Русская эмиграция в Китае. Критика и публицистика. На «вершинах невечернего света и неопалимой печали»: очерки, статьи, рецензии, мемуары о русских писателях

Составление, подготовка текстов и примечания: Мехтиев В. Г., Пасевич 3. В., Струк А. А

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ).

проект 19-012-00380 А

Ответственный редактор:

В. Г. Мехтиев

На обложке:

Бюст Н. В. Гоголя в Харбине

© Сост., подготовка текста, примечания: Мехтиев В. Г., Пасевич 3. В., Струк А. А., 2020

© Вступ. статья Мехтиев В. Г.

© Оформление Г. Котлярова, 2020

© Издательство «Художественная литература», 2020

Осуществление благородного труда: «Русская эмиграция в Китае. Критика и публицистика. «.. сын Музы, Аполлонов избранник…» (2019), «На “вершинах невечернего света и неопалимой печали”. Восточная эмиграция о русских писателях» (2020) было бы невозможно без финансовой поддержки Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ). Без поддержки организаций, учреждений и конкретных лиц. Коллектив авторов выражает благодарность сотрудникам Государственного архива Хабаровского края – директору Шхалиеву Рафику Шхалиевичу, ведущим архивистам Ершовой Ольге Викторовне и Кужиной Наталье Ивановне; Российской государственной библиотеке в лице заведующей отделом литературы Русского зарубежья Наталье Васильевне Рыжак; коллективу Музея истории Дальнего Востока им. В.К. Арсеньева и лично заместителю директора по научной работе Петрук Анжелике Витальевне; сотрудникам Государственного архива РФ. Коллектив авторов также благодарит сотрудников издательства «Художественная литература», с любовью и особой заботой принявшихся за издание.

Восточная эмиграция и русская литература

«Господи, зачем тебе горы, вздымающиеся к небу?..»

Эдгар Ли Мастерс

В статье «Памяти Гоголя» видный представитель журналистского и литературного сообщества «русского Китая» Леонид Сергеевич Астахов высказал вполне современную мысль: Пушкин начинается там, «где заканчивается учебник школьной истории русской литературы»; «там же “начинается” Гоголь, загадочный, непонятый современниками». Эти слова, разумеется, относятся не только к Пушкину или Гоголю, – а и ко всем представителям золотого периода русской словесности. Писания самого Л.С. Астахова о Гоголе и Чехове далеки от шаблонных оценок, они полны художественной лирики – умной, культурной, высокоинтеллектуальной. Достоинства, которые редко даются от рождения, но чаще – жизненными испытаниями, чем отмечена печальная судьба Л.С. Астахова, прошедшего через горнило Гражданской войны, тюремное заключение, а потом вынужденного жить на чужбине.

Судьба Л.С. Астахова «типична» для периода первой волны русской эмиграции. Каждый изгнанник, независимо от того, нашел ли он приют на европейском Западе или китайском Востоке, прошел примерно тот же путь после Октябрьской революции: неприятие событий 1917 года, участие в гражданской войне на стороне Белой гвардии, поражение, приведшее к историческому, моральному тупику и настроениям безысходности. Об этом можно было бы долго рассуждать, останавливаясь подробно на биографии «беженцев», но на эту тему написано много. Наша же задача заключается в том, чтобы дать читателю некоторое представление о восприятии восточными эмигрантами русской литературы, о резко выделяющихся чертах стиля, жанра их литературной публицистики. Тем более, что к сегодняшнему дню обнаружено достаточное количество фактического материала, составившего основу настоящей книги и ранее изданной в 2019 году[1].

В рамках подготовки первой книги было обнаружено в архивах и изучено более 100 статей, посвященных Пушкину; книга подготовлена на основе систематизации и отбора из более чем 130 публикаций. Возможно, удастся найти новые материалы, а они действительно есть в архивах США, Австралии и некоторых других государств, но почему-то думается, что на общую картину восприятия эмигрантами русской литературы они существенно не повлияют. Они не изменят и общую жанрово-стилевую картину литературной критики и публицистики «русского Китая». Хотя с точки зрения человеческой и литературной биографии новые материалы имели бы большую ценность.

Известно, что критика – это, так сказать, самосознание (или самопознание) литературы. С помощью критики художественная литература стремится понять свои собственные законы, логику собственного становления в контексте истории. На путях самопознания литературная критика вырабатывает ей принадлежащую систему понятий, определений, включая такие, как жанр, стиль и т. д.

Кажется, к критике дальневосточной эмиграции требования, учитывающие все грани функционирования одной из отраслей литературоведения (самопознание литературы или выработка эстетических представлений и т. д.), – не вполне применимы. Отнюдь не потому что она несовершенна, – таковой она не являлась. Литературная критика «русского Китая» публицистична, «вызывающе» публицистична, эмоциональна, за исключением лишь некоторых образцов. Причин этому несколько.

Во-первых, она большей частью не была профессиональной, а скорее «журналистской». Кроме того, она была «читательской», то есть представляла собой реакцию на классическую словесность, принадлежащую преимущественно людям, по роду деятельности не связанным с литературным творчеством. Такую критику, следуя за Р. Бартом, можно назвать еще и «любительской». Специфика подобной критической рефлексии в ее «спонтанности», даже исповедальности.

Во-вторых, в «русском Китае» не было изданий, которые целиком сосредоточились бы на вопросах искусства. Исключением является, пожалуй, журнал «Рубеж». Литературно-критические статьи большей частью появлялись «по случаю», в связи с юбилейными датами или ежегодно проводимыми Днями русской культуры. Нередко материалы, посвященные юбилейным датам, носили информативный и просветительский характер: содержательно походили друг на друга, но были лишены оригинальности.

В-третьих, нужно учесть, что газетная критика в основном рассчитана на массового читателя, читательская аудитория не дифференцировалась, адресатом таких публикаций являлся читатель вообще. Сам жанр газетной критики не ставит целью серьезную разработку эстетических и философских понятий. Между тем ощущалась потребность выйти за пределы ограничений, положенных основным назначением газетного издания. В статье о Л. Н. Толстом («Одна из вечных загадок») Г. Г. Сатов-ский признавался, что как-то «жутко говорить вскользь о таких величинах, а как же, если не вскользь, можно коснуться творчества и общественного значения великого мыслителя и художника в газетной статье, предопределенной жить один день и, к тому же, подчиненной ограничительным техническим условиям?» В другой публикации под названием «Четверть века творимой легенды» внутреннее недовольство газетным форматом доходило до самоиронии: что может прибавить ко всему сказанному о Толстом «провинциальный журналист в небольшой сравнительно газетной статье»?

Эмигранты-публицисты понимали, что личность, творчество великих русских писателей не вмещается в ограничительные рамки, какие представляет газета. Об этом прямо заявил К. И. Зайцев в очерке об К. С. Аксакове: величественная фигура и наследие одного из «столпов и основоположников славянофильства, конечно, не могут быть охарактеризованы в короткой газетной статье».

Не объясняет ли этот мотив несводимость рассказа о большой, серьезной литературе к фрагментарному и неполному выражению мысли? Газетные публикации эмигрантов, как правило, заключают в себе некий содержательный «избыток», не умещающийся в малую форму высказывания. Критика «русского Китая», если обратиться к публикациям в настоящем издании, по своему содержанию и глубине мысли часто выходила за пределы газетного «формата». Иные авторы (К. Зайцев, С. Курбатов, Г. Г. Сатовский-Ржевский, В. Обухов, Н. Петерец, М. Курдюмов) демонстрировали аналитические способности, сопоставимые с масштабом мысли западных эмигрантов. В статьях названных и некоторых других авторов лиризм, отражающий их субъективное, личностное восприятие классиков, временами вырастал в подлинный образец философской критики.

И, действительно, восточные эмигранты оставили примеры подлинно философско-эстетической интерпретации художественных произведений. В этом отношении достойно внимания статья С. Курбатова «Тень “Шинели”», где с профессионализмом, характерным для талантливого литературоведа, дается хронотопический анализ повести Гоголя, да еще такой, что он мог бы даже сегодня занять почетное место среди лучших работ о творчестве классика.

Интересны наблюдения Н. Щеголева в статье «Мысли по поводу Лермонтова», кажущиеся сегодня несколько архаичными: в свое время они должны были встретить у читателя сильнейший интеллектуальный и эмоциональный отклик. Особенно с учетом того, что автор последовательно проводит мысль о том, какое влияние Лермонтов оказал на его «личную жизнь». Н. Щеголев полагал, что нужно отбросить раз и навсегда набившие оскомину клише вроде «солнце русской поэзии», «великий русский поэт» и т. д. Поэты достойны того, чтобы сделать нашу любовь к ним «умнее, активнее».

Он акцентирует обстоятельство, связанное с предпочтениями Лермонтова в области стиховедческого искусства – пристрастие к использованию мужской рифмы в стихах и поэмах. По мысли критика, мужская рифма символизирует «скованность», «самоурезывание, самоограничение», «так как мужская рифма вообще менее свойственна русскому языку». Писать поэмы «одной лишь мужской рифмой был явно неблагодарный труд, но никаких трудов не боялся Лермонтов, чтобы себя сковать». Лермонтову на этом пути сопутствовала не только удача, иногда он «бывал побежденным».

Одновременно, считает Н. Щеголев, Лермонтов внес «в русскую литературу хаос своей путаной души». Именно от него идет линия, ведущая к музе мести и печали Некрасова, к музе «пышноволосого аристократа, носившего в себе немецкую кровь, отравленную русской неспокойною кровью», – Блока.

Историю собственного восприятия поэзии Лермонтова эмигрант описывает в картинах тяжелой борьбы с собой: «я много жил Лермонтовым», – признается он, – «много прикидывал к своей слабой, но – слава Богу – незавершенной личности его могучую личность». Поэт-эмигрант будто стремился к тому, чтобы сбросить с себя груз тревожной, болезненной лермонтовской лирики, с этой целью он увлекся Пушкиным, Тургеневым. «Лермонтов не то что отошел на задний план, но где-то во мне притаился и ждет минуты, когда я снова устану выздоравливать, когда мне захочется надрыва, а я – русский, и мне соблазнительны надрывы…»

Н.Щеголев, как некоторые его старшие товарищи по журналистскому цеху, дает полезный пример не «хрестоматийной», стандартизированной коммуникации с классиками, заостряет внимание на том, что пребывает «за строкой» школьных или вузовских учебников.

По этому же пути пошел Н. Петерец, считавший, что цель критики – «не истолковывать писателей, не расставить их на полочках, не нарезать для них готовые ярлыки, а быть возбудителем творческого духа читающего, хотя бы через протест в его душе». Свои размышления о писателях он рассматривает как нечто, противоречащее жанру «критико-биографического очерка»; ведь в них нет указания на даты, в них нет и «ни одного анекдота», служащего у иных «вкусной приправой» к весьма далекому от эстетического и этического вкуса разговору о классиках. Метод критического исследования, который использовали в своих статьях С. Курбатов, Г. Г. Сатовский-Ржевский, Н. Петерец, М. Шапиро, Н. Устрялов и другие, восходил к субъективному направлению, заданному еще в начале XX века и в существенной степени обогащенному писателями «русского Китая».

Несколько запоздавшим ответом на рефлексию Н. Щеголева по поводу Лермонтова, вероятно, является статья А. П. Вележева «Невысказавшийся гений» (1941). Да, в стихах Лермонтова нередки срывы, «не вяжущиеся с его славой великого поэта, нет в них отточенности и изящества пушкинского стиха; нередко грешит поэт против языка; встречаются у него технические неточности, самозаимствования». Но эти факты, редкие и ощутимо незначительные, не отменяют того, что Лермонтову в высочайшей степени были присущи и непогрешимый вкус, и необыкновенная одаренность, и безошибочное чувство красоты. Именно от Лермонтова, – подтверждает А. П. Вележев известное к тому времени мнение, – идет линия прозы, продолжателями которой были Тургенев, Чехов и Бунин.

С одной стороны, подчеркнутой «литературностью», выверенностью мысли, а с другой – предельной субъективностью и взволнованностью отмечены статьи «Сила тургеневской земли», «Мать в русской литературе» С. Курбатова, а также его чеховский цикл. То же самое относится, правда, с некоторыми оговорками, к М. Шапиро, назвавшей не случайно свою публикацию о Лермонтове «Душа русской поэзии»; А. П. Вележеву, с любовью написавшего о своем воронежском земляке Кольцове, В. Н. Иванову, нашедшему для описания хаотического движения души героев Достоевского весьма емкое слово: вьюга.

Заставляет задуматься миниатюра «Мать в русской литературе» С. Курбатова полная риторических знаков. Толчком к появлению ее, по признанию самого автора, послужил фильм «Маленькие женщины», снятый по одноименному роману американской писательницы Луизы Мэй Олкотт (1832–1888). Посмотрев фильм, невольно задался вопросом: где же в русской литературе изображена материнская любовь? Судьба матери? Да, есть какие-то фрагментарные описания материнской любви, заботы, печали (у Пушкина, Гоголя, подробнее у С. Т. Аксакова). Но не удалось найти полнокровного образа матери, «которая душу свою вдыхает в своих детей». «Или русская литература забыла мать? Может ли быть такой, мягко выражаясь, ужас?» Правда, в русской литературе есть даже роман с названием «Мать», но с образом матери, созданном в нем, не очень-то легко смириться. «Господи, что за наваждение! Неужели мы народ, который мать вспоминает только в ругательствах?» Придут ко мне молодые отец и мать, – фантазирует С. Курбатов, – попросят посоветовать книгу о матери. Разве что приходят на память “слезы бедных матерей” Некрасова»! Объективно картина такова, что «наша славная литература – молит о матери».

Впрочем, прошло почти сто лет со времени публикации статьи С. Курбатова, а вот повод задуматься над судьбой, образом матери в русской литературе по-прежнему сохраняется.

Классики, уверен эмигрант, выразили важнейшие грани русской души, следовательно, национального самосознания, как, например, А. Н. Островский, автор бессмертной «Грозы»; Островский – «действующая русская и человеческая душа. Не петербургская душа, а московская, всероссийская, и, наконец, главным образом великорусская». И снова перед нами пример суждения, который вряд ли укладывается в логику школьного преподавания: «Очень интересен образ Варвары. Это какая-то русалка, какая-то курганная, былинная, сладострастная баба, неистовая, соблазняющая, добрая и в то же время роковая…»

С. Курбатов на практике преломляет «органическое» проникновение в форму и содержание художественного произведения, факт литературы рассматривает в его внутренней связи с коренящимися в сказках, легендах, былинах свойствами народного духа. Индивидуальный почерк автора проявлен еще и в том, что он идет к интерпретации текста не прямо, а совершая круг, отталкиваясь от «чужого слова», преломляя «чужое» высказывание индивидуально и неповторимо.

Поводом для написания статьи о русском драматурге послужила экранизация пьесы «Гроза» (1934), ставшая дебютом режиссера В. М. Петрова. Успех фильма был обеспечен еще и мастерской работой с актерским ансамблем крупных театральных талантов: А. К. Тарасовой, В. О. Массалитиновой, М. И. Жарова, М. М. Тарханова, М. И. Царева. Неравнодушие к русской классике проявилось и в дальнейшем творчестве режиссера. Ему принадлежат экранизации, вошедшие в золотой фонд отечественного кино: «Без вины виноватые», «Ревизор», «Поединок», «Накануне».

Восточные эмигранты были знакомы с фильмом «Гроза», устами С. Курбатова отмечали в нем принадлежность к «большому искусству», хвалили его за то, что в нем заботливо воссоздана русская речь, показан русский быт и, главное, режиссер бережно отнесся к тексту великого драматурга; «все это смотрится и слушается и впитывается с такой жадностью, с которой капля воды поглощается раскаленной почвой».

Публицисты, подобные С. Курбатову, понимали: не только и не столько биографические данные освещают жизнь писателя. В конце концов, не так важно, какое платье или перчатки носил тот или иной классик. Что сказал и как проявился в той или иной ситуации, как это делают с Чеховым, особо нагнетая мотив остроумия в воспоминаниях о писателе. С именем любого классика сопряжены моменты внешние, скупо проливающие свет на главное, – на его духовную биографию, нравственный смысл жизни и творений. С. Курбатов верит: «понять писателя – это значит произвести внутреннюю революцию, переменить весь собственный строй души, зажечься тем же, чем горит и он». Именно такими качествами, предвосхищающими «внутреннюю революцию» в момент встречи с классиками, отмечены статьи К. И. Зайцева, Г. Г. Сатовского-Ржевского, Л. Астахова, С. В. Кузнецова, Н. В. Устрялова. Список можно продолжить.

«Есть речи – значенье ⁄ Темно иль ничтожно! ⁄ Но им без волненья /Внимать невозможно. ⁄ Как полны их звуки ⁄ Безумством желанья! ⁄ В них слезы разлуки, ⁄ В них трепет свиданья». Эти строки невольно приходят на память, когда читаешь трудноопределимую в жанровом аспекте заметку (воспоминание? эссе? лирическая миниатюра?) Г. Г. Сатовского-Ржевского «Кольцов, Митроша и я», – кстати, строки стихотворения, в котором грамматически неправильное «из пламя и света» вызывало столько нареканий в адрес Лермонтова.

Автор делится впечатлениями о годах, проведенных им с 1870 по конец 1879 года на родине Кольцова, в Воронеже. С ностальгическим чувством описывает пейзаж тогдашнего Воронежа, рассказывает о француженке-гувернантке, «смазливом менторе в юбке», заставляющей еще совсем маленького, семилетнего мальчика снимать шапку, проходя мимо величественного памятника Петру 1, но не испытывавшей к Кольцову какого-либо сочувствия.

Необычное впечатление производил известный на всю округу «Кольцовский сквер». «Снежно-белый мраморный бюст поэта на невысоком гранитном постаменте мог внушать какие угодно чувства, кроме страха, а птичий щебет множества сверстников и сверстниц, игравших в мячики, в “пятнашки”, в “казаков-разбойников”, прыгавших через веревочку и даже катавшихся на трехколесных велосипедах, быстро вовлекал нас в круг невинного детского веселья…»

Рассказ становится волнительным, когда Сатовский-Ржевс-кий вспоминает сына сослуживца отца, Митрошу Дружаева, тихого, скромного мальчика, наделенного литературным талантом. «Страстная, почти экзальтированная любовь к стихам, при наличии воистину феноменальной памяти сближала меня с моим “первым другом”, который приходил в “Кольцовский сквер”, обыкновенно с тоненьким томиком стихов этого поэта». Читал стихи Митроша с чувством, наизусть, «держа книжечку обеими руками, как держат священники Евангелие, готовясь благословить им молящихся». Из песен Кольцова, – вспоминает автор, – любимыми его были наиболее элегические, и каждый раз, заканчивая стихотворение: «Чья это могила, – тиха, одинока и крест тростниковый, и насыпь свежа», – он смахивал с длинных ресниц проступавшие слезинки и долго оставался безмолвным, медленно, по-молитвенному качая головой.

Вот откуда берет начало любовь уже повзрослевшего человека, русского эмигранта к народному поэту. Вот почему веришь в искренность слов Л. Астахова, сказавшего, что русские классики «вечно пребудут теми вершинами невечернего света и неопалимой печали, вещие тени которых синими весенними грезами легли на души наши с ранних дней отрочества, провожая нас до порога могилы».

Для Г. Г. Сатовского-Ржевского биография писателя не имеет самостоятельного значения, ее он, как правило, вписывает в провиденциальный канон. На биографию выдающейся личности возможна только одна точка зрения – христианская, в логике «неисповедимости путей» Господних. В этом специфика биографического метода и жанра биографического очерка, реализованного маститым журналистом в статье, посвященной Достоевскому. Прослеживая узловые точки полного коллизий жизненного пути писателя, Сатовский-Ржевский приходит к заключению, что вся история жизни и трудов классика «как бы построена по одному, последовательно проводимому плану, что настойчиво бросается в глаза, словно поощряя нас к попытке расшифровать этот план».

Особым интеллектуализмом и силой эмоционального воздействия наделены публикации К. И. Зайцева, более известного современному читателю, чем другие «поселенцы» «русского Китая». Немалая часть известных (и неизвестных) статей К. Зайцева вышла именно в русскоязычной печати Харбина. Его публицистика, посвященная Пушкину, Лермонтову, уже знакома (правда, не в полном объеме[2]) российской публике. Хотя неизвестны включенные в настоящее издание статьи «Памяти Константина Аксакова», «Глеб Успенский», «Князь П. А. Вяземский». Эмигрантская критика в основном была сосредоточена на Пушкине, Лермонтове, но нередко обращалась к фигурам Гоголя, Достоевского, Толстого, Чехова, но почти не касалась имен, традиционно отведенных на «периферию» литературы. К. И. Зайцев же необычайно расширял горизонты восприятия и оценки русской литературы, особенно ее «золотого века».

Большую по объему статью о К. Аксакове справедливее было бы отнести к жанру биографического очерка с вкраплениями в него размышлений историософической направленности. Автор охватывает этапы жизни и творчества славянофила, не оставляя без внимания даже обстоятельства его рождения и воспитания. С любовью пишет о предках К. Аксакова, особо подчеркивает материнскую «начинку» характера и темперамента будущего пламенного публициста. Параллельно выделяет в его наследии именно то, что со временем не потеряло своего значения, – исторические опыты. Не будучи профессиональным историком, но наделенный полемическим задором, К. Аксаков как бы расшатал господствовавшее в то время течение исторической мысли. Он создал фундамент, способ мысли, «которые стали с той поры железным инвентарем национально-почвенной историософии славянофильства». К. Аксаков впервые в лапидарной форме дал «общую характеристику духа русского народа и его истории».

К. И. Зайцев трезво оценивает идеи славянофила: «Не разделим мы с ним той силы негодования, которая подымала его против Петра, и его анафематствования Петербурга. Не разделим и того упрощенно-идиллического восприятия древней Руси, которое облегчало ему его полемику с Петровской Россией. Далеки мы от возвеличивания общинного начала в русском земельном строе. А главное, далеки мы от той детски-оптимисти-ческой оценки “народа”, которая вдохновляла славянофилов на борьбу с петровской Россией и делала их оппозиционерами российской Императорской власти».

К. Аксаков признавался, что объект его бескорыстного служения – Истина и Отечество. Но всегда ли в унисон говорят истина и отечество? Для восторженного славянофила «отечество» в вопросе обладания Истиной сливалось с «народом», покрывалось «народом» – и именно простым народом. Вот такого двусмысленного «народничества», безоглядного «народолюбия» К. И. Зайцев не приемлет в Аксакове, не приемлет именно то, что славянофилы «идеализировали народ и создавали из него кумира, ища в нем сосредоточения Истины». И все же, несмотря на народнический утопизм, К. Аксаков современен, ему принадлежат «золотые мысли», «которые до сих пор остаются программными лозунгами русского национального самосознания».

Очерк «Памяти Константина Аксакова» и двумя годами ранее напечатанная юбилейная статья «Глеб Успенский» близки по проблематике. «Тот, кто не знаком с Успенским, не может сказать, что он знает русскую литературу» – таков тезис К. И. Зайцева, который, в свою очередь, перерастает в мысль о том, что «не только, однако, не может сказать о себе тот, кто не знаком с Успенским, что он знает русскую литературу: не сможет он сказать, что знает и русскую действительность!» И если К. Аксаков дал формулу русского национального самосознания, то Г. Успенский – самое очевидное воплощение «болезни русской совести», «которая угнетала и поедала лучшие душевные силы русской интеллигенции второй половины девятнадцатого века».

В цикле работ Зайцева о Лермонтове выделим статью «К столетию смерти Лермонтова». До сих пор игнорировали в ней упоминание о некоем «почтенном харбинце» с инициалами К. А. -авторе, напечатавшем свои воспоминания о чествовании памяти Лермонтова в Пятигорске. Примечательно, что в том же сборнике была опубликована статья самого Зайцева «Памяти Лермонтова»

Кто скрывался под инициалами К. А. – нам не удалось выяснить. Воспоминания были напечатаны в сборнике «День русской культуры» (1939)».

Материал, принадлежащий К. А., полностью приведен в наших примечаниях к публикации К. И. Зайцева, и сам по себе являет ценнейшие свидетельства в 1891 году еще гимназиста, проживавшего рядом с домом, в котором когда-то жил Лермонтов.

В своем рассказе автор отмечает о присутствии в торжествах стариков, «современников поэта», в частности, называет Марью Петровну Федорову, долгожительницу Пятигорска, когда-то влюбленную в поэта. Удивительно следующее: «…она вела дневник, выдержки из которого часто читались матери гимназиста, пишущего эти строки, но, к сожалению, общему для детей (у старушки была внучка 16 лет, которой впоследствии и достался дневник), как только дело доходило до дневника, то все высылались из комнаты».

Неожиданно внушительным оказался список публикаций об А. П. Чехове, который по количеству статей о нем соперничает с Толстым и даже Лермонтовым. Статьи о писателе большей частью традиционны, биографичны, имеют просветительский, информативный характер, но некоторые, без сомнения, могут быть отнесены к жемчужинам критической мысли о Чехове, как, например, «Недуги интеллигенции» А. Ларина, особенно во второй части, «Певец обреченного класса» Г. Г. Сатовского-Ржевского, мечтавшего о новом возрождении «культа Чехова», так много, по его мнению, выстрадавшего за свой дивный дар художественного «прозрения», – «за принадлежность свою к обреченному классу».

Статьи о Чехове можно подразделить на три условные группы. Первую составляют тексты, в которых авторы делятся известными фактами биографии писателя (поездка на Сахалин, интимная переписка); вторую – те, где внимание к биографии минимально, зато даются комментарии к различным произведениям Антона Павловича, с интересом читаемые даже сегодня. И, наконец, публикации, находящиеся на пересечении с мемуаристкой и – «чистые» мемуары.

К последним относится, например, «В театре Чехова» А. Курдюмова, где с нескрываемой ностальгией воссоздается колорит Художественного театра, по наблюдениям пишущего, с момента своего возникновения стоявшего «особняком от других театров». Для многих москвичей, свидетельствует автор, театр Станиславского и Немировича стал «местом некоего священнодействия». «Характерно, что аплодисментов почти не знал Художественный театр, – вспоминает А. Курдюмов, как не знал и вызовов. То было “не принято” – не к лицу. Зато после спектакля не поднимались торопливо и сразу с места, не шумели. Публика, подчиняясь театру, выдерживала и переживала свои паузы, когда вглубь души, как вглубь реки, опускались полученные впечатления». Укажем тут и на статью «Антон Чехов» С. Курбатова, где в заключительной части автор рассказывает о встрече студентов у памятника Чехову в Бадевейлере; во время встречи читались письма, присланные поклонниками писателя. Особенно запомнилось письмо учительницы «откуда-то из глубокого уголка Сибири… Она просила прочесть его перед памятником…» Она просила этих молодых людей, счастливых, получивших образование «за границей», не забывать и тех, которые, подобно ей, проводили свою жизнь в далекой Сибири; не только вспомнить о них и от имени этих миллионов безвестных «тихих людей» принести привет великому писателю, но в будущей нашей деятельности всегда помнить о том, что и им тоже нужно и свет, и тепло, и цветы, и хорошие книги, и музыка, и все, что называется жизнью…

И, конечно же, особо следует назвать «Встречу с Антоном Павловичем Чеховым» Н. А. Байкова – воспоминания, незаслуженно забытые составителями книг мемуаров о классике; текст «Чехов предвестник Куэ» И. Нолькена, отдающий несколько анекдотичностью и мистификацией, поэтому не вызывающий полного доверия.

Возможен вполне резонный вопрос: почему в книгу включена публицистика западных эмигрантов – А. В. Амфитеатрова, Вас. Немировича-Данченко, П. Пильского, К. И. Арабажина?

Статьи названных авторов появлялись в эмигрантской печати восточной эмиграции. Нам не удалось установить факт их публикации в современной России, факт их включенности в библиографические списки. В то время как ценнейший материал для размышлений представляет публицистика того же А. В. Амфитеатрова.

А. Амфитеатров поддерживал творческие связи с различными полюсами русской эмиграции, был «вхож» в издания различных, даже идейно антагонистических, направлений. В своих статьях автор, как правило, отталкивался от утвердившихся мнений и стереотипов, от «чужого» высказывания, но с новой силой обнажал полемические аспекты, связанные с их творчеством или биографией, при этом демонстрируя широту энциклопедических знаний, достойную зависти. Эмоциональный строй письма не затушевывает аналитическую мысль, а только придает ей необычную окраску, вызывая у читателя невольное волнение и как бы провоцируя его подвергать независимому умственному созерцанию уже давно известные факты.

С явным полемическим задором написана, например, статья «Кольцов и Есенин». В ней заостряется вопрос о народности двух русских поэтов. Написанная в жанре биографического очерка, она одновременно наделена аналитической частью, в которой красной нитью проходит мысль о несопоставимости поэзии Кольцова – «поэта оригинального и гениального и единственного русского поэта»; и Есенина, в каждом стихотворении которого сквозит «смертельная обреченность». Кольцов, по мнению Амфитеатрова, принес «из глубины воронежских лесов и донских степей в дар интеллигенции свежий народный дух и певучее народное слово». Ну а что Есенин? – «Этот, Есенин, наоборот, пришел из рязанской деревни неучем по образованию, пролетарием по проповеди, но уже готовым интеллигентом по духу». «Ряженье Есенину, бурному и искреннему, опостылело, и, – предсмертно, – из мнимо крестьянского поэта откровенно выглянул разочарованный, с душою вдребезги разбитою, поэт-интеллигент».

А. В. Амфитеатров считает несправедливым и то, что в Кольцове ищут Есенину «предка», тогда как предки поэта начала XX века – романтики пушкинской эпохи – к примеру, тот же А. И. Полежаев, «несчастнейший из русских лириков», расплатившийся солдатчиной и преждевременной смертью «за дикую жизнь, дикий характер и безудержный алкоголизм». Если бы не разница поэтических форм и языка, то «Полежаева, погибшего почти сто лет назад, и Есенина» легко было бы «по тону и мотивам привести в совершеннейшую почти слитность».

В качестве примера искрящегося стиля и мысли А. В. Амфитеатрова можно указать на его публикацию «Житие без чудес». Статья является рецензией на «Житие без чудес» итальянского романиста-философа, журналиста, литературного критика Джованни Папини (1881–1956), которое, в свою очередь, было включено в книгу другого известного итальянского романиста, литературного и театрального критика Чинелли Дельфино (1889–1942) – «Толстой», издание которой состоялось в Милане (1934).

Книга и рецензируемая А. Амфитеатровым статья получили широкий резонанс, по крайней мере, проживавший во Франции И. А. Бунин о них знал. Некоторые современники подозревали, что Бунин, осведомленный о труде Чинелли, может быть, опирался на него в процессе работы над своим «Освобождением Толстого», изданным в 1937 году в Париже. Но сам Бунин признавался, что «случайно узнал» о «громадном и превосходном труде» итальянского писателя от А. Амфитеатрова и «увидал, сколь Чинелли не случаен, сколь он типичен». Примечательно следующее высказывание русского писателя: «Но вот – полное единодушие, такое, что чем дальше читаешь статью Амфитеатрова, тем все меньше понимаешь, кто говорит: Амфитеатров или Чинелли? Амфитеатров говорит: – В любви к женщине и в бунте против этой любви – весь Толстой. Он так много любил, что перелюбил. И как он любил? Никто не любил более по-человечески, менее духовно, чем он. И как скоро ударил час его телесного упадка, он, в озлоблении, что теряет телесную силу, которая роднила его с матерью-землей, озлобился на целых 30 лет, стал, грязно ругаясь, старчески бунтуя, – вспомните мрачную похоть о. Сергия, – проповедовать безусловное целомудрие. То же говорит и Чинелли: – В устах Толстого проповедь чистоты, целомудрия есть только повелительное насилие, обличительная полемика, ругательное и самое непристойное издевательство над жизнью и природой…»

Из признаний Бунина, в отличие от А. Амфитеатрова не владевшего итальянским языком, следует, что основные тезисы статьи ему были известны, может быть, он прочитал ее целиком и позже упомянул о ней в своем этюде «Освобождение Толстого». Возможно, он даже выразил свое несогласие с некоторыми высказываниями проживавшего в Италии русского писателя-эмигранта, и последний принял возражения авторитетного современника, что подтверждается тем, что приписываемые И. Буниным А. Амфитеатрову и Д. Чинелли цитаты в харбинской версии статьи отсутствуют. Таким образом, знакомство И. А. Бунина и со статьей Д. Папини «Житие без чудес», и с книгой Д. Чинелли «Толстой» носило опосредованный характер, что было, по всей видимости, не редкостью для эмигрантов, проживающих на Западе и на Востоке.

