

1321

L’Observateur. 1952. 31 juillet; 7 août.

1322

J.O. Lois et décrets, 1953. P., 1954. P. 7055–7058.

1323

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 701.

1324

Le Monde. 1952. 31 mai.

1325

См. подробнее: Grosser A. La IV République et sa politique extérieure. P., 1967.

1326

Richard G. Op. cit. P. 202.

1327

Le Monde. 1952. 23 déc.

1328

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 735.

1329

Ibidem.

1330

Richard G. Op. cit. P. 196–197.

1331

Annuaire statistique de la France de 1944 à 1954. P., 1955.

1332

Cм. L’Année politique, 1952. P., 1953. P. 139–141.

1333

Rémond R. Op. cit. P. 455–456.

1334

Berstein S., Milza P. Op. cit. P. 700.

1335

Pinay A. Op. cit. P. 89.

1336

Martinez G. Le Centre national des indépéndants et paysans de 1948 à 1962. P., 1994. P. XII.

1337

France Indépendante. 1954. 14 déc.

1338

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Чеснова И.Е. Франция и проблема учреждения военно-политического объединения в Западной Европе (1950–1954) // Вестник Московского университета. Сер. 8: История. 2005. № 2. С. 3–27.

1339

Beaumont P. de. La IVème République. Politique intérieure et européenne. Bruxelles, 1960; Bitsch M.-T. Histoire de la construction européenne de 1945 à nos jours. P., 1996; Grosser A. La IVème République et sa politique extérieure. P., 1961; Carmoy G. de. Les politiques étrangères de la France, 1944–1966. P., 1967; La France et les communautés européennes. P., 1975; Gerbet P. Construction de l’Europe. P., 1999; La Querelle de la CED. P., 1956; Канинская Г.Н., Наумова Н.Н. Борьба партий во Франции вокруг создания Европейского оборонительного сообщества (1952–1954) // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 8. История. 1988. № 1; Колосков И.А. Внешняя политика современной Франции. М., 1964; Молчанов Н.Н. Внешняя политика Франции, 1944–1954. М., 1959; Он же. Четвертая республика. М., 1963; Наринский М.М. Борьба классов и партий во Франции, 1944–1958. М., 1983; Рубинский Ю.И. За колоннами Бурбонского дворца. М., 1967.

1340

Канинская Г.Н., Наумова Н.Н. Указ соч. С. 36.

1341

См., например: Европейский Союз на пороге ХХІ в. М., 2001. С. 17; Шемятенков В.Г. Европейская интеграция. М., 2003. С. 30.

1342

Журкин В.В. Европейская оборона: от мифа к реальности // Современная Европа. 2001. № 3. С. 53.

1343

Там же. С. 54.

1344

Sondages. 16.X.1945. См. подробнее: Чеснова И.Е. Франция и планы создания единой Европы (1945–1950 гг.). Рукопись депонирована в ИНИОН РАН № 57223 от 16.05.2002.

1345

L’Année politique. 1950. P., 1951. P. 168, 198.

1346

Jean Monnet – Robert Schuman: correspondance (1947–1953). Lausanne, 1986. P. 63.

1347

Текст выступления Р. Плевена см.: Journal officiel de la République Française. Assemblée Nationale. Débats parlementaires. P., 1950. Р. 7118–7119 (далее Débats…).

1348

Члены созданной в 1947 г. генералом Ш. де Голлем партии РПФ – Объединение французского народа, на обломках которой в 1955 г. образовался Национальный центр социальных республиканцев.

1349

Débats… 1950. Р. 7131, 7137, 7224–7225.

1350

Ibid. P. 7131.

1351

Ibid. P. 7137.

1352

Ibid. P. 7218.

1353

Ibid. P. 7207.

1354

Ibid. P. 7243–7244.

1355

См., например: Наринский М.М. Указ. соч. С. 154.

1356

Цит. по: Vial Ph. Jean Monnet, un père pour la CED? // Europe brisée, Europe retrouvée. Nouvelles réflexions sur l’unité européenne au XXèmesiècle. P., 1994. P. 229.

1357

См., например: Шебанов А.Н. ЕОУС. М., 1968. С. 4.

1358

Vial Ph. Op. cit. P. 206.

1359

L’Année politique. 1950. P., 1951. P. 198.

1360

Melandri P. Les Etats-Unis face à l’unification de l’Europe (1945–1954). P., 1980. P. 305.

1361

Monnet J. Mémoires. P., 1976. P. 407.

1362

Vial Ph. Op. cit. P. 225.

1363

Текст договора о ЕОС см.: Traité instituant la Communauté européenne de défense et documents annexes. P., 1952. Русский перевод – в кн.: Франция и европейская армия. М., 1954. С. 205–262.

1364

См., например: Молчанов Н.Н. Указ. соч. С. 333.

1365

Le Monde. 1952. 28 mai.

1366

После вхождения «умеренных» в образованный накануне парламентских выборов 1951 г. Национальный центр независимых и крестьян (СНИП) их все чаще стали называть «независимыми».

1367

La Querelle de la CED. P. 13.

1368

От франц. аббревиатуры СED – Communauté Européenne de Défence (Европейское оборонительное сообщество).

1369

Sondages. 1972. N 1–2. L’opinion française et l’union de l’Europe. 1947–1972. P., 1972. P. 128. Затруднились ответить в 1951 г. 32 % опрошенных, в 1952 г. – 29 %.

1370

La Querelle de la CED. За создание и европейской армии, и коалиции национальных армий высказались 15 % опрошенных, затруднились ответить – 30 %.

1371

Ibid. P. 30.

1372

См. подробнее: Молчанов Н.Н. Указ. соч. С. 338–340.

1373

La Querelle de la CED. P. 9.

1374

Le Combat. 1953. 16 nov.

1375

Ibidem.

1376

L’Humanité. 1953. 2 nov.

1377

Le Monde. 1953. 18 nov.

1378

Sondages. 1953. N 2.

1379

Ibidem.

1380

La Querelle de la CED. P 138. Остальные 35 % затруднились ответить.

1381

Sondages. 1953. N 2.

1382

L’Année politique. 1953. P., 1954. P. 466.

1383

Gerbet. P. Op. cit. P. 143–144.

1384

La Querelle de la CED. P. 55.

1385

См.: Молчанов Н.Н. Указ. соч. С. 366; Канинская Г.Н., Наумова Н.Н. Указ. соч. С. 41.

1386

La Querelle de la CED. P. 55.

1387

Faure M., Delacampagne Ch. D’une République à l’autre (Entretiens sur l’histoire et sur la politique). P., 1999. P. 47; Pflimlin P. Mémoires d’un Européen. De la IVème à la Vème République. P., 1991. P. 78.

1388

Documents Diplomatiques Français (далее – DDF). 1954. Annexes. P., 1987; Chapitre IV. Entretiens des Ministres des Affaires Etrangères concernants les problèmes européens et échanges de messages (juin 1954 – janvier 1955). P. 39–130.

1389

Spaak P.-H. Combats inachevés. P., 1969. Vol. 2. P. 43.

1390

Le Monde. 1954. 26 août.

1391

Ibid. 3 sept.