В обозначенном аспекте интересна статья «Ключ к запертой шкатулке. Гоголь, Андрей Белый, Мейерхольд», явившаяся несколько запоздалым откликом А. Амфитеатрова на спектакль «Ревизор» в постановке В. Мейерхольда. Премьера спектакля состоялась в декабре 1927 года в Государственном театре им. В. Э. Мейерхольда. Постановка вызвала, с одной стороны, восторженные отзывы, а с другой – множество нареканий. Спектакль удостоился неоднозначных и даже прямо противоположных отзывов и в эмигрантской среде, особенно в связи с гастролями театра Мейерхольда в Париже в мае 1930 г. В заглавии статьи А. Амфитеатрова упоминание об А. Белом не случайно. Высказываясь о постановке 1927 года, писатель-эмигрант судит о ней по многочисленным рецензиям, присоединяется к тем, кто оценивал спектакль как «возмутительную пародию», с «нелепыми и ненужными “отсебятицами”, исказившими текст и привычный нам сценический строй гениальной комедии». Особенно достается А. Белому, в своей книге «Мастерство Гоголя» (1934) посвятившему теме «Гоголь и Мейерхольд» целый раздел: «Андрей Белый, едва ли не самый фантастический “гоголист” XX века, превознес Мейерхольда до небес и гимном во славу мейерхольдова “Ревизора” заключил свою книгу “Мастерство Гоголя”, видя в мейерхольдовском труде точку и синтетический ключ ко всему Гоголю».

Так же, как с постановкой «Ревизора» в 1927 году, обстояло дело с представлением спектакля в Париже, о котором

А. Амфитеатров рассуждает, используя прием непрямой, опосредованной интерпретации. Он судит о спектакле и режиссерском методе Мейерхольда, опираясь на статью Ю. Л. Сазоновой (Слонимской) «Театр Мейерхольда», опубликованную в 1930 году в Париже. Вместе с тем А. Амфитеатров стремится к объективности, в центре его внимания не столько спектакль Мейерхольда и не столько работа А. Белого, сколько сам Гоголь с его загадочным, «непроницаемым» «Ревизором». Он считает необходимым подчеркнуть, что оставляет без обсуждения «восторги Андрея Белого “читателю в лоб” и брань противников Мейерхольда»; он решил коснуться сути гоголевского таинственного замысла, «не зависящей от того, исказил ли Мейерхольд “Ревизора” или украсил». По мнению публициста, Мейерхольду не удалось справиться с большой задачей – проникнуться глубиной потаенных смыслов гениального творения классика. Но «это – неудача его малой даровитости или дурного вкуса, т. е. личных качеств, а никак не самой задачи. В ней он преследовал, хотя по ошибочно взятой дороге, но как раз ту цель, что указывает Гоголь: внушить зрителю, что за оболочкой веселой комедии “Ревизора” скрывается грозная общественная трагедия».

Таким образом, речь должна идти о том, что именно непреодолимая и трагическая дистанция между рецензентом и спектаклем «Ревизор» в мейерхольдовской версии помешала А. Амфитеатрову объективно оценить неоспоримые достоинства театрального мастерства режиссера. Черта, резко бросающаяся в глаза на фоне статьи «Житие без чудес», которая появилась при непосредственном интеллектуальном созерцании самих источников. И здесь тоже – налицо субъективный элемент; оценка публициста граничит почти что с восторгом и венчается чуть ли не полным приятием итальянской вариации биографии и творчества Л. Н. Толстого.

А. Амфитеатров с присущей ему горячностью утверждает, что «Толстой» Дельфино Чинелли – «труд высокого достоинства и должен занять видное место в неисчислимой толстовской литературе». «Житие без чудес» «совершенно оригинально в подходе к огромной теме». «Такого смелого и широкого психологического проникновения в тайну Толстого не бывало». Охвативший А. Амфитеатрова восторг так искренен, что он ставит очерк Чинелли выше всех научных и биографических трудов о Толстом: «…ни на одном языке не имеется столь тщательного и умного введения в познание Толстого».

Достоинство этюда Д. Чинелли, считает А. Амфитеатров, заключается в том, что здесь обойдена вниманием публицистика Толстого; автор исключительно сосредоточился на художественных произведениях русского классика. В своей публицистике Толстой находился под давлением «предвзятых теорий», «на художественные же произведения Толстого Дельфино Чинелли смотрит как на колоссальную автобиографическую летопись-исповедь, заслуживающую доверия, пожалуй, еще больше настоящих дневников». Именно Д. Чинелли, по мнению А. Амфитеатрова, «чем всем другим исследователям, посчастливилось уловить “славянскую” основу натуры Толстого: почувствовать в нем исконного земледельца и землехозяина, – “языческого Фавна”, обретшего оседлость, но – еще не оскверненного “Каиновым строительством городов”».

А. Амфитеатров не касается недостатков и двусмысленностей иных высказываний автора, которые неизбежны в любом жанре исследования, – он полностью находится под обаянием «Жития без чудес», называет его запоздалой «романисированной историей», «психологическим путеводителем по жизни Толстого». В последних словах умирающего Толстого («люблю истину») – прочитывается торжество милосердной любви. Чинелли сближает Толстого с Дон Кихотом, ведь и в предсмертном голосе Дон Кихота словно совершается акт победы над смертью, венчающей исцеление героя и примиряющей его с миром.

В статьях «Столетие “Миргорода”», «Подсознательный мистицизм», написанных на эмоциональном подъеме и проникнутых аналитической глубиной, публицист обращается к известным темам и мотивам русской литературы и творчества русских писателей, главным образом стремясь разгадать тайну Гоголя, подобрать «ключ к запертой шкатулке» его. Статья «Гоголь и черт. К столетию “Вия”» навеяна эмоциональной и интеллектуальной атмосферой эссе Д. Мережковского «Гоголь и черт» (1906).

Харбинские публикации западных эмигрантов заслуживают самого пристального внимания, иначе наше знание о русском зарубежье оказывается неполным. И при всем том, восточные эмигранты не ставили задачу жанрового и стилевого обновления литературной критики и публицистики. То характерное, что отмечается в их наследии, – скорее результат спонтанного выбора и действия. В публикационной деятельности критиков и публицистов в аспекте наработок литературного прошлого важен не поиск новой формы, а осмысление классического наследия с позиции болезненно переживаемой современности. Значимым было вынуждение смыслов, «указателей», «предсказаний» в перспективе проблем, порожденных «злобой дня». Стратегия публицистов-эмигрантов наделена двойственностью. С одной стороны, предшествующая литература, выполняющая роль эталона, образца, понимается как «ответ» на поставленные «вопросы» – с точки зрения пережитой ими исторической катастрофы. С другой – обращение к классическому наследию служило сплочению и закрепления статуса эмиграции в качестве хранителя высокой традиции, неискаженного смыслового ядра национальной культуры.

В. Мехтиев

I. «Черная тень “Шинели”…»: Н. В. Гоголь

Л. Астахов

Памяти Гоголя

«Ах, милый Николай Васильевич Гоголь, когда б теперь из гроба встать ты мог, любой прыщавый декадентский щеголь сказал бы: – э, какой он, к черту, бог»…

«Ты был для нас источник многоводный, и мы теперь пришли к тебе опять»…

Так писал в предвоенные гоголевские юбилейные дни «русский Гейне», вдохновенный мечтатель – сатирик Саша Черный^1, в незабвенном, раннем петербургском «Сатириконе»2.

Вот опять настали юбилейные зарубежные дни памяти Гоголя, дни светлой грусти об отзвучавших навеки «Вечерах на хуторе близ Диканьки», дни повторных, жгучих очарований яркого, тициановски-живописного «Тараса Бульбы», дни неумирающего смеха сквозь слезы в «Ревизоре» и «Мертвых душах»…

О Гоголе накопилась огромная, пестрая критическая литература, в которой чистая наука всегда уступала первое, незаслуженное место тенденциозной полемике с сокровенным политиканским душком.

Гоголя пытались «утилизировать» старомодные, «благонамеренные» марксисты философствующего толка в духе П. Б. Струве^3, – Гоголя «сделали» их антиподы, празднующие теперь в Москве юбилей Гоголя, как самого «классового» писателя, «лукавого» революционера своей эпохи, Гоголя проклял неистовый В. В. Розанов, как «идиота» в своих «Опавших листьях», – за гоголевскую иронию, за желчь гоголевской сатиры, за гоголевский «дьявольский» скепсис и демонический пессимизм гигантского размаха^4, – выше Анатоля Франца^5 и глубже Шпенглера^6, Барбюса^7 и Ромена Роллана^8…

Скорбные слова пророка Иеремии осеняют одинокую могилу Гоголя: «Горьким смехом моим посмеются»9.

Разве виноват самобытный, «избяной», из русских, гений этого великого малоросса в том, что: «Поет уныло русская девица, как музы наши, грустная певица… Всей семьей, от ямщика до первого поэта, мы все поем уныло: печалию согрета гармония и наших муз и дев, но нравится их жалобный напев»10…

Светлая грусть Гоголя, «сквозь видимый миру смех и невидимые, незримые слезы», волной идеализма и гуманизма пролилась в «филантропическое» направление новой русской литературы: Лев Толстой, Тургенев, Достоевский, Некрасов, Гончаров, Григорович, Чехов, Златовратский^11, Засодимский^12, Короленко, Куприн, Зайцев, Л. Андреев, А. А. Измайлов^13, – все они вышли из-под благостной сени гоголевской любви и жалости к мельчайшей пылинке человеческой, к невзрачному «иксу» из толпы земной, Акакию Акакиевичу из великой и бессмертной «Шинели» Гоголя.

«Писатель, если только он – волна, а океан – Россия, не может быть не потрясен, когда потрясена стихия»14, – честно писал поэт гражданской скорби Некрасов, и поэтому для нас образ Гоголя, великий и совершенный, сияет светом вечным и радостным, независимо от того, как подойти к его писательской сущности: со стороны ли булгаковско-бердяевской мистики, розановского метафизического фанатизма, некрасовского «гражданства», «достоевщины», под углом зрения «лишних людей» Тургенева или «хмурых людей» Чехова.

Пушкин, Лермонтов, Гоголь – вечно пребудут теми вершинами невечернего света и неопалимой печали, вещие тени которых синими весенними грезами легли на души наши с ранних дней отрочества, провожая нас до порога могилы.

И, конечно, прав Борис Пильняк, уверяя, что Пушкин именно начинается там, где кончается учебник школьной истории русской литературы, там же «начинается» Гоголь, загадочный, непонятый современниками, увенчанный благодарным потомством за то, что: «Чувства добрые он лирой пробуждал», – подобно Пушкину и Лермонтову, Гоголь, – духовный брат Тараса Шевченко и в то же время – самый русский из русских, и самый «всечеловеческий», как гражданин мира, как Лев Толстой…

Кольридж очень метко назвал Шекспира «мириадмайндед»: бесчисленно-разнообразным.

Это определение ближе всего подходит к гению Гоголя, величайшего писателя и несчастного, одинокого человека.

С. Курбатов

Николай Васильевич Гоголь. К 125-летию дня рождения

125 лет тому назад, 19 марта 1809 года родился в местечке Сорочинцах Николай Васильевич Гоголь. 21 февраля 1851 года он скончался в Москве.

Слава Богу, проходит, кажется, то время, когда мы привычны были передавать о значительном человеке главным образом его биографические сведения:

– Учился в Полтавской гимназии, потом в Нежинской. Служил в Петербурге… Ездил за границу…

Сколько народу учатся в Полтавской или в Нежинской гимназиях, ездят за границу! В сущности, можно подобрать для Гоголя пару, такого же человека, идущего в одинаковых биографических данных, да еще за такую короткую жизнь, как его. Гоголь ведь жил на этом свете всего 41 год… 41!

Ясно, что не биографические данные освещают жизнь писателя… Не то, какое платье он носил, какие перчатки… Это все внешнее, все выражает лишь нашу бедность в выражениях… Выражает то, как мало мы понимаем, почему дело Гоголя не умерло после его смерти, а живет и ширится, несется вперед, как лавина, уже в продолжение ста лет…

Кроме внешних, биографических данных, – в деле Гоголя есть еще смысл, великий, тайный, переданный им целиком в наше распоряжение и до сей поры неосознанный нами. Смотрите, читайте этот том, который я вам оставил!.. – заповедовал Гоголь. Как во время океанографических экспедиций на палубу судна подымается снаряд с великих глубин, которые заключает в себе образцы жизни глубин, так и Гоголь вытянул это ведро из таких глубин человеческого сердца и влил это ведро в такие формы, что содержание его до сих пор потрясает нас и до сих пор в сущности не изучено…

Передавать о великом писателе только биографические данные – это значит уклоняться от обжигающего огня содержания его творений… Гоголь весь пылает этим огнем: он доставал из глубины человеческого сердца даже не воду океана, а лаву… Понять писателя – это значит произвести внутреннюю революцию, переменить весь собственный строй души, зажечься тем же, чем горит и он. «Прочитать» – одно, «понять» – совершенно другое… «Понять» – по-ять, взять в душу, переломить свой собственный взгляд на вещи, думать его мыслями, его строем мысли, увидеть впервые то, что увидал уже этот писатель…

Что же увидал Гоголь?

Гоголь сначала в своих произведениях увидал то, что мы никак не может увидать в жизни: Чертовщину…

Верим мы в черта? Спросите любого – скажет нет… А я помню рассказ «Вий» с того вечера, когда я выслушал его содержание от таких же пяти-, шестилетних мальчишек, как и я, которым прочитал этот рассказ какой-то знакомый, ухаживавший за их матерью-вдовой… Эта гоголевская чертовщина связана в наших душах с чисто фрейдовскими глубинами, чем-то подсознательным, загадочным и страшным, от чего никак не отмахнуться… Среди нашей реальной жизни нет-нет да и всплывет какое-то неясное, неосознанное загадочное пятно, которое мелькнет и исчезнет, словно его и не было… Так – померещилось… Лишь останется в душе этот холодок… На это пятно прежде всего и уставился Гоголь…

Существует ли это видение? Мы не знаем!.. А вот жутковатый-то холодок – несомненно существует… Мы вот знаем, что покойник не встанет… А когда мы вместе с остроносым Тоголем вглядываемся в его желтое мертвое лицо, то тут мы совершенно ясно чувствуем, что в том, что этот живой человек стал покойником, – присутствует какая-то страшная сила, инертная, злобная, и что мертвенность покойника – есть жизнь этой силы… Вот-вот вскочит и пойдет чертить!..

Гоголь за руку подводит нас к тайнам… Указывает на них… Указывает на них в плотной, реальной обстановке, с юмористической усмешкой.

– Поэтому он реалист, был крепко признан за такового. Но впервые поняли-то Гоголя до известной степени верно – только символисты…

– Фу, ты дьявол!.. Фу, какой дьявол, – пишет про него В. В. Розанов… – Ничего, нигилизм!.. Сгинь, нечистый… Никогда более страшного подобия человеческого не приходило в нашу землю…1

А ведь Гоголь писал то, что существует в душе человеческой, под ее видимой реальной оболочкой… Вот точно так же, как под биографией писателя – под его школой, шляпой, перчаткою, имеется смысл его произведений…

* * *

– Ничего! Нигилизм! – ругался Розанов… – Ну, а «Старосветские помещики»? или это тоже «ничего, нигилизм»?

В двух старичках – Афанасии Ивановиче и Пульхерии Ивановне – Гоголь вскрыл такую нежность человеческой души, такую спаянность, сближенность человеческого духа, которую только могли провидеть глубочайше посвященные в мистерии древние… «Филемон и Бавкида» – эта прелестная сказка древности, запечатленная Овидием^2 – вскрывает ту же сущность, которую увидал в мире потом собственными глазами Гоголь… Жизнь ведь это – метаморфоза, перемена форм!

Реальна ли эта нежность душ?.. Конечно, реальна… Но в то же время она – за биографией, она в смыслах их старческих душ… Только с одним писателем, непостижимым и чудовищным в своей силе, можно сравнить Гоголя – по его способностям видеть эти движения душ – с Шекспиром. Шекспир видел человека насквозь и благодаря Шекспиру – мы видим человеческую душу в облегченно отпрепарированном виде… И Шекспир – реалист… Но разве за креслом Макбета – не колеблется кровавый призрак Банко, но разве действие этой трагедии не начинается с трех ведьм, возглашающих реальность сверхреального: – Земля, как и вода – имеет газы, И это были пузыри земли! – говорит про ведьм Макбет.

Гоголь сделал страшный эксперимент. Он перенес свой проницающий взгляд на современную действительность – с наивного хутора на Санкт-Петербург, и вот заструились, понеслись фантастики петербургских повестей, которые оказались страшнее повестей «Миргород» и «Вечера на хуторе»…

А всего страшнее – гениальные «Мертвые души» и «Ревизор».

* * *

И тот и другие – это поэмы о мертвых душах… Те, кто увидал, прочитал, понял эти страшные фигуры Чичикова, Плюшкина, Собакевича, Манилова, тот понимает, что так больше жить нельзя. Невозможно оставаться Собакевичем – после гоголевского Собакевича, Чичиковым – после гоголевского Павла Ивановича, и так далее… Это – фантастические фигуры с погоста, подымающиеся над Днепром в «Страшной мести», отжившие формы жизни, психофизические ихтиозавры. Это «пузыри земли», это символы зла… Скажите, положа руку на сердце, – можно ли уважать человека, увидя в нем Сквозника-Дмуханов-ского или Держиморду?.. Нет, эти люди тем самым, что их провидели такими другие, – уже обречены на уничтожение рано или поздно… Потому что Гоголь смотрит на них глазами совести прежде всего… Нельзя ведь делать государство из персонажей «Мертвых душ» или «Ревизора».

* * *

Известно из всех элементарных учебников, что Гоголь творил лишь «отрицательные типы». Положительных он нарисовать не мог… Вот почему он сжег вторую часть «Мертвых душ»…

Напрасно… А «Тарас Бульба»?.. Разве это не положительный, героический тип, достойный Илиады? Разве эти движения души украинского казака – души совершенно абсолютно русской – не достойны всяческого подражания?.. Критик Эллис^3 говорил когда-то, что в женщинах Гоголя много обольстительности – но имена! Ужас! Все эти Параски и Пиндорки… Что ж делать! Гоголь рисовал ведь реальности народной жизни, а не фантастику интеллигентщины… Тарас – героический русский тип, не то что его ополячившийся сын-красавец Андрей:

– А что, сынку, помогли тебе твои ляхи?.. Как, веру продать… Родину продать?

Пусть говорят, что угодно, – но «хохол» Гоголь целиком вполне в динамике русского духа…

Потому что никто иной, как Гоголь, в глухое николаевское время, во время тучных аксаковских обедов – провидел и осознал эту страшную динамику русской души:

– Эх, тройка, птица-тройка! Кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И нехитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да долотом собрал и снарядил тебя ярославский расторопный мужик… Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал да замахнулся, да затянул песню – кони вихрем, спицы в колесах слились в один гладкий круг, только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход – и вот она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

– Не так ли и ты, Русь, что бойкая, необгонимая тройка несешься? Дымом дыбится под тобой дорога, гремят мосты, все отстает, и остается позади… Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух, летит мимо все, что ни есть на земле, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства…

Только в динамике мог бы изобразить Гоголь то, что хотела бы Русь, но в те николаевские времена – нельзя было писать в динамике…

* * *

Есть современная школа Гоголя; его мертвящая тоска подхвачена в литературе в «Мелком бесе» Сологуба^4, в «Леоне Дрее» Юшкевича^5. А его невысказанная им русская динамика – в Андрее Белом, этом неразгаданном доселе великом русском национальном писателе и философе… Нет, Гоголь – не быт! Гоголь – не «реалист». Гоголь – сверхбыт и сверхреалист, который показал, как никто в России, те движения русской души, которые движут нашу историю…

– Гоголя еще будут читать…

«Тень шинели»

Жарким утренним полымем вспыхнула на заре 19 века роскошная красота русской литературы… Какие имена! Какая сила понимания, пленительной изобразительности… На победоносном челе России, победившей Наполеона – это был действительно алмазный венец…

Велика тогда была победа! Привел Наполеон на Россию 420000 человек, да еще потом подошло 113000 разных «двенадцати языков», а через мутные воды Березины, в отребьях, в крестьянских тулупах, в церковных ризах утянуло ноги только 18 000 европейцев. И сам Наполеон промчался мимо них догорающим метеором в своей шубе зеленого бархата, рядом с внимательным, любезным, но находившимся в полном скрытом отчаянии Коленкуром…

Запела тогда Россия, заговорила, взяла в руки перо… засияла всеми красками своего первого свидания с миром, радостью первой сознательности… Поднялись имена, как звезды, и теперь, переживши то время всего на столетие, – мы пожинаем обильные юбилеи… Мелькнуло сто лет рождения Пушкина, подходит столетие его печальной смерти, мелькают юбилеи Лермонтова^1, Пирогова^2, Белинского^3, Кольцова^4, Бородина^5, Мусоргского^6, Менделеева^7, Толстого^8, наконец, Чехова^9. 19 век в России – это век впервые пробужденного русского самосознания…

И, конечно, всех ярче, всех прекраснее пылает Пушкин. Пусть литературные и политические Сальери прикладывают к нему разные мерки, пусть алгеброй уловляют законы божественных, радостных метров его стихов, конечно, законы эти за гранью человеческого знания, за той громозвучной заповедной стеной творчества, которую можно пролететь только на среброкопытном Пегасе… Пушкин – радостный полдень русского духа, золотой, сияющий, певучий, как бы «Евгений Онегин» с его перебойными, нежно-певучими ямбами…

И в противность Пушкину, подобно тому, как при восходе солнца в наших утренних комнатках гнездится тень – через всю русскую литературу поднялся темный очерк Гоголя… Теперь подошел тоже юбилей его, этого мрачного певца того, что не только красит, сверкает, живит мир и природу, но и тайного соглядатая ее извечных и мрачных глубин….

На юбилей «Миргорода» отозвался в «Заре» издалека, из голубой Италии А. В. Амфитеатров, и не будем поэтому касаться «Миргорода»…10 Коснемся лишь того, сильно распространенного взгляда, что Гоголь является самым «реалистическим» писателем.

«Реалистический писатель». Это значит, как говорит наш обыкновенный способ мышления, что человек – «что видит, то и описывает»… Он описывает мир так, как он есть… Разве так? Возьмем, например, одно из самых «реалистических» произведений Гоголя «Шинель» и посмотрим, насколько реалистично это произведение.

Где-то в Петербурге живет Акакий Акакиевич Башмачкин, чиновник, служащий по переписке в каком-то из департаментов… Среди роскошных площадей Петербурга, среди его квадратов, кубов и вообще прямолинейных геометрических линий движется скромная фигура этого человека, как некая черная точка… Именно над этим скромным, «ничем не защищенным человеком» поднял Петербург свой роскошный облик, такой жестокий, символический лик, что он оборотился к Акакию Акакиевичу одним-единственным своим аспектом – Зимой.

Даже когда Акакий Акакиевич сидит в департаменте и пишет, то чиновники ему на голову сыплют бумажки и говорят: снег!.. Белыми бумажками покрыта голова и плечи скромного чиновника, пишущего механически бесконечные копии… И мало белых бумажек, которые пускают на него чиновники… Когда он идет мимо стройки какого-нибудь нового дома – то «целую шапку извести» вываливают ему на голову штукатуры…

Люди едят арбузы, дыни и прочие вкусные вещи, но стоит только Акакию Акакиевичу пройти мимо этих окон, где живут эти люди, как на него сыплются корки «и разная тому подобная дрянь», которую он уносит тоже на плечах и на шляпе.

Пушкин был человеком сплошного сверкающего Лета, синих небес, грохочущих валов сине-зеленого моря… Люди же, как Акакий Акакиевич, являются людьми вечной суровой Зимы… Природа, жизнь, люди – как будто обратились к ним задом, страшным мертвым ликом.

Правда, есть у Пушкина тоже такие серые тени, которые мелькают иногда в его сверкающих красках… Есть! Вспомните, например, «Станционного смотрителя», у которого лихой гусар увез его дочь, тихую Дуню. Есть у Пушкина в «Медном всаднике» скромный чиновник Евгений, который так жестоко страдает в роскошном Петербурге, выстроенном волей Петра… «Добро, строитель чудотворный, ужо тебе!» – говорит Евгений памятнику Петра, и… грозится ему. У Евгения – погибает его невеста, жившая в затопляемой Галерной гавани…

Унижен, обижен, оскорблен Евгений. Унижен и обижен «Станционный смотритель»… Немного погодите, и знамя этих униженных и оскорбленных небрежной культурой людей – развернет в своих печальных, мутных романах великий наш Достоевский… Ах, что ж делать! Не только из светлых палящих красок создается жизнь, – писал как-то Гоголь… и черная тень «Шинели» встает над Петербургом…

В «Шинели», в этой реалистической повести, – не описано ни одного теплого, ясного дня для бедного чинуши… Нет, все наполнено какой-то словно растворенной сажей, и на фоне этой сажи – несется белый снег…

Черный вечер, —

Белый снег,

Ветер, ветер.

На ногах не стоит человек, —

вырвутся потом строки у другого русского поэта – нашего современника Блока. В его крутящейся метели пройдут страшные «Двенадцать» – а пока что – удары мороза и мертвящий лед снега испытывает на себе только один беззащитный Акакий Акакиевич…

У, какая зима царствует над Петербургом!.. Солнца нет, никакого блеска нет, даже дворцов как-то нет в этом «реалистическом» гоголевском Петербурге. Ничего нет, какие-то «дома и лачуги»… На лестницах – воняет кошками… Хозяйки жарят рыбу и подымают такой и чад, и вонь, и дым, что Акакий Акакиевич проходит через кухню к портному Петровичу, незамеченный его женой. Словно он вырос как дух из этого чада жизни. А пуще всего – зима!

Какая ужасная зима описана в «реалистической» «Шинели» Гоголя… Почитайте хорошенько…

Ударили морозы, и когда они ударили довольно сильно и стали пропекать сквозь старый «капот», только тогда пошел Акакий Акакиевич к портному… По всем признакам петербургского климата – это был ноябрь. Прошла по крайней мере неделя, пока Акакий Акакиевич собрался во второй раз к Петровичу… Потом, в результате этих переговоров, начался длительный период обдумываний, как построить шинель…

Долго ли он длился – судите сами – «на праздники» Акакий Акакиевич получил награду в своем департаменте, следовательно, это пришлось уже на Рождество Христово и на Новый год, когда, как известно, и раздавались награды… Награды было дано Акакию Акакиевичу не малая сумма – шестьсот рублей… Следовательно, прошел и Новый год, и святки… Предпринятые дальнейшие меры к экономии Акакия Акакиевича – в виде пользования хозяйкиной свечкой по вечерам и «небольшого голодания» заняли, – пишет Гоголь, – «еще два-три месяца». На дворе, стало быть, прошел и март.

Собрав необходимые средства в марте или начале апреля – пошли покупать сукно, и купили они с Петровичем очень хорошее сукно. Петрович начал шить шинель, и затратил на это дело – «две недели»… Стало быть – дело подошло к апрелю… К концу… Но, читаем мы у Гоголя, «никогда в другое бы время не подошла шинель так кстати, потому что начались довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться»…

Итак, по нашим несложным вычислениям, морозы пришлись во всяком случае на конец апреля, когда после департамента, вечером Акакий Акакиевич и был приглашен на пирушку к своему сослуживцу по случаю приобретения своей новой шинели… Когда он шел туда, то «стали попадаться бобровые воротники… и лихачи в лакированных санях с медвежьими одеялами пролетали улицу». При возвращении с вечеринки назад, как известно, на какой-то площади – и сняли с него шинель…

Акакий Акакиевич стал «хлопотать»… Хлопоты заняли тоже известное значительное количество времени, покамест бедняга ходил к частному приставу, а потом к роковому «значительному лицу»… После посещения «значительного лица», распекавшего весьма сильно Акакия Акакиевича за непочтительность – прошло еще три дня и на четвертый – Акакий Акакиевич умер…

«Значительное лицо», тоже через несколько времени – когда узнало о смерти Акакия Акакиевича (а в департаменте и то узнали об его смерти через четыре дня после похорон – то есть через неделю после кончины), значит – через еще больший промежуток времени – стало мучиться угрызениями совести. По нашему исчислению, – здесь должен был истечь и апрель, и вот – в мае это «значительное лицо» мчалось к своей «Каролине Ивановне», даме немецкого происхождения, которая была, как уверяет Гоголь «ничуть не лучше его жены». – Но что за странная погода была в это время: «Ветер резал ему лицо, засыпал снегом, хлобучил на голову воротник шинели»… Тут то, как известно, и явился оробевшему генералу покойный Акакий Акакиевич и снял с него шинель, в возмездие его несправедливостей.

* * *

Нет для Гоголя явлений природы; нет для Гоголя весны; для этого «реалиста» – все сминает, стирает, закрывает огромная черная тень шинели, этого символа бессердечной несправедливости, падающей на всю жизнь Акакия Акакиевича, на мир, на блистательный Санкт-Петербург, и сминающая все роскошные краски с палитры мира… Гоголь бредет в мире людских отношений, не видя ни смены зимы, ни прихода весны, ни распускающихся в мае листьев петербургских садов… Он бредет в мире, помня только о проклятой участи Акакия Акакиевича, памятуя только о той грандиозной несправедливости, которую проделал с бедным и безобидным человеком Петербург, поглотивший, сваривший его в своем медном чреве, и недаром при взгляде на этого человечка у одного молодого чиновника в душе как-то зазвучал голос – «я это, брат твой!»… И после этого голоса молодой чиновник уже не знал покоя… Не был ли этот молодой чиновник самим Гоголем?

Зазвучал этот голос и у Пушкина при взгляде на Евгения. Зазвучал потом этот голос и у Достоевского… И стал он звучать в русской литературе неперестающим призывом к социальной справедливости, стал вздымать души на протест против небрежения к малым сим.

Но ни у кого не зазвучал этого голос так ясно, так мощно, как у украинского мелкопоместного дворянина Николая Васильевича Гоголя-Яновского, и зазвучал он, как набат, стерши его ранние думы и об Украине, и об Запорожье, и о всем том, что радовало с юных лет его хохлацкое национальное сердце… Гоголь стал русским по своей высокой традиции, по своей целеустремленности… Это он проложил дорогу, по которой пошла потом русская литература, он, который стал бороться против этой вечной Зимы, против того «холодного света», который убил и Пушкина, и Лермонтова…

С тех пор, вот уже сто лет – роскоши и огнецветы русской души, написанные и отчеканенные Пушкиным – положены на черный Гоголевский фон… И тот, и другой – «реалисты». И все-таки реализм и того, и другого хватает куда-то в символ, в сверхреализм, в надзвездное пространство, где живут вечные Светы, и вечные, борющиеся против светов Тьмы…

С тех пор между Пушкиным и Гоголем и идет русская литература. От тихих светов, от сияний и зорь, от сладкой тишины мира – она идет к его теням, для того, чтобы потом идти все выше и выше, к вечным и подлинным светам, борясь с веющими тьмами, вьюгами, снежными заносами, черными вечерами – и, заметьте, – совершенно реальными, которые и погубили простого массового человека – Акакия Акакиевича…

Н. Покровский

Российские настроения Н. В. Гоголя

Н. В. Гоголь – великий подлинно русский писатель. По происхождению своему как с отцовской, так и с материнской стороны текла украинская кровь. Он горячо любил свою драгоценную Украину, воспел ее красоту в бесподобных своих красочных описаниях (Днепр, Украинская ночь, Степь и др.), вывел в художественной обрисовке разнообразные украинские типы, мужские и женские, особенно героев казачества, преклонился благоговейно перед величавой родной стариной, «малороссийской могилой», прочувствовал малороссийскую песню, но он не остался только малороссом. Из малоросского края он переехал в столицу имперской России Санкт-Петербург; с зрелым возрастом сюда перенеслись все его мысли и чувства; он почувствовал и осознал себя не только малороссом, но и россиянином, «русским», и стал самоотверженно служить России вообще. На родину, в Малороссию, он любил теперь поехать только на время, отдохнуть душой в обществе милых его сердцу «старосветских помещиков». Но ему скоро становилось скучно среди них, и он вновь уходил на шумный великороссийский простор жизни. Таковы общие сведения из его биографии.

О чем же говорит это? О том, что Гоголь был гениальный человек. Гений не способен ограничиться в пределах своей национальной ячейки и удовлетвориться только близкими, кровными интересами. Заключиться в таком узком кругу может только ограниченный ум, узкое сердце. Политическая самостийность есть вообще признак близорукости и самообольщения. Гению это несвойственно: он спешит выйти за узкие пределы своего национального областничества. Все великие люди, как Петр I и др., рушили те заставы и стенки, которые отделяли их от другого мира, откуда они стремились взять для себя все лучшее; сепаратизм – не в их природе. Таков и Гоголь; из малоросса он стал русским вообще, с областнического, украинского вступил на великий общерусский путь жизни и деятельности; более того, когда ему душно было в России, он спешил уехать даже в Европу, в «вечный город» – Рим. Таково свойство гения как широкой натуры.

Вообще, Гоголь в своей жизни и творчестве проявил в себе не узкого украинца, а подлинно русского человека. Основные свойства истинной русской натуры связаны, прежде всего, с Киевом, этой колыбелью Руси. Здесь сложился впервые во всей своей полноте политически национальный, нравственно-бытовой и религиозный русский дух и характер. С течением времени русская жизнь пробудилась и развилась на севере России. При сходстве общих черт жизни Южной и Северной Руси, Украины и Московии та и другая имели, однако, свои особенности.

До поры до времени южноруссы и великоруссы («хохлы» и «москали») обособлялись друг от друга; но с конца XVII века и особенно с появлением Петра I они объединились в одной высшей общерусской идее и составили единое государственное тело: великую императорскую Россию, с ее новой столицей Санкт-Петербургом. Южная Русь не подчинилась Северной, но и Северная Русь не поработила Южную Русь: обе они, как две сестры, старшая и младшая, объединились и выступили на новый общерусский путь совместной жизни, который явился третьей высшей стадией в историческом развитии общерусского типа, как одного из представителей в общечеловеческой семье.

Этот ход русской исторической жизни лучшие люди Южной и Северной Руси всегда понимали и строили согласно с таким пониманием свою жизнь и деятельность. Таков был и Гоголь; особенно важно то, что он, как украинец, почувствовал и осознал все величие и истину велико-российского начала, любя все родное, украинское, он однако поставил выше его все велико-российское и общерусское. Какой в этом отношении вразумительный урок дает всякому украинцу-самостийнику, не умеющему или не желающему отличить «великорусское» от «русского» вообще и своей пропагандой самостийности работающему на врагов общерусского начала.

Все лучшие произведения Гоголя созданы им во имя общерусской идеи. Весь смысл своей жизни он видел в служении только великой России. «Русь», «Россия», «русский человек» – вот любимые слова, всюду мелькающие на художественных страницах его произведений. Даже в произведениях на украинские темы эти великие слова дают смысл и цель самого создания этих произведений. Вот, например, Гоголь воспевает в повести «Тарас Бульба» подвиги героев-казаков в борьбе их за родину и веру. И чем же одушевлены эти герои? Под напором сильного врага падает на землю смертельно раненый один атаман, другой, третий – и каждый, умирая, только успевает сказать: «Пусть же пропадут все враги, а ликует вечные веки русская земля!.. Пусть же красуется вечно любимая Христом русская земля»!.. – Именно русская земля, а не Украина, не Малороссия, хотя она, как прекрасная родина, конечно, дорога каждому казаку. А в конце повести сам умирающий русский богатырь Тарас Бульба говорит проникновенно своим врагам: «Постойте же, придет время, узнаете вы, что такое православная русская вера. Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымется из земли русской свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!» В уста своего умирающего в конце XVI века героя Гоголь вложил исповедание той общерусской идеи, что Южная и Северная Русь должны объединиться в великое государство, великую российскую империю, возглавляемую великим государем, – что такая именно стадия развития русского народа составляет высшую и совершеннейшую форму его исторической жизни, при которой только и возможно проявление всех лучших свойств русского духа и создание высшего общерусского типа. Такую великую Русь Гоголь мог уже частью наблюдать при своей жизни, при великом императоре Николае I, – верил в такую Русь, любил ее и посвятил ей свою жизнь, именно ей, а не только родной Украине, которая стала лишь составной частью Великой России. К этой России взывает Гоголь (в «Мертвых душах») такими словами преданного ей сына: «Русь! Русь! Вижу тебя из моего чудесного, прекрасного далека (из Рима), тебя вижу… Русь, чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами?… Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю!» Эту же Россию он сравнивал с «необгонимой» тройкой, которая мчится, «вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда ж несешься ты?.. Летит мимо все…и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». В этих словах пламенный патриотизм Гоголя нашел себе наивысшее выражение.

Открытое и широкое исповедание общерусской идеи Гоголь дает в своей книге «Выбранные места из переписки с друзьями» – книге, более ценной теперь и понятной для нас, чем для его современников. На данную тему написаны им целые главы, например, «Нужно любить Россию», «Нужно проездиться по России», «В чем же, наконец, сущность русской поэзии» и др. «Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский!» – пишет Гоголь в первой статье. «Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, то возлюбит и все, что ни есть в России»… И Гоголь поистине любил ее, как может только мать любить свое дитя: если дитя неразумно или убого, то любящая мать проливает над ним горькие слезы; так и Гоголь, видя недостатки в любимой им России, «сквозь видимый смех проливал незримые миру слезы».

По мысли Гоголя, Россия стала велика со времени Петра I, когда началась новая эра единой общерусской жизни. «Гражданское строение наше – пишет он – произошло от того богатырского потрясения, которое произвел царь-преобразователь… И Россия вдруг облеклась в государственное величие, заговорила громами и блеснула отблеском европейских наук. И вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещения европейского, дал нам в руки все средства и орудия для дела… И теперь в России на всяком шагу можно сделаться богатырем»1. Богатырство русское Гоголь видит, главным образом, в области духа, – в нравственном добре и красоте русской души. «Я бы назвал вам многих таких людей, которые составляют красоту земли русской и принесут ей вековечное добро; к чести вашего полка (из письма к графине…ой «Страхи и ужасы России»), я должен сказать, что таких женщин еще больше. Целое жемчужное ожерелье их хранит моя память… Только одна Россия могла произвести подобное разнообразие великих характеров»… «Еще пройдет десять лет, и вы увидите, что Европа приедет к нам не за покупкой пеньки и сала, но за покупкой мудрости, которой не продают больше на европейских рынках»2. Так Гоголь прославлял Россию и так он, как русский человек, делает в своем мировоззрении ориентацию на великого русского императора Петра, не останавливаясь даже на Богдане Хмельницком, который для него, как для малоросса, должен бы быть особенно дорог и импозантен.

Неизменные великороссийские симпатии и устремления Гоголь показывает в замечательной литературной статье «О сущности русской поэзии». Он начинает в ней свои суждения опять с Петра I и с Ломоносова и кончает современными ему русскими писателями. Замечательно, что в длинной серии литературных имен почему-то не упомянуто Гоголем ни одного поэта-украинца. Мы не имеем права делать отсюда заключения, что Гоголь не признавал или не ценил украинских поэтов: это было бы совершенной неправдой. Но, говоря только о русских поэтах, Гоголь, как писатель, стоит на общерусском пути: он ценит тех поэтов, которые посвятили свое творчество общерусской идее и которые являются представителями духа великого русского народа, а не одной какой-либо части его или области; общее выше частного, отдельного, хотя бы последнее было по-своему истинно прекрасным. Опять здесь сказался высокий русский патриотизм Гоголя. По той же причине высшее преклонение перед всеми поэтами Гоголь отдает великому русскому поэту Пушкину, как своему вдохновителю: «моя жизнь, мое высшее наслаждение умерло с ним», – писал Гоголь по случаю его смерти одному из своих друзей.

Тема нашей статьи столь важна и обширна, что обстоятельно раскрыть ее здесь не представляется никакой возможности, а приходится только коснуться ее в общих чертах, в виду ее важности по требованию современного момента русской жизни, и чтобы в этот момент кстати помянуть Гоголя добрым словом и искренней благодарностью, как учителя жизни.

Поистине велик Гоголь, как художник, как мыслитель и как русский патриот.

А. Амфитеатров

Столетие «Миргорода»

29 декабря 1834 года (9 января 1835 года по н. ст.) вышла из цензуры, и, значит, родилась на свет первая часть «Миргорода» Н.В. Гоголя, содержавшая «Старосветских помещиков» и основную редакцию «Тараса Бульбы».

Афанасий Иванович с Пульхерией Ивановной празднуют столетие своего литературного бытования, а вместе с ними и богатырь Тарас с сынами Андреем и Остапом, и Янкель, и Мардохай, умный, как сам Соломон, и все наши знакомцы-любимцы, милые с детских лет призраки из украинской героической эпопеи.

Любопытно это сочетание: появление на свет двойнею чуть ли не самых противоположных по духу, характеру и тону творений Гоголя.

Изумительный литературный Янус^1 в «Миргороде» как будто захотел явить России, в виде программного введения в свое будущее творчество, оба свои лица: равную способность к реальной правде и к условности красивого вымысла.

Уже далеко позади, в XIX веке, осталось время, когда Гоголя, по долгому «оптическому обману», внушенному авторитетом Белинского, считали и канонически провозглашали «реалистом».

Двадцатый век успел разобраться в этом формальном заблуждении. Сыновья часто бывают очень похожи на отцов, но из этого отнюдь не следует, что отец повторяется в сыне. Так и из того, что Гоголь – родитель русского литературного реализма, совсем не следует, что он сам принадлежал к вызванной им «натуральной школе». Он лишь соприкасается с нею отчасти, так сказать, одним боком.

Настолько отчасти, что, собственно говоря, «Старосветские помещики» – единственное крупное творение, где Гоголь является безусловным и безукоризненным гением беспримесного реализма – поэтического, пушкиноподобного.

Другим таким же беспримесно реалистическим совершенством можно назвать лишь маленькую «Коляску». Недаром обе эти вещи так любил Пушкин. Говоря о «Миргороде» в критической заметке «Современника», он с особенною ласковостью рекомендовал читателям «Старосветских помещиков» – «эту шутливую, трогательную идиллию, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и умиления». Для «Тараса Бульбы» Пушкин ограничился короткою отметкою, что его начало «достойно Вольтера Скотта»2.

Литературный реализм есть прямое отражение наблюдений жизни. В настоящее время историческая критика выяснила или, вернее, осмелилась заметить, что Гоголь наблюдал мало и лениво; писал же, полагаясь на силу своего вымысла, – по преимуществу – гениальною догадкою, брал чутьем. Таким образом, в отцы литературного реализма попал он случайно и даже против воли. Должен был усыновить детище, подкинутое ему Белинским, как передовым глашатаем культурных потребностей века.

И вот произошла роковая ошибка. Приняв видимость Гоголя за суть, Белинский сочинил и внушил современности своего Гоголя, реально-публицистического. Зачарованный сатирическою оболочкою Гоголева дара, критик не разобрал – и не хотел разбирать – какое зерно в ней таится. Белинский перед Гоголем похож на человека, который стоя у моря и любуясь, как в его ряби качаются отражения берегов, забывает о бездонности морского зеркала и не подозревает его глубинных тайн.

Случилось так потому, что Гоголь, мистик и фантаст по натуре, был в то же самое время одарен на редкость быстрою хваткою изобразительности. Это, по существу, добавочное и служебное свойство его гения было ошибочно принято, благодаря своей яркости, за основное. Таким образом, Гоголь – едва ли не самый романтический из всех русских романистов, наиболее глубокий и смелый символист-обобщитель, неугомонный мечтатель, суеверный сновидец, «сензитив», иллюзионист, гиперболист, даже иногда галлюцинат и всегда колдун волшебного вымысла, – был возведен в сан верховного жреца в храме русского реализма. А «гоголевские типы» были объявлены живой картинной галереей тогдашней русской действительности. По-нынешнему бы сказать, моментальными фотографиями, но тогда фотография еще была в пленках и едва шевелилась.

Напрасно пытался разъяснить себя сам Гоголь. Его символические самотолкования принимались как бредни капризного чудака, у которого с большого успеха ум за разум зашел и он сам не знает, чего хочет. Яркая изобразительность Гоголя оказалась авторитетнее воли изобразителя, творение вступило в полемику с умыслом творца.

В «Развязке Ревизора» Гоголь заставил «Первого комического актера», т. е. М. С. Щепкина^3, единственного из исполнителей «Ревизора», кем он остался доволен, выступить оратором-толкователем тайной символики великой комедии. Тут и «душевный город», какого «нигде нет», но он «сидит у всякого из нас», и Хлестаков, как ложное пугало общества, «светская совесть». И фразы Городничего – шепот нечистого духа. И жандарм финальной сцены – «вестник о настоящем страшном ревизоре, который ждет нас у дверей гроба»4. И так далее. Однако, никто иной, как именно М.С. Щепкин, «венок на голову», поднесенный ему автором за исполнение роли Городничего, принял, но авторское толкование решительно отверг:

– Нет, Николай Васильевич, – сказал он, – я своего живого Сквозника-Дмухановского вам не уступлю.

Да и как было уступать? При первом представлении «Ревизора» в Таганроге, после сцены Городничего с купцами публика, как один человек, обернулась к ложе местного полицмейстера и, называя его по имени, возопила:

– Это вы! Это вы!

А полицмейстер, положив руку на сердце, растерянно отрекался:

– Совсем не я! Ей-Богу, не я! Это ростовский, ей-Богу, ростовский!

Когда символически задуманный тип (если только символы «Ревизора» и «Мертвых душ» были действительно задуманы Гоголем, а не придуманы им после) сливается с жизнью до такой тесной близости, что может путешествовать из города в город, из веси в весь, всюду находя себе живое подтверждение, – естественно и непременно, что жизнь и современность осилят в интересе и любви общества символическое устремление писателя. Блеск зримой поверхности надолго заслепит глаза на незримую глубину.

Надо было пройти многим десятилетиям, чтобы из-под Гоголя-реалиста, даже натуралиста, выглянул, в новом очаровании, Гоголь поэт-философ, созерцатель-ясновидец некоего обособленного от реальной сутолоки мира, который, правда, отражает ее, – да! Но в каком преломлении? В зеркале мало-мало что не «четвертого измерения», в бездне, где живут вечные идеи Платона и «Матери» Гетева «Фауста», – «где первообразы кипят»5.

Славянофилы устами Константина Аксакова провозгласили Гоголя «русским Гомером»6. Это энтузиастическое уподобление имело в свое время огромный успех и, распространившись во все слои интеллигенции, даже весьма далекие от славянофильства, – даже до популярной ему противоположности, – стало «общим местом»… «Кто бы стал читать нового Гомера!» – презрительно отмахивается в «Литературном вечере» Гончарова критик из «мыслящих реалистов», пародирующий Писарева^7, Кряков: – «Новый Гомер у нас – это Гоголь!»8

Все «общие места» изнашиваются рано или поздно до прорех, в которых сквозит их основная условность. Износилось и это. Гоголь не Гомер, – не столько по несоответствию, так сказать, «удельного веса» в сравнении с мифическим эллинским поэтом, сколько по существенной разнице в характере эпоса. Несмотря на свою мифилогическую сказочность, гомерические песни несравненно проще, рапсоды их здоровее, трезвее, прямее Гоголя и воображением, и словом.

Романтик-фантаст, вооруженный гиперболически могущественным «вторым зрением», угадчивым до того, что для ясновидца как бы упразднилась необходимость наблюдать жизнь простым зрением человеческим, Гоголь никак не родня эллинским Демодокам^9. Те – действительно реалисты. Что и как видели, слышали, чему и как веровали, то и так пели пред благодушными феакийцами^10. Даже самые фантастические эпизоды Гомеровых поэм очеловечены в бытовой реализм, не допускающий символического обобщения и мистического толкования. Гоголь – как раз наоборот – творец символически обобщенных типов, которых мистического толкования сам он требовал сознательно, чутко, упорно.

Единственным крупным исключением из этого правила, единственным цельным примером «поэмы», доведенной Гоголем в самом деле до Гомеровской простоты и конечной досказанности, до самопонятной эпической реальности без символических и аллегорических затей на заднем плане, без фатального вмешательства тайных сил, – это опять-таки «Старосветские помещики». В этом идиллическом сказании Гоголь так решительно изменил своему обычному неблагожелательному отношению к своим действующим лицам и так нежно возлюбил патриархальную чету, так непосредственно понял святость ее простодушного первобыта, что как бы сам вошел в него разумом, духом и языком. И – глубокою искренностью – создал неповторимый шедевр русской буколики.

В моей юности, еще заставшей пережитки отрицательной критики, нас важно учили высокомерному взгляду на Афанасия Ивановича и Пульхерию Ивановну. Имена их, вошедшие в пословицу, были обращены в синонимы глупо добродушных «пошляков, вредных своею бесполезностью». Так, помню, и выразился один педагог. Возможно, что этакие глупости в иных школах и теперь еще вбиваются в отроческие мозги.

А между тем сколько ни старался Гоголь впоследствии сочинять, в контраст бесчисленным отрицательным типам своего творчества, типы утешительно положительные, ни в одном не удалось ему хотя бы на пядь приблизиться к старческой чете Товстогуба с Товстогубихой. А их создал он, молодой, еще без всякого учительного старания, но зато с живого наблюдения и – с какою любовью! Инстинктом учуял он в этих смиренных чудаках тепло и тихий свет положительного идеала, лелеемого ими неведомо для себя самих. И полно искреннею грустью надгробное слово Гоголя их миру, невозвратимо отошедшему в вечность. Грусти и зависти уже несчастливого потомка к недавним предкам, в малой и бессознательной мудрости своей знавшим, однако, секрет какого-то благого бытия на земле.

Но глубоких корней в первокультурном быту Гоголь не имел. Когда он пытается говорить образным языком стародавних дней, то бывает красноречив, но делается театральным и декламирует не как Гомер, а разве как Вергилий, вернее же – почти как псевдо-классик. Таковы, например, речи атаманов, боевые сцены, да и вообще героическая часть «Тараса Бульбы».

В комической выдумке и угадке Гоголь творец непревзойденный, да и едва ли превосходимый. Предшественников, равносильных ему, также немного может насчитать мировая литература. Пушкин, убеждая Гоголя взяться за «Мертвые души», указывал ему дорогу Сервантеса! В трагическом роде Гоголь менее удачлив, хотя его сильно тянуло к трагедии: роковая болезнь всех комиков, как писателей, так и актеров!

Идея трагедии в представлении Гоголя всегда связывалась с идеей прошедшего. Он романтически искал трагизма в глубоком пассатизме. Мыслить трагически для него значило мыслить о прошедших веках, рядить героев в стародавние костюмы, воскрешать угадкою нравы, деяния, мысли старины, унесшей в гробы, вместе с могучими интересными людьми, также и могучие интересные чувства.

В «Авторской Исповеди» Гоголь уверяет, будто у него «не было влечения к прошедшему». Но это лишь одно из обычных капризных противоречий его авторской самооценки. Как не было влечения к прошедшему в человеке, который считал себя призванным к исторической кафедре (правда, очень ошибаясь в том) и, неудачно побывав на ней, покинул ее с обидным чувством «непризнанного»? который собирался писать историю Малороссии и уже не только планировал ее, но и поторопился объявить в «Северной Пчеле» о предстоящем вскоре ее выходе?11 Который насочинил в «Арабесках»12 кучу статей о средних веках, критиковал Шлецера^13, Миллера^14 и Гердера?15 Обожал Вальтера Скотта, подражал ему в нескольких отрывках, начатых и брошенных повестей («Пленник»), и, наконец, осилил, двумя последовательными редакциями, превосходный, истинно вальтер-скоттовский роман – «Тарас Бульба»?

От «влечения к прошлому» Гоголю, по собственному его показанию, увело «желание быть писателем современным» и тем принести «пользу, более существенную». Но мечта Гоголя все-таки в прошедшем – и мало, что в прошедшем, – в романтике прошедшего. Здесь он стоит, хотя на малороссийской почве, но в тесной близости к Жуковскому и вместе с ним дружит с немецкой романтической школой. Излюбленной «пассеистской» грезой Гоголя стало «лыцарство», то есть «рыцарство» и, хотя его «лыцари» преувеличенно хлещут горилку и не весьма изысканны в речах и манерах, но, по существу, такие же точно условные рыцари, как воспетые Жуковским, Уландом^16, Тиком^17. И среди них, головою выше всех, «лыцарь из лыцарей» – Тарас Бульба с сыном Остапом.

«Тарас Бульба» считается лучшим русским историческим романом после «Капитанской дочки» Пушкина. Действительно, мастерское произведение большой драматической силы и поразительной живописности в пейзаже и жанре. Но исторически ли?

Нет. Ни по фактам, ни по духу, ни по идее. За исключением «Записок сумасшедшего», – удивительной попытки вообразить патологическое душевное состояние без наблюдения, силою только выдумки и угадки, – нигде Гоголь не дал большей воли этим своим дарам, чем в «Тарасе Бульбе».

С исторической точки зрения «Тарас Бульба» – творение, совершено произвольное. Романтически настроенному, как всегда в своих представлениях о Малороссии, – Гоголю захотелось воскресить Запорожье не изучением исторической правды, но ясновидением романтической мечты. Волшебством слова создал он галерею картин увлекательных, но фантастических, с полным пренебрежением к времени и пространству.

Хронология в особенности страдает. Люди и нравы переносятся из века в век. Южнорусская «жакерия» повествуется в высоких тонах «Энеиды». Еще один из первых критиков «Тараса Бульбы», историк-украинец Кулиш, верно заметил, что Гоголь на казацких атаманов «надел плащи героев Гомера»18. Было бы еще вернее, если бы он сказал – Вергилия.

Когда Гоголь писал комедию, трагедия выходила у него сама собой. Это есть не только в «Ревизоре» и «Мертвых душах», но даже в смехотворной «Женитьбе», даже в «Игроках». Но, когда он умышлял писать трагедию, то, должно быть, по самочувствию художника не вполне доверял себе, творя дело, не совсем привычное в области, не так прирожденно знакомой. Ему как будто все казалось, что производимое им трагическое впечатление ниже его намерений. Поэтому он – сказать актерским языком – спешил «нажимать педаль», разводя пары той своей «лирической силы», которою он так справедливо гордился и на чудотворность которой смело уповал.

– «Я думаю, – писал он впоследствии, оправдывая в «Авторской Исповеди» неудачу своих положительных типов, – что лирическая сила, которой у меня был запас, поможет мне изобразить так эти достоинства, что к ним возгорится любовью русский человек, а сила смеха, которого у меня также был запас, поможет мне так ярко изобразить недостатки, что их возненавидит читатель, если бы даже нашел их в себе».

Но «сила смеха» была присуща Гоголю всегда и никогда не давала промаха. Сила же лирическая часто ему изменяла, и тогда он в насильственном вдохновении начинал «в холодном духе горячиться» и, все пришпоривая и пришпоривая себя, впадал в преувеличенный драматизм и даже в мелодраму. От этого недостатка не свободна ни одна из трагических выдумок и угадок Гоголя… «Тарас Бульба» обременен такою «экзажерацией»19 и риторическою напряженностью до излишка.

Даже Белинский, при всей своей, можно сказать, слепой влюбленности в Гоголя, при всем восторге к «Тарасу Бульбе», все-таки отметил в нем декларативные пустоты. К числу их он отнес, может быть, с чрезмерной строгостью даже знаменитое «Слышу»! Тараса – на площади в Варшаве – в ответ воплю казнимого Остапа:

– Батько! Где ты? Слышишь ли все это?

Может потрясающий, но, в сущности говоря, мелодраматически условный. Хотя бы уже то: с чего бы Остапу в предсмертный час воззвать к отцу по-русски, по-московски, когда, наверное, раньше, во всю жизнь, ни отец, ни сын не сказали между собой ни одного русского слова? Это тем страннее, что за одну минуту пред тем Тарас одобряет богатырское терпение мучимого Остапа – как ему и естественно, по-украински:

– Добре, сынку, добре!

Другую богатырскую сцену казни – самого Тараса, замечательную по эпической энергии, Гоголь расхолодил внезапною публицистическою вставкою в предсмертный монолог, произносимый Тарасом в страшную минуту, когда «уже огонь захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву»:

– «Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымется из русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!»

Эта фраза из «передовой статьи», уместная в устах писателя-патриота тридцатых-сороковых годов XIX столетия, но совершенно невероятная для украинского казака двадцатых годов XVII, задолго до Богдана Хмельницкого, когда на Украине московская идея возобладала и над польскою, и над автономною. В эпоху Тараса Бульбы московская Русь, еще не оправившаяся после Смутного Времени, была в таком плачевном состоянии, что пророчески грозить русским царем дальним и близким народам едва ли пришло бы в голову гибнущему на костре украинскому атаману.

И при всем том этот «ирреальный» роман, счастливо переживший сто лет, невозможно читать без волнения и восхищения; и дети, и внуки наши еще почитают его. Столько художественного пафоса вложено в картинность «Тараса Бульбы», что его прямая неправда – близкая и внешняя – искупается и поглощается некою другою, косвенною правдою, таящеюся во внутренней глубине этой эпопеи.

Собственно говоря, «Тарас Бульба» – не повесть, не роман, а огромная «былина», исполинского протяжения украинская «думка», которую следовало бы слушать из уст слепого деда под звуки бандуры. Так к нему и надо относиться, да так и относится большинство читателей, воспринимающих «Бульбу» непосредственно, без исторической критики. Тарас Бульба такой же легендарный герой, как Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович русских «старинок», Зигфрид «Песни о Нибелунгах», Фритьоф и Геральд Гарфагар скандинавских саг. Столько же невероятен, как историческое лицо эпохи, которой он приписывается, и столько же верен, а потому увлекателен и любим, как собирательный героический тип – выразитель вечного духа своей народности.

Гоголь и черт. К столетию «Вия»

«Берегитесь всего страстного, берегитесь даже в божественное внести что-нибудь страстное» – так поучал Гоголь свою поклонницу калужскую губернаторшу А. О. Россетти-Смирнову: «где страстность, там близки обаяния нечестивой любви»1. В страстной дружбе, в «распаленной любви» к нему С. Т. и К. С. Аксаковых Гоголь с неудовольствием отмечал «отсутствие разумной, неизменно-твердой любви во Христе, возвышающей человека». Родственную любовь он почитал «чувственной»2. Где страсти, там невладение собой, там скользкий путь поведения, там опасность падения. Рядом с экстазом святости – возможность экстаза в грехе. Да и не только рядом, но и самый экстаз святости часто переливается в экстаз греха.

Эту зыбкую лестницу Гоголь, сердцеведец и страстник, опытно знал и внушал своим «прихожанам и прихожанкам», когда они вдавались в чересчур ревностное богомольство (например, гр. А. П. Толстому)3. Но сам-то он был воплощением страстности, пылко алкавшей удовлетворения, вопреки разумной воле, удовлетворение воспрещавшей. И в борении с игрою страстности раскололась надвое его душа. И из глубокой расщелины расколотой души выструился демонический дуализм – красная нить, проходящая резким швом через творчество Гоголя.

Религиозный и богомольный Гоголь жарко звал на помощь против силы злой силу добрую, но ее энергия не успевала в нем за энергией злой и часто пасовала в борьбе с ней. Отсюда ужас Гоголя пред властностью зла, как в себе самом, так и – мрачно чудится ему – во всем зримом, живущем и чувствуемом мире.

Гоголь поверил в черта, как владыку, управляющего миром посредством пошлости, умения «показать все не в настоящем виде», отстранять человечество от благих светов Божественной Мысли кошмарами, исходящими из злого мрака бессмысленного часа. «Какой-то демон искрошил весь мир на множество разных кусков и все эти куски без толку, без смысла сложил вместе» («Невский проспект»).

По удачному выражению одного современного критика, Гоголь, – обманный реалист, по форме, а в существе символист и фантаст – «из всех впечатлений мира только черта принял не как символ, но как реальность, – непосредственно ощутил, как мы ощущаем холод от мороза»4. Черт – для Гоголя – величина почти что материальная. «Бейте эту скотину (черта) по морде!»5 – рекомендует он С. Т. Аксакову. Аксентий Поприщин знает, не своим умом, а Гоголевым, – что «женщина влюблена в черта. Да, не шутя. Физики пишут глупости, что она то и то – она любит одного черта. Вон видите, из ложи первого яруса она наводит лорнет. Вы думаете, что она глядит на этого толстяка со звездою? Совсем нет: она глядит на черта, что у него стоит за спиною. Вон он спрятался к нему во фрак. Вон он кивает оттуда к ней пальцем! И она выйдет за него, выйдет»6. «Сплетни делаются чертом» – доказывает Гоголь А. О. Россети^7. Поэта Языкова он убеждает громить стихами «врага рода человеческого». Предсмертное сожжение беловой рукописи «Мертвых душ» толкует внушением от злого духа.

«Как смеют предаваться какой-нибудь минуте, испытавши уже на деле, как близко от нас искуситель!» – вопиет Гоголь в письме к своему духовнику о. Матвею (21 апр. 1848 г.). Укоряя Константина Аксакова за резкий отзыв о «Выбранных местах из переписки с друзьями», напоминает своему критику, что «есть дух обольщения, дух-искуситель, который не дремлет и который также хлопочет и около вас, как около меня»8.

Под впечатлением явно сказывающейся демономании самого Гоголя позднейшие критики мистического уклона (Мережковский) начали выискивать бесов даже под масками Чичикова и Хлестакова. Это – измышления, более или менее остроумные, но едва ли необходимые. «Тому не нужно (за чертом) далеко ходить, у кого черт за плечами», – сказал запорожец Пацюк кузнецу Вакуле («Ночь перед рождестивом»). Так точно – чрезмерное усердие искать у Гоголя потаенных и маскированных чертей, когда их – сколько угодно явных и откровенных.

Черти, ведьмы, колдуны, мертвецы участвуют – собственной персоной – в десяти из 22 художественных произведений Гоголя. И с какою подробностью, как зрительно и осязаемо они описаны! Гоголь на бесовском шабаше – свой. Чертовщина – для него – фамильярная реальность. Он изображает ее призрачное метание чуть ли не проще, чем жизнь обычную.

Против реализма житейского у Гоголя не редки погрешности. Покойный петербургский критик и юморист А. А. Измайлов собрал букет их в своих «Пятнах на солнце»9. Однако Манилова с Чичиковым Гоголь еще может ошибкою по рассеянности вырядить летом в шубы на медведях, но приметы Черта в «Ночи под Рождество», сатанического Басаврюка в «Ночи под Ивана Купала», Колдуна в «Страшной Мести» он выписывает с точностью аккуратного паспортиста.

Мало того, Великому фантасту недостаточно было образов народной демонологии; он сам добавлял их, растил, размножал измышлением. Один из лучших знатоков демонологии поэт А. А. Кондратьев (автор замечательнейшего фольклорного романа «На берегах Ярыни»)10 давно отметил в цикле своих мифологических стихотворений демона богатыря с железным лицом и с всевидящими глазами под веками, столь длинными, что их надо поднимать вилами, гениально выдуман самим Гоголем. Его Вий не имеет ничего общего, кроме имени, с народным украинским Вием, олицетворяющим теплое веяние степного ветра и, следовательно, силу не злую, но благодетельную.

Распространяющееся над жизнью дыхание злой силы Гоголь почувствовал уже в первом цвету жизни. Ребенком, как скоро он оставался один, в ясные, тихие до беззвучности дни его пугали зовы каких-то таинственных голосов, знаменитое признание в «Старосветских помещиках». От этих голосов он «обыкновенно [значит, бывало часто] бежал с величайшим страхом и занимавшимся дыханием, и тогда только успокаивался, когда попадался навстречу какой-нибудь человек, вид которого изгонял эту страшную сердечную пустоту».

Мальчик вырос, сделался писателем. Уже в первом труде, привлекшем к нему внимание русского общества, в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», он явил себя фантастом небывалой дотоле силы воображения, окруженным призраками невиданной яркости и пестроты. Вперемешку с резвым смехом и певучим лиризмом украинской идиллии врывались в уши читателей злобный вой и дикий хохот врага рода человеческого.

Злая сила, однако, не сразу выпустила свои цепкие когти во всю длину. Сначала она притворилась наивною, глуповатою, смешною: черт шалит, «шутит», как говорят в народе. Ходит в комической маске немца, губернаторского стряпчего или даже свиньи, собирающей с хрюканьем куски изрубленной красной свитки. Человеку легко черта дурачить и обратить себе на по-слугу. Кузнец Вакула едет на черте верхом в Петербург к царице, а вместо благодарности дерет нечистого хворостиной.

Пьяница-казак обыгрывает бесовское сборище в дурни.

Шутки нечистой силы почти добродушны. Украсть с неба месяц, чтобы пьяницы, броды в рождественскую ночь по селу не находили своих хат. Присрамить старика-кладоискателя, пугнув его медвежьим рыком и бараньим блеянием и заплевав ему очи чохом с табачной понюшки. Стащить у загулявшего казака шапку с зашитою в ней гетманской грамотой. «Перелякать» суеверную компанию свиным рылом, глянувшим в окно во время страшного рассказа.