1392

Le Combat. 1954, 31 août

1393

Правда. 1954. 10 сентября.

1394

Цит. по: Le Monde. 1954, 2 sept.

1395

DDF. 1954. Annexes. Chapitre V. Conversations franco-britanniques. Chartwell. 23 août 1954. P. 135–136.

1396

Réau E. du. La création de l’Union européenne occidentale (UEO) et son devenir //P. Mendes-France et le rôle de la France dans le monde. Grenoble, 1991. P. 31.

1397

Le Monde. 1954. 3 sept.

1398

DDF. 1954. Р., 1987. Р. 309–310.

1399

Réau E. du. Op. cit. P. 31.

1400

DDF. 1954. Annexes; Chapitre VI. Conversations franco-britanniques. Paris. 15–16 septembre 1954. P. 150.

1401

Réau E. du. Op. cit. P. 33.

1402

Cophornic G. Le mendésisme et les représentations européennes du parti radical //P. Mendes-France… P. 87.

1403

Интервью перепечатано в: Le Monde. 1954. 19–20 sept.

1404

Ibid. 1954. 22 sept.

1405

Cophornic G. Op. cit. P. 88.

1406

Le Monde. 1954. 21 sept.

1407

Ibid. 1954. 9 oct.

1408

Ibid. 5 oct.

1409

Ibidem.

1410

Подробнее о парламентских дебатах по этому вопросу см.: Канинская Г.Н. Политика правительства П. Мендес-Франса и борьба политических партий во Франции (1954–1955): Дис… канд. ист. наук. М., 1984. С. 143–150.

1411

Débats… 1954. P. 4478.

1412

Pflimlin P. Op. cit. P. 80.

1413

Ibidem.

1414

L’Humanité. 1954. 16 oct.

1415

Le Populaire de Paris. 1954. 12 oct.

1416

Ibid. 1954, 1 oct.

1417

Débats… P. 4641.

1418

Ibid. P. 4622.

1419

Ibid. P. 4623.

1420

Ibid. P. 4576.

1421

Le Monde. 1954. 14 oct.

1422

Sondages. 1972. N 1–2. L’opinion française et l’union de l’Europe. P. 15. 28 % опрошенных затруднились ответить.

1423

Ibid. P. 17. 6 % опрошенных ответили, что с Лондонскими соглашениями к единой Европе «мы продвигаемся меньше, чем с прежним ЕОС», по мнению 5 %, «это одно и то же», 7 % затруднились ответить.

1424

Ibidem.

1425

Текст соглашений см.: L’Année politique. 1954. P., 1955. Р. 657–677.

1426

Ibid. P. 664.

1427

Mendès-France P. Sept mois et dix-sept jours. P., 1955. P. 183.

1428

Подробнее о дебатах см.: Канинская Г.Н. Указ соч. С. 155–164.

1429

L’Humanité. 1954. 20 oct.

1430

Le Populaire de Paris. 1954. 2 déc.

1431

Forces nouvelles. 1954. 20 nov.

1432

Débats… 1954. Р. 6875, 6937.

1433

Ibid. P. 6862–6863.

1434

П. Мендес-Франс мог прибегнуть к этой мере, поскольку вынужденный уход его правительства в отставку спровоцировал бы второй правительственный кризис, произошедший в течение 18 месяцев. – Франция. Конституция 1946. Конституция и законодательные акты французской республики. М., 1958. С. 49.

1435

Débats… P. 6901–6902.

1436

Ibid. 7005–7006.

1437

Sondages. 1955. N 1. P. 28.

1438

Ibidem.

1439

Канинская Г.Н. Указ. соч. С. 163.

1440

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Атакишиева Д.Г. Эволюция интеграционной политики де Голля (середина 50-х – конец 60-х гг. XX в.) // Genesis: исторические исследования. 2021. № 8. С. 28–44.

1441

Высший орган французской государственной власти в 1943–1944 годы, альтернативный режиму Виши и сформированный де Голлем с участием лидеров движения Сопротивления.

1442

См. подр.: Наумова Н.Н., Фалалеев П.И. Споры о путях интеграции в Европе во время Второй мировой войны // Вторая мировая война и трансформация международных отношений. От многополярности к биполярному миру. Под ред. Л.С. Белоусова, А.С. Маныкина. М., 2020.

1443

Alphand H. L’etonnement d’être. Journal 1939–1973. P., 1977. P. 169.

1444

Gaulle Ch. de. Mémoire de guerre. P., 1956. T. 2. P. 347.

1445

Déclaration des resistances européennes. Genève, 7 juillet 1944. // L`Union politique de l`Europe. Jalons et texts / texts / Documents rassemblés par Pierre Gerbet, Françoise de La Serre et Grard Nafilyan. Paris: La Documentation française, 1998. P. 34.

1446

Голль Ш. де. Мемуары надежд. М., 2001. С. 153.

1447

Период с 1953 по 1958 гг., когда генерал де Голль отошел от политических деятельности, проводя время в своем загородном имении Кломобэ. См. подр.: Наумова Н.Н. Голлизм в оппозиции (1947–1955 гг.). М., 1991; Арзаканян М.Ц. Де Голль. М., 2007.

1448

Peyrefitte A. Un singulier paradoxe// Site de la fondation de Charles de Gaulle [Электронный ресурс]. URL: https://www.charles-de-gaulle.org/wp-content/uploads/ 2017/12/Alain-Peyrefitte-un-singulier-paradoxe.pdf.

1449

Голль Ш. де. Указ. соч. С. 158.

1450

См. подр.: Черкасов П.П. Распад колониальной империи Франции. М., 1985.

1451

См.: Новиков Г.Н. Голлизм после де Голля. М., 1984. С. 57–70.

1452

См.: Акульшина А.В., Артемов В.А. Франция и Германия в европейской интеграции. Воронеж, 2005. С. 182.

1453

Наумова Н.Н. Западноевропейская интеграция: история и современность//Модели рациональной интеграции: прошлое и настоящее. Под. ред. А.С. Маныкина. М., 2010; Европейская интеграция. Под ред. О. В. Буториной М., 2011; Матвеевский Ю. А. Европейская интеграция в исторической перспективе. М., 2011.

1454

Peyrefitte A. Op. cit.

1455

Boegner J.-M. Le Marché commun: de six à neuf. P., 1976. P. 238.

1456

Матвеевский Ю.А. Указ. соч. С. 60, 61.

1457

Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози. М., 2021. С. 60.

1458

Международная наднациональная секторальная организация, объединившая каменноугольную, железорудную и металлургическую промышленности Франции, ФРГ, Италии, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. См. подр.: Маевский Ю.А. Франция и «малая Европа». М., 1987. Синдеев А.А. История западноевропейской интеграции. Начало (1947–1957 гг.). М., 2011. Наумова Н.Н. Первые попытки реализации интеграционных процессов (рубеж 1940–1950-х гг) // Вторая мировая война и трансформация международных соглашений. От многополярности к биполярному миру. Под ред. Л.С. Белоусова, А.С. Маныкина. М., 2020.

1459

Peyrefitte A. Op. cit.