Но это шутовство обманное. Веселится казак, пляшет, но «вдруг все лицо его переменилось: нос вырос и наклонился в сторону, вместо карих запрыгали зеленые очи, губы засинели, подбородок задрожал и заострился, как копье, изо рта выбежал клык, из-за головы поднялся горб, и стал казак – старик… «Это он! Это он!»… «Пропади, образ сатаны! Тут тебе нет места!».. «И, зашипев и щелкнув, как волк зубами, пропал чудный старик» («Страшная месть»).

Басаврюк «весь синий, как мертвец», «не кто иной, как сатана, принявший человеческий образ, чтобы открывать клады», вносит в благополучную идиллию украинской деревни соблазн на корыстное убийство, отнимает разум у злополучного убийцы, а между делом забавляется, мороча селян смешными призраками: вселяется в жареного барана, поданного на стол, пляшет в виде дежи с опарой по хате в присядку… «Смейтесь, однако, не до смеху было нашим дедам». («Вечер накануне Ивана Купала»).

Очень смешон чертяка с кругленьким пятачком на мордочке, «как у наших свиней», когда амурится с жирною деревенскою ведьмою Солохой. Но ведь рядом с этим комическим любовником встает исполинская фигура любовника трагического, ужасного: Колдуна из «Страшной Мести». Несравненно сильный образ греховного «озлобления плоти», страшный символ нечистой кровосмесительной страсти: отец, в ревнивом достижении обладания дочерью, истребляющий вокруг нее все живое, ею любимое: мужа, дитя, – наконец, и ее самое… Достоевский попробовал было написать вторую «Страшную Месть» в тонах своей современности: «Хозяйка». Но куда же! Есть предельные области искусства, есть сокровенные тайны и «глубины сатанинские», в области которых Гоголь недостижим для художественного уменья, хотя бы и даже – Достоевского!

Наиболее яркий и выразительный из современных «эпигонов» школы Гоголя А. М. Ремизов так характеризует своего великого учителя:

«Гоголь родился посвященным… Кто, как не посвященный, мог рассказать о волшебном полете в «Вии», перед которым “Призраки” Тургенева кажутся лётом паутинки, и о колдовстве – вызове живой души (астрального тела) в “Страшной Мести”, пред которой самое совершенное и страшное у Тургенева “Песнь торжественной любви” – только беллетристика. Сделайте опыт, прочитайте “Вечера” Гоголя, рассказ за рассказом, не растягивая на долгий срок, и я по опыту знаю, что и самому “бессонному” приснится сон. А это значит, что слово вышло из большой глуби, а накалено, а накалено на таком пламени, что и самую слоновую кожу прижжет и, как воск, растопит кость… И мне приходит в голову мысль: нет ли связи юмора с колдовством? Ведь почему-то Гоголь, показав самое смешное, изобразил и колдовство. Что оно такое – об этом он рассказывает в “Страшной Мести”» (А. М. Ремизов «Сны Тургенева»)11.

Б. К. Зайцев в «Жизни Тургенева», восхищаясь детальным портретом, который Тургенев написал с Гоголя после знаменитого свидания их 20 октября 1851 года, добавляет:

«В этом изображении не хватает еще запаха. У Гоголя должен был быть особый запах, – затхлый, сладковатый, быть может, с легким тлением. Свежего воздуха, красоты, чувства женственного – вот чего никогда не было у этого поразительного человека. Нелегкий дух владел им»12. Владевший Гоголем «нелегкий дух» – источник того запаха «легкого тления», мнится Б.К. Зайцеву неотъемлемо присущим Гоголю. Запах тления духа, чуть тронутого разложением мертвого тела, – «кадавра», как любит выражаться А. М. Ремизов. Сам большой мастер в изображении «кадавров» и странных происшествий с их участием, он, однако, справедливо признает, что в передаче сатанического обаяния «кадавра» Гоголь непревосходим.

Во всей мировой литературе нет более жуткого вампирующего рассказа, чем «Вий», хотя романтики прошлого века часто плодили великое множество подобных историй в стихах и прозе, и между ними имеются сокровища высокого художественного достоинства. Даже гениальные, как «Коринфская невеста»13 Гете и первая часть «Дзядов» Мицкевича^14, Гофман в «Серапионовых братьях», Эдгар По^15, Красинский в «Небожественной комедии»16, Тургенев в «Кларе Милич» и «Песне торжествующей любви»17, – кто только не заплатил этой мучительно влекущей теме дани вдохновенного бреда?

Все эти великолепные словесные монументы, поставленные великими мастерами на границе между мирами живых и мертвых, грешно и увлекательно единят предельный смертный ужас с предельным сладострастием. Но, как ни жутки действующие в них загробные выходцы – символы посягновений хищной смерти на обманное обладание доверчиво страстною жизнью, – все они отличны от «Вия» тем, что, в конце концов, их сверх-и противоестественные драмы разрешаются так или иначе в примирительный аккорд. Их мелодия ведет, их гармония слагает гимны обожествления бессмертной красоты, вечной любви, не знающей конца, переживающей и победно преодолевающей смерть. В «Вие» ничего этого нет. Полное отсутствие примирительных нот. Он безжалостно страшен.

Как большинство очень страстных, но поборающих свои страсти насильственным целомудрием мужчин, Гоголь был громким и усердным хулителем женщин. Огромно число изображенных им типов женской пошлости, а в попытках вообразить женщину идеальную он, по искренности, терпел всегда самые неуклюжие неудачи (Улинька второй части «Мертвых душ», Аннунциета в «Риме» и т. д.)

В искренности же, если женщина Гоголю не противна, как пошлое ничтожество, то ненавистна, потому что тогда он видит в ней олицетворение красивой зловредности, – демоническую силу, победительно направленную ко злу и на пагубу миру.

Пером Гоголя порождены едва ли не самые яркие, самые захватывающие изображения женской красоты, самые увлекательные ее гиперболизации. Но это не красавицы человеческой породы, а нечистая сила или стихийные духи, «нежить». Русалка, зримая Хомою Брутом в «Вии»; астральные тела утопленниц, русалки, зримые Левком в «Майской ночи», – и среди них русалка-оборотень, ведьма-коршун с когтями, клейменная черною точкой в бело-прозрачном теле. (Курьезно, что Розанов в «Опавших листьях» применил этот образ… к самому Гоголю: «Проклятая колдунья с черным пятном в душе, вся стеклянная и вся прозрачная… в которой вообще нет ничего! Ничего!!»)

Значительнее всех этих трагических привидений мертвая Панночка в «Вии»: «красавица, какая когда-либо бывала на земле», «такая страшная, сверкающая красота», «пронзительная», «резкая». «Может быть, даже она не поразила бы таким паническим ужасом, если бы была несколько безобразнее. Но в ее чертах ничего не было тусклого, мутного, умершего; оно было живо… И, однако, это мнимо-живая красота – мертвая ведьма-людоедка, вампир, труп. И какой труп!

Не Коринфская невеста, не Клара Милич – обманные призраки, символы красоты, безвременно похищенной смертью, не позволившею им использовать свой темперамент, выполнить свое природное предназначение для любви. Эти траурные фантомы возвращаются к живым возлюбленным, чтобы поэтически обменяться с ними прядями волос и нашептать красивый бред: «розы, розы, розы!».

Нет, Панночка «Вия» – мерзкий, гнилой труп, в трехдневном последовательном разложении пред глазами своей уловляемой жертвы. Гоголь не пожалел тут ни жутких глаголов, ни эпитетов: «вся посинела»; «труп синий, позеленевший»; «вперил в Хому мертвые, позеленевшие глаза»; «ударила зубами в зубы» и «глухо стала ворчать она и начала выговаривать слова; хрипло всхлипывали они, как клокотанье кипящей смолы». Какие уж тут «розы, розы, розы» и «холодок зубов» Клары Милич!

Для ужасов третьей ночи Гоголь упразднил в своем чудовище даже определение пола. «С треском лопнула крышка гроба, и поднялся мертвец. Еще страшнее был он… зубы его… губы его… “Приведите Вия! Ступайте за Вием!” – раздались слова мертвеца». Также в мужском роде. Красавица-ведьма как бы забыта и Хомою Брутом, и автором: обоим, в предельной их панике, зрится только свирепый людоед-«мертвяк».

Ни одного человеческого духовного просвета не допустил Гоголь в непроглядно черную тьму своего вампира. В этом разлагающем трупе посмертно живыми позывами бушуют лишь дары злого духа: неистовая сатанинская ярость, потребность мстительного мучительства и «физиологическая» жажда крови. Может быть, эта красавица, умевшая при жизни скидываться черной кошкой и старухой, – та самая чудовищная «старая чертовка, что в «Вечере под Ивана Купала», вцепившись руками в обезглавленный труп (младенца Ивася), как волк, пила из него кровь». Словом, такой же дьявол в образе женском, как Басаврюк в образе мужском.

Однако страшному Басаврюку Гоголь все-таки придал несколько комических черт, а смех всегда умягчает паническое впечатление, подбодряя намеком, что страшилище, – лишь ряженое пугало. Но Панночки в гробу, летающем со свистом по церкви, Гоголь сам так испугался, что не решился нарушить ее несравненную «гармонию ужаса». Это действительно самый законченный «кадавр» из всех литературных «кадавров».

Глубоко пессимистическое творение «Вий» и мифологически лукав его неопределенный конец.

Угрюма и зловеща заброшенная без богослужения ветхая церковь среди «пустого поля и поглощенных мраком лугов», в которой Хома Брут читает псалтырь над убитой Панночкой-ведьмой. Философ лепит восковые свечи по всем карнизам, аналоям и образам, и скоро «вся церковь наполнилась светом». Но от этого «вверху мрак сделался как будто сильнее, и мрачные образа глядели угрюмей из старинных резных рам».

А когда, по нечестивым заклинаниям мертвеца, ворвались чудовищным полчищем «адские гномы», «вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы». И в свершившейся борьбе Гоголь оставляет читателя в сомнении, которая же из двух сил победила?

«Гномы» добились своего, – обнаруженный ужасным Вием Хома Брут умер от страха. Значит, демоны мрака одолели: желанная добыча досталась им в когти.

Но крик петуха не дал бесам использовать победу. «Испуганные духи бросились, как попало, в окна и двери, но не тут-то было». Значит, взяла конечный верх все-таки благая, светлая сила, ибо полонила темную и покарала приковав ее на веки веков к месту ее кощунственного вторжения.

Поутру, «вошедший священник остановился при виде такого посрамления Божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте. Так и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником, и никто не найдет теперь к ней дороги».

Ключ к запертой шкатулке. Гоголь, Андрей Белый, Мейерхольд

Вековому заблуждению, утвердившемуся в русском обществе ошибочного понимания репутации Гоголя как «реалиста», много содействовал театр – именно «школа Щепкина», с его учениками и последователями (Пров Садовский, Мартынов, П. и С. Васильевы, Шумский, Самарин и др.)1. Она владела театром, можно сказать, потомственно. Сперва через долголетнее непосредственное влияние этого блестящего артистического поколения (Прова Садовского, я, двенадцатилетним мальчиком, успел видеть однажды. Шумского и Самарина отлично помню из юношеских лет во многих ролях). Затем через «традицию», которой досталась еще на несколько десятилетий. Заколебалась она не ранее конца XIX века.

А. Ф. Писемский – реалист до мозга костей, в жизнь свою не написавший ни одной «сказки» или «фантазии», понимавший, ценивший и любивший Гоголя исключительно как реалиста и сам отличный актер-исполнитель гоголевских ролей^2, – свидетельствует:

«Не многие, вероятно, из великих писателей так медленно делались любимцами массы публики, как Гоголь. Надобно было несколько лет горячему, с тонким чутьем критику (В. Белинскому), проходя слово за словом его произведения, растолковывать их художественный смысл и, ради раскрытия этого смысла, колебать, иногда даже пристрастно, устоявшиеся авторитеты; надобно было несколько даровитых актеров, которые воспроизвели бы гоголевский смех во всем его неотразимом значении; надобно было наконец обществу воспитаться, так сказать, его последователями, прежде чем оно в состоянии было понять значение произведений Гоголя, полюбить их, изучить и развить, как это есть в настоящее время, в поговорки»3.

«Щепкинский театр» использовал Гоголя для своего нарождения, воспитания и развития; но и Гоголя он подчинил своим реалистическим требованиям: играл его, как сам хотел, не стесняясь мистическими толкованиями и желаниями автора.

Гоголь не любил своего «Ревизора» на сцене. «Представление “Ревизора” произвело на меня тягостное впечатление», – писал он Жуковскому, даже десять лет спустя после петербургского и московского «Ревизора». Я был сердит и на зрителей, меня не понявших, и на себя самого, бывшего виной тому, что меня не поняли. Мне хотелось убежать от всего»4.

Он написал несколько руководящих этюдов-наставлений как надо играть «Ревизора» и два огромных комментария к нему в драматической форме типа сократовских диалогов. («Развязка «Ревизора» и «Театральный Разъезд».) Он устраивал авторские чтения комедии, чтобы учить актеров, которые, к слову сказать, приходили на чтения крайне неохотно и лишь немногие выносили из них понимание авторских заданий или хоть смутную догадку, чего он ищет. Нравится публике им было важнее, чем удовлетворить автора.

А публика желала и любила реального «Ревизора». Хотела, чтобы Хлестаков был просто щелкопером, а не лживою «светскою совестью». Городничий – просто уездным хапугой, Держиморда – Держимордой, и финальный жандарм – просто жандармом, а не карающим ангелом «настоящей совести». Или даже, как уверяет Андрей Белый, «жандарм – рок, пережитый художником Гоголем по Эсхилу; он рок – над Гоголем, Дубельтом, Николаем, Империей»5.

Таким образом, Гоголь никогда не видел на сцене того «Ревизора», который мечтался ему в «Развязке» и в «Театральном разъезде».

Символическое толкование комедии стало просачиваться на русские сцены только, когда их обвеяло духом Ибсена и Метерлинка^6, и полюбились обществу комментарии Мережковского, Брюсова^7 и других «декадентов». Зато с этих починов символический Гоголь начал и в театре, и в критике расти с стремительной быстротой, так что не замедлил дорасти до полного исчезновения реальности за символикой. Тень его на том свете, казалось бы, должна была вздохнуть радостно: «наконец то!». Но, как все удачи Гоголя, и эта оказалась смешанною с неудачею, и притом столь острою, что она уничтожила значение удачи и возбуждает сомнение в самой ее возможности.

В последние годы много шума наделала советская постановка «Ревизора» Мейерхольда^8. Ее много и резко бранили, как возмутительную пародию. Судя по рецензиям, она действительно полна нелепыми и ненужными «отсебятицами», исказившими текст и привычный нам сценический строй гениальной комедии.

Осуждение Мейерхольда отнюдь нельзя приписать исключительно консервативным вкусам и привычкам публики и критики, закоснелых в «традициях» и тенденциозно предубежденных против новшеств Мейерхольда как декадентского измышления ради «революционного достижения». Резкие приговоры Мейерхольду вынесены «контрреволюционною» зарубежною печатью, но не мягки они и в официальной печати большевиков^9.

Однако и там, и там, и в Зарубежье, и в СССР, сквозь дружный гул голосов, Мейерхольда порицающих и хулящих, слышны и отдельные возгласы склонных дать ему снисхождение, а то и вовсе его оправдать. А, например, Андрей Белый, едва ли не самый фантастический «гоголист» XX века, превознес Мейерхольда до небес и гимном во славу мейерхольдова «Ревизора» заключил свою книгу «Мастерство Гоголя», видя в мейерхольдовском труде точку и синтетический ключ ко всему Гоголю^10.

Для Андрея Белого – постановка «Ревизора» – едва ль не последнее достижение не русской, а мировой сцены. Весьма знаменательно, что достижение это – и в Гоголе, и посредством его; она – не точная фантазия мысли, в себя вобравшей особенности мастерства и им давшей вещественное оформление, как знак, до чего Гоголь-мастер в нас жив. «Мейерхольд вынул нам Гоголя из самого гроба «собрания сочинений». «Соединив конец “Ревизора” с концом “Мертвых душ”, впаял оба конца и конец Гоголя». «Всюду палец (режиссера) показывает: «Гоголь в целом – вот что!». Постановка – сжатые в образ опыты исследования: «текстология Гоголя!»11.

«Гоголь, автор комедии, неотделим от прозаика-декламатора и декоратора, зоркое око которого дало недаром ведь выставку ярких провинциальных полотен; Гоголь – актер, чтец и мим – рвался к тому, чтобы голос его раздавался на сцене. Мейерхольд выполнил просьбу Гоголя, согласовав ритм, жест и красоту с наличием звукового образа Гоголя; у него и живопись, и предметность, и интонация – «Гоголь». Но ахнули: «Это ли “Ревизор”? “Оскорбил” память Гоголя! Надо бы кричать: впервые дал! Основные гоголевские словесные ходы: гипербола, звуковой, жестовый и словесный повторы, фигура фикции, лирика авторских отступлений (страницами), вводные предложения с деталями, будто ненужными (нужными!), читателю в лоб, превосходная степень, столпление действий, предметов, эпитетов до размножения каждого данного образа. Все дано вещественным оформлением Мейерхольда»12.

Оставляя без обсуждения восторги Андрея Белого «читателю в лоб» и брань противников Мейерхольда, коснусь сути дела, независящей от того, исказил ли Мейерхольд «Ревизора» или украсил: вопроса о том, имел ли Мейерхольд право подойти к «Ревизору», как к творенью символическому и допускающему фантастическую трактовку?

Этот вопрос едва ли может быть решен отрицательно. По-видимому, Мейерхольд не справился с большой задачей, которую себе поставил, но это – неудача его малой даровитости или дурного вкуса, т. е. личных качеств, а никак не самой задачи. В ней он преследовал, хотя по ошибочно взятой дороге, но как раз ту цель, что указывает Гоголь: внушить зрителю, что ПОД оболочкой веселой комедии «Ревизора» скрывается грозная общественная трагедия.

Рецензируя постановку Мейерхольда, сотрудница парижского журнала «Числа» Ю. Сазонова выявляет, что режиссер и впрямь развернул пред публикой картину «города, какого нет и быть не может», – города-призрака, города в четвертом измерении.

«В “Ревизоре” резко и определенно сказывается тяготение к реализму, смешение его с фантастикой и потребность пояснять слова жестами, которые в пантомиме назывались «описательными». Действие не развивается равномерно, с моментами передышки, но стремится в каком-то крутящемся водовороте, все время сохраняя крайне напряженный темп. Как бы для показания внутренней бесцветности этого движения среди множества человеческих фигур, все время крутящихся и юлящих, в центре поставлено выдуманное режиссером маленькое облезлое существо, молчаливое, жалкое, полусонное – и оно определяет какую-то статику в этой динамике пущенного махового колеса». (Не видав своими глазами мейерхольдова «Ревизора», не решаюсь утверждать, что символизирует эта облезло-недвижная центральная фигура. Вековую пошлость, что ли? Или захудалого «чорта», сонно владычествующего в неизменяемо трясинном городе? Г-жа Сазонова не объясняет.)13

Каков же психологический результат этой бешеной суматохи? По словам рецензентки, именно тот, какого искал творец «Ревизора»: трагическое.

«“Тягостное впечатление”, о котором говорит Гоголь и которое в последние десятилетия смягчилось сознанием отдаленности изображенной эпохи, сгущено до полного ужаса, и круг безвыходного отчаяния кажется на веки замкнутым и непреходимым… Несмотря на костюмы николаевской эпохи, стертость границ времени и пространства, созданные намеренным пренебрежением к реальности, приближает к нам действие настолько, что зритель ощущает себя в современности. Хлестаков из хвастуна и вертопраха превращается в странный образ какой-то метафорической пустоты; Сквозники-Дмухановские перерастают казаться символическими фигурами далеко отошедшей эпохи. Тягостный кошмар кажется вечным и непреодолимым»14.

Следовательно, худо ли, хорошо ли, это другой вопрос, но выполнена, по крайней мере, наполовину прямая Гоголева программа: зрителю предлагается «побывать в безобразном душевном нашем городе, который в несколько раз хуже всякого другого города, – в котором бесчинствуют наши страсти как безобразные чиновники, воруя казну собственной души нашей»15. Пред зрителем, дерзнувшим проникнуть в этот таинственный, небывалый, но вездесущий город, «открываются такие страшилища, что от ужаса поднимается волос»16 («Развязка»). Он видит оправдание знаменитого Гоголева эпиграфа: кривые рожи, в кривизне которых нисколько не виновато то комическое зеркало, потому что они зверски и скотски искривлены самою природою, наделившей их зверскими и скотскими страстями.

Каков плод этакого созерцания? Нехороший. Вторая половина гоголевой программы, бодрящая упованием, – проваливается. «Зритель теряет веру в возможность спасения. Та духовная площадка, с которой смотрел Гоголь и откуда на зрителя падал свет надежды, не существует в новой переделке, и “смех, родившийся из любви к человеку”, сменяется горькой и безнадежной гримасой ненависти. Ненависть и отвращение к человеку является содержанием мейерхольдовой постановки»17.

Это – несомненно, не от Гоголя, но против Гоголя. По его мысли, «искусство есть примирение с жизнью», а его комедия должна «все, что ни есть, от мала до велика» подвигнуть на служение «Тому же, Кому все должно служить на земле» и возносить «туда же кверху, к Верховной вечной красоте!»18

То обстоятельство, что «Ревизор» Мейерхольда, вместо вознесения кверху, к Верховной вечной Красоте, опустился куда-то совсем насупротив, глубоко вниз к низменному безобразию, зависит прежде всего, конечно, от жестоких нравов и диких вкусов государства, в котором этот режиссер работает «по социальному заказу» и атмосферой которого он, волею не волею, пропитан. А может быть, и от личного пессимистического мировоззрения и мрачного характера самого г. Мейерхольда. Это опять-таки случайное, личное, временное. Неудача по внешним причинам, которая есть, но которой, в лучших социальных условиях, могло бы и не быть.

Но ведь большой вопрос: Гоголь-то сам верил ли – в самом деле – в благотворный этический исход своей символической программы? Ведь знаменитый программный монолог «Развязки» – проповедь «Первого комического актера» – притча о «ключе к запертой шкатулке» с финальным призывом «кверху, к Вечной красоте» – выражает только, как, по намерению автора, должен быть понимаем и какое действие на зрителя должен оказывать «Ревизор». Но понятен ли он так и таково ли его действие на деле, остается под сомнением.

Будь программа достижима бесспорно, ни к чему было бы и писать к ней длинные комментарии «Разъезда» и «Развязки». В последней сцене вышеупомянутый огромный монолог первого комического актера служит оправдательным ответом на обвинения комедии зрителем «Петром Петровичем», который, признавая все блестящие достоинства «Ревизора», все-таки жалуется, что он «совсем не производит того впечатления, чтобы зритель после него освежился; напротив, одни почувствовали бесплодное раздражение, другие даже озлобление, а вообще всяк унес какое-то тягостное чувство»:

«В итоге остается что-то такое… я вам даже объяснить не могу, что-то чудовищно мрачное, какой-то страх от беспорядков наших. Самое это появление жандарма, который, точно какой-то палач, является в дверях, это окамененье, которое наводит на всех его слова, возвещающие о приезде настоящего ревизора, который должен всех их истребить, стереть с лица земли, уничтожить вконец – все это как-то необыкновенно страшно! Признаюсь вам достоверно, a la lettre^19 – на меня ни одна трагедия не производила такого печального, такого тягостного, такого безотрадного чувства…»20.

Комик все это признает, но утверждает, что так оно и нужно, чтобы «Ревизор» производил «тягостное впечатление», а на естественный вопрос – зачем? – возражает вопросом же:

«Да как же в самом деле вы не заметили, что “Ревизор” без конца?» «Ключ» к этой загадке тот, что пятью действиями комедии автор сделал все, что мог для достижения именно тягостного впечатления, – тягостного по процессу, но благодетельного по результату. Доведя зрителя до крайнего исступления стыдом за человека, оно должно послужить каждому сигналом для покаянной чистки своего «душевного города», чтобы не бояться «настоящего ревизора», т. е. богоданной совести, в час смертный. Этот де чаемый результат и есть «конец Ревизора», но дописывать его дело уже не автора – пером, а зрителей – исправленной через учительный стыд и страх жизнью.

Все это очень красноречиво и так как произносится со слезами («Соотечественники! Смотрите: я плачу!»)21, то даже трогательно. Но тем не менее восчуствованное «Петром Петровичем» «тягостное впечатление» остается непоколебимым. Да ведь и сам Гоголь, смотря «Ревизора», – мы видели – не ушел от «тягостного впечатления».

И точно ли только потому, что актеры плохо понимали, что они играют, а зрители – что они смотрят, и те и другие реализмом усвоения? Не увидал ли смущенный автор, что он предъявляет и к актерам, и к зрителям слишком острые и смелые требования, непосильные по средствам комического исполнения? Не написал ли он нечто такое, что не может быть воспроизведено на сцене объективною покорностью воле автора? Такое, в чем, как в «Гамлете» или в «Фаусте», личность актера не только становится рядом с личностью автора, но даже может совершенно ее отстранить и затмить? Такое, что нельзя отдавать на театр, не уступив часть своего творчества, т. е. не предоставив им широчайшие права субъективного мудрования?

Когда в «Развязке» дочитываешь выше цитированные заключительные слова комика:

– Дружно докажем всему свету, что в Русской земле все, что ни есть от мала до велика, стремится служить Тому, Кому все должно служить на земле, несется туда же (взглянувши наверх) кверху, к Верховной вечной красоте!

Эта наивная, вызывающая улыбку своею точной подсказкою ремарка «взглянувши наверх», родит невольно пародийную мысль:

А что, если она не лишняя! Может быть, и впрямь хорошо, что Гоголь догадался указать так аккуратно, куда актер должен взглянуть, чтобы увидеть Верховную вечную красоту? А то ведь иной, как это часто бывает на сцене, пожалуй, ошибется жестом, и соответственным текстом и, чем бы наверх, уставится вниз. А внизу-то он увидит кое-кого, которому, пожалуй, тоже все служат более или менее, но совсем не Того, о Ком уповательно думает Гоголь.

Именно этакая субъективная ошибка и приключилась с режиссером Мейерхольдом. Творя в государстве, где служение Тому, Кому все служат, упразднено и подвергается преследованию, он, вместо смотрения наверх, обратил свои взоры вниз – и, понятно, вынес оттуда зрелище и впечатления, наводящие на душу безнадежное отчаяние и, отравленный ими, предложил их театру.

Произошло, значит, опять то же самое, что было, когда Гоголь читал Пушкину первую, неумягченную редакцию «Мертвых душ». Ту, о процессе возникновения которой Гоголь рассказывает, что – «я стал наделять своих героев, сверх их собственных гадостей, моею собственною дрянью. Вот как это делалось: взявши дурное свойство мое, я преследовал его в другом звании и на другом поприще, старался себе изобразить его в виде смертельного врага, нанесшего мне самое чувствительное оскорбление, преследовал его злобою, насмешкою и всем, чем ни попало. Если бы кто видел те чудовища, которые выходили из-под пера моего, он бы содрогнулся»22.

Мейерхольд, проделав однородный творческий процесс, тоже породил чудовищ, заставляющих содрогаться, но, не имея Гоголева чувства меры, не постеснялся показать их публике во всем первобытном безобразии злобных карикатур. Публика, внимавшая не только не умягченному, но еще свирепо огрубленному «Ревизору», которого от имени Гоголя показал ей Мейерхольд, сперва, подобно Пушкину, – много смеялась (она же охотница до смеха), но затем, как Пушкин же, мрачно задумалась и сказала «голосом тоски»:

– Если это Россия, то как же она ужасна и отвратительна!

Если Хлестаков – черт, как открыл когда-то Мережковский, то, вдохновив мейерхольдову переделку, он сыграл ловкую шутку. Добиться того, чтобы «смех, родившийся от любви к человеку», сменился горькой и безнадежной гримасой ненависти, – какого еще злейшего достижения может искать и исконный человеконенавистник Сатана?

Сказалось и тут вечное, «удачливое неудачничество» Гоголя. Многие десятилетия ждал он, недовольный реалистическим воплощением своих типов, символического их освещения. Когда же дождался, оно оказалось таким, что – хоть святых вон выноси. Вместо обещанного им небесного света – красное адское пламя, в игре которого апостол христианской любви искажен режиссерским колдовством в грязно злобного паяца, кривляющегося судорогами и гримасами антихристовой ненависти.

С. Кузнецов

В чем бессмертие гоголевского «Ревизора»?

Мая 25 1836 г. Гоголь в письме к одному литератору вскоре после первого представления «Ревизора» выражал неудовольствие и горечь по поводу плохой игры артистов, особенно Хлестакова: «Дюр ни на волос не понял, что такое Хлестаков… Я ожидал, я знал… Мое же создание показалось мне противно, дико, как будто вовсе не мое»1.

Прошло ровно сто лет со дня появления комедии «Ревизор». Она стала классическим произведением. Ее содержание уже отдаленная история. От отображенного и осмеянного быта ничего не осталось. Такой жизни, такого города, таких чиновников и обывателей ныне днем с огнем не найдешь, да и искать не надо.

Теперь, чтобы сыграть «Ревизора», нужно не только просмотреть все рисунки Гоголя, но и разные театральные альбомы с рисунками чиновничьих и иных одеяний Николаевских времен, чтобы исторически верно одеться, загримироваться.

Поколения, исторические эпохи, да какие эпохи! – совершенно не оставили следа от этой колоритной эпохи Николая 1. Самая фабула пьесы кажется даже невероятной: ну как в самом деле какого-то замухрышку приняли за ревизора, когда с первых же шагов видно, какой он ревизор. Да и самозванец-ревизор так себя вести не будет. Конечно, все в корне изменилось.

И Марья Антоновна, и Мария Андреевна теперь не те – невеста-дочь и молодящаяся мамаша. Трудно представить в наше время и всю сцену объяснения в любви. Не только нет почтмейстеров Шпенкиных, но и вся сцена с задержанным письмом, как и самая цель написания его своему другу литератору Тряпичкину, кажется ныне невероятной.

О перлюстрации писем, краже целых баулов дипломатической почты мы знаем, но распечатывании их начальником учреждения для любопытного прочтения – слуга покорный. Все не то, что было, да и тогда бывшее во многом было как-то странным. В форме, в обиходе, в самой жизни, в случае все совершенно изменилось, ничего прежнего, ревизорско-гоголевского не осталось, а между тем «Ревизор» с восторгом, с нескрываемым удовольствием читается, перечитывается, в школах изучается, на ученических спектаклях ставится, на сценах играется. Мало того, в недавнее доброе время этой комедией часто открывались театральные сезоны – своего рода был первый смотр, экзамен для актеров, начинающих сезон. Даже в советской России мудрят над «Ревизором» и все-таки часто играют его. В советской же действительности, самозванцы-ревизоры не переводятся; конечно, не такие, которых принимают за ревизоров, а сами они выдают себя за ревизоров, пользуясь для этого партийным билетом. В чем же сила этого неувядаемого в чтении и на сцене творения, где его жизненность, его бессмертие, когда, кажется, все совершенно ушло от того времени, стерто и заменено совсем новою жизнью? Даже большевистская революция с ним не совладала, хотя ей на руку такие бюрократические отображения жизни.

В том же письме, в котором Гоголь так тяжело переживал первую неудачную постановку своего «Ревизора» на сцене, он дал ответ на этот вопрос: «Лучше пусть всякий отыщет частицу себя в этой роли и в то же время осмотрится вокруг себя без боязни и страха, чтобы не указал кто-нибудь на него пальцем и не назвал его по имени. Словом, это лицо должно быть типом многого, разбросанного в разных русских характерах..»2

И до сего времени, и на все времена каждый из нас найдет частицу себя в персонажах комедии, найдет это не вслух в большинстве случаев, но в душе самому себе признается в этом. Меняются формы, меняется совершенно обстановка, ничего похожего во всей внешности, – в сущности-то не исчезает: она живет и упоение хлестаковское, и страх городничего, и забитость – боязнь инспектора училищ, и подленькость смотрителя богоугодных заведений, и разносящие на перерыв всякие новости бобчинские и добчинские, и любопытство шпекиных, подогретое: но про нас ли написано, и молодящаяся мамаша – все это не переводится в самой сути своей. «Ревизор» – русская пьеса в каждом своем слове, в каждом действии, в каждой роли, в каждом положении действующего лица.

Любая сцена насыщена русским. Самое начало комедии – этот сон городничего; пришли необыкновенные крысы, понюхали и ушли – сон не к добру, к какому-то значительному скверному событию – тонкое наблюдение Гоголя над русской жизнью.

Вам и теперь русские люди расскажут сотни случаев, какую большую неприятность, какую значительную перемену всему дому несет появление крыс во сне и наяву.

Это классическое: «чему смеетесь, над собой смеетесь!» – сущность русского характера: ставить свои обидные промахи в орбиту широкой русской жизни, в ответственность чуть не всенародную, в мораль для многих, в поучение чуть ли не всем. Это самобичевание, эта публичная покаянность русской души, а не скрыть и пережить в самом себе.