1460

Богословская О.В., Наумова Н.Н. Де Голль и проблемы создания политического союза Европы («планы Фуше» 1961–1962 гг.)// Вестник Московского университета. Серия 8. История. 2000. № 6. С. 82.

1461

Матвеевский Ю.А. Указ. соч. С. 60.

1462

Арзаканян М.Ц. Указ. соч. С. 187.

1463

Peyrefitte A. Op. cit. Vol. P. 61.

1464

Gaulle Ch. de. Discours et messages. P., 1970. V. 3. P. 110.

1465

Conférence de presse du 5 septembre 1960// Charles de Gaulle. Paroles publiques. Institut nationale de l’audiovisuel [Электронный ресурс]. URL: https://fresques.ina.fr/de-gaulle/fiche-media/Gaulle00061/conference-de-presse-du-5-septembre-1960.html.

1466

Gaulle Ch. de. Op. cit. P., 1970. V. 3. P. 235.

1467

См.: Кашкина Е.В. Шарль де Голль и начало европейской интеграции // Россия в контексте мировой истории. 2003. Вып. 2. С. 63.

1468

См. подр.: Богословская О.В., Наумова Н.Н. Указ. соч.

1469

Там же. С. 91.

1470

См. подр.: Сиджански Д. Федеративное будущее Европы. От Европы Сообщества до Европы Союза. М., 1998. С. 67–69.

1471

Bloes R. Le «plan Fouchet» et le problème de l`Europe politique. Bruges, 1970. P. 254–255.

1472

Gerbet P. La construction de l’Europe. P., 2007. P.190.

1473

См.: Zorgbibe Ch. Histoire de l`Union européenne. P., 2005. P. 44; Богословская О. В., Наумова Н.Н. Указ. соч. С. 94–96.

1474

Boissieu L. de. Une certaine idée de l’Europe. Le Gaullisme et l’Europe// Centre d’Information sur le Gaullisme [Электронный ресурс]. URL: http://www.gaullisme. net/plan-fouchet.html#Fouchet.

1475

L’Année politique. 1962. P., 1963. P. 125.

1476

Gaulle Ch. de. Lettres, notes et carnets 1958–1960. P., 2014. P. 399.

1477

Цитата по: Стеландр И. Бельгия и начало Европейского Сообщества: 1950–1963//История европейской интеграции 1945–1994. М., 1995. С. 179; Рубинский Ю.И. Де Голль и европейское строительство// Шарль де Голль: 1980–1970. М., 200. С. 176.

1478

Голль Ш. Де. Указ. соч. М., 2001. С. 180.

1479

Gaulle Ch. de Lettres, notes et carnets. Janvier 1961 – décembre 1963. P., 1986. P. 222.

1480

Арзаканян М.Ц. Указ. соч. С. 193.

1481

Peyrefitte A. Op. cit. P. 153–154.

1482

Conférence de presse du 14 janvier 1963 (sur l’entrée de la Grande-Bretagne dans la CEE)//Charles de Gaulle. Paroles publiques. Institut nationale de l’audiovisuel [Электронный ресурс]. URL: https://fresques.ina.fr/de-gaulle/fiche-media/Gaulle00085/conference-de-presse-du-14-janvier-1963-sur-l-entree-de-la-grande-bretagne-dans-lacee.html.

1483

Ibidem.

1484

Gaulle Ch. de. Discours et messages. P., 1970. Vol. 3. P. 147.

1485

Ibidem.

1486

Новиков Г.Н. Указ. соч. С. 63.

1487

Le général de Gaulle à propos de l’énergie atomique// Institut nationale de l’audiovisuel [Электронный ресурс]. URL: https://www.ina.fr/video/I11074500.

1488

Сrespo B.E. Construction européenne: crises et relances. Paris: Economica, 2009. P.130.

1489

Матвеевский Ю.А. Указ. соч. С. 9.

1490

Наумова Н.Н. Западноевропейская интеграция: история и современность // Интеграционные процессы в современном мире. Под ред. А.С. Маныкина М., 2005. С. 82.

1491

Conférence de presse de Charles de Gaulle (9 séptembre 1965)// Site de l’infrastructure de recherche CVCE.eu de l’Université du Luxembourg [Электронный ресурс]. URL: https://www.cvce.eu/collections/unit-content/-/unit/02bb76df-d066-4c08-a58a-d4686a3e68ff/62cd6534-f1a9-442a-b6fb-0bab7c842180/Resources#169b1692-c7dd-4ad4-b5fb-67e0e28edd02_fr&overlay.

1492

Обичкина Е.О. Указ. соч. С. 121.

1493

Сиджански Д. Указ. соч. С. 92.

1494

См. подробнее: Berstein S., Milza P. Histoire de l’Europe. Du XIX-ème au début du XXI-ème siècle. P., 2014.

1495

Joung J. Britain and European unity, 1945–1992. L., 1993. P.94.

1496

Text of the Communique issued by the Council of Ministers of EEC // Kitzinger U. Diplomacy & persuasion: How Britain joined the Common Market. L., 1973. P., 299.

1497

Липкин М.А. Британия в поисках Европы. Долгий путь в ЕЭС 1957–1974 гг. М., 2009. С. 122.

1498

Gaulle Ch. de. Op. cit. P., 1970. P. 150.

1499

Голль Ш. де. Указ. соч. М., 2001. С. 185.

1500

Голль Ш. Де. Битва за Европу. От Второй мировой до «Холодной войны». М., 2020. С. 287.

1501

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Богословская О.В. Де Голль и проблемы создания политического союза Европы («планы Фуше» 1961–1962 гг.) // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 2000. № 6. С. 82–94.

1502

Подробнее см: Lipgens A. History of European integration. Oxford, 1982.

1503

Bloes R. Le «plan Fouchet» et le problème de l’Europe politique. Bruges, Belgique, 1970.

1504

Gaulle Ch. de. Discours et messages. P., 1970. Vol. 3. P. 427.

1505

Ibid. Vol. 2. P. 260.

1506

Ibid. P. 107

1507

Ibid. Vol. 3. P. 162.

1508

Цит. по: Арзаканян М.Ц. План «единой Европы» де Голля и СССР (1958–1962) //История европейской интеграции 1945–1994. М., 1995. С. 198.

1509

Подробнее см.: Маевский Ю.А. Франция и «малая Европа». М., 1987. С. 30.

1510

О беседе де Голля и Аденауэра см.: Аденауэр К. Воспоминания. М., 1970. Т. 4. 1959–1963. C. 50–54.

1511

Le Monde. 1961. 10 février.

1512

Ibidem.

1513

L’Année politique. 1961. P., 1962. P. 271.

1514

Fouchet Ch. Mémoires d’hier et de demain. Au service du Général de Gaulle. P., 1971. P. 196.

1515

Le Monde. 1961. 26 octobre.

1516

Текст «плана Фуше I» см.: Projets de l’Europe politique. P., 1962. P. 3–8.

1517

Année politique. P., 1962. P. 456.

1518

Le Monde. Selection hebdomadaire. 1961. 23–29 novembre.

1519

Gaulle Ch. de. Mémoires d’espoir. P., 1970. Vol. 1. P. 207.

1520

Couve de Murville M. Une politique étrangère 1958–1969. P., 1971. P. 295.