И в то же время отыграться за свои серьезные промахи на маленьких ничтожных людях, которые теперь будут валить друг на друга – наша русская черта. Гоголь большой наблюдатель русской жизни, ее сути, прозорливый сердцевед, с изумительной проникновенностью в русские мысли, чувства и в душу русской жизни.

В современной ему эпохе, в своеобразной эпохе, неповторяемой, он чутко и глубоко понял сущность русской жизни и быта и отобразил неумираемое русское, хотя от форм жизни ничего не осталось.

В своеобразной жизни своего времени он открыл вековечные струны русского человека и так метко, так чутко и таким проникновенным художественным русским словом выразил их, что и через сто лет на них играют: старинная скрипка Страдивариуса от времени становится только звучнее, и каждый умелый извлекает из нее по таланту своему немолчные звуки.

Гоголь в этой комедии, как и в большинстве своих творений, глубоко национален, непереводимо национален и в то же время общечеловечен, ибо он сумел в совершенной художественной форме отобразить современное ему русское общество, как русское национальное, как типичное, и в то же время и в этом живом, вечно живущем национальном дал общечеловеческое, так что каждый может увидеть и познать частицу себя, не умирающую частицу.

В современности вековечное национальное и в национальном общечеловеческое в совершенстве художественной формы и языка – в этом и неувядаемая живучесть и бессмертие комедии «Ревизор».

Н. Резникова

Н. В. Гоголь

Гоголь скончался в Москве 4 марта 1852 года. В истории мировой литературы нет фигуры, более трагической, чем фигура Николая Васильевича Гоголя. Творчество Гоголя – непрерывное горение души, слезы жалости, «невидимые миру слезы»1 проливает творец, но после работ Мережковского, Розанова, Брюсова и других нельзя думать, что слезы эти вызваны общественно-политическими причинами!2 Нет, эта скорбь, это отчаяние высшего метафизического порядка. Гоголя страшат не взятки городничего, но противоречие между «сущим и должным»3. Ужасны не Собакевичи и Плюшкины, но огромная власть этого начала…

Современники Гоголя не понимали его, сознавая ошибочное представление о нем, как о сатирике, как о натуралисте. Белинский писал: «Совершенная истина в жизни Гоголя тесно соединяется с простотой вымысла. Он не льстит жизни, но и не клевещет на нее: он рад выставить наружу все, что есть в ней прекрасного человеческого и в то же время не скрывает нимало и ее безобразия. В том и в другом случае он верен жизни до последней степени. Она у него настоящий портрет, в котором все схвачено с удивительным сходством, начиная от экспрессии оригинала до веснушек лица его»4.

Это мнение господствовало долго. С. А. Венгеров^5, один из разрушивших легенду о гоголевском натурализме, в 1907 году писал о «Ревизоре»: «Не забудем же того, что “Ревизор” не есть непосредственная фотография с живой действительности, а одно из самых сконцентрированных синтетических произведений, где все есть обобщение, все есть результат суммирования отдельных черт»6.

Позднее С.А. Венгеров же доказывал, что в основе «Мертвых душ» нет реальных наблюдений^7. Больше того, Малороссия, современная Гоголю, нарисована в тонах не реальных. Резкая яркость, ослепительный калейдоскоп образов вовсе не характерны для нарядной кокетливой Малороссии. Можно привести сколько угодно ошибок, даже в малороссийских обычаях, которые не мог не знать писатель. Все это можно объяснить только одним: Гоголь прекрасно видел и знал современную ему Малороссию и ее природу, но он величайший глубочайший фантаст в нашей литературе.

У Гоголя все не просто, все не естественно, все необычайность эпитетов. Творчество Гоголя – это, по выражению одного критика: «Сказочный сад, где на вербах зреют необыкновенные груши, золотые с соком душистым и пьяным, как столетний мед, но от которого на сердце становится горько и отчаянно»8.

У него все неожиданно и страшно. Черти, ведьмы, мертвецы, приведения принимают участие во всех его повестях. Вылезает из рамы по ночам портрет и соблазняет золотом, убегает с лица майора Ковалева нос и в шляпе с плюмажем разъезжает по Петербургу в карете.

«Отсутствие реальных наблюдений», найденное у Гоголя Венгеровым, не может объяснить фантастичность, гиперболизм его творчества, которые чувствуются и в тех произведениях, где «реальные наблюдения» налицо. Фантастика Гоголя результат особого мироощущения писателя. Он убежден в неверности предметного мира. Вспомним и процитируем собственные слова Гоголя из «Невского проспекта»: «О, не верьте этому Невскому проспекту… Все обман, все мечта, все не то, что кажется… Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенною массою наляжет на него и отделит белые и палевые тени домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях, и когда сам демон зажигает лампады для того только, чтобы показать все не в настоящем виде».

В озарении гениальности Гоголь приподнял маску жизни и увидел хаос: как несчастному Пискареву, ему показалось, что «какой-то демон искрошил весь мир на множество разных кусков, и все эти куски без толку, без смысла смешал вместе». Что же удивительного, что Гоголь проливает слезы. Страшно ему, испытывающему бесконечный ужас перед бытием. Ведь Гоголь увидел – черта, которого ощутил непосредственно, а вовсе не как символ.

Гоголь доказывал Языкову, что «стихи должны быть направлены против врага рода человеческого»9. Уверил А. О. Смирнову-Россети^10, что «сплетня делается чертом»11, объяснил, что сжег 11 частей «Мертвых душ» под влиянием злого духа, жаловался своему духовнику, что «…близок искуситель»12 – все это не доказывает ли воочию, что ужас перед всесильным злом терзал несчастного писателя. Тот же ужас звучит в его вопле перед смертью: «Помилуй, Господи, меня грешного – свяжи сатану вновь…»13

С раннего детства чувствовал Гоголь дыхание злой силы в жизни. Мистический ужас испытывал писатель даже в солнечный полдень перед таинственным зовом: «Признаюсь, мне всегда был страшен этот таинственный зов, – писал Гоголь. – Я помню, в детстве часто его слышал: иногда вдруг позади меня кто-то явственно произносил мое имя, день обыкновенно в это время был самый ясный и солнечный, ни один лист в саду на деревьях не шевелился: тишина была мертвая, даже кузнечик в это время переставал кричать, ни души в саду. Но, признаюсь, если бы ночь самая бешеная и бурная со всем адом стихий настигла меня одного среди непроходимого леса, я бы не так испугался, как этой ужасной тишины среди безоблачного дня» («Старосветские помещики»). Этот зов из другого мира, не он ли гнал Гоголя скитаться по всему свету от Парижа до Иерусалима, заставляя мечтать о монашестве… «Я не рожден для треволнений, – пишет Гоголь в 1842 году, – я чувствую с каждым днем и часом, что нет выше удела на свете, как звание монаха»14.

Во всем своем творчестве Гоголь борется с чертом: «Уж с давних пор я только и хлопочу, о том, чтобы вволю насмеялся человек над чертом»15, и это главное настроение души его. Он зовет в битву. Он пишет: «Я чувствую всегда, что буду участник сильный в деле общего добра и что без меня не обойдется…»16 «Я люблю добро, я ищу его и сгораю им; о я не люблю моих мерзостей. Я воюю с ними, и буду воевать, и изгоню их, и в этом мне поможет Бог»17. С самого начала своего писательского пути он борется с вечным злом – пошлостью, чтобы потом отказаться от искусства, уйти в религиозное действие, в борьбу человека с чертом.

Он опьянял себя мечтою полного самозабвения. «О, как отвратительна действительность. Что напротив мечты»18. – «Из-под самых облаков, да прямо в грязь»19.

Дьявол искушал повсюду того, кого Пушкин называл «великим меланхоликом»20. Его душа, напряженно-страстная, прекрасно понимала опасность этой излишней страстности: «Берегитесь всего страстного, берегитесь даже в божественное внести что-нибудь страстное, – пишет Гоголь А. О. Смирновой в 1844 году, – внутренне близки обаяния нечестивой любви»21.

Один биограф Гоголя говорил: «Я полагаю, что Гоголь вовсе не знал любви к женщинам»22. И в самом деле, ничего похожего на влюбленность нельзя отыскать в жизни Гоголя. В письме к своему влюбленному приятелю он пишет. «Очень понимаю и чувствую состояние души твоей, хотя самому благодаря судьбе не удалось испытать. Я потому говорю благодаря, что это пламя меня превратило бы в прах в одно мгновение»23.

Помните, в «Вие» панночка ведьма приходит в конюшню, где псарь Микита чистит коней: «Дай, говорит, Микита, я положу на тебя свою ножку. А он дурень и рад тому: говорит, что не только ножку, но и сама садись на меня. Панночка подняла свою ножку, и как увидел он ее нагую, полную и белую ножку, то, говорит, чара так и ошеломила его. Он, дурень, нагнул спину и, схвативши обеими руками за нагие ее ножки, пошел скакать, как конь, по полю и куда они ездили, он ничего не мог сказать; только воротился едва живой, а с той поры иссохнул весь, как щепка, когда раз пришли на конюшню, то вместо него лежала только куча золы, да пустое ведро: сгорел, совсем сгорел сам собой».

Личное признание Гоголя, приведенное выше, не повторяется ли в сказочном образе?

«К спасению моему, – говорил о себе Гоголь, – твердая воля отводила меня от желания заглянуть в пропасть»24.

Мережковский писал о нем, что «сила, которая удаляет его от женщин, – не скудность, а напротив, какой-то особый оргийный избыток чувственности, это странное молчание не смерть, а чрезмерная полнота, замирающее напряжение, грозовая тишина пола»25. Дьявольская тайна слияния красоты и несчастья пронизывает все творчество Гоголя. Гоголь слишком глубоко чувствует страшную красоту, на которую нельзя поглядеть и не зажмуриться, чтобы он мог поверить в Афродиту Небесную.

Женщина для него – «Ведьма», и Гоголь, конечно, согласен с Поприщиным, открывающим что «женщина влюблена в черта»26, и с философом Холявой, заявляющим: «все бабы на бабе – ведьмы»27.

Никому нельзя доверять до конца, даже нежным юным девчатам «Вечеров». Светлая женственность не убедительна для писателя. Пусть в молодости они прекрасны, но в будущем разве не превратятся они в крикливых, вульгарных Хиврь, не станут ли и они способны, как Солоха, флиртовать с чертом?

Порочный круг жизни Гоголя, ощущавшего так сильно и убедительно великую силу зла, ужас его одиночества: («И ни души не было около меня в продолжении самых трудных минут, тогда как всякая душа человеческая была бы подарком»28), в неверии и неприятии его вечно женственного начала. Потому что мягкий свет любви земной является также оружием для победы над врагом человеческим. Солнца любви не знал Гоголь, и изнемог, и не могло его, не умевшего любить, спасти даже религиозное чувство, превратившееся у него в ад исступленного фанатизма.

«Молитесь, молитесь обо мне!.. Не переставайте обо мне молиться!»29 – вопил больной Гоголь.

Мы знаем, что в последние дни жизни Гоголя преследовали ужасные видения. Он молился в маленькой церкви Симеона Столпника часами, он сжег рукописи, но кому понять, что чувствовал он, сгоравший в огне неведомом. И опять вспоминается «Вий», в котором напророчил поэт судьбу свою. Вспомним: философ Хома Брут тоже остался один ночью в церкви. Философ «умер от страха», так же, как и Гоголь.

Говорят, что лицо мертвого Гоголя было нечеловечески странным. И навсегда для нас живых загадка во всем его облике, облике «таинственного Карлы». «Слышно страшное в судьбе наших поэтов», – говорил Гоголь о гибели других. Именно эти слова вспоминаются при мысли о его гибели, непостижимой и страшной.

М. Шапиро

Трагедия Гоголя

Две схожих линии сближают конец жизни двух величайших наших писателей, столь различных по гению, по характеру, по творчеству: Гоголя и Льва Толстого. Оба они за несколько лет до своей смерти – Гоголь за пять; Толстой – раньше – отказались от своего божественного дара литературного таланта и посвятили конец своей жизни религиозным исканиям. Но как посвятили…

Если бы и Лев Толстой, и Гоголь даже ушли в монастырь, они не были бы потеряны для человечества, как писатели. Если бы они даже и перестали писать на светские темы, а обратили всю силу своего светоносного гения на религиозные сочинения, – православная церковь и весь христианский мир вообще получили бы, наверное, выдающихся духовных писателей. Но рок судил иначе.

Лев Толстой, отказавшись от своего литературного гения, стал весьма посредственным даже не философом, а искателем истины, потому что он так и не выработал в себе какого-нибудь цельного миросозерцания, постоянно противореча самому себе, и, отрекаясь от того, что проповедовал раньше, как, хотя бы, в вопросе о браке, когда он сперва призывал иметь как можно больше детей в браке, что он и провел в собственной жизни, а затем, уже окруженный многочисленной семьей, – призывал к аскетизму и безбрачию. Свой несравненный литературный дар он обрек, помимо религиозно-нравственных сочинений, на писание весьма посредственных, зачастую наивных, морализирующих рассказов и сказок для народа, в которых почти не виден создатель «Войны и мира» и «Анны Карениной».

Отказавшись от учения о божественности Христа, Которого он признавал просто как выдающегося учителя этических начал, наряду с Буддой и Конфуцием (последнего он даже часто в своих афоризмах предпочитает Христу), отказавшись от догмата загробной жизни и от других основ не только православного, но и вообще христианского учения, – Толстой вынул душу из христианства, оставив в нем только его этическое учение, которое, оторванное от своей богословской основы, не оставляет впечатления и является чем-то сухим, отрезанным, нежизненным. Это подсознательно чувствовал и сам Толстой, душа которого, несомненно, искренно и глубоко терзалась в поисках истины, бывшей столь близкой к нему, – в образе христианского учения, но которую он так и не мог найти.

«Толстой – великий искатель, но не великий учитель», – удачно сказал о нем Мережковский, и еще удачнее: «Толстой слишком гениален для своего ума, или недостаточно умен для своего гения»1. Может быть, этим несоответствием и можно объяснить то отсутствие духовного баланса, если можно так выразиться, между творениями и высказываниями Толстого, когда он творил интуитивно, как подсказывал ему его гений, и теми узкими, подчас даже неумными мыслями, которые он высказывал, когда писал «от ума».

В нем, во всяком случае, в последний период его жизни погиб для человечества один из величайших писателей всех времен и народов, и не народился великий философ или моралист, что могло бы быть, если бы душа его и великий гений обратились бы к Истоку всего живого.

* * *

И подобна, и отлична была трагическая судьба Гоголя. Величайший русский сатирик, один из величайших в мире, полный в то же время красоты и романтики, он соединил в себе двух писателей: того Гоголя, о котором пишут критики, – Гоголя, роком которого был всегдашний смех, смех над всем уродливым и подлым, что есть в мире; Гоголя, жившего, по мнению критика Айхенвальда^2, в мире уродов, им самим созданных, над которыми ему, как «Человеку, который смеется» Гюго^3, приходилось всегда смеяться, причем маску трагического смеха, подобно своему прототипу, он так и не мог согнать со своего лица, – и другого Гоголя, которого критики считают случайным, – Гоголя романтика, Гоголя – создателя и искателя красоты.

Но действительно ли случаен этот второй Гоголь? Действительно ли единственный основной Гоголь – это Гоголь Чичикова и Хлестакова, Плюшкина и Собакевича? Разве не также убедителен и романтичный Гоголь Тараса Бульбы? Разве не нежен Гоголь в «Старосветских помещиках», разве не ярок и не полон красоты в несравненных «Вечерах на хуторе близ Диканьки»? Разве не бессмертны красота и юмор его рассказов и черный бархат украинской ночи – «Ночи перед Рождеством»? И разве, глядя на полный месяц, мы не видим милого украинского чорта, который хватает этот месяц, чтобы досадить кузнецу Вакуле, и, дуя на руки и обжигаясь, перебрасывая его из одной руки в другую, уносит с неба?

Нет, не только в мире уродов жил Гоголь, он жил и в мире божественной красоты, прежде всего – подряжаемой красоты им самим созданной своеобразной русско-украинской речи, того несравненного гоголевского языка, который все еще не поддается переводу на другие языки, почему Гоголь и остается одним из наименее доступных иностранцам русских писателей, пока не найдется выдающийся иностранный писатель, к тому же, еще и знаток русского языка, который при русском содействии сумеет перевести Гоголя так, как он этого заслуживает.

Но у Гоголя этих двух различным миров – Гоголя-сатирика, собирателя курьезов и насмешника над уродствами жизни, и Гоголя-романтика, Гоголя-поэта, автора поэтической прозы, или поэзии в мерной и плавной прозе, – великолепных описаний Днепра украинской ночи, степи, – у этих двух Гоголей была одна общая, сближающая черта, которой суждено было победить все другое в его душе, – это была мистика.

От веселого вакуловского чертика, так легко лихим кузнецом побежденного и даже превращенного в своеобразного Конька-Горбунка, привезшего Вакулу по воздуху во дворец к самой матушке Государыне Екатерине Великой; через страшного Вия и сказочного великана-мстителя из «Страшной мести» – по многим творениям Гоголя проходит этот мотив потусторонней страшной силы, силы зла. Веселый чертик превращается в Духа Зла, и веселый сатирик – в запуганного ужасом смерти человека, человека, трепещущего в страхе за загробную участь своей души.

Гоголь умер в 1853 году, но уже за пять лет до своей смерти, в 1847 г. в «Переписке» с друзьями, он разительно меняется. Он оставляет свой боговдохновенный литературный дар и старается, и беспомощно не умеет стать моралистом.

Правда, в «Переписке», изданной отдельной книжкой и включающей 32 письма Гоголя, встречаются и здоровые мысли (странно было бы, если бы их не было!), – но это уже не Гоголь бессмертных творений.

Левые критики и публицисты были страшно настроены против «Переписки» – Белинский в личном письме к Гоголю разразился против него страстной филиппикой и отрекся от него; позднейшие критики называли его реакционером, ретроградом и тому подобными прозвищами, которыми русские дореволюционные публицисты так щедро награждали инакомыслящих, т. е. мыслящих в духе религии и государственности. Только, кажется, один Пушкин, сумевший в своем солнечном сиянии объединить свою дружбу с декабристами с позднейшей дружбой и почитанием Императора Николая I, – только он один, да и то не вполне избег этих нападок.

Для примера – известный русский дореволюционный критик Ю. Айхенвальд в своем восторженном очерке о Пушкине стыдливо умолчал о пушкинских общественно-политических настроениях позднейшего периода, но по поводу «Переписки» Гоголя, который, не в пример Пушкину, никогда не поддавался не только революционным, но даже и либеральным настроениям, – он разразился потоком критики и уничижительных высказываний. «Перед многим в жизненной практике, в России, умилившийся и оттого умалившийся, возведший и начальство, и крепостное право на степень неизменной нравственной категории, Гоголь в “Переписке” мучительно для себя и для других перебирает какую-то лиру с больными струнами; предтеча Иудушки, он нередко говорит его нудною речью и оскорбляет чудовищной неграциозностью своей морали, тяжелою поступью какого-то придирчивого существа, которое само испытывает бремя и налагает его на других. В ней, “Переписке”, учиняет он сыск добродетели и ратует за добро, споспешествуемое чиновниками, правительством, добро казенное; в ней регламентация нравственного делания заглушает всякий наивный росток, аромат живой любви»4 (Ю. Айхенвальд: «Силуэты русских писателей», с. 62)

Еще резче высказывается об этом периоде жизни Гоголя публицист К. И. Арабажин в своей книге «Этюды о русских писателях», когда он несколько раз называет Гоголя, Гоголя-историка, начавшего (хотя и бросившего) курс лекций по русской истории в качестве преподавателя С.-Петербургского университета, – невежественным человеком, как напр.: «Смех Гоголя, бессознательно для самого писателя, озарил темные бездны новым светом, но как бы ни ничтожно было политическое и умственное развитие Гоголя, для него не оставалось чуждым и непонятным общественное значение его сатиры»5.

Конечно, как мог не быть «ничтожен» в смысле умственного и политического развития даже и гениальный писатель, если он не был хотя бы либералом?

Симптоматично все же, что многие наши величайшие писатели, во втором периоде своей жизни пришли к одному и тому же: глубокому национализму, глубокой религиозности и глубокой привязанности к монархии. – Это – путь Пушкина и Лермонтова, Достоевского и Гоголя и некоторых других.

Но трагедия Гоголя, конечно, не в этом пути, с которого он и не сворачивал. Беда в том, что усиленная религиозность последних лет его жизни окрасилась не радостным солнечным светом душевного покоя, а мрачным ужасом перед загробной карой.

Гоголь оставил занятие литературой, заглохло чудное слово Гоголя, и великий дар, который мог бы, даже перестав служить литературе светской, озарить литературу духовную, – измельчал и затем замолк. За девять дней до смерти он сжигает свои рукописи и в том числе второй том «Мертвых душ», и единственным представителем мирового общественного мнения, протестующим против этого вандализма, является крепостной мальчишка Гоголя, затопивший по его приказанию печку для этого «ауто-да-фе»6…

Как бы то ни было, Гоголь, давший миру столько радости, красоты и веселого смеха, солнечный Гоголь, отрекшийся от своего таланта, – ушел в глухой мрак, и ночь сомкнулась за ним.

II. «Душа русской поэзии…»: М. Ю. Лермонтов

А. Яблоновский

Убийца Лермонтова

90 лет тому назад был убит Лермонтов…

Девяносто лет – срок большой. Это два поколения. Но вот что странно – эта смерть, да еще смерть Пушкина и сейчас через столько лет отзывается в сердце свежей, живой болью: как будто дело происходило в наше время, как будто мы были живыми свидетелями. Не может ум примириться с такой потерей. К ней нельзя «привыкнуть» и нельзя освоиться с ней. По крайней мере, в дни годовщин и литературных поминок Лермонтова всякий русский человек всегда вздохнет и всегда скажет:

– Боже мой, убить такую надежду!

То, что написал Лермонтов и что дало ему бессмертие – это только коротенькое, но ослепительное введение в те ненаписанные произведения, которые могли быть и наверно были бы предметом поклонения и изумления всего мира.

Для меня и сейчас непонятно, каким образом мальчик 25–26 лет мог дать лучшие образцы русской прозы! Непревзойденные образцы! Проза «Героя нашего времени» могла бы быть предметом зависти всех наших писателей, потому что по архитектуре, по стройности и законченности линий – это вещь непревзойденная. Никто из русских писателей не поднимался на такую высоту.

Циклопические постройки Толстого, не говоря уже об архитектурной безвкусице Достоевского, конечно, в смысле мастерства стоят ниже, много ниже. Даже представить себе трудно, какие возможности были у этого мальчика и какую роль в русской литературе сыграл бы этот убитый орленок.

И оттого и теперь через 90 лет щемит сердце, когда вспомнишь, с какой обидной простотой и пошловатой банальностью потеряла Россия одну из своих лучших надежд. В паршивеньком кавказском городке (тогда его и городом еще не называли) скучающие, совсем праздные офицерики-мальчики (все моложе 30-ти лет) ухаживали за скучающими миленькими барышнями. Ни один из них даже влюблен не был, а так, от нечего делать, ходили мальчики в гости, писали в альбомы стишки, говорили барышням любезности, пили чай с вареньем. И среди такой захолустной идиллии, банальной, убогой и пошловатой, выросла огромная национальная драма.

Даже ссоры настоящей между юными офицериками не было. Смерть Лермонтова произошла оттого, что своему однокашнику, товарищу по юнкерскому училищу, Мартынову, он сказал: «Я в этого дурака стрелять не буду»1.

Мартынов носил на Кавказе черкеску и огромный кинжал и действительно походил на «горца с большим кинжалом». Но фраза была сказана при барышнях, барышни эти слова слышали и, может быть, улыбнулись, и глуповатый Мартынов решил, что он должен драться, должен «кровью Лермонтова» смыть такую обиду.

И не нашлось никого взрослых, чтобы шуткой, ласковой насмешкой погасить эту глупенькую ссору двух петушков, которые и поссорились только оттого, что дело было при барышнях. В каждом гарнизоне, в каждом полку тысячами происходят такие ссоры между корнетами и подпоручиками, и дело оканчивается всего чаще лишним бокалом шампанского. Но – эта ссора окончилась национальным несчастьем России.

Любопытно и поучительно, что Мартынов до конца дней своих так, кажется, и не понял, что он сделал. Для него Лермонтов был «корнетом» «Мишей», «добрым малым, но задирой». Это только потом и много потом, родилась легенда, или «нас возвышающий обман», что Мартынов был нравственно убит своей ужасной пулей, что всю жизнь он со слезами отчаяния носил свой тяжкий крест «убийцы Лермонтова» и каждый год ездил на могилу «Миши» просить прощения за свой невольный грех.

В действительности ничего этого не было. На могиле «Миши» Мартынов был только один раз за всю свою долгую и спокойную жизнь. В том то и дело, что действительность гораздо проще и много пошлее всех высоких легенд. Мартынов с годами не вырос, во всяком случае, не перерос банального «корнета» и едва ли понял полную меру вещей, тот ужас, который на него свалился.

Все биографы Лермонтова говорят о Мартынове одно и то же:

– Очень красивый малый, с хорошим состоянием, привыкший «широко жить» и пользовавшийся у дам совершенно исключительным успехом^2.

Мартынов жил в Киеве и в памяти его современников так и запечатлелась эта фигура:

– Очень красивый барин, всегда в сопровождении какой-нибудь элегантной красавицы-киевлянки, появляется на общественной прогулке, а кругом любопытная толпа провожает его почтительно-жадными взорами и шепчет:

– Это тот самый, который убил Лермонтова!..

Не хочется грешить, не хочется дурно говорить о мертвом, но, кажется, звание «убийцы Лермонтова» было для Мартынова, помимо его воли, чем-то вроде интересной бледности красивого мужчины – бледности, приводившей в восторг элегантных дам…

Н. Щеголев

Мысли по поводу Лермонтова

Еще не начав перечитывать заново Лермонтова, я попытался вернуться памятью к тем дням, когда я впервые ознакомился с классиками. Хотя это было так давно, я все-таки помню впечатление от Лермонтова. Нечего говорить, что оно было значительно… Отдельные строфы врывались в память, преследовали особенно навязчиво, например, эта:

И ниц упал испуганный народ…

«Молитесь, дети, – это смех шайтана».

Сказал мулла таинственно, и вот,

Какой-то темный стих из Алкорана

Запел он громко.

До слез потрясла строфа:

Поутру толпился народ изумленный

Кричал и шептал об одном;

Там в доме был русский кинжалом пронзенный,

И женщины труп под окном.

Стихотворение «Сидел рыбак веселый на берегу реки» – первое стихотворение, подействовавшее на меня особою музыкой.

Позднее, в третьем-четвертом классе среднеучебного заведения выбили во мне огромный, незаживающий след те вещи Лермонтова, которые обыкновенно производят впечатление на гимназистов этого возраста. Разумеется, здесь было: «И скучно, и грустно, и некому руку подать», которое я и теперь считаю лучшим стихотворением Лермонтова, хотя мода на него проходит, и особенно «Выхожу один я на дорогу». Из поэм выделились «Мцыри» и «Песня про купца Калашникова».

Стихи поэта почти всегда срастаются с его земным обликом, поэтому перед теперешним перечитыванием Лермонтова я долго вглядывался в портрет этого человека, одетого по-военному, с лицом каким-то восковым и с мертво опущенными, как бы свинцовыми веками. Я так давно не возвращался к нему мыслями, что мне начинало казаться, что что-то новое забрезжит мне в его поэзии, что теперь в более зрелом возрасте мне станет понятна его неповторимая красота и значительность.

Я так внимательно останавливаюсь на своих внутренних процессах, предшествовавших перечитыванию Лермонтова, потому что мне хочется высказать свое впечатление от Лермонтова и указать значение его и влияние на мою личную жизнь. Это, может быть, никому не нужно, – но разве нужнее те груды «общих мест», произносимых там и сям о классиках, что наши классики – «солнца русской культуры», что надо их беречь от каких-то тайных посягновений, точно классик – это некий фетиш, мертвый божок? Не увеличится наша любовь к Пушкину, если мы десять раз назовем его «солнцем», и наша любовь к Лермонтову не должна ограничиваться словами «великий русский поэт». Надо делать нашу любовь активнее, умнее, настороженнее… Надо спрашивать себя беспрестанно: «А жив ли во мне Лермонтов, а жив ли Пушкин?» Если не жив, зачем притворяться, что жив.

Вспоминается чья-то превосходная идея профильтровать классиков, которым приносят плохие услуги потомки, смешивая все их произведения в одну кучу. Вот Лермонтов – полное собрание сочинений, – да это сильно разбавленное вино! Совершенные вещи тонут в море ученических^1.

Раскрываю страницу – стих «Романс», начинающийся погрешностью против грамматики: «Невинный, с нежною душою, не знавши в юности страстей прилив…» Переворачиваю одну страницу, нахожу стихотворение с сильным началом «Не обвиняй меня, Всесильный…» и т. д. «за то, что лава вдохновенья клокочет на груди моей»2. Нет сомнения, что поэт мыслил лаву, клокочущую не на груди его, а в груди, но по размеру подходил предлог «на». Почти в половине его стихотворений есть выражения, звучащие совершенно не по-русски, которые нельзя оправдывать тем, что русский язык находился в ту пору в стадии развития, – после Пушкина нельзя уже писать, например, так: «Но, досады жестокой пылая в огне, перчатку в лицо он ей кинул»3.

То, что я пишу, конечно, не разнос Лермонтова. Я не имею на то права, да, кроме того, это было бы неблагородно, – Лермонтов подарил мне много высоких переживаний. Я только констатирую факт, что Лермонтов относился к своему таланту пренебрежительно, как пренебрежительно относился он и к своей физической жизни. Факт неоспорим, – биография Лермонтова, даже кратчайший ее конспект, говорит, что мы имеем дело с человеком желчным и беспокойным. Он кочует всю жизнь и не уживается нигде. Сначала кочует из университета в университет. Впоследствии в школу гвардейских прапорщиков. Гусар лейб-гвардии он, на свое несчастье, страшно близко принимает к сердцу гибель поэта Пушкина, пишет пылкое стихотворение «На смерть поэта», где бросает язвительный вызов определенным влиятельным общественным кругам:

А вы, надменные потомки

Известной подлостью прославленных отцов,

Пятою рабскою поправшие обломки

Игрою счастия обиженных родов.

В этих строках есть нотка личной задетости, помимо глубокой скорби за Пушкина. Кто, как не сам Лермонтов, был обломком рода, обиженного игрою счастия. Какое огромное падение, – его отец – небогатый армейский офицер, имевший предком шотландского знаменитого барда Лермонта, жившего в XI веке.

Неизвестно, отразились ли эти обстоятельства на характере Лермонтова. Критик марксистского толка написал бы статью: «Трагедия Лермонтова в марксистском освещении», где подробно бы исследовал причины, придавшие поэзии Лермонтова тот, а не иной оттенок. Канва его мыслей была бы такова, что дворянин, род которого утерял свою былую значительность, переживает себя разночинцем. И отсюда он вывел бы и желчность Лермонтова, и многие другие причуды его биографии.

Хочется все-таки думать, что это не совсем так, что личность гораздо более свободна, чем видят ее марксисты, что не только общественные условия создают ее, что дело где-то в центре личности, в глубине души что ли. С этой стороны я хочу посмотреть на Лермонтова.

Собственно, с Лермонтовым (о Пушкине скажу несколько слов потом) начинается новая русская поэзия, которая до самых последних лет носит в себе хаос.

С Лермонтова поэты привыкают быть ослепленными своими страданиями и страстями. С Лермонтова отсутствует у русских поэтов объективное к себе отношение, что придает русской поэзии ей только свойственный исступленный характер. Об идеализме русской литературы мы достаточно наслышались, но никто не задумывался, спасительные или не спасительные идеалы рисовала русская поэзия. Идеал Лермонтова, во всяком случае, не был спасительным. Лермонтов почти до самой смерти находился во власти байроновских настроений, оправдывая свое пристрастие к английскому поэту сходством характеров: «Нет, я не Байрон, а другой, еще неведомый избранник…» Несомненно, что Байрон влиял на впечатлительного Лермонтова своей действительно подавляющей индивидуальностью и, может быть, сыграл в жизни Лермонтова роковую роль, так как «показывать миру свои когти» он обучился у Байрона. На свое несчастье, он забывал, что он не в Англии, но в России, в стране, где возможно все, где размеры таланта никогда не спасали людей от гибели… Кроме того, он страдал недостатком рассудительности, он так сильно любил людей, что не был в состоянии презирать их внутренне и смиряться перед ними внешне. В светском обществе его самолюбие уязвляли поминутно, он играл в холодность, разочарованность и заносчивость, стали его укрощать и, наконец, укротили в 1841-м году рукою некоего Мартынова.