1521

Подробнее см.: Колосков И.А. Указ. соч. С. 55–59.

1522

Там же. С. 59.

1523

Gaulle Ch. de. Discours et messages. Vol. 3. P. 147.

1524

Le Monde. 1963. 16 janvier.

1525

Европейская ассоциация свободной торговли (образованная по инициативе Великобритании в ноябре 1959 г.), членами которой являлись Англия, Австрия, Дания, Норвегия, Португалия, Швейцария, Швеция.

1526

Bloes R. Op. cit. P. 253.

1527

Сиджански Д. Федералистское будущее Европы. От Европейского Сообщества до Европейского Союза. М., 1998. С. 67–69.

1528

Речь идет о предложении советского руководства правительствам США, Англии, Франции и ФРГ превратить Западный Берлин в вольный город. См. подробнее: Манфред И.А. Париж – Бонн. М., 1970.

1529

Аденауэр К. Указ. соч. С. 137.

1530

Bloes R. Op. cit. P. 278.

1531

Текст «плана Фуше III» см.: Projets de la construction de l’ Europe politique. P., 1962. P. 9–13.

1532

L’Année politique. 1962. P., 1963. P. 408.

1533

Аденауэр К. Указ. соч. С. 136.

1534

Année politique. 1962. P., 1963. P. 125.

1535

Цит. по: Стеландр Ив. Бельгия и начало Европейского Сообщества. 1950–1963 //История европейской интеграции. 1945–1994. М., 1995. С. 179.

1536

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Зинченко И.А. Можно ли назвать политику франкофонии проявлением неоколониализма (на примере внешней культурной стратегии Франции в 60-е гг. XX в.) // Исторический журнал: научные исследования. 2021. № 6. С. 93–108.

1537

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Тутберидзе И.Д. Французское общественное мнение о проблеме расширения ЕС на Восток (начало XXI в.) // Европа: международный альманах. 2015. Т. 14. С. 113–124.

1538

European Council. Conclusions of the Presidency. Rodeo (May 1988). Brussels, 1988. P. 5.

1539

European Council. Conclusions of the Presidency. Copenhagen (June 1993). Brussels, 1993. P. 3.

1540

Ibid. P. 5.

1541

EC Commission (1995) White Paper: preparation of the Associated Countries of Central and eastern Europe for Integration into the Internal Market of the Union. COM (965) 163 final. Brussels, 1995.

1542

Ibidem.

1543

Сумма юридических норм Евросоюза.

1544

European Council. Conclusions of the Presidency. Dublin (December 1996). Brussels, 1996. P. 2.

1545

European Council. Conclusions of the Presidency. Luxembourg (December 1997). Brussels, 1997. P. 6.

1546

Воронов К. Пятое расширение ЕС: судьбоносный выбор // МЭиМО. 2002. № 9. С. 61.

1547

Шанишева Л.Н. Расширение ЕС на Восток: проблемы и перспективы // Европейский Союз на рубеже веков. М., 2000. С. 220.

1548

Agenda 2000. Enlargement strategy paper. Report on progress towards accession by each of the candidate country. Brussels, 2001. P. 29.

1549

См. подробнее: Наумова Н.Н. Западноевропейская интеграция: история и современность // Модели региональной интеграции. Под ред. А.С. Маныкина. М., 2010. С. 116–118.

1550

European Council. Conclusions of the Presidency. Laaken (December 2001). Brussels, 2001. P. 2.

1551

European Council. Conclusions of the Presidency. Brussels (October 2002). Brussels, 2002. P. 3.

1552

В 1975 г. был создан Европейский региональный фонд развития (European Regional Development Fund – ERDF) для перераспределения части бюджетных взносов государств-членов в пользу развития беднейших регионов ЕС.

1553

Le Monde. 2002. 22 oct.

1554

Le discours prononcé par J. Chirac devant les membres de Bundestag le 27.06.2000. <http://www.bundestag.de/geschichte/gastredner/chirac/chirac2.html>

1555

Le Monde. 2002. 13 déc.

1556

См. подробнее: Черников Г.П., Черникова Д.А. Экономика Франции: традиции и новейшие тенденции. М., 2002. С. 152–153, 163, 169.

1557

См. подробнее: Обичкина Е.О. Франция в поисках внешнеполитических ориентиров в постбиполярном мире. М., 2004. С. 126, 129, 135–136.

1558

Le Monde. 1992. 21 août.

1559

Le Monde. 1992. 28 août.

1560

Interview accordé par Monsieur Jacques Chirac, Président de la République à Nepszabadsag, quotidien hongrois. 23 fév. 2004. <http://www.elysée.fr/index.php>

1561

Assemblée Nationale. Activités parlementaires. Questions au gouvernement. Session 2003–2004. 4–5.05.2004. <http://www.assemblee-nationale.fr>

1562

Op. сit. 2–3.12.2003. <http://www.assemblee-nationale.fr>

1563

Наумова Н.Н. Европейский Союз на современном этапе: проблемы и достижения // Преподавание истории и обществознания в школе. 2011. № 3. С. 15.

1564

Le Monde. 2002. 19 oct.

1565

Ibid. 2002. 10 déc..

1566

Ibid. 2002. 11 déc.

1567

Le Monde. 2003. 17 déc.

1568

L`Humanité. 2002. 12, 18 déc.

1569

L`Express. 2002. 19 déc.

1570

Ibidem.

1571

В историографии также используются термины «Общая сельскохозяйственная политика» (ОСП), «Единая аграрная политика» (ЕАП) и Общая аграрная политика» (ОАП). О ней см. подробнее: Тутберидзе И.Д. ЕС: расширение на Восток – вызов Общей аграрной политике? // Современная Европа. 2011. № 3. С. 80–91.

1572

Le Figaro. 2002. 7–8 déc., 12 déc.

1573

Le Monde. 2004. 5 mai.

1574

Ibidem.

1575

Le Figaro. 2002. 7–8 déc.

1576

Le Monde. 2004. 12 mai.

1577

Libération. 2002. 24 oct.

1578

Le Monde. 2002. 7 déc.

1579

Ibid. 2000. 7 déc.

1580

Браницкий А. Евросоюз в начале XXI века: последствия, противоречия, перспективы // Европейский Союз в XXI веке: время испытаний. Отв. ред. О.Ю. Потемкина. М., 2012. С. 87.

1581

Les Européens face à l`élargissement: perceptions, acteurs, enjeux. Sous la direction de J. Rupnik. P., 2004. P. 19.

1582

Le Monde. 2002. 13 déc.

1583

Eurobaromètre 57 (Août 2002). Bruxelles, 2003. P. 11.

1584

Ibid. P. 14.

1585

Eurobaromètre 59 (Printemps 2003). Bruxelles, 2003. P. 15.

1586

Ibid. P. 19.

1587

Eurobaromètre 60 (Automne 2003). Bruxelles, 2003. P. 25.

1588

Eurobaromètre 61 (Printemps 2004). Bruxelles, 2004. P. 21.

1589

Ibid. P. 22.

1590

Le Monde. 2002. 4 déc.

1591

Ibid. 2002. 7 déc.

1592

Ibid. 2002. 11 déc.

1593

Ibid. 1997. 12 déc.

1594

La Croix. 1997. 13 déc.

1595

Le Monde. 2000. 7 déc.

1596

Ibid. 2004. 24 fév.

1597

Ibid. 2004. 2–3 mai.

1598

Libération. 2004. 4 mai.

1599

Le Monde. 2004. 9 mai.

1600

Eurobaromètre 61 (Printemps 2004). Bruxelles, 2004. P. 21.

1601

Ibidem.

1602

Libération. 2003. 15 déc.

1603

Eurobaromètre 66 (Septembre – Octobre 2006). Bruxelles, 2006. P. 28.

1604

Ibid. P. 7.

1605

Ibid. P. 16.

1606

Ibid. P. 10.

1607

Публикуется впервые. Américanistes. Tome 76. 1990. P. 229–235.

1608

Durand-Forest J. de. Jacques Soustelle (1912–1990) // Journal de la Société des

1609

О детстве и юности Сустеля см.: Ullmann B. Jacques Soustelle. Le mal aimé. Paris, 1995. P. 11–17; Арзаканян М.Ц. Жак Сустель // Вопросы истории. 1998. № 3. С. 63–64.

1610

Цит. по: Fournier M. Marcel Mauss. Paris, 1994. P. 602.

1611

Soustelle J. Mexique, terre indienne. Paris, 1936.

1612

Discours de réception de Jacques Soustelle à l’Académie française et réponse de Jean Dutourd. Paris, 1984. P. 104–105.

1613

О нем подробнее см.: Laurière Ch. Paul Rivet, le savant et le politique. Paris, 2008.

1614

Le manifeste du Comité de vigilance des intellectuels antifascistes «Aux travailleurs» [Электронный ресурс]. URL: https://web.archive.org/web/20061116182958/http://biosoc.univ-paris1.fr/histoire/textimage/texte22.htm (дата обращения 7.12.2022).

1615

Rolland D. Jacques Soustelle, de l’ethnologie à la politique // Revue d’Histoire moderne et contemporaine. 1996. № 43-1. Janvier – mars. P. 140.

1616

См. подробнее: Вершинин А.А., Наумова Н.Н. От триумфа к катастрофе: военно-политическое поражение Франции 1940 г. и его истоки. СПб., 2022.

1617

Согласно мемуарам Сустеля, первый обмен телеграммами с руководством «Свободной Франции» относится к июлю 1940 г. См.: Soustelle J. Envers et contre tout. De Londres à Alger (1940–1942). T. 1. Paris, 1947. P. 69.

1618

О первой встрече Сустеля с де Голлем см.: Ibid. P. 29–31.

1619

Арзаканян М.Ц. Указ. соч. С. 66–67.

1620

Ullmann B. Op. cit. P. 151.

1621

См. подробнее: Наумова Н.Н. Голлизм в оппозиции. Партия Объединение французского народа в политической жизни ІV Республики (1947–1955). М., 1991.

1622

Dabezies P. Jacques Soustelle, secrétaire général puis président du groupe parlementaire du RPF // De Gaulle et le Rassemblement du peuple français, 1947–1955. Actes du colloque, Bordeaux, 12–14.11.1997. Paris, 1998. P. 252.

1623

Avec de Gaulle: Témoignages. T. 2. Le temps du Rassemblement, 1946–1958. Paris, 2005. P. 64.

1624

Le Monde. 10.01.1952.

1625

Broche F. Les hommes de De Gaulle. Leur place, leur rôle. Paris, 2006. P. 215–217.

1626

Soustelle J. La vie quotidienne des Aztèques à la veille de la conquête espagnole. Paris, 1955. Рус. пер.: Сустель Ж. Повседневная жизнь ацтеков накануне испанского завоевания. М., 2007.

1627

См. подробнее: Chevrillon M.-F. Les Républicains sociaux ou la Traversée du désert, 1953–1958. Paris, 1973.

1628

См. подробнее: Черкасов П.П. Распад колониальной империи Франции. М., 1985.

1629

Programme présenté par M. le gouverneur général Soustelle, 1er juin 1955. Цит. по: Laurière Ch. Jacques Soustelle, du Mexique, terre indienne à l’Algérie, terre française // Laurière Ch., Mary A. (dir.) Ethnologues en situations coloniales. Les Carnets de Bérose. № 11. Paris, 2019. P. 109–174 [Электронный ресурс]. P. 139. URL: https:// www.berose.fr/article1706.html?lang=fr (дата обращения: 7.12.2022).

1630

Ibid. P. 144–145.

1631

Канинская Г.Н. Французское общество и Алжирская война (1954–1962 гг.) //Вестник РГГУ. Серия: История. Филология. Культурология. Востоковедение. 2014. № 13 (135). С. 160–161.

1632

Stora B. Le Massacre du 20 août 1955: Récit historique, bilan historiographique // Historical Reflections / Réflexions Historiques. Vol. 36. 2010. № 2. P. 97–107 [Электронный ресурс]. URL: https://benjaminstora.univ-paris13.fr/images/stories/articles_ rcents/Massacres_20_aout_55.pdf (дата обращения: 7.12.2022).

1633

Soustelle J. Lettre d’un intellectuel à quelques autres à propos de l’Algérie // Combat. 26–27.11.1955.

1634

Dosse F. La saga des intellectuels français, 1944–1989. Vol. I. À l’épreuve de l’histoire, 1944–1968. P. 330.

1635

См. подробнее: Обичкина Е.О. Внешняя политика Франции от де Голля до Саркози (1940–2012). М., 2012. С. 85; Арзаканян М.Ц. Указ. соч. С. 74.

1636

Benamon G.-M. Un mensonge français. Retour sur la guerre d’Algérie. Paris, 2003. P. 142.

1637

Soustelle J. Aimée et souffrante Algérie. Paris, 1956.

1638

Арзаканян М.Ц. Генерал де Голль на пути к власти. М., 2001. С. 153–158.

1639

Discours du général de Gaulle de Mostaganem, le 6 juin 1958 [Электронный ресурс]. URL: https://www.charles-de-gaulle.org/wp-content/uploads/2022/03/Discours Mostaganem2.pdf (дата обращения: 7.12.2022).

1640

Soustelle J. L’Espérance trahie. Paris, 1962. P. 49.

1641

См. подробнее: Charlot J. L’Union pour la Nouvelle République, étude du pouvoir au sein d’un parti politique. Paris, 1967.

1642

Об эволюции позиции де Голля в отношении Алжира см.: Stora B. Le Mystère de Gaulle, son choix pour l’Algérie. Paris, 2009.

1643

Allocution du général de Gaulle le 16 septembre 1959 [Электронный ресурс]. URL: https://fresques.ina.fr/independances/fiche-media/Indepe00232/allocution-du-generalde-gaulle-du-16-septembre-1959-en-faveur-de-l-autodetermination.html (дата обращения: 7.12.2022).

1644

Soustelle J. Op. cit. Paris, 1962. P. 144–145.

1645

Le Figaro. 14.11.1959.

1646

См. подробнее: Pozzi J. Les Mouvements gaullistes. Partis, associations et réseaux (1958–1976). Rennes, 2011. P. 99–103.