Я сейчас не пишу монографии, я хочу провести одну только мысль, что Лермонтов отнесся к себе небрежно сам, скорее, даже не небрежно, а злобно, почти как враг. Он был в вечном с собой разладе, и вся жизнь его при пристальном рассмотрении представляется перманентным самозамариванием, саморазрушением. Он вел ненормальный образ жизни: то ночные оргии, то ночная работа. Но к этому приспособилось бы его железное тело, если б не помешалась еще причина психического характера. Лермонтов внутреннее никогда не давал себе свободы в противоположность непосредственному Пушкину. Немудрено, что образ «темницы» часто мелькает в его стихах. «В каменный панцирь я ныне закован, каменным шлемом мою голову давит»4. Скованность сквозит в выборе тем Лермонтовым, он значительно однообразней Пушкина и почти всегда выражает равнодушие ко всему, – самая пагубная для поэта черта. Об этом хорошо говорит Гоголь: «Безрадостные встречи, беспечальные расставания, бессмысленные любовные узы, неизвестно зачем разрываемые, стали предметом его стихов и подали случай Жуковскому весьма верно определить существо этой поэзии еловом безочарование»5. Безочарованием Лермонтов сковал свой мозг так, что потом не стало сил освободиться.

У Лермонтова была какая-то роковая способность идти по намеренному раз пути хотя бы и к гибели. За Байроном он пошел и в стихосложении, но, к счастью, здесь влияние Байрона не оказалось таким пагубным, напротив, русский стих обогатился новыми мелодиями. Это он впервые принес размеренные перебои, характерные для английского стиха, но в русском языке считавшиеся недопустимыми настолько, что даже после Лермонтова поэты не решались их употреблять, пока их не узаконили совсем символисты. Но особенно эта преемственность его стихосложения от Байрона подчеркивается изобилием у Лермонтова мужских рифм, которые характерны для него, как ни для кого из предыдущих и последующих русских поэтов. У Пушкина количество мужских и женских рифм находится в приблизительном равенстве. Не то у Лермонтова, который даже крупные поэмы (Боярин Орша, Мцыри) строит исключительно на мужской рифме. У Пушкина нет ни одного стихотворения с таким звучанием:

Ты видишь на груди моей

Следы глубокие когтей,

Они еще не заросли

И не закрылись; но земли

Сырой покров их освежит,

И смерть навеки оживит^6.

Мужская рифма придает поэме «Мцыри» особую выразительность. После каждой строки стоит точка. Точно поэт, читающий вслух стихи, обрубает каждый стих ударом ребра ладони. Надо заметить, что пристрастием Лермонтова к мужской рифме символизируется именно его скованность, вернее, «самосковывание, самоурезывание, самоограничение», так как мужская рифма вообще менее свойственна русскому языку, в котором наибольший процент слов имеет ударение на втором или третьем слоге от конца слова, нежели на последнем. Писать поэмы одной лишь мужской рифмой был явно неблагодарный труд, но никаких трудов не боялся Лермонтов, чтобы себя сковать. В данной поэме, впрочем, он явился победителем, но сколько раз он бывал побежденным.

В своем слепом стремлении сделать себя сильным путем колоссального самоограничения и отгораживания от радостных сторон жизни Лермонтов пошел так далеко, что потерял свободу и власть над собой, которую так желал иметь. Терять свободу ему помогало и отсутствие объективного отношения к себе и своим страстям. – Лермонтов до конца своих дней не изжил в себе юношеского эгоцентризма: «я – центр мира».

Он никогда, например, не написал бы на себя эпиграмму, как это сделал Пушкин:

Великим быть желаю,

Люблю России честь,

Я много обещаю,

Исполню ли, – Бог весть^7.

Так написать о себе может только человек, способный покинуть на мгновение свою оболочку и взглянуть на себя спокойными глазами со стороны. Как раз от Пушкина остается впечатление, что он сам видел себя точно таким, каким мы теперь его себе представляем: «миляга, простой, рубаха-парень, кутила, шалун», видел высшим духовным оком, но это духовное око у него отнюдь не возмущалось зрением «кутилы и волокиты». Не помешай ему злые люди, он закончил бы свою жизнь так же, как прожил, завидно легко, потому что он прежде всего не рисовал себе себя неким идеалом, демоном, подобно Лермонтову, а что у него выходят иногда хорошие стихи, он думал, что это так, – свыше. Не лишенный, однако, рассудительности среднего человека (назовите его обывателем), он понимал, что и свыше ничего не слетает даром, что много надо корпеть, потеть и думать, чтобы уложить в четкие стихи то, что слетело свыше. Писать ему по-русски было трудно, так как с детства он говорил, читал и писал по-французски, но он не унывал, работая, вкладывая в работу большой жар, – ведь по его жилам текла горячая неугомонная кровь. Но он не был бы гений, если б только жар и опьянение он вносил. Была у него и трезвость, сознание, что для русской словесности надо не жалеть сил, – и он не жалел… Кто еще в русской литературе написал более просто, просветленно и проникновенно о труде:

Миг вожделенный настал.

Окончен мой труд многолетний.

Что ж непонятная грусть

Тайно тревожит меня.

Или, свой подвиг свершив,

Я стою, как поденщик ненужный.

Плату приявший свою, чуждый работе другой,

Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,

Друга Авроры златой, друга пенатов святых(?)8

Эти черты Пушкина, несмотря на их видимую простоту, являются вероятно, самой таинственной загадкой, которую Пушкин вместе с собой подставил под выстрел Дантеса и унес в могилу. Неприятен нам, русским, неисступленный труженик, – непонятно, каким образом так легко промаялась на этом свете его усложненная, многосторонняя натура, без видимых конфликтов с самим собой. Отсюда вывод: наша тяга к Пушкину – тяга к непонятному, к тому, чего у нас нет, а у нас действительно нет Пушкинской гармоничности, – мы все тоскуем об утраченной гармонии.

Сколь с этой точки зрения ясен нам Лермонтов, внесший в русскую литературу хаос своей путаной души. Да, – начиная с несчастного, вечно двадцатишестилетнего Михаила Юрьевича Лермонтова, русская литература стала самой исступленной и самоуглубленной из всех европейских литератур. Не от него ли пошла аскетическая муза мести и печали Некрасова и современная околдовывающая муза, питавшаяся цыганскими надрывами, «ночами безумными, ночами веселыми», муза пышноволосого аристократа, носившего в себе немецкую кровь, отравленную русской неспокойною кровью, – муза Блока.

Повторяю: нам понятнее Лермонтов, но почему все-таки Пушкину посвящаем мы дни нашей русской культуры? Не хороший ли это знак, что мы хотим излечиться от нашего тайного пристрастия к Лермонтову, ставим памятник ежегодно Пушкину, хотя, в сущности, лишь Лермонтов – властитель наших дум.

* * *

Собственно, я сказал все, что намеревался, но боюсь, что буду не понят вполне точно, делаю резюме вышесказанного.

Оно, т. е. вышесказанное – только тощий плод моих личных отношений и пристрастий к великому русскому поэту. На объективность я менее всего претендую. Но я много жил Лермонтовым, много в него вглядывался и много прикидывал к своей слабой, но – слава Богу – незавершенной личности его могучую личность. Безраздельный восторг – первая стадия моего отношения к Лермонтову, восторг, далеко еще сейчас неизжитый, как ни бился я вытравить его чисто рассудочным путем. Я стремился все время к здоровью, – так, одно время я внезапно рванулся к Тургеневу, совершенно чуждому мне писателю, рванулся потому, что приметил в Тургеневе черты, которыми я не обладаю. На этой же основе я стал стремиться к Пушкину…

Но не так-то легко было сбросить тяжелую власть, тяжелое очарование Лермонтова одним только обращением к другим источникам, и сбросить ее я решил бесповоротно. Пришлось сознательно делать то, что делают бессознательно люди, больные неразделенной любовью, а именно выискивать в предмете своей любви, в данном случае в Лермонтове, – мелкие погрешности, немногочисленные шероховатости, чтобы как-то стряхнуть порабощающее очарование.

Тут я и подошел вплотную к Пушкину, который помог мне в борьбе с Лермонтовым, оздоровил меня, и Лермонтов не то что отошел на задний план, но где-то во мне притаился и ждет минуты, когда я снова устану выздоравливать, когда мне захочется надрыва, а я – русский, и мне соблазнительны надрывы…

С. Курбатов

Поэт-изгнанник. К 120-летию рождения М. Ю. Лермонтова

За Коломягами, близ Петербурга после выстрела Дантеса – упал в январский снег Пушкин. Алая кровь поползла по снегу. Пушкин приподнялся, навел пистолет, выстрелил… Промахнулся. Он терял силы. Его увезли. Он умер у себя дома…

Это было почти сто лет тому назад, в 1837 году. Стоном отозвалась Россия на эту потерю. Стонет о ней и до сей поры. Павел Воинович Нащокин^1, московский друг Пушкина, при получении печального известия в Москве – упал в обморок. А. А. Краевскому^2 же, известному издателю, в журнале своем напечатавшему надгробное слово Пушкину, попечитель петербургского Ученого Округа кн. Дондуков-Корсаков мягко и ворчливо выговаривал:

– Должен передать вам, – говорил он, – что министр, граф Уваров, очень недоволен вами! Очень! К чему эта публикация о Пушкине? К чему черная рамка? К чему эти выражения: «Солнце поэзии закатилось?» Помилуйте! К чему такая честь? – «Пушкин скончался в средине своего великого поприща»! Великого? Граф сказал: – разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж? – Вам следовало бы, Андрей Андреевич, воздержаться от таковой публикации – к тому же, вы чиновник министерства народного просвещения… Примите выговор министра!3

Среди глубокой ночи тело Пушкина скакало в санях в Псковскую губернию к месту последнего упокоения. А по рукам ходила уже рукопись другого молодого поэта – Лермонтова, его знаменитое стихотворение «На смерть поэта».

– Убит поэт. Невольник чести, – восклицал Лермонтов… – Восстал он против мнений света, один, как прежде, и убит! – Эти стихи юноши-гусара были началом известности Лермонтова. – Тогда поэт Михаил Юрьевич Лермонтов едва начинал свое поэтическое творчество – ведь родился он всего в 1814 году, т. е. в год взятия русскими войсками Парижа, и ко времени гибели Пушкина имел всего лишь 23 года… В наше время он не ушел бы дальше Чураевки^4 и содружества молодых печальных поэтов, но в то время 23 года были сроком достаточным для того, чтобы выразить громадное мнение от лица всей нации… «Впрочем, – пишет сам Лермонтов в своем показании, – весь высший круг нашего общества такого же мнения против Пушкина!» Потрясенный, эти дни от 27 и по 29 января Лермонтов проводит нервно-расстроенный в постели; тем не менее он уже был скоропалительно переведен на Кавказ:

– Несть пророка в отечестве своем!

Уже в марте месяце Лермонтов скачет через всю Россию на Кавказ, куда его переводили в Нижегородский драгунский полк…

И пока тележка тарахтела по российским дорогам большим и проселочным, покамест там и сям меняли лошадей, покамест шли дорожные встречи и разговоры. Лермонтов видел: перед ним расстилалась русская необъятная земля, он мчался по ней, дышал ею, он видел ее и ее народ лицом к лицу… Не один Санкт-Петербург, не его чудесные дворцы и «узор чугунный» его садовых решеток, а сама русская земля, дышавшая на него, двадцатитрехлетнего юношу, сумевшего уже оценить русские судьбы, – полонила его своим нежным весенним и могучим духом жизни…

О, как нежно, как превосходно было это путешествие!

Тройка с колокольцами вынесла его чудесными зацветавшими уже черноморскими степями на черноморское побережье; он в Тамани, в ожидании судна, которое его перевезло бы через пролив в Геленджик. – «Я приехал туда на перекладной тележке поздно ночью… – Я офицер, я требую казенную квартиру. – Есть одна фатера, – сказал урядник, – почесывая затылок, только его благородию не понравится, – там не чисто»… Так пишет он в «Тамани».

У берега моря, над самыми волнами, наконец нашли эту белую избушку, озаренную светом месяца… Далеко в море спали два черных корабля, горел на одном огонек… При свете воскового огарка в убогой хатенке Лермонтов (узнаем его в Печорине), разложил с помощью казака вещи, лег, заснул, но потом проснулся, – кто-то пробежал под лунными окнами…

И в плеске волны, в голосах ветра, в зовах ночи слышит странствующий русский офицер тоже голос глубоких стихий… Голос, который еще пока не привлекал его внимания с такой роковой силой, но который скоро займет место, много места в его беспутной жизни… Так разыгрывается там, в Тамани, эпизод, который создал Лермонтову «Тамань», этот бесспорно первый рассказ в русской литературе, непревзойденный до сей поры. Тут жила казачка, именем Царициха, которая якшалась с контрабандистами, которая и имела столкновение с Лермонтовым из-за того, что она его приняла за подосланного начальством соглядатая…

Что мы имеем от Петербургского периода жизни Лермонтова? Разве описания буйных и фривольных похождений Маешки, или грустные стансы к одной или другой девице, которую любят любовью непостоянной, сентиментальной и легкой… Нет, тут в этом кубанском эпизоде слышно дыхание самой матери земли. Переезд через всю Россию стоит Лермонтову университета! Он расширил, развернул его душу, он показал, какова сила земли вне города, какова сила русской народной стихии!

Вместо петербургского общества – война, набеги, воздух, живая размывчивая жизнь… Не забудем же, что три главных наших корифея – Пушкин, Лермонтов и Толстой именно в тех местах Кавказа, во время войны как бы получили свое высочайшее образование как поэты и художники!

Лермонтова видит тогда по возвращении его в 1839 году в Петербург Тургенев, который записывает в своих «Литературных воспоминаниях»: «Он сидит на низком табурете перед диваном, на котором сидела одна из первых красавиц Петербурга. На нем мундир лейб-гвардии Гусарского полка, он не снял ни сабли, ни перчаток, и, сгорбившись и насупившись, угрюмо поглядывал на графиню. В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое. Какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстностью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижных темных глаз. Их тяжелый взор странно не согласовывался с выражением почти детски-нежных и выдававшихся губ. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых широких плечах пробуждала впечатление неприятное. Но присущую ему мощь тотчас признавал всякий!»…5

Этот офицер видел многое то, чего не видал этот самый «большой свет», и естественно – потому там так тосковал Лермонтов. В результате – ссора с де-Барантом и затем дуэль на Черной речке.

Лермонтов слегка был ранен шпагой, затем стрелялись. Лермонтов, отличный стрелок, выстрелил в воздух. Скандал разросся, – и Лермонтов на гауптвахте, под арестом, где его посещают Белинский и др. литераторы. Дело кончилось переводом снова на Кавказ в Тенгинский пехотный полк, и в апреле 1840 года Лермонтов выезжал из Петербурга…

Это был ненастный апрельский день… Лермонтов был в гостях у Карамзиных, у Соляного городка, против летнего Сада, в доме Кувшинникова, из окна была видна река Нева, Петропавловская крепость, серые облака, летевшие над нею… Лермонтов долго стоял один в нише окна, смотрел со слезами на глазах на облака и написал:

Тучки небесные, вечные странники!

Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники,

С милого севера в сторону южную!

Кавказ снова обдал Лермонтова необычайной, настоящей реальной жизнью, крепкой как вино; сперва бои, знаменитый Валерик, за который он представлен к золотой сабле «за храбрость»… А потом – увлекательный роман с прелестной француженкой-авантюристкой м-ме Омер де Гель^6, так чудесно описанный ею.

В Петербурге Лермонтову удается побывать только еще раз в его жизни – в феврале 1841 года, на масленой… И из Петербурга его выслали опять, словно поэты не могли проживать в этом чинном городе…

Он снова на Кавказ, на Минеральных водах – в июне-июле 1841 года… Веселая провинциальная жизнь, танцы, легкий флирт, усиленная работа, дружба и шутки – чередовались… Так весело и незаметно шло время, когда 15 июля 1841 года к вечеру после парного, жаркого дня в Пятигорске, у подножия горы Машук – состоялась роковая дуэль между Лермонтовым и Мартыновым, которого он дерзко дразнил… К вечеру собралась гроза, и когда ехали на место дуэли, – тучи надвигались со всех сторон… А у барышень Верзилиных ждали обоих дуэлянтов к веселому ужину – ведь именинники были Владимиры…

Пуля Мартынова попала в правый бок Лермонтову и, отскочив от тазовой кости, прошла внутри тела наискось в левый бок. Смерть была мгновенна. Жизнь поэта оборвалась, а над местом дуэли разразилась необычайной силы гроза. Когда оставшийся в ожидании экипажа с мертвецом секундант Глебов, промокший до костей, хотел спустить тело Лермонтова с колен на землю, то вдруг раздался среди громов глубокий и тяжкий стон… Это простонал мертвый поэт. И в Пятигорске по случаю смерти «Мишеля» были истерики, и бессонные ночи, и слезы, и жалобы… Женщины его сильно любили, это мужественное сердце поэта!..

* * *

С 1814 по 1841, то есть всего-навсего неполных 27 лет жил Лермонтов на земле. Но за это короткое время, наполненное неприятностями, выговорами по службе, судами, следствиями, дуэлями, высылками, войнами, любовью, – он успел создать многое. Очень многое…

И точно так же, как и Пушкин, Лермонтов в своем творчестве создавал, выявлял, воплощал, формировал душу русского народа… Душа русского народа, великая душа, создавшая и Петербург, и старообрядчество, и северную сказку о синих морях, в которых еще живет Новгород, и былину, в которой он поет про татар, – ведь и до сих пор не выявила своей формы полностью… Силу и размах, таланты и беспутство, благочестие и разгул – эти полюсы знает до сих пор только русская душа.

Четыре года прошло всего с выстрела в Коломягах и до выстрела у подножья Машука. А между тем в этот короткий промежуток выявился почти весь Лермонтов…

Когда он умер, в его тетради нашли лучшие стихи, которые теперь знает вся Россия. Это «Спор», «Сон», «Утес», «Тамара», «Свидание», «Выхожу один я на дорогу», «Морская царевна» и «Пророк».

.. Посыпал пеплом я главу,

Из городов бежал я, нищий,

И вот в пустыне я живу

Питаясь даром Божьей пищи…

Провозглашать я стал любви

И правды чистые ученья;

В меня все ближние мои

Бросали бешено каменья…

В этой окровавленной тетради – последняя правда Лермонтова и великий страшный вопрос к русскому обществу:

– Как оно допустило эти два позорные выстрела – 27 января 1837 и 15 июля 1841 годов? Как оно допустило, чтобы его пророков не только побивали камнями, а стреляли из пистолетов?

М. Осоргин

Записки убийцы Лермонтова. С кого списана лермонтовская Бэла?

«Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко, золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись с другой безымянной речкой, шумно вырывающейся из черного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею чешуею».

Слова настолько знакомые, что не требуется называть автора. По этим словесным картинам с детства представляли себе Кавказ все, кто не бывали на Кавказе: и подошву Койшаурской горы, и день и ночь шумящую Арагву, и туманы, бродящие по ущельям, и окруженный чинарами мирный аул, и сумасбродного Казбича, в первый раз в жизни оскорбившего ударом плети своего скакуна Каракеза; и прекрасную черкешенку Бэлу, повторявшую слова: «Поджалуста, поджалуста, не нада, не нада!».

Есть в другом месте описание мирного аула, в котором жила молодая красавица-черкешенка. Аул был расположен на необыкновенно живописном косогоре. Возле каждой сакли был фруктовый сад. На небольших площадках ветвистые чинары. Ров для защиты от соседей. Широкие ворота, которые вели в аул, на ночь запирались.

На этот аул, видный из большой дали, заглядывались молодые русские офицеры, служившие на Кавказе в 1837 году. Там в одной сакле можно было покупать всякие местные изделия, до которых офицеры были лакомы, как дети: готовую черкеску, башлыки, обшитые позументами, меховую шапку, местные материи, ковры, при удаче – кривую саблю, чеканную посуду, пояса. Сакля была богатая, роскошно убранная, и не торговая лавочка, а как бы княжеский дом. Но пришлые русские за все платили золотом, и каждый хозяин охотно продавал им туземные изделия.

Хозяином этой сакли был черкес, офицер русской службы, домой наезжавший редко: в то время он обычно находился в отряде милиции на левом фланге, под начальством генерала Фезе. Дома, с матерью и родственниками, жила его дочка Гуаша, которая и управлялась с торговыми делами, хотя была очень молода. Семья была богата и считалась аристократической по здешним местам. По-русски Гуаша не говорила, но простые слова понимала, а офицеры старались выучить ее самым «нужным» словам: «милый», «люблю», «поцелуй».

Это не значит, что они позволяли себе с Гуашей вольности; напротив, они ей поклонялись и искали ее уважения и ласковости. При том Гуаша была очень молода: ей было только 11 лет. Впрочем, по-здешнему она была почти невестой, – черкешенки развиваются рано. «Что-то детское, что-то неоконченное было в этих узких плечах, в этой плоской, еще неналившейся груди, которая была стянута серебряными застежками». Гуаша держала себя со всеми свободно и приветливо, нисколько не стеснялась. Черкесские девушки свободны, – их рабство начиналось с замужества. Гуаша не носила чадры, и всякий мог любоваться красотой и веселостью ее лица, стройностью тела, блеском прекрасных глаз. Офицеры таяли и льнули к ней, но выражалось это только в том, что они часами толпились в сакле и скупали все, что можно.

Их любовная стратегия в том и заключалась, чтобы скупить скорее весь товар, который могла им предложить Гуаша. Когда это было сделано, они приступали к заказам, потому что заказчик мог оставаться в сакле дольше, объясняя, какую он хочет сшить черкеску из привезенного сукна, купленного у своего духанщика, какой поставить галун; требовалась и примерка. Может быть, Гуаша все это понимала, как девушка умная, но ничего зазорного в том не было, а семье доход. Когда она не могла сама хорошо объясниться, призывался на помощь крепостной работник Дмелым, хорошо болтавший по-русски, вернее, по-хохляцки.

Лучше, чем других, Гуаша понимала молодого офицера, корнета конной гвардии, Николая Долгорукого, еще почти мальчика: ему было 19 лет. Он был ее приятелем и верным рыцарем. Возможно, что его присутствие и сдерживало больше всего офицеров, среди которых могли найтись и дерзкие, способные обидеть девушку вольным обращением. «Долгорукий не только был постоянным гостем сакли», – он и дома думал и говорил о Гуаше. Над ним, конечно, подсмеивались, уверяли его, что он влюблен, – так оно, вероятно, и было. Но он с полной серьезностью и убежденностью доказывал товарищам, что они ничего не понимают: Гуаша девочка, и он к ней относится если не по-отечески, то как старший брат, и очень дорожит ее добрым расположением. Разве можно быть влюбленным в такого ребенка? Разве может себе это позволить честный мужчина? Но не любоваться ею невозможно, и так приятно говорить с ней, заботиться о ней и делать ей подарки.

Он постоянно привозил ей разные безделушки, иногда ценные; выбор был, правда, не велик, так как его поставщиком был все тот же духанщик. Долгорукий покупал и привозил ей материи на бешмет, бусы, ленты, привез и гармонию. По черкесскому обычаю, Гуаша подарков при нем не рассматривала и старалась показать, что ей не подарки его ценны, а дорого его внимание; да так оно и было. Но удовольствия своего она не скрывала – и расцветала при его визитах.

Приветливая со всеми, с ним она была особенно ласкова, нисколько не скрывая своего расположения при посторонних и при домашних, пользуясь свободой черкесской девушки. «Бывало, подойдет к нему, возьмет его за руку и долго, долго смотрит ему в глаза; потом вздохнет и сядет возле него. Случалось, напротив, что в порывах шумной веселости она забежит к нему сзади, схватит его неожиданно за голову и, крепко поцеловав, зальется громким смехом», – так описывал их отношения его товарищ.

Долгорукий любил знакомить с Гуашей своих друзей, особенно новых прибывших. Привезет в аул, представит Гуаше и говорит:

– Вот, Гуаша, я привез тебе еще нового братца, прошу полюбить его!

И друзья Николая Долгорукого делались ее друзьями. Никто из них не сомневался, что Гуаша отличает Николая не потому, что он дарит ее, а потому, что он действительно относится к ней как друг и брат. Впрочем, разве не говорил большой знаток тех мест, Максим Максимович из «Бэлы», когда Печорин возлагал свои надежды на богатые подарки:

– Вы черкешенок не знаете, это совсем не то, что грузинки или закавказские татарки, – совсем не то. У них свои правила; они иначе воспитаны.

Долгорукий был немножко похож на Печорина – или, вернее, Печорин на Долгорукого. Не характером, а склонностями. Так, например, он очень любил ездить на черкесский манер, и очень скоро этому выучился. Его товарищ описывает: «Он был небольшого роста и от природы очень ловок. Я любовался им, когда он джигитовал впереди нас: то вдруг, нагнувшись и привстав на стремена, он пускал лошадь во весь опор, причем для особенного шику выставлял совершенно левое плечо; потом на всем скаку одним поворотом круто заворачивал назад своего скакуна и стремглав летел к нам. Все эти эволюции были очень красивы и носили свой особенный характер азиатской приездки». Он гордился своим искусством и мог бы сказать вместе с Печориным: «Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад». У Долгорукого особенно хороша была маленькая вороная лошадка, необыкновенно красивая, арабской крови. Он был богат и мог держать лошадей для себя и для приятелей. Хороший человек и общий любимец. У него собирались часто разжалованные, политические ссыльные, но, думается, что он привлекал их не только шампанским, как Печорин, а и своими личными качествами веселого и доброго товарища.

Совершенно ясно, что этот рассказ – начало любовной драмы. Но как она разовьется? Печорин говорил: «Есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души. Она, как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь подымет!» – Печорин так и поступал, – но мог ли поступить так Николай Долгорукий, юноша 19 лет?

Но ведь драма могла развиться и иначе. Дружба молодых людей могла развиться в настоящую взаимную любовь. Отец девушки мог пожелать породниться со знатнейшим и стариннейшим русским родом, – но согласился ли бы на это отец Николая, важный николаевский вельможа?

Приходится гадать, так как сведений у нас нет, хотя драма была. В записках, которыми мы пользуемся, последние строки таковы:

«Пусть драма сама развернется перед нами, и без того развязка ее недалека».

Затем рукопись обрывается. Это тем более обидно, что автор этих воспоминаний – Н. С. Мартынов, убивший Лермонтова на дуэли.

Менее всего хочется идти путями литературных гробокопателей, как это ни соблазнительно. Действительно – Мартынов описывает Кавказ 1837 года, когда там был в первой ссылке Лермонтов, вскоре затем написавший «Героя нашего времени». Тогда же были там и Долгорукий, и Столыпин (Монго), родственник Лермонтова. В документе, опубликованном «Русским Архивом», есть сноска редактора П. Бартенева: он думает, что Долгорукий, названный только по фамилии, был Александром Николаевичем, позже, в 1842 году, убитым на дуэли кн. Яшвили. Вряд ли это так! В 1837 году был на Кавказе вместе с Лермонтовым и корнет конной гвардии Николай Долгорукий, брат Александра, – и в том же году он был убит в одной военной экспедиции. Если наша справка верна, – делается ясной и «недалекая развязка драмы», о которой пишет Мартынов^1.

Но внезапно все это гробокопательство оказывается бесполезным. Ведь все давно известно, – с кого писана княжна Мери, на кого похож Грушницкий, кто был доктор Вернер, и даже герои «Тамани» описаны другим. Что касается рассказа «Бэла», то его сюжет разъяснен Лонгиновым вполне детально. «Основанием рассказа “Бэла” было истинное происшествие, конечно, опоэтизированное и дополненное вымышленными подробностями, случившееся с родственником поэта Е. Е. Хастатовым. Он имел поместье на Кавказе (“Шелковое”, “Земной рай” тож) и подолгу живал там. Так как имение это расположено уже на самом рубеже, за которым жили враждебные нам горные племена, то Хастатова называли в нашем кругу “передовой помещик Российской Империи”».

Следовательно, Долгорукий не Печорин, и Гуаша не Бэла. Если, по крайней мере, не ошибается такой авторитет в этом вопросе, как Лонгинов.

Ну и прекрасно, никто не собирается спорить. Ясно, что и Мартынов не Грушницкий, хотя Лермонтов подсмеивался над ним так же, как Печорин над своим незадачливым другом и противником. Долгорукий и не мог слишком походить на Печорина, потому что «Герой нашего времени» вообще, по словам Лермонтова, «злая ирония». Арабский скакун и «азиатская приездка», – но какой же молодой шалопай из офицеров не старался быть похожим на заправского кабардинца? Милый юноша-корнет – и байронический Печорин! Сходства, конечно, никакого!

И разве мало было красивых черкешенок, на которых заглядывались русские офицеры?

Но Лермонтов, конечно, не мог не знать Гуаши. Поэт – не фотограф. «Она призадумалась, не спуская с него черных глаз своих: потом улыбнулась ласково и кивнула головой». – «Едва он коснулся двери, как она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею». – «Сидела на кровати в черном шелковом бешмете, бледненькая, такая печальная, что я испугался». – «Если ты будешь грустить, то скорее ему наскучишь». – «Я буду весела! – И с хохотом схватила свой бубен, начала петь, плясать и прыгать около меня».

Это описывает Бэлу Максим Максимович; но это уже не девочка Гуаша, а Бэла – страдающая женщина. А, может быть, это та, нам неизвестная, с которой был роман у «передового помещика Российской Империи» и которой Лермонтов, вероятно, никогда не видал.

Никаких предположений; просто – образ черкешенки Гуаши, созданный тем, кто убил творца Бэлы. Только намек, – никакого гробокопательства.

К. Зайцев

Памяти Лермонтова

Лермонтов – явление, не поддающееся никаким меркам. В возрасте, когда иные даже очень рано сложившиеся люди едва успевают себя обнаружить, он ушел из жизни, сумев стать в глазах современников рядом с Пушкиным и оставив литературное наследие, которое лишь растет во времени. Наступающие «лермонтовские годы»1 помогут заново осмыслить всю силу влияния Лермонтова на русскую литературу и, вероятно, подтвердят брошенное в свое время Розановым^2 замечание о центральном месте, занимаемом в ней Лермонтовым, и никем иным. «Гуляка праздный»3, между делом и безделием занимавшийся литературой, создал непревзойденные никем образцы русской поэзии и прозы и вместе с тем дал толчок чуть ли ни всем жанрам русской литературы позднейших периодов.

Некое чудо\ А самый путь лермонтовского творчества? Не чудо ли и он? Кто, помимо Лермонтова, способен был чуть не ребенком создавать поэтические пьесы совершенства, так сказать, абсолютного? Достаточно назвать «Ангела» – стихотворение, возникновение которого само по себе есть событие, ибо в форме, доступной ребенку и побеждающей самое развитое сознание, оно дает некий окончательный поэтический образ одной из глубочайших и возвышеннейших мыслей, когда-либо выношенных человечеством…

Но не здесь еще главное основание считать Лермонтова ни с кем несоизмеримым…

Блок как-то бросил ставшую крылатой формулу о «демонической триаде» русских писателей: Гоголе, Лермонтове и Достоевском. Он хотел этим подчеркнуть преимущественную устремленность этих трех писателей к мирам иным, укорененность их в мире нездешнем^4. Однако, нельзя не отметить одной весьма характерной разницы между Гоголем и Достоевским, с одной стороны, и Лермонтовым, с другой. Поскольку первые два боролись с своими демонами и обращались к темам религиозным, они делали это явно, а иногда и разительно демонстративно. Самые писания их, поскольку религиозный уклон в них обнаруживался, в большей или меньшей степени выходили за пределы «изящной литературы», а порой и совсем эти пределы покидали.

Лермонтов, напротив, и в жизни, и в писаниях своих не выдает своей мистической устремленности. Он не выходит из роли прожигателя жизни, светского человека, офицера, салонного поэта, человека простых бытовых отношений, друга и т. д. и т. д. Даже интимные письма не носят следа особой квалифицированности Лермонтова в плане мистическом. Лишь в очень редких беседах с очень редкими людьми как бы зарницами озарялась таинственная бездна страждущей и мятущейся души поэта, и тогда невольно настораживался собеседник, чуя перед собою что-то духовно великое, пленительное и страшное, притягивающее и отталкивающее одновременно. Что же касается творчества Лермонтова, то ни в прозе, ни в стихах не дал он ничего, что не было бы чистейшим образцом «изящной литературы».