1647

В 1960–1961 гг. Центр дважды в месяц выпускал периодическое издание с громким названием «Правда об Алжире и Сахаре»: Vérités sur l’Algérie et le Sahara. Centre d’information pour les problèmes de l’Algérie et du Sahara. Paris, 1960–1961.

1648

Soustelle J. Op. cit. Paris, 1962. P. 293–294.

1649

Ullmann B. Op. cit. P. 318–326.

1650

Soustelle J. Vingt-huit ans de gaullisme. Paris, 1968; Idem. Vingt-huit ans de gaullisme. Paris, 1971.

1651

Ullmann B. Op. cit. P. 372–376.

1652

Soustelle J. Progrès et liberté: Discours prononcé à Lyon le 12 avril 1970. Paris, 1970.

1653

Soustelle J. Les Olmèques. Paris, 1979; Idem. L’Univers des aztèques. Paris, 1979; Idem. Les Mayas. Paris, 1982.

1654

Balvet D. Soustelle Jacques // Dictionnaire historique de la vie politique au XXe siѐcle. Sous la dir. de J.– F. Sirinelli. Paris, 1995. P. 1170.

1655

Впервые опубликовано: Наумова Н.Н., Байдаков И.М. Французский Сенат о возможности выхода Великобритании из Европейского союза в 2015–2016 гг. // Исторический журнал: научные исследования. 2022. № 5. C. 81–96.

1656

Публикуется впервые.

1657

Рубинский Ю.И. Франция президента Э. Макрона: первые шаги // Президентские выборы во Франции – 2017 / Отв. ред.: М.В. Клинова, А.К. Кудрявцев, П.П. Тимофеев. М., 2017. С. 7.

1658

Там же.

1659

Клинова М.В. Приватизация во имя инноваций во Франции // Там же. С. 37.

1660

Élections européennes 2009 en France/ France politique. URL: http://www.france-politique.fr/elections-europeennes-2009.htm (дата обращения 10.12.2022)

1661

См. подробнее: Модели региональной интеграции: прошлое и настоящее. Отв. ред. А.С. Маныкин. М., 2010. С. 163.

1662

Besse Desmoulières R. Yannick Jadot rêve de marcher dans les pas de Hulot // Le Monde, 19.10.2016. URL: http://www.lemonde.fr/politique/article/2016/10/19/yannick-jadot-en-tete-de-la-primaire-ecolo_5016668_823448.html (дата обращения 11.12.2022).

1663

Le site officiel de Yanick Jadot. URL: http://avecjadot.fr/ http://avecjadot.fr./files /2017/ 01/lafrancevive-jadot2017.pdf. Все последующие цитаты из программы Жадо взяты с этого сайта. (дата обращения 10.12.2022).

1664

Канинская Г.Н. Французские экологисты: взлеты и падения на левом фланге //Франция на пороге перемен: экономика и политика в начале XXI века. Сборник статей пр итогам Всероссийской научной конференции. Отв. ред. Кузнецов А. В., Клинова М. В., Кудрявцев А. К., Тимофеев П. П. М., 2016. С. 150–162.

1665

Yannick Jadot, un programme écologiquement pur // Le Monde. 11.01.2017. URL: http://www.lemonde.fr/election-presidentielle-2017/article/2017/01/11/yannick-jadot-un-programme-ecologiquement-pur_5060844_4854003.html. (дата обращения 12.12.2022).

1666

Ibidem.

1667

Ibidem.

1668

Discours de David Cormand 11.01.2017. Le site officiel de EELV. URL: https://www. eelv.fr/files/2017/01/Voeux-des-ecologistes-Discours-de-David-Cormand.pdf.(дата обращения 10.12.2022).

1669

Ibidem.

1670

Le Monde. 18.12.2016.

1671

Discours de David Cormand 11.01.2017. Le site officiel de EELV. URL: https://www. eelv.fr/files/2017/01/Voeux-des-ecologistes-Discours-de-David-Cormand.pdf. (дата обращения 10.12.2022).

1672

См. подробнее: Капля А.С. «Зеленые» в президентство Макрона: между властью и оппозицией // Современная Франция: между тревогами и надеждами / Отв. ред.: М.В. Клинова, А.К. Кудрявцев, П.П. Тимофеев. М., 2022.

1673

Капля А.С. Французские “зеленые” на выборах-2017: поиск новых путей // Франция при президенте Эммануэле Макроне: в начале пути / Отв. ред.: М.В. Клинова, А.К. Кудрявцев, П.П. Тимофеев. М., 2018. С. 128–129.

1674

Législatives: EELV approuve l’accord négocié avec le PS// Le Monde, 20.04.2017. URL: http://www.lemonde.fr/politique/article/2017/04/20/legislatives-eelv-approuve-l-accord-negocie-avec-le-ps_5114396_823448.html (дата обращения 10.10.2022).

1675

Premier tour des Législatives 2017// France Politique. URL: http://www.france-politique.fr/elections-legislatives-2017.htm.

1676

Les résultats des éléctions législatives// Le Ministère des affaires Interieures. URL: https://www.interieur.gouv.fr/Elections/Les-resultats/Legislatives/elecresult__ legislatives-2017/(path)/legislatives-2017/FE.html (дата обращения 10.12.2022).

1677

Résultats législatives 2017: qui est le dernier élu écologiste à l’Assemblée? // RTL. URL: http://www.rtl.fr/actu/politique/resultats-legislatives-2017-qui-est-le-dernier-elu-ecologiste-a-l-assemblee-7789020258 (дата обращения 10.11.2022).

1678

Капля А.С. Французские “зеленые” на выборах-2017: поиск новых путей. С. 129.

1679

Публикуется впервые.

1680

См. подробнее: Рубинский Ю.И. Приметы времени. В 3-х тт. М.: Институт Европы РАН, 2018; Бунин И.М. Выборы Макрона, или выбор Франции. М.: Школа гражданского просвещения, 2018; Президентские выборы во Франции – 2017 /Отв. ред.: М.В. Клинова, А.К. Кудрявцев, П.П. Тимофеев. М., 2017.

1681

См.: Бунин И.М. Национальный фронт на пути к власти? https://politcom.ru/21489. html; Франция на пороге перемен: экономика и политика в начале XXI века. Сборник статей по итогам Всероссийской научной конференции / Отв. ред. А.В. Кузнецов, М.В. Клинова, А.К. Кудрявцев, П.П. Тимофеев. М., 2016. С. 173–180.

1682

См. подробнее: Жидкова А.В. Национальный фронт после выборов 2017 г.: проблемы и перспективы развития // Франция при президенте Эммануэле Макроне: в начале пути. М.: ИМЭМО РАН, 2018. С. 121–126.

1683

См. например, Наумова Н.Н. Кто такой Н. Дюпон-Эньян? Участие лидера движения «Вставай, Франция!» в президентской кампании 2017 г. // Исторические исследования. Журнал Исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. 2018. № 10. С. 73–88; Ее же: Партия «Вставай, Франция» в политической жизни Пятой республики // Современная Франция: между тревогами и надеждами / Отв. ред.: М.В. Клинова, А.К. Кудрявцев, П.П. Тимофеев. М., 2022. С. 117–126.

1684

Secrets de candidats: l’europhilie inavouable de Nicolas Dupont-Aignan: http://www. leparisien.fr/magazine/grand-angle/secret-de-candidat-l-europhilie-inavouable-denicolas-dupont-aignan-21-04-2017-6867792.php.

1685

Nicolas Dupont-Aignan. Biographie: http://www.nda-2017.fr/bio.html.

1686

Constitution еuropeenne: les arguments du «non» (2): http://www.lemonde.fr/europe/chat/2005/04/18/constitution-europeenne-les-arguments-du-non-2_640063_3214.html.

1687

Cм. выступление Дюпон-Эньяна перед студентами МГУ 16 марта 2015 г.: http:// fmp.msu.ru/o-fakultete/novosti/item/516-lektsiya-nikolya-dyupon-enyana. О политических взглядах Дюпон-Эньяна и ДЛФ см.: Congrès fondateur de Debout La République. 18.12.2008 / DLR. URL: http://dlr24.over-blog.com/article25806049. html; Perrault G. Nicolas Dupont-Aignan candidat pour 2012 // Le Figaro. 21.11.2010; Maronet H. Portrait: Nicolas Dupont-Aignan, souverainisme, gaullisme et mise en scène // TV5 Monde. 08.04.2017. URL: http://information.tv5monde.com/info/portrait-nicolas-dupont-aignan-162328.

1688

Lemarié A., Goar M., Faye O. Nicolas Dupont-Aignan: «François Fillon est le petit télégraphiste de Mme Merkel» // Le Monde. 10.04.2017. URL: http://www.lemonde. fr/election-presidentielle2017/article/2017/04/11/nicolas-dupont-aignan-francois-fillon-est-le-petit-telegraphiste-de-mmemerkel_5109142_4854003.html.

1689

Dupont-Aignan N. France, lève-toi et marche. P.: Fayard, 2016. 287 p.

1690

Barbier Chr. Nicolas Dupont-Aignan, solitaire et souverain // L’Express. 17.04.2016. URL: https://www.lexpress.fr/culture/livre/nicolas-dupont-aignan-solitaire-et-souver-ain_1782368.html

1691

A Yerres: la revanche de Dupont-Aignan: http://www.lexpress.fr/region/ile-de-france/ a-yerres-la-revanche-de-dupont-aignan_1284546.html.

1692

Le Monde. 2015. 14 décembre.

1693

Avec 6.000 adhérents, EELV compte moins d’adhérents que le Parti Chrétien Démocrate // Le Lab Politique Europe 1, 04.05.2016. URL: http://lelab.europe1.fr/avec-6000-adher-ents-eelv-compte-moins-dadherents-quele-parti-chretien-democrate-2736808.

1694

См. программу Н. Дюпон-Эньяна: URL: http://www.nda-2017.fr/themes.html.

1695

Nicolas Dupont-Aignan candidat à la présidentielle en 2017 // Le Figaro. 15.03.2016. URL: http://www.lefigaro.fr/flash-actu/2016/03/15/97001-20160315FILWWW00367-nicolas-dupont-aignan-candidat-a-la-presidentielle-en-2017.php.

1696

Dupont-Aignan dénonce des pressions du camp filloniste // Le Figaro. 14.04.2017. URL: https://www.lefigaro.fr/elections/presidentielles/2017/04/14/35003-20170414ARTFIG00083-dupont-aignan-denonce-des-pressions-du-camp-filloniste.php

1697

См. подробнее: Наумова Н.Н. Николя Дюпон-Эньян и движение «Вперед, Франция» в 2017 г.: поиски политической идентичности // Франция при президенте Эммануэле Макроне: в начале пути / Отв. ред.: М.В. Клинова, А.К. Кудрявцев, Ю.И. Рубинский, П.П. Тимофеев. М.: ИМЭМО РАН, 2018. С. 114.

1698

Les raisons du soutien de Dupont-Aignan à Marine Le Pen // Le Figaro. 29.04.2017. URL: http://www.lefigaro.fr/elections/presidentielles/2017/04/29/35003-20170429ARTFIG00093-les-raisons-du-soutien-de-dupont-aignan-a-marine-le-pen.php

1699

Ibidem.

1700

Ollivier E. A Yerres, ville de Dupont-Aignan, des manifestants «désemparés» après son ralliement à Le Pen // Le Monde. 03.05.2017. URL: https://www.lemonde.fr/elec-tion-presidentielle-2017/article/2017/05/03/a-yerres-ville-de-dupont-aignan-des-man-ifestants-desempares-apres-son-ralliement-a-le-pen_5121238_4854003.html.

1701

Ibidem.

1702

Jamet D.: “Nicolas Dupont-Aignan salit définitivement son image, sa réputation, et ajoute à une faute morale certaine une probable erreur politique” // Atlantico. 05.05.2017. URL: https://atlantico.fr/article/decryptage/dominique-jamet-nicolas-dupont-aignan-salit-definitivement-sonimage-sa-reputation-ajoute-faute-morale-certaine-probable-erreur-politique

1703

Boni M. de. Entre Nicolas Dupont-Aignan et le FN, les relations se dégradent // Le Figaro. 02.08.2017.

1704

Après son alliance avec Marine Le Pen, Nicolas Dupont-Aignan jure ne s’être «jamais rallié au FN» // 20 minutes. 17.05.2017. URL: http://www.20minutes.fr/elections/ legislatives/2069655-20170517-apresalliance-marine-pen-nicolas-dupont-aignan-jure-etre-jamais-rallie-fn

1705

Le FN et Nicolas Dupont-Aignan rompent leur alliance // Le Point. 13.05.2017. URL: http://www.lepoint.fr/legislatives/le-fn-et-nicolas-dupont-aignan-rompent-leur-alliance-13-05-2017– 2127148_3408.php

1706

Baromètre d’image du Rassemblement National. Une enquête Kantar Public. Résultats d’étude – Janvier 2022. URL: https://www.kantarpublic.com/download/topics/35/2022-01-17-barometre-d-image-du-RN.pdf

1707

Ibidem.

1708

Ém. Bréhier, An. Bristielle, G. Finchelstein, An. Jardin, R. Llorca, J. Peltier, M.-V. Robert. Le dossier Le Pen. Idéologie, image, électorat. Avril 2022. URL: https://www. jean-jaures.org/wp-content/uploads/2022/04/DossierLePen.pdf

1709

См. подробнее: Жидкова А.В. Указ. соч. С. 122.

1710

Ее же: Неудачи Национального Объединения на региональных выборах: электоральная случайность или тенденция? // Современная Франция: между тревогами и надеждами. С. 97.

1711

Boni M. de. Op cit.

1712

Entre Nicolas Dupont-Aignan et le FN, les relations se dégradent // Le Figaro. 02.08.2017. URL: http://www.lefigaro.fr/politique/le-scan/2017/08/02/25001-20170802ARTFIG00230-entre-nicolas-dupont-aignan-et-le-fn-les-relations-se-degradent.php.

1713

Paris Match. 2017. 15 septembre: http://www.parismatch.com/Actu/Politique/Nicolas-Dupont-Aignan-le-miracule-tente-un-retour-1348355.