И вместе с тем Лермонтов, несомненно, есть огромное духовное явление, содержащее в себе одну из сокровеннейших тайн человеческого религиозного опыта. В этом качестве Лермонтов уже распознан русской критикой (Мережковский, Розанов)5, но тема эта далеко не исчерпана. О трудности и сложности ее можно судить не только по тому, что целые поколения росли и воспитывались на Лермонтове, не подозревая об ее существовании. Особенно показательно то, что даже Владимир Соловьев, сумевший сказать решающее слово о «Судьбе Пушкина» в плане религиозного ее восприятия, не уловил всей значительности проблемы Лермонтова… 6

Есть два обстоятельства, которые по преимуществу затрудняют уяснение религиозно-моральной проблемы Лермонтова. Во-первых, в Лермонтове много позы, много показа, – не только в жизни, но и в творчестве. В своем житейском поведении Лермонтов неуклонно занят был тем, как бы оставаясь на людях, скрыть себя от них. Игра была присуща его природе. Подобно Руссо^7, он чувствовал себя постоянно на сцене и перед зрителями и обойтись без зрителей не мог.

Театральность входила существенным элементом и в его творчество – причем театральность самого худшего (в смысле удаления от правды) сорта: оперного. Оперная декоративность, как тень, идет за Лермонтовым, и нужен для него особый подъем духа, чтобы освободиться от нее. Если ее присутствие не отравляет лермонтовскую поэзию, то только потому, что эта поэзия обладает еще одним свойством, которое создает над нею некий защитный нимб, некую благоухающую пелену, скрадывающую все декоративные и декламационные чрезмерности. Я имею в виду неодолимую прелесть лермонтовской музыки.

Магическую силу лермонтовского стиха знает каждый. Это не просто музыка, ласкающая слух. Она заставляет созвучно дрожать интимнейшие струны души, завораживая ее. Музыка лермонтовского стиха, это – стон, плач о потерянном рае, это – тоска, мечтательная и ноющая, о неизведанном и уже утраченном безвозвратно счастье, это – и раскаяние в том непоправимом зле, которое делает это счастье, таинственное и несказанное, недостижимым, но раскаяние не деятельное, а тоже мечтательное, безвольное, изливающееся в сладострастномучительных слезах, зла не смывающих… Шопен^8, Чайковский могут дать представление в сфере чистой музыки о музыке лермонтовского стиха.

Сопоставьте эти два свойства лермонтовской поэзии. С одной стороны, поза, явная для неискушенного взгляда. Не позволяет ли она, так сказать, свысока посмотреть на лавину лермонтовских поэтических жалоб и декоративно-оперных инсценировок? Не дает ли она повод оценить все это творчество как своего рода поэтическую блажь, очаровательную, но уж никак не требующую серьезного к себе отношения? С другой стороны, удивительная музыкальная «красивость», иногда сгущающаяся до подлинной и тогда уже поистине неизреченной «красоты», но при всех условиях хватающая прямо за сердце. Читатель видит и ощущает эту «красивость», видит и ощущает эту «красоту», он пленен ею, он очарован, он побежден. И с грустью думает он о гениальном юноше-поэте, об его печальной участи.

Биография его ничего не прибавляет, ничего не дает для понимания его произведений, которые живут как бы совершенно самостоятельной жизнью, отдельной от жизни их автора. Замечательный талант, сгубленный нелепой жизнью, нелепыми условиями, нелепым характером, но все же, слава Богу, успевший дать хоть немногое, – несколько изумительных творений на фоне декламации, прелестной в своей музыкальности, но не имеющей никакого внутреннего значения…

Такой взгляд на Лермонтова, весьма распространенный, закрывает самую возможность постановки вопроса о религиозной значительности его личности и его творчества. А между тем если серьезно и просто взглянуть и на личность и на творчество великого русского поэта, как на что-то, что требует вразумительного совместного истолкования и что не допускает того своеобразного «отвода», которым является только что приведенное рассуждение, то Лермонтов необходимо вырастает в величаво-скорбную фигуру, от которой уже нельзя оторваться, не попытавшись проникнуть в ее тайну.

Пусть театрален мальчик и юноша Лермонтов! Но разве за этой позой не могла скрываться подлинная трагедия глубокой и замкнутой души? Пусть выспренни и многоречивы юношеские поэтические жалобы Лермонтова – можно ли, однако, успокоиться на тезисе «подражательного байронизма» и тем отмахнуться от пророческих картин, в которых мальчик-поэт изображает свою будущую кровавую судьбу? А эта «единственность», так широковещательно-декламационно возвещаемая Лермонтовым, не могла ли она быть подлинной психологической реальностью, полагавшей непереходимую черту между поэтом и людьми? Наконец, «демон», преследовавший поэта – можно ли отнестись к нему как к продукту поэтического воображения и не следует ли, напротив, признать его еще большей реальностью духовно-мистической, с которой должен посчитаться каждый, кто хочет понять реального, подлинного Лермонтова?

Тут мы подходим к корню вопроса.

Да, Лермонтов всю свою короткую жизнь боролся с демоном, боролся реально с реальным демоном. Зло заложено было в нем крепко: поэтические высказывания, признания и факты биографические дают тому немало доказательств. Не только соблазнами люциферианского света прельщало его зло. Лермонтову доставляло странную радость делать мелкое зло!9 Мучительство окружающих было его соблазном, было его бесом, мучившим его с детства и не покинувшим его с возрастом. Было бы совершенным искажением действительности рассматривать лермонтовского «демона» как поэтическую игру. Нет, и изображение Лермонтовым своего «демона», и отражение «демонического» в его поэзии есть реальность личного душевного опыта, лишь облеченная в форму поэтического вымысла.

Если бы только это можно было сказать о Лермонтове, он не являл бы еще того необыкновенного своеобразия, каким он в действительности обладает. Для Лермонтова характерно было то, что в нем одновременно с началом темным присутствовало и начало светлое необыкновенной силы, чистоты и высоты. В Лермонтове изначально соприсутствовали и сила зла и сила добра, находившиеся в постоянном борении и неспособные победить одна другую прочно и стойко. Лермонтову не удавалось выйти из-под гнета одержимости демонической: он нес в себе ее заряд настолько сильный, что он поддавался распознанию в простом общении. Взгляд Лермонтова давил своей тяжестью^10. Соприкосновение с ним ранило порою болезненно сильно людей мистически чутких. Но никогда Лермонтов не терял вместе с тем сознания того, что зло есть «Зло». Никогда не утрачивал он благочестивой оглядки на Добро, причем проявлялось это иногда в форме достаточно своеобразной. Так Лермонтова преследовала мысль попытаться самое зло пронизать добром и тем вернуть его к добру!

«Демон» лермонтовский, если подойти к нему с полной серьезностью, есть не только описание соблазна злом, способное быть переданным в терминах религиозного опыта, испытываемого отшельниками. «Демон» есть вместе с тем поэтическая попытка решить вопрос о том, доступно ли раскаяние духам зла. И надо сказать, что Лермонтов оказался на высоте своей задачи. С силою художественно-поэтической убедительности, только ему доступной, он показал неспособность «древляго зла» к подлинному перерождению духовному, к подлинному отказу от демонической гордыни.

Проявилась сила религиозно-нравственного самосознания Лермонтова и в ясности его художественно-поэтической совести. Пусть Лермонтов порою отдавался без оглядки порывам поэтической страсти, совесть жила в нем, и он не только способен был к ней прислушиваться, но умел и подчиняться ей. Моральные светотени с удивительной отчетливостью, вполне безупречной, ложатся в самом ответственном произведении его, «Герое нашего времени».

Но с блеском поистине ослепительным сказалась упроченность Лермонтова в Добре в тех его произведениях, где он непосредственно и прямо служил этому Добру – будь то в форме воспевания высшей из «относительных» ценностей нашей моральной иерархии, то есть своего народа, будь то в форме прославления Бога. Тут Лермонтов не имеет себе равных.

Какой свет надо было иметь в душе, какую голубинную чистоту, чтобы так смочь проникнуть в дух русского народного творчества и так суметь его выразить, как это удавалось Лермонтову. Это подлинное чудо творческого гения Лермонтова. Но самое большое чудо еще не здесь; это – те его поэтические произведения, в которых сказалось непосредственное религиозное чувство. Не только присутствие Божества изображает он так, как никто иной (надо ли называть известные всем и каждому на память пьесы его?), но Лермонтову удается нечто неизменно более трудное и, насколько мне известно, никому, кроме него никогда не удававшееся: он способен молиться в стихах. Молитва в форме «изящной литературы»? это ли не тайна, это ли не чудо?

И перед этой тайной, перед этим чудом останавливаешься смущенный, когда приходится выносить приговор над Лермонтовым…

Не будем и брать на себя этой задачи, но усвоим одно: нельзя ограничиться указанием на то, что Лермонтов был великий писатель. Это был великий дух, мятущийся и страждущий, дух, который жил жизнью нам недоступной и лишь приоткрытой чудодейственным его творчеством. Только отдав себе отчет в величии этого скорбного духа, можно плодотворно задуматься над страшной судьбой Лермонтова.

С дерзновенным фатализмом стал Лермонтов под курок им же взбешенного противника. Это был нечестивый вызов судьбе, и в громе и молнии обрушился на голову поэта казнящий удар Провидения. Суд Божий свершился. К чему зовет он нас? К благоговейной молитвенной памяти о поэте, столь много нам давшем. Кому мы обязаны больше Лермонтова? Нам достаточно апеллировать к сознанию каждого из нас. Чьими словами впервые учились мы выражать наши чистейшие младенческие чувства – любовь к природе, лицезрение в ней Бога, радость своего национально-патриотического бытия? Разве не Лермонтов был ближайшим нашему детскому восприятию поэтом?

И самая музыка его стиха, в этих лучших и высших творения его гения, не звучала ли она в наших детский сердцах райской музыкой, будящей к жизни глубочайшую правду детской души? Чем можем отплатить мы страждущей тени поэта, как не молитвенным поминовением его неразгаданной мятущейся души? И нет ли чего-то обнадеживающе отрадного в том, что у самого Лермонтова можем учиться мы чистому и святому молитвенному настроению? К молитве за себя зовет нас Лермонтов, этой молитвы ждет он от нас.

О «Герое нашего времени»

Едва ли существует произведение русской литературы, способное с большим правом, чем «Герой нашего времени», открыть серию «Шедевров русской прозы»1. Век целый стоит оно, и за весь этот немалый срок не умолкает хвала, воздаваемая Лермонтову как автору «Героя нашего времени».

«Никто еще не писал у нас такою правильною, прекрасною и благоуханною прозою»2, – сказал по поводу «Героя нашего времени» Гоголь, поставив тем самым прозу Лермонтова выше и своей, и пушкинской. Белинский сравнивал «Тамань» с «лирическим стихотворением, вся прелесть которого уничтожается одним выпущенным или измененным не рукою самого поэта стихом»3. Аполлон Григорьев говорил о Лермонтове как о «писателе, лучше и проще которого не писал по-русски никто после Пушкина»4. Лев Толстой, по свидетельству С. Н. Дурылина, на вопрос последнего (в 1909 году), какое из произведений русской прозы он считает совершеннейшим, нимало не колеблясь, назвал «Тамань»5. «Я не знаю, – утверждал Чехов, – языка лучшего, чем у Лермонтова. Я бы так сделал: взял его рассказ и разбирал его, как разбирают в школах, по предложениям, по частям предложения. Так бы и учился писать»6.

Но не только внешнее мастерство ставит «Героя нашего времени» на недосягаемое место. Самые свойства этого мастерства, а именно простота и трезвость письма (контрастность какового с кавказским пейзажем, так и манящим к пестрой и яркой роскоши живописания, отмечал еще С. П. Шевырев)7, свидетельствуют о значительности содержания, отливаемого в подобную лаконически-чеканную форму. И действительно, не менее, чем совершенству композиции и словесного оформления, приходится поражаться богатству содержания и остроте мысли, трепещущей в этом первом прозаическом творении едва вступившего в пору возмужания поэта.

Части романа писались и появлялись в печати раздельно. Первой появилась в «Отечественных записках» Краевского^8 «Бэла» (1829 г.), с подзаголовком «Из записок офицера на Кавказе». Там же, в 1839 и 1840 годах, были напечатаны «Фаталист» и «Тамань», уже как «Отрывки из записок Печорина». Помещая рассказ «Фаталист», редакция журнала оповещала читателей, что автор «издает собрание своих повестей, напечатанных и ненапечатанных». Оно и появилось в 1840 году, содержа в себе, помимо указанных трех отрывков, очерки «Максим Максимыч» и «Княжна Мери». Однако вместо «собрания повестей» перед читателем оказался роман, мастерски «поданный» в образе рассказов, внешне обособленных, но связанных (по выражению Ю. Айхенвальда^9) «сокровенным органическим единством», и к тому же роман самим заглавием своим демонстративно ставящий задачу доказать определенную «тезу». Не просто живое лицо хочет показать автор: «героем нашего времени» вызывающе-двусмысленно называет он Печорина.

В чем же двусмысленность задуманного Лермонтовым образа?

«Героическое» в Печорине обнаруживается столь сильно и явно, что трудно не поддаться, хотя бы первоначально, обаянию этой великолепно-изящной фигуры: не уходит от него даже простосердечный Максим Максимыч, которому автор (гениальный прием рассказчика!) поручает представить своего героя читателю. Испытывает это обаяние и читатель: лучший пример тому – Белинский, который, видя всю порочность натуры Печорина, старается, вразрез с своей интуицией, истолковать Печорина как тип положительный, лишь искаженный полученным им дурным направлением, но многое обещающий в будущем. Можно отсюда понять, почему такой вдумчивый и проницательный человек, как Ю. Ф. Самарин, усмотрел в романе Лермонтова источник морального соблазна и ждал от автора искупляющих действий…10

Несколько раздраженным ответом на отзывы читателей и критиков, поскольку теми и другими не был распознан замысел автора изобразить «порочность» натуры Печорина, послужило авторское предисловие, приложенное Лермонтовым ко второму изданию «Героя нашего времени», вышедшему еще при жизни Лермонтова, ровно сто лет тому назад.

Со сменою поколений увлечение Печориным сменилось, однако, довольно быстро развенчанием его: люди «утилитарного» уклона, подобно Добролюбову^11, стали низводить Печорина до уровня общественного паразита, не заслуживающего уважения; люди, руководящиеся критерием духовным, подобно Аполлону Григорьеву, убедительно разоблачали мелкий эгоизм Печорина, лишь прикрытый великолепными позами ложного героизма^12.

Все эти истолкования, в том числе и истолкование самого автора, не устраняли все же «двусмысленности», которая таилась и в заглавии романа, и в природе его героя.

«Герой» или «не-герой» Печорин?

В чем-то он все же был героем, как в предисловии ни подчеркивал автор свою объективность в изображении «порока», воплощаемого Печориным!

«Болезнь века» – вот что притязает изобразить автор в Печорине. Он – «герой», но лишь «своего времени». Другими словами, он олицетворение некоего преходящего устремления, лишенного подлинной ценности, имеющего лишь видимость силы и значения. Умно и правдиво, с деловитостью, принимающей иногда характер клинического журнала, объективирует автор болезненные веяния века, отложившиеся и в нем самом. Самое имя его героя должно свидетельствовать о близком духовном родстве его с Онегиным (Печора – Онега). Силой творческого гения автор «болезнь века» делает, однако, господствующей в душе Печорина всецело и безраздельно. Морально «болезненные» черты Печорина нарочито подчеркиваются (и это не только гениальный прием мастера, но и духовный подвиг человека!) безукоризненным нравственным здоровьем Максима

Максимовича. Казалось бы, «теза» и поставлена выпукло, и доказана убедительно. И все же Печорин не укладывается в заданную «тезу»: что-то резко отличает его от Онегина и выделяет вообще из всех многочисленных «героев своего времени», с большим или меньшим талантом изображавшихся писателями всех европейских литератур.

Не так просто нащупать существо этого отличия. Иные проницательные критики отмечали в Печорине что-то неживое, в отличие, в частности, от Онегина. Это верно, но «неживым» является Печорин не в смысле искусственности, фальшивости, надуманности этого образа в литературном плане: в нем ощущается нечто нечеловеческое, а вместе с тем – мертвящее.

Набрасывая облик отдыхающего, задумчиво лежащего Печорина, Врубель дал ему и позу и выражение Демона: перед нами Дух Зла во образе стройного юноши, одетого в офицерскую форму^13. Творческая интуиция не обманула художника: в Печорине обитает Демон, и это и делает его обаяние столь сильным, а для людей, не обладающих чистотою сердца Максима Максимовича, – даже опасным.

Послушайте, как говорит о Печорине женщина глубокая, умная и, главное, любящая своего погубителя: «В твоей природе есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил, есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства…» А что говорит о себе сам Печорин? «…Я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы… Возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха, – не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, – не самая ли сладкая пища нашей гордости? А что такое счастье? Насыщенная гордость…»

И, наконец, вдумайтесь в то, что с бесподобной чуткостью своего критического «надсознания» (для самого критика порою недомыслимого!) говорит о Печорине Белинский: «Вы видите человека с сильной волей, отважного, не бледнеющего ни от какой опасности, напрашивающегося на бури и тревоги, чтобы занять себя чем-нибудь и наполнить бездонную пустоту своего духа, хотя бы деятельностью без всякой цели».

Бездонная пустота духа, наполняемая деятельностью без цели! Ведь это и есть существо Зла, в его противопоставлении подлинному, то есть утвержденному в Боге бытию.

Только рассматривая Печорина в этом плане, можно понять своеобразную литературную «неудачу» гениального романа, в котором все живет… кроме его «героя», и только отсюда можно уразуметь странную привлекательность этого странного героя, одно прикосновение которого мертвит все живое.

Печорин – Дух Зла.

Дух Зла обладал таинственной властью над Лермонтовым, и борьбой с ним являлось в значительной мере все творчество поэта. В данном случае этот Дух сведен из надзвездных сфер в гущу житейской обыденности, облечен в плоть современного человека во всей его бытовой ощутимости. Но показательно: «неестественным» кажется «естественное» проявление в нем человеческих чувств, или напротив, клеветой на самого себя ощущаются иные, наиболее острые самооценки Печорина (Белинский, колеблясь в своих настроениях, непоследовательно, но одинаково чутко отмечал и то, и другое).

Такое «метафизическое» понимание Печорина не должно удивлять в настоящее время, когда уже существует своего рода традиция, утвердившая оправданность подхода к Лермонтову как к явлению «сверхлитературному» (Мережковский, Блок, Розанов, отчасти Вл. Соловьев)14. Лермонтов – огромный поэт и замечательный художник, но измерить силу его гения можно только мерою духовного опыта. Этот опыт был совершенно необыкновенен у Лермонтова: ему было, как никому, доступно «ангельское», и вместе с тем Лермонтов был одержим злом. Красота зла его соблазняла и прельщала, и даже борясь с ней и возвышаясь над нею, он все же не мог освободиться от ее прельстительной силы. И в образе Демона, и в образе Печорина он казнил зло, давая ему обнаружить себя в своей подлинной природе Зла, беспомощного и бессильного перед лицом Света; но он не мог перестать любоваться этими, им же самим разоблачаемыми образами Зла. Это любование и порождало ту двусмысленность «героя нашего времени», о которой мы говорили.

«Двусмысленность» эта – высокого калибра, ее не уложишь в рамки литературной критики… Нельзя без волнения воспринимать во внешности Печорина многие характерные черты, слово в слово совпадающие с теми, которые людьми, лично знавшими Лермонтова, приписывались ему. Это волнение принимает мистический характер, поскольку читатель отдает себе отчет в том, в какой мере роман носит духовно-автобиографический характер. Но есть что-то обнадеживающее в том, что кровавая развязка фабулы романа оказалась, так сказать, негативом развязки жизни автора. Пусть не ушел Лермонтов полностью из-под власти Зла, когда писал свой роман. Не случайно сорвалось с его пера странное слово в предисловии: автору было «весело изображать современного человека, как он его понимает…» Не ушел Лермонтов от этого соблазна и в жизни: он весело злословил, дразня Мартынова; весело принял вызов его, ничем не обусловленный, кроме раздражения, психологически естественного, но морально беспредметного; весело подставил себя под выстрел своего случайного противника, задорно им провоцированного…

Но в последние минуты жизни Лермонтова эта нездоровая веселость покидает его. Он серьезен и спокоен, и зло уже безвластно над ним. «Рука моя не поднимается, стреляй ты, если хочешь…» Может быть, Лермонтовым и не сказаны были точно эти слова, записанные в дневник на другой день после похорон поэта одним его, по-видимому, старым знакомым, оказавшимся проездом в Пятигорске во время дуэли^15, но едва ли можно сомневаться в том, что именно таково было состояние духа Лермонтова под дулом пистолета Мартынова.

И невольно встает вопрос, не было ли в сознательном и беззлобном отказе Лермонтова от выстрела по своему случайному, так легкомысленно им раздражавшемуся сопернику, и вольного самоотдания в руки Бога Живаго – разящего, но милосердного?..

К столетию смерти М. Ю. Лермонтова

«Нет, я не Байрон…»1

«15 июля около 5 часов вечера разразилась ужасная буря с молнией и громом; в это самое время, между горами Машука и Бештау, скончался лечившийся в Пятигорске М. Ю. Лермонтов…»

Вот единственно, каким кратким сообщением в № 63 «Одесского вестника»2, оповещено было, в завуалированной форме, русское общество о катастрофе, постигшей великого поэта, на которого привыкли смотреть с надеждою и любовью, как на преемника Пушкина. Кажется, ничего иного во всей русской печати и не появлялось, и стоустой молве пришлось озаботиться тем, чтобы драма, разыгравшаяся в Пятигорске, стала достоянием всех.

Что же произошло там?

Сто лет тому назад, 16 июля, весь Пятигорск был ошеломлен потрясающим известием: блестящий Лермонтов, душа всех светских увеселений, поэт и острослов, пал накануне на дуэли, убитый наповал своим товарищем Мартыновым.

«В продолжении двух дней, – писал в своем дневнике случайно попавший в это время в Пятигорск сверстник и старый знакомый Лермонтова некто Туровский^3, – толпились усердные поклонники в комнате, где стоял гроб. 17-го числа, на закате солнца, совершено погребение. Офицеры несли прах любимого ими товарища до могилы, и слезы множества сопровождавших выразили потерю общую, незабываемую».

«Как недавно, – продолжает свою запись Туровский, – увлеченные живою беседою, мы переносились в студенческие годы, вспоминали прошедшее, загадывали будущее…» Когда Туровский продекламировал одно стихотворение Лермонтова, – «черные большие глаза его горели; он, казалось, утешен был моим восторгом и в благодарность продекламировал несколько стихов: И скучно и грустно…»

Так протекли «последние незабвенные два часа с незабвенным Лермонтовым»4.

Ничего не предвещало страшной трагедии и для тех, кто находился в постоянном общении с Лермонтовым. Мартынов был его старым другом. Приехав в Пятигорск, Лермонтов прежде всего подумал о Мартынове. «Потирая руки от удовольствия, Лермонтов сказал Столыпину: “Ведь, и Мартышка, Мартышка здесь. Я сказал Найдаки, чтобы послали за ним”»5, – так рассказывает один из товарищей Лермонтова, с которым тот приехал на группы. Правда, отношения с Мартыновым испортились у Лермонтова – по вине последнего, который, следуя своей дурной привычке, нещадно дразнил и изводил Мартынова и, наконец, довел его до взрыва. Но и тут ближайшие друзья обоих не теряли беспечного настроения. Секундант^6 Лермонтова писал после дуэли Ю. К. Арсеньеву^7: «Не в первый раз я участвовал в поединке, но никогда не был так беззаботен о последствиях и твердо убежден, что дело обойдется, по крайней мере, без кровопролития». Такое настроение секундантов было понятно. Мартынов был из богобоязненной семьи и никак не был злодеем: заподозрить его в желании убить Лермонтова, при всем его раздражении против мучившего его повесы, не было никаких оснований. Напротив, можно поверить Мартынову, когда тот в своих объяснениях суду писал, что, начав свою роковую беседу с Лермонтовым, он не имел в виду вызывать его, но сам Лермонтов, отказавшись вслушиваться в его претензии, посоветовал ему искать других способов удовлетворения: условности офицерской среды не позволяли Мартынову уклониться от исполнения этого вызывающего совета! На самой дуэли Лермонтов, хотя сам стрелять не намеревался, но к примирению попыток не делал, не облегчая возможность таковых и со стороны Мартынова. Лермонтов явно играл с опасностью и играл со смертью. И смерть явилась, – мгновенно подкосив его: «Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад, ни вперед, не успев даже схватить больное место, как это обыкновенно делают люди, раненые или ушибленные»8. Мартынов подошел и поцеловал убитого…

Убитых на дуэли церковный чин причисляет к самоубийцам и отказывает им в церковном погребении. Был ли Лермонтов отпет по христианскому обряду, или его только провожало духовенство с пением «Святый Боже»? Статья Л. Соколова^9, появившаяся в связи со столетием рождения Лермонтова в «Трудах Киевской Духовной Академии», как будто решительно устанавливает, опираясь на документы архива кавказской консистории, факт отказа местного духовенства, из боязни кары, совершить отпевание Лермонтова. В рассказе некоего Рощановского^10 имеются подробности последних проводов Лермонтова, подтверждающие это утверждение.

«У квартиры покойника, – рассказывает он, – встретил я большое стечение жителей Пятигорска и посетителей минеральных вод, разговаривающих между собой о жизни за гробом, о смерти, рано постигшей молодого поэта, обещавшего много для русской литературы. Не входя во двор, я вступил в общий разговор, в коем, между прочим, мог заметить, как многие будто с ропотом говорили, что более двух часов для выноса тела они дожидаются священника». Следует рассказ о появлении священника и дьякона и о медленном выходе печального кортежа со двора. «Духовенство, поя песнь, тихо следовало к кладбищу. За ним в богато убранном гробе было попеременно несено тело умершего штаб– и обер-офицерами, одетыми в мундиры, в сопровождении многочисленного народа, питавшего уважение к памяти даровитого поэта или к страдальческой смерти его, принятой на дуэли. Печальная процессия достигла вновь приготовленной могилы, в которую был опущен гроб без отпевания, по закону христианского обряда – в этом я удостоверяю, как самовидец»11.

Однако, имеются и иные свидетельства. По словам другого очевидца, приведенным в той же статье Соколова, над телом Лермонтова шло непрерывное чтение псалтири, а в деснице оказалась разрешительная грамота…12

Как согласовать это разноречие? Ключ как будто дает рассказ одного почтенного харбинца, поместившего два года тому назад в сборнике «День русской культуры» под инициалами К.А.13 свои воспоминания о чествовании памяти Лермонтова в Пятигорске, в день пятидесятилетия его смерти. Мальчиком, гимназистом первого класса был он на торжественной панихиде по Лермонтову, на которую вышли, как он помнит, настоятель собора отец Михаил, который отказался отпевать Лермонтова, и о. Павел, который будучи настоятелем военной церкви Скорбящей Божьей Матери, рискнул, несмотря на строгие законы и строгости своего времени, поставить прах поэта в церкви, отслужить панихиду и отпеть его, смотря на гибель Лермонтова, как на случайность, легко возможную тогда и без дуэли…

Таким образом, несмотря на наличие документов в архиве, свидетельствующих об отказе духовенства от отпевания, и, несмотря на вполне обоснованные толки об этом отказе, порождавшие убеждение в несовершении отпевания, – все же можно думать, что, по Божьему милосердию, прах несчастного поэта не остался неотпетым.

Хочется верить, что так именно и было – хочется верить особенно потому, что эта милость Божия находит себе оправдание в нравственном облике поэта, в котором уживались рядом с проявлениями какой-то одержимости, злом, черты и свойства, свидетельствующие о совершенно необыкновенной близости к Богу. Неповторимое своеобразие личности Лермонтова и состоит в том, что в Лермонтове как бы жило две души, или, вернее сказать, каком-то постоянном и безысходном борении в нем соприсутствовали два духа, – дух зла, так конкретно описывавшийся им в его произведениях и так выразительно воплощавшийся им в ряде его героев, в частности, в Печорине, и светлый ангел Божий, веяние крыл которого Лермонтов, кажется, так же реально ощущал, как и темное дыхание своего Демона.

Чтобы непосредственно уловить самое существо этого своеобразия Лермонтова, полезно сравнить его с Байроном – самым близким к нему по духу поэтом.

В одной относительно недавней биографии Байрона рассказывается следующий эпизод.

Незадолго до своей смерти Байрон имел встречу с одним ученым миссионером-католиком. Произошел длительный разговор между обоими, причем миссионер был поражен глубоким знанием Байроном Библии. Миссионер настаивал на необходимости для Байрона изменить образ жизни. «Я на хорошем пути, – отвечал ему Байрон. – Я, как и вы, верю в предопределение, верю в испорченность человеческого сердца вообще и в испорченность моего сердца в частности. Вот уже два пункта, по которым мы с вами в согласии». К тому же миссионер знал, что Байрон часто подавал милостыню и вообще делал много добра вокруг себя. «Чего же большего хотите вы от меня, доктор, чтобы признать меня добрым христианином?», – спросил Байрон. «Встать на колени и молиться Богу», – отвечал миссионер. – «Этого требовать слишком много», – отвечал Байрон^14.

Вот диалог, совершенно не представимый в отношении к Лермонтову. Он и Библии специально не изучал и уж, конечно, не стал бы в таких тонах разговаривать на религиозные темы с человеком мало с ним знакомым (хотя вообще не чужд был религиозным опорам, – об этом мы имеем прямое свидетельство В. Ф. Одоевского^15), и действиями благотворительности не был известен, но что касается молитвы, – то она была естественным движением его души, живою ее потребностью. Больше того: способность молитвы была так укорена в сердце Лермонтова, что она пронизывала даже его поэтическое творчество – вещь для «романтика» байроновского типа немыслимая. Можно представить себе, как такой «романтик», устав душой, изнемогая от тоски, порождаемой горделивым самоупоением его поэтического духа, бросается, забывая свою музу, на колена пред Творцом в исступленной молитве. Но вообразить «романтика», который весь поглощен познанием того, что он великий «дух», весь поглощен страданиями тягостно сладострастного этого «духа», изливаемыми им в звуках; вообразить романтика, который прямое призвание свое видит в несении бремени своего «избранничества» и который по признаку этого «избранничества» горделиво противупоставляет себя и обществу, и семье, и Богу, и другим духам, добрым и злым, вообразить такого романтика молитвенно настраивающим свою лиру, спокойно и благостно молящимся, псалмопоющим – совершенно невозможно. А ведь Лермонтов не просто поэтически пересказывал молитвы или создавал молитвенно настроенные стихотворения, – он передавал в поэтической форме свой глубокий и детски-простодуш-ный молитвенный опыт, он даже молился в стихах: явление, которому нелегко найти подобие в мировой литературе!..