1714

Следует отметить, что речь не шла о вступлении Ф. Филиппо в партию «Вставай, Франция!», тем более что 29 сентября он заявил о превращении основанной им организации «Патриоты» в политическое объединение

1715

La Libération. 2017. 26 septembre: http://www.liberation.fr/france/2017/09/26/ philippot-exclut-un-rapprochement-avec-wauquiez-tend-la-main-a-dupont-aignan_1598988.

1716

La Provence.com 2017. 28 septembre: http://www.laprovence.com/actu/en-direct/4639553/dupont-aignan-met-en-garde-philippot-sur-ses-critiques-sur-la-regression-du-fn.html.

1717

Observatoire de la politique nationale – septembre 2017 / Baromètre BVA – Orange – La Tribune. 26.09.2017. URL: https://www.bva-group.com/sondages/observa-toire-de-politique-nationale-bva-orangetribune-septembre-2017/

1718

Johannès F. Debout la France, le parti de Nicolas Dupont-Aignan, au bord du naufrage // Le Figaro. 14.12.2020. URL: https://www.lemonde.fr/politique/arti-cle/2020/12/14/debout-la-france-le-parti-de-nicolas-dupont-aignan-au-bord-du-nau-frage_6063267_823448.html

1719

Ibidem.

1720

Нарочницкая Е.А. Партийно-политический ландшафт Франции после выборов 2017 г. // Свет и тени «эры Макрона» / Отв. ред. В.Я. Швейцер. М., 2019. С. 54.

1721

Johannès F. Op. cit.

1722

Marine Le Pen sur le refus d’alliance de Nicolas Dupont-Aignan: “C’est dommage” //BFM TV. 13.10.2020. URL: https://www.bfmtv.com/politique/marine-le-pen-sur-le-re-fus-d-alliance-de-nicolas-dupont-aignan-c-est-dommage_VN-202010130100.html

1723

Une soixantaine de cadres de Debout la France rejoignent l’orbite du Rassemblement national // Le Monde. 03.12.2020.

1724

Bret T. Debout la France vacille après la démission de 90 % de ses adhérents dans l’Yonne: un nouveau parti les réunira… // Presse-Evasion. 16.02.2021. URL: https://presseevasion.fr/index.php/component/k2/17-politique/19877-debout-la-france-vacilleapres-la-demission-de-90– de-ses-adherents-dans-l-yonne-un-nouveau-parti-les-reunira

1725

Johannès F. Op. сit.

1726

Ibidem.

1727

Johannès F. Le Rassemblement national touché à son tour par le «dégagisme» //Le Monde. 22.06.2021. URL: https://www.lemonde.fr/elections/article/2021/06/22/lerassemblement-national-touche-a-son-tour-par-le-degagisme_6085222_5001134.html

1728

Ibidem.

1729

Présidentielle 2022 – Sondage jour du vote: Profil des électeurs et clés du scrutin (2nd tour). Ifop. 24.04.2022. URL: https://www.ifop.com/wp-content/uploads/2022/04/118997-Rapport-JDV-PRE22-T2-10h-COMPLET-25.04.pdf

1730

http://www.atlantico.fr/decryptage/dominique-jamet-nicolas-dupont-aignansalit-definitivement-image-reputation-ajoute-faute-morale-certaine-probableerreur-3034987.html.

1731

Le Figaro. 07.08.1914.

Content

Очерки истории Франции XX–XXI веков
Статьи Н. Н. Наумовой и ее учеников

К читателю

Наумова Н. Н Революция 1917 г. в отражении французской прессы

Наумова Н. Н Реакция французского общества на программу «Четырнадцать пунктов» В. Вильсона (январь 1918 г.)

Наумова Н. Н Образ поляков в личных свидетельствах капитана Ш. де Голля – участника советско-польской войны 1920–1921 гг

Наумова Н. Н Французские либералы в первой половине XX века

Наумова Н. Н «Исход»: проблема массового бегства гражданского населения Франции в мае-июне 1940 г. (В отражении современной историографии)

Наумова Н. Н Де Голль и планы послевоенного объединения Европы (1940–1945 гг.)

Naoumova natalia Moscow, the parti communiste Français, and france’s political recovery

Наумова Н. Н «Независимые» на пути к власти (1944–1951 гг.)

Наумова Н. Н Возникновение партии Объединение французского народа (1947–1948 гг.)

Наумова Н. Н Французские коммунисты об учреждении партии Объединение французского народа (апрель 1947 г.)

Natalia Naoumova Le RPF vu par L’urss

Наумова Н. Н Борьба голлистов за власть в годы IV Республики

Наумова Н. Н Можно ли было спасти Четвёртую Республику во Франции (конституционные проекты 50-х годов и их итоги)

Наумова Н. Н Ш. де Голль и Ж.Помпиду: два подхода к разрешению политического кризиса мая-июня 1968 г. во Франции

Наумова Н. Н Кто такой Н. Дюпон-Эньян? Участие лидера движения «Вставай, Франция» в президентской кампании 2017 г.

Н. Н. Наумова Партия «Вставай, Франция» в политической жизни Пятой Республики

Наумова Н. Н., Слесарев И. Ю Проблема вступления США в Первую Мировую войну в отражении французской прессы

Наумова Н. Н., Шалдин Н. Н Чехословацкий кризис 1938 года в оценках французских правых

Н.Н. Наумова, Г.А. Малова-гра «Русский Париж» времён немецкой оккупации 1942–1944 гг. по материалам газеты «Парижский вестник»

Наумова Н. Н., Фалалеев П. И Европейская идея во Франции в годы Второй Мировой войны

Н. Н. Наумова, Ю. В. Николаева «Республиканская партия свободы» во Франции (1945–1946 гг.)

Наумова Н. Н., Малороссиянова О. А Эксперимент Пинэ (1952 г.)

Н. Н. Наумова, И. Е. Чеснова Франция и проблема учреждения военно-политического объединения и Западной Европе (1950–1954)

Наумова Н. Н., Атакишиева Д. Г Эволюция интеграционной политики де Голля (середина 50-х конец 60-х. гг. ХХ в.)

Н. Н. Наумова, О. В. Богословская Де Голль и проблемы создания политического союза Европы («Планы Фуше» 1961–1962 гг.)

Наумова Н. Н., Зинченко И. А Можно ли назвать политику франкофонии проявлением неоколониализма (на примере внешней культурной стратегии Франции в 60-е гг. ХХ в.)

Наумова Н. Н., Тутберидзе И. Д Французское общественное мнение о проблеме расширения ЕС на восток (начало XXI в.)

Наумова Н. Н., Болгова О. В Жак Сустель (1912–1990): драматическая судьба «свободного француза»

Наумова Н. Н., Байдаков И. М Французский сенат о возможности выхода Великобритании из Европейского Союза в 2015–2016 гг.

Наумова Н. Н., Капля А. С «Позитивный проект» французских экологистов для Франции и Европы на выборах 2017 г.

Наумова Н. Н., Жидкова А. В «Эффект бабочки»: влияние предвыборного альянса М. Ле Пен и Н. Дюпон-Эньяна 2017 г. на эволюцию партий Национальное объединение и «Вставай, Франция!»

Примечания