Легко обрядить Лермонтова в романтический наряд: нет ничего проще, как собрать коллекцию его поэтических утверждений, с полной убедительностью доказывающих принадлежность нашего великого поэта к школе «романтизма». Но это была бы великая ложь! Ведь в чем существо «романтизма»? Если не просто смотреть на него, как на реакцию (более глубокую, чем сентиментализм) живого чувства против ложно-классической ходульности и как на высвобождение творческой правды художника из тенет классицизма, а искать его глубинных «мировоззренческих» корней? Это громадное течение европейской мысли и искусства, оказавшее влияние и на наши русские мысли и искусство, покоится на двух основных установках сознания: на неспособности примириться с холодной «умственностью» XVIII века, готового все объяснить «разумом» и самодовольно искать в «разуме» разрешения всех запросов бытия, личных и общественных, и вместе с тем на неспособности жить духом, трезво смотря в глаза тем страшным проблемам, которые ставит перед человеком Вечность. Отвращаясь от плотского рационализма, романтизм ищет забвения и утешения в душевных «настроениях» и в настойчивом нащупывании в своем сознании струн, звучащих в унисон с этими «настроениями». Романтик углубляется в свою душу и в ней находит такое богатство, что весь мир кажется ему опрокинутым в зеркало его души, таящей бездонные глубины: и Бог, и дьявол, и ангелы, и все людские отношения, и в особенности «любовь» – все для романтика перестает быть подлинною реальностью, которая требует ответственного и серьезного к себе отношения, а превращается в личные «переживания», в бесконечную гамму «эмоций»…

Не случайно музыка – искусство преимущественно романтическое: на музыкальном языке легче всего передать многообразие переливчатых чувств, теснящихся в душе романтика. Изливаться в звуках, изнывать в них, истекать, изнемогать, наслаждаясь своими страданиями и страдая в момент самых жгучих наслаждений, – вот стихия романтизма, который неистребимые в душе человека запросы духа хочет удовлетворять не уходом в мир духовный, а, так сказать, сугубо эксплуатацией своих душевных богатств в их мнимой, иллюзорной самоценности и самоцельности…

Вся эта романтика есть, конечно, у Лермонтова, но с одной лишь существенной разницей, которая переставляет всю перспективу. Лермонтов брезгливо отвращается от мира материального и от попыток его «разумно» понять, и с головой уходит в мир душевных настроений, языком которых является музыка, а целью – желание погрузиться в нездешнее и непостижимое. Он овладевает всем аппаратом романтического обихода, его образами, его манерами, его темами. Он, по всем данным, истый романтик – с одним лишь отличием: он верит в то, о чем он пишет, как в абсолютную реальность, он чувствует реальными, настоящими, полноценными чувствами. Он верит в Бога; он верит в ангелов, он верит в дьявола и в демонов его и он любит – вопреки всей своей патетической риторике, – и отца, и мать, и бабушку, и друзей, и женщин, как любят близких людей люди религиозные и простые, далекие от мысли о своем «избранничестве» и не влюбленные в свои чувства, а просто – чувствующие…

Все неповторимое своеобразие Лермонтова и заключается в том, что во внешнем оформлении романтической феерии он являет, пусть поэтически расцвеченный и романтически искаженный, но в существе подлинный, – и притом трагически раздвоенный духовный опыт. По существу, он не только не романтик – он даже и не писатель, не литератор! Это понял и высказал с полной категоричностью никто иной, как Толстой, который увидел в Лермонтове родственную себе в этом отношении душу^16. Но если Толстой в своих сочинениях (поскольку он вылезал из «писательской» шкуры) нравоучительно умствовал на религиозные темы, – Лермонтов в своем литературном творчестве религиозно горел. Искушаемый злым духом, он и поддавался ему, и боролся с ним, и одолевал его, – и эта одержимость, эта борьба, эти победы отражались, вернее сказать, выражались в его поэтических писаниях, как выражалась в них и жизнь богообщения, в рамках которой молитва к Богу и ощущение мира ангельского были такой же реальностью, какой были и соблазны демонические, которые, нужно по справедливости сказать, в плане художественном Лермонтов преодолевал успешно. Достаточно в этом последнем смысле вдуматься в знаменитого его «Демона», только первый абрис которого допускал падение Тамары…

Здесь было бы неуместно углубляться в рассмотрение этой темы – исключительно трудной и ответственной. Существенно ее поставить, на ее след направить внимание читателя. Мережковский, со свойственным ему почти кощунственным озорством формулировок, как-то на одном публичном обсуждении лермонтовской темы сказал, что первый вопрос, какой он поставил бы, попав на тот свет, это – где Лермонтов! Действительно, трудно найти человека, к которому элементы добра и зла находились бы в таком причудливом и, к тому же, разительно ярком и напряженном соотношении, как то было у Лермонтова. Это сказалось в житейских обстоятельствах, в биографии Лермонтова, это сказалось и в его творчестве. Стихии добра и зла боролись в нем и боролись за него с наглядностью театрального действа. Не нужно, однако, прельщаться оперной декоративностью, в какую облекалась эта борьба: нужно посмотреть на нее просто и серьезно. Лермонтов этого заслуживает. И тогда существенно новый свет падет на всю его загадочную фигуру – и, прежде всего, на страшный конец его жизни.

А. Вележев

Невысказавшийся гений

Сто лет назад, 28 июля (н. ст.) погиб на дуэли Михаил Юрьевич Лермонтов.

В России было немало поэтов и писателей, которые ушли под вечные своды в расцвете умственных и физических сил, далеко не сказав своего последнего слова. На тридцать восьмом году жизни погиб А.С. Пушкин; молодыми умерли Веневитинов, Козлов, Кольцов, Станкевич, Белинский, Гаршин, Надсон, Блок, Гумилев^1; Гоголь и Толстой отошли от литературы в пору цветения своих могущественных дарований; умер раньше времени А. Чехов; проживший сравнительно долгую жизнь Гончаров использовал лишь малую часть своего замечательного таланта. Какой-то рок преследовал русскую литературу, безжалостно вырывая из ее рядов самое ценное, наиболее талантливое. И в этом синодике преждевременных смертей и горестных жертв самой трагичной, самой бессмысленной и невознаградимой была гибель Лермонтова.

Личность этого поэта и писателя так сложна и необычна, а оставленное им литературное наследство так богато по своей внутренней ценности, что изложить все это, оставаясь в рамках небольшой журнальной статьи, почти невозможно. Поэтому, суживая сознательно пределы темы, отметим то самое существенное и ценное, что поражает нас в этом небесном страннике, каким-то чудом попавшем на нашу грешную планету и колдовством своего стиха так волнующем нас, привыкших слушать только скучные песни земли^2.

* * *

Лермонтов представляет самое замечательное явление в русской, а может быть, и во всей мировой литературе. В этом чудесном юноше, почти мальчике таились такие исполинские силы, размеры которых легко себе представить, если вспомнить, что он погиб в том возрасте, в котором наши другие писатели и поэты (за исключением одного Пушкина) делали только первые, еще робкие и неуверенные шаги по столбовой дороге русского художественного слова. К 26 годам своей жизни Гоголь успел написать лишь «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Вия» и «Тараса Бульбу». Тургенев только в 29 лет дал «Хоря и Калиныча» – повесть, положившую начало его литературной известности. Толстой в 28 лет закончил свое «Детство», «Отрочество» и «Юность»; в этом же приблизительно возрасте Достоевский дебютировал своими «Бедными людьми». Умри Пушкин в годы Лермонтова, и мы не имели бы «Капитанской дочки», «Медного всадника», всех «Повестей Белкина», «Пиковой дамы», окончания «Евгения Онегина» и многого другого, что составляет славу Пушкина, как поэта.

По сравнению с этими писателями, взятыми на отрезке лермонтовской жизни, литературное наследство Лермонтова кажется огромным. Оно было бы значительно больше, если бы он более серьезно относился к своему чудесному дару и к тем обязанностям, которые налагал на него этот дар. Ведь бывали месяцы, когда поэт не писал ни строчки или разменивался на вещи, совершенно недостойные его великого таланта!

* * *

В области художественного творчества и в литературе, в частности, изначала существуют две стихии, противостоящие и даже враждебные одна другой: аполлинистическая и дионисическая. Аполлон^3 – царство света и гармонии, полнота мудрости, совершенство формы. Царство Диониса^4 – ущерб, влажность, призрачность лунной ночи, в млеющей дали которой смутными контурами намечены далекие берега и скалы. По общему признанию, аполлинистическое начало наиболее полно и совершенно отразил в нашей литературе Пушкин. В царстве Диониса точно такое же место занимает Лермонтов. Так и стоят отдельными вершинами эти два конгениальных поэта, подобно двум другим великанам – Толстому и Достоевскому, – и от них раздвоенным потоком, не сливаясь и не расходясь, течет мощная река русской литературы.

Взгляд, согласно которому Пушкин и Лермонтов представляют два полюса нашей поэзии, выражают две творческие стихии, весьма прочно утвердился в русской философской и критической мысли. Даже Мережковский, ближе других подошедший к Лермонтову, считал его «ночным» светилом русской поэзии – в противовес дневному светилу – Пушкину^5. Вариантом этой мысли является утверждение Георгия Иванова о том, что «каждый русский поэт связан воспоминаниями о Пушкине или о Лермонтове»6.

Думается, однако, что не все в указанной схеме безошибочно и до конца правильно. Да, Лермонтов бунтарь, строго осужденный В. Соловьевым за свое «богоборчество», но ведь дионисическое начало, в плену которого с детства находился поэт, к концу его жизни стало заметно убывать. Не следует также забывать, что Лермонтов умер на 27 году своей жизни, т. е. в том возрасте, в котором Пушкин, которого мы считаем (и вполне заслуженно) образцом душевного равновесия и морального здоровья, тоже еще не определился, не устоялся, не нашел себя, еще находился во власти демонов, терзавших Лермонтова. С полным правом можно утверждать, что лермонтовский путь – это путь от Диониса к Аполлону, т. е. тот самый, который проделал и Пушкин. Но только в противоположность последнему, процесс духовного перерождения Лермонтова протекал в формах, значительно более бурных, чем у Пушкина. Не надо забывать, что в Лермонтове кипели исполинские силы, что он был натурой сложной, гениальной, с огромным запасом внутреннего мучительства, которое сближает его с Толстым и Достоевским, и свой путь внутреннего преображения он переживал несравненно болезненней, чем его великий предшественник.

* * *

Что подлинной стихией Лермонтова было не царство Диониса, об этом свидетельствует его неутоленная тяга к Богу. Это самый христианский из всех наших поэтов, несмотря на весь свой кажущийся демонизм. И в этом отношении Лермонтов очень близок к Достоевскому. У каждого из них мы видим борьбу ангелов Света с духами Тьмы. Поэтому, как нам кажется, наиболее верное истолкование лермонтовской стихии дал наш знаменитый историк В.О. Ключевский, сказавший о творчестве Лермонтова: «Его грусть становилась художественным выражением того стиха молитвы, который служит формулой русского религиозного настроения: да будет воля Твоя. Никакой христианский народ своим бытом, всей своей историей не почувствовал этого стиха так глубоко, как русский. И ни один русский поэт доселе не был так способен проникнуться этим народным чувством и дать ему художественное выражение, как Лермонтов»7. Чтобы убедиться в правильности суждения Ключевского, достаточно хотя бы бегло перечитать лирику Лермонтова, особенно последнего периода – его «Молитву», «Когда волнуется желтеющая нива», «Я Матерь Божия», «Выхожу один я на дорогу» и пр.

И в жизни, несмотря на весь свой кажущийся байронизм и бреттерство, Лермонтов оставался глубоко верующим человеком. Интересен в этом отношении рассказ одного из сослуживцев Лермонтова, который вместе с поэтом ехал на перекладных из Петербурга на Кавказ. Ехали не торопясь, с частыми и длительными остановками. Одна из таких остановок была в Воронеже. Здесь автор рассказа предложил поэту пойти в Митрофановский собор, отстоять обедню и приложиться к мощам угодника. Лермонтов в вежливой, но едкой форме отклонил это предложение, и его спутник, несколько обиженный, отправился в город один. Каково же было его удивление, когда, войдя в собор, он увидел у одной из колонн Лермонтова, который, стоя на коленях, горячо молился. Чтобы не смутить его, автор воспоминаний поспешил незаметно покинуть церковь^8.

Не является ли этот случай подтверждением того, что сказал однажды поэт о себе самом: «Но лучше я, чем для людей кажусь: они в лице не могут чувств прочесть»9.

* * *

С формальной стороны Лермонтова нельзя назвать, как его великого учителя Пушкина, демоном совершенства. В стихах Лермонтова есть срывы, как будто не вяжущиеся с его славой великого поэта, нет в них отточенности и изящества пушкинского стиха; нередко грешит поэт против языка (например, «Из пламя – вместо «пламени» – из света рожденное слово»10); встречаются у него технические неточности (львица – «с косматой гривой на хребте»11), повторения (строка «камень, сглаженный потоком»12 повторяется у него чуть не во всех кавказских поэмах), самозаимствования и пр. Однако при оценке художественных достоинств наследия Лермонтова не следует упускать из виду, что большая часть его поэм и стихов представляет юношески-незрелые вещи, из которых сам поэт считал возможным поместить лишь незначительную часть, а затем и то, что многие стихотворные вещи Лермонтова являлись лишь эскизами будущих, еще не оформившихся произведений или вариациями на одну и ту же тему. Поэтому следует снисходительно относиться к погрешностям лермонтовских стихов и смотреть на них как на промахи юного гениального «дилетанта», которым он был, по словам Толстого, – в противоположность профессионалу-литератору Пушкину. Во всяком случае, Лермонтову в высочайшей степени были присущи и непогрешимый вкус, и необыкновенная одаренность, и безошибочное чувство красоты. Только этими качествами и можно объяснить необычайно быстрое созревание Лермонтова как поэта и писателя. Он рос подобно сказочному Бове-королевичу; параллельно внутреннему созреванию шло у него и внешнее совершенствование. Этот процесс особенно легко прослеживается в прозаических произведениях Лермонтова: между его юношески-сырой «Княгиней Лиговской» и совершеннейшей «Таманью» целая пропасть, а отделяет их промежуток времени всего в несколько лет. Вообще, проза Лермонтова – «благоуханная» (Гоголь) и солнечная – замечательна: она представляет значительный шаг вперед по сравнению с прозой Пушкина. От Лермонтова пошла та благородная линия нашей прозы, продолжателями которой были у нас Тургенев, Чехов и Бунин.

* * *

О Лермонтове можно писать целые книги и все же не сказать всего, чем волнует, привлекает, вызывает целый вихрь взволнованных чувств этот чародей слова. Способность его «железного стиха» воздействовать на воображение читателя огромна. Вот, для примера несколько строф из его «Хаджи Абрека» (написан в 1835 г.):

Заря бледнеет: поздно, поздно…

Седая ночь недалека.

С вершин Кавказа тихо, грозно

Ползут, как змеи облака.

Игру бессвязную заводят;

В провалы душные заходят;

Задев колючие кусты,

Бросают жемчуг на листы…

Ручей катится мутный, серый.

В нем пена бьет из-под травы

И блещет сквозь туман пещеры,

Как очи мертвой головы…

Поражает в Лермонтове, с детства окруженном гувернерами иностранцами, воспитавшемуся на образцах чужеземной литературы, его почвенность, органическая слиянность с Россией, его болезненная, почти мистическая любовь к родине. «Москва, Москва, люблю тебя, как сын, как русский, – сильно, пламенно и нежно», – вырывается вдруг из-под его пера, когда он пишет свою юношески-легкомысленную поэму «Сашка». «Люблю отчизну я, но странною любовью, Не победит ее рассудок мой», – говорит он в своем известном стихотворении.

Страстная привязанность Лермонтова к своему, русскому и родному сближает его с Пушкиным и дает основание считать его одним из самых национальных русских писателей. С этой чертой гармонически сливается у него любовь ко всему чистому, лишенному греховных помыслов, далекому от житейской грязи и пошлости. Вот почему у него находятся теплые слова и сравнения, когда он говорит о детях, девушках. Вспомним чудесную строфу из его «Свидания»: «Летают сны-мучители Над грешными людьми, И ангелы-хранители Беседуют с детьми». «Ребенка милого рожденье приветствует мой запоздалый стих», – говорит он в другом стихотворении. В «Герое нашего времени» Лермонтов пишет, что «воздух был свеж и чист, как поцелуй ребенка». Венцом этой светоносной стихии Лермонтова следует считать его «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою», стихотворение, которому, говоря лермонтовскими словами, «без волненья внимать невозможно»…

* * *

С детства Лермонтова преследовала мысль о своей обреченности, о том, что ему определен слишком короткий жизненный путь. «Я начал ране, кончу ране, Мой ум не много совершит, В груди моей, как в океане, Надежд разбитых груз лежит»13… -писал он еще пятнадцатилетним мальчиком. Спустя год он говорит: «В чужой неведомой стране мое свершится разрушенье»; «Кровавая меня могила ждет»14… Эта способность Лермонтова видеть внутренними очами то, что скрыто от глаз других, его необыкновенный дар вещей угадки выходит за пределы нашего трехмерного пространства, граничит с чудом. Вспомним его знаменитое «Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет», написанное им в расцвет политического могущества России, в то время, когда другой великий русский поэт горделиво восклицал: «Красуйся, град Петров, и стой Непоколебимо, как Россия»15.

Еще поразительней «Сон», написанный поэтом незадолго до его смерти, в котором он с таким жутким реализмом описал собственную кончину. Как известно, этот «трехмерный», по выражению В. Соловьева, сон сбылся с поразительной точностью…

* * *

В Лермонтове есть какая-то влекущая, завораживающая сила, от колдовства которой почти невозможно уберечься, особенно в юношеском возрасте. Как дети корью, – все мы в свое время переболели Лермонтовым. Пленяет воображение его мятежность, страдания исполинского духа, чувствующего свою избранность и не могущего вырваться из круга жизненных условий…

В. Горохов

Последние годы на Кавказе

Кавказ с его величественной, прекрасно-дикой природой, сыграл огромную роль в творчестве М. Ю. Лермонтова. Там же наш великий поэт нашел и свою преждевременную могилу.

Лермонтов любил Кавказ, ему он посвятил свои лучшие произведения; среди шумных балов, сплетен и интриг высшего света его думы неслись к просторам гор, к жизни бесхитростных, воинственных горцев, туда, где воет Дарьял, где звучат выстрелы и льется кровь сражений. Но в то же время, живя на Кавказе, который служил все же вынужденной ссылкой, поэт часто ездил в столицу, стремился особенно в последнее время своей жизни выйти в отставку и поселиться в другой обстановке.

Двойственная, вечно тоскующая, пламенно дерзновенная душа его не находила успокоения нигде: ее уделом было постоянное искание, искание «покоя в буре».

Увы, покой он нашел лишь в могиле.

В этом его огромное сходство с другим нашим поэтическим гением – А. С. Пушкиным.

Смерть А. С. Пушкина явилась толчком к развертыванию всего поэтического творчества Лермонтова, а также к его отправке на Кавказ. Как известно, кончина «солнца русской поэзии» произвела колоссальное впечатление на все русское читающее общество. Написанное по этому поводу стихотворение М. Ю. Лермонтова на смерть Пушкина, полное благоговения перед погибшим поэтом и негодования против виновников его гибели, было большим событием русской литературы. Оно было одобрено и государем. Но появившееся вслед за этим дополнение к стихам, начинавшееся словами: «А вы, надменные потомки…», навлекло на поэта кару.

Он был переведен из лейб-гвардейского гусарского полка в Нижегородский драгунский полк, стоявший на Кавказе. Приказ был дан 27 февраля 1837 года, и через 48 часов поэт должен был выехать из столицы к месту нового назначения. Полк стоял в Кахетии, в местечке Карагачи^1, за Кавказским хребтом. Военные действия происходили тогда на Северном Кавказе, готовилась большая экспедиция на Кубань под начальством генерала Вельяминова, и Лермонтов выхлопотал себе командировку к экспедиционному отряду. Однако воевать Лермонтову не пришлось, так как, ввиду ожидавшегося на Кавказ приезда государя Николая Павловича, экспедиции были приостановлены. Воспользовавшись этим, Лермонтов совершил многочисленные путешествия по горам.

Из писем поэта видно, что он изъездил от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше^2, Кубе^3, Шемахе^3, в Кахетии. В черкеске, с ружьем за плечами, ночуя в поле, под вой шакалов, Лермонтов несколько раз попадал в перестрелки, зарисовывал наиболее понравившиеся ему места, собрал порядочную коллекцию и т. д.

После прибытия в Нижегородский полк, поэт оставался в нем недолго. 11 октября 1837 г. Высочайшим указом он был переведен обратно в гвардию, сначала в Гродненский, а потом в тот же лейб-гвардии гусарский полк. Но судьба предопределила ему быть на Кавказе, тесно связав его жизнь с суровым краем гор: в 1840 году состоялась дуэль Лермонтова с сыном французского посланника де-Барантом^4.

На балу у графини Лаваль де-Барант потребовал от поэта объяснения по поводу якобы эпиграммы, написанной на де-Баранта и одну особу, нравившуюся последнему. В результате дуэли, во время которой противники не были даже ранены, Лермонтов был снова переведен (13 апреля) на Кавказ в Тенгинский пехотный полк.

Он выхлопотал разрешение на левый фланг, где подготовлялась экспедиция против горцев. В июле в крепости Грозной был сформирован отряд генерала Галафеева. В этом «чеченском» отряде был и поручик Лермонтов. 6 июля отряд выступил в поход, а 7-го уже произошел кровавый бой у реки Валерик, описанный Лермонтовым.

Генерал Галафеев в своем донесении об этом бое отмечает: «Офицер сей (Лермонтов) имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны, это было сопряжено с величайшими для него опасностями от неприятеля, скрывавшегося в лесу, за деревьями и кустами. Но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством, хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельский завал»5.

Осенью Лермонтов был участником другой экспедиции против горцев в кавалерийском отряде. Он был назначен потом начальником над особой командой охотников (сорок человек), которой ранее командовал известный своей храбростью юнкер Руфим Дорохов^6 (с которого потом Лев Толстой написал портрет своего знаменитого партизана Дорохова).

«Лермонтовский отряд» шел впереди остальных войск, творя чудеса лихости. Командир его, мчавшийся на белом коне, отважно вел своих головорезов на неприятельские завалы, делил с ними тяготы походной жизни, служа им во всем примером. Как за первую экспедицию, так и за вторую Лермонтов получил воинские награды (орден Св. Станислава 3 степени, и затем, золотое оружие с надписью «за храбрость»).

В 1841 году Лермонтов заболел лихорадкой и остался на лето в Пятигорске, где и произошла трагическая развязка молодой, бурной жизни гениального поэта. И тут, казалось, дело решила сама судьба. Рассказывают, что Лермонтов, как бы томимый предчувствием, колебался, ехать ли в Пятигорск. Его родственник и друг Столыпин^7 также отговаривал его от поездки.

Решили бросить жребий «орлянкой». Бросили полтинник – вышла решка: надо было ехать в Пятигорск.

Поэт очень обрадовался, узнавши, что в Пятигорске живет «Мартышка» – майор Н. Мартынов, красавец мужчина, имевший большой успех у женщин, однокашник Лермонтова по военной школе.

Великосветское общество Пятигорска представляло собой в миниатюре обычную картину большого света со всеми его достоинствами и недостатками. Лермонтов часто бывал в доме генерал-лейтенанта П.С. Верзилина^8, где бывал и Мартынов. Три дочери хозяина – Эмилия, Надежда и Аграфена удостоились эпиграммы поэта, не лишенной злости. Эмилия была прозвана «розой Кавказа» за ее красоту.

Лермонтов вел себя, как всегда в обществе, независимо, нередко вызывающе, наживая врагов своим умом, насмешливым и резким. Ему претило и пошлое мещанство и «аристократничанье». Ухаживал ли поэт за «розой Кавказа», отдававшей предпочтение Мартынову, или нет – точно неизвестно. Да это и не столь важно.

Мартынов и Лермонтов были в достаточной степени различными натурами, и столкновение между ними было вполне естественно. Лермонтов, прекрасный карикатурист, не раз рисовал Мартынова метко и остро в альбоме. Не раз доставалось Мартынову и от шуток Лермонтова.

Мартынов бесился, неоднократно требовал, чтобы поэт прекратил шутки, в особенности «при дамах». Числа 13 июля, а может быть, и ранее (это точно не выяснено), между ними произошла крупная ссора, в результате которой Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль. Дуэль состоялась 15 июля (ст. ст.) у подошвы Машука, верстах в 3–4 от города, по дороге на колонию Каррас и Железноводск. Секундантами были указанный выше Столыпин, князь Трубецкой^9, а также князь Васильчиков^10 и Глебов^11.

Возможно, что посмотреть пришли еще кое-кто из высшего общества Пятигорска. Дуэль не представлялась для них серьезной. По окончании ее готовился, по словам Раевского, кутеж. Комический элемент дуэли усматривали в самом Мартынове.

Секунданты приняли меры против роковых случайностей поединка: барьер был назначен на 15 шагов, каждый из противников был отведен на 10 шагов от барьера. Погода была пасмурная, туманная.

Мартынов так рассказывал своему сыну о последних минутах страшного события: «…дали по пистолету, и один из секундантов махнул платком в знак, что дуэль началась. Лермонтов стоял в рейтузах, красной канаусовой рубашке и с кажущейся или действительной беззаботностью стал есть вишни и выплевывать их косточки. Он стоял на своем месте в позе опытного дуэлиста, правым боком вперед, прикрываясь рукой и пистолетом, и наводя последний прямо на отца»12.

В это время разразилась гроза. Грянул громовой удар и полил сильный дождь. Прошла томительная минута, затем Мартынов подошел к барьеру быстрыми шагами, навел пистолет и выстрелил. Когда рассеялся дым, увидели Лермонтова, лежащего неподвижно на земле. Тело его подергивалось судорогами. Мартынов бросился к нему попрощаться, но Лермонтов был уже мертв.

Впрочем, есть другая версия, что Лермонтов был лишь тяжело ранен и истекал кровью под дождем и бурей. Его не на чем было перевезти в город. Лишь глухой ночью его труп был доставлен в Пятигорск.

В воспоминаниях Чарыкова говорится, что он нашел убитого Лермонтова на окраине города, в убогой хижине. Труп поэта лежал на столе, под простыней. Под столом стоял медный таз. Кругом не было никого.

Боевые товарищи поэта присутствовали на похоронах: гроб был вынесен на плечах офицеров тех полков, в которых как раз служил покойный: лейб-гусарского, Нижегородского драгунского, Гродненского и Тенгинского.

Секунданты дуэли были по Высочайшему повелению прощены, а Мартынов приговорен к трехмесячному аресту в крепости и к пяти годам церковного покаяния.

По хлопотам бабушки поэта, Е. А. Арсеньевой, было получено разрешение на перевоз праха Лермонтова в родное село Тарханы. 21 апреля 1842 года останки великого поэта нашли, наконец, успокоение в родной земле, которую он так болезненно, остро любил, хотя и «странною любовью».

Кавказ принес поэту не только вдохновение, но и трагическую кончину, и только в уединенных Тарханах к нему снизошел мир, которого он не знал при жизни.

А. Ребринский

Литературный ларец (О Лермонтове)

9 февраля 1840 года в письме В. Боткину, литературному критику и автору «Писем об Италии», Белинский писал о Лермонтове: «Страшно сказать, а мне кажется, что в этом юноше готовится третий русский поэт, и что Пушкин умер не без преемника»1.

Какого первого русского поэта имел в виду Белинский, считавший Пушкина – вторым, а Лермонтова – третьим поэтом? Иногда думают, что критик подразумевал Державина. Иногда называют Гоголя. Некоторые прямо утверждают последнее. И даже видят особую проницательность Белинского в том, что еще до появления романа и сборника стихотворений, он предсказал место Лермонтова «вслед за Пушкиным и Гоголем».

Однако. «Бэла» и «Фаталист» – составные части «Героя нашего времени», – уже появились в печати в начале и конце 1839 года. Во-вторых, из текста видно, что Белинский имеет в виду предшественника Пушкина, а не его последователя; именно Лермонтова он называет наследником Пушкина. Наконец, Белинский написал эти строки по поводу баллады «Дары Терека», о которой отзывался в печати как о поэтическом воссоздании Кавказа в великолепных фантастических образах. Гоголь тут явно не причем (хотя Белинский, вообще, называл его национальным поэтом).

Так и не названный Белинским поэт, предшественник Пушкина, это – скорее всего – Жуковский, первый крупный русский лирик, автор многочисленных баллад, прямой предшественник и учитель Пушкина.

-

Первая встреча Лермонтова с Белинским произошла, как говорят, в книжной лавке Смирдина^2, известного в то время издателя «Библиотеки для чтения». У Смирдина собирались поэты и писатели, знакомившиеся там с книжными новинками и одновременно беседовавшие друг с другом. Лавка Смирдина выполняла, таким образом, назначение писательского клуба. Свидетельства современников Лермонтова повествуют нам о свидании его с Белинским, когда поэт сидел на гауптвахте за одну из своих очередных эскапад. Встреча эта произошла 16 апреля 1840 года, как это видно из письма Белинского Боткину, где критик описал подробно свою беседу с поэтом. Белинский писал о Лермонтове: «Мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры в достоинство того и другого. Я это и сказал ему; он улыбнулся и сказал: “дай Бог!..”»3

В архивах города Грозного обнаружены этой весной документы, относящиеся к кавказскому периоду жизни Лермонтова. Среди документов – рапорт Лермонтова о том, что он заболел и ему позволено остаться в Пятигорске до излечения. Рапорт датирован 13 июня 1841 года.

Особый интерес представляет «Формулярный список о службе и достоинстве Тенгинского пехотного полка и поручика Лермонтова», составленный 4 декабря 1840 года, а также бумага начальника штаба войск Кавказской линии и Черноморья о том, что государь разрешил Лермонтову, по просьбе его бабушки, «ежели он службе усерден и в нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в Санкт-Петербург, сроком на 2 месяца»4.

Исключительную ценность представляет собой черновой журнал военных действий отряда левого фланга Кавказской линии под командой генерал-лейтенанта Галафеева^5. В этом отряде находился Лермонтов, о чем упоминается в журнале. Значительная часть журнала заполнена собственноручными записями Лермонтова, обязанного одно время вести журнал. В записях этих передается о продвижении отряда и его борьбе с Шамилем^6.

-

Лермонтовский Бей-Булат, фигурирующий в поэме «Хаджи Абрек», – не вымышленное имя. Бей Булат Таймазов был известный чеченский наездник и военный руководитель, который пользовался громадным влиянием на чеченцев. С ним считались виднейшие русские военные деятели, выражая ему свое почтение, пытаясь склонить его на нашу сторону. Пушкин, лично встречавший Бей-Булата, писал о нем в своем «путешествии в Арзрум»:

– Славный Бей-Булат, гроза Кавказа, приезжал в Арзрум с двумя старшинами черкесских селений…7

Лермонтов слышал, вероятно, рассказы о Таймазове. Некоторые эпизоды из его биографии нашли отражение в кавказских поэмах Лермонтова. Черты характера кабардинского князя Росламбека Мисостова^8 отразились у Лермонтова в образе хитрого и мстительного Росламбека – старшего брата Измаила…

Отдаленным прототипом одного из героев повести «Бэла» – Казбича – является реальный Казбич, популярный на Кавказе герой (точное имя его – Кизбеч Шеретлуков). В двадцатых-тридцатых годах прошлого века он выделялся на западном фронте Кавказской войны как один из самых энергичных и искусных в боевых действиях горских вождей. Он оказывал неотразимое влияние на своих. Его бурная, беспечная, удалая жизнь среди битв и набегов, удача, всегда почти сопутствовавшая ему, – воспевались еще при его жизни в песнях. Но с точки зрения русских, осваивавших Кавказ, Казбич был и оставался неприятелем, мешавшим замирению горских племен и установлению общего спокойного течения жизни. У Лермонтова Казбич в повести «Бэла» – смелый наездник-одиночка, в характере которого есть черты, сходные с обликом подлинного Казбича. Высказываются предположения, что Лермонтов не мог по цензурным условиям сделать своего Казбича более схожим, вывести его в качестве одного из видных военных вождей горцев. Все же какой-то намек на подвиги реального Казбича в лермонтовской повести есть. На вопрос: «что сделалось с Казбичем?», Максим Максимыч отвечает: «С Казбичем? А, право, не знаю… Слышал я, что на правом фланге, у шапсуков^9 есть какой-то Казбич; удалец, который в красном бешмете разъезжает шажком под нашими выстрелами, да вряд ли это тот самый!»…

-

В петербургском центральном архиве городского хозяйства обнаружено, в минувшем апреле, неопубликованное письмо Лермонтова, адресованное генералу А. И. Философову^10. Философов являлся родственником Лермонтова по своей жене. Он был адъютантом великого князя Михаила Павловича и воспитателем сыновей Николая I.

Письмо на французском языке. Оно относится ко времени ареста Лермонтова после его дуэли с сыном французского посланника Барантом. Зная о влиянии Философова в придворных кругах, Лермонтов просил его устроить ему хотя бы на один день освобождение из-под ареста, чтобы иметь возможность повидать разбитую параличом бабушку – Е. А. Арсеньеву.

В этом же архиве найдено пять писем бабушки поэта – Арсеньевой: три – к Философову, одно – к его жене, и одно – к вел. князю Михаилу Павловичу.

Особый интерес представляет найденный в архиве того же Философова список поэмы «Демон», сделанный под присмотром самого Лермонтова и переданный во время его последнего приезда в Петербург Философову. Ввиду того, что полное издание поэмы было запрещено цензурой, Философов тайно издал ее по рукописи в 1865 году за границей, в Карлсруэ.

Поиски самого позднего списка «Демона» проводились еще в 80-х годах, но были безрезультатны. Полагали, что рукопись осталась в Германии. Так как оригинала полного текста «Демона» не сохранилось, то найденный сейчас в философовском архиве список, проверенный поэтом, представляет выдающуюся ценность.

-

В советской печати 22 июня с. г. было опубликовано вновь найденное письмо Краевского^11 к редактору «Московских ведомостей» – Каткову^12. Письмо это, сокращенно (сов. печать полного текста письма не приводит), таково: «СПБ. 11 марта 1841 года… Здесь теперь Лермонтов в отпуску и через две недели едет опять на Кавказ. Я заказал списать с него портрет Горбунову^13: вышел похож. Он поздоровел, целый год провел в драках и поэтому писал мало, но замыслил очень много. Видел я вашего Липперта^14. Он перевел “Дары Терека” и перевел славно… “Герой нашего времени” печатается вторым изданием…»

В этом публикуемом впервые отрывке из письма Краевского весьма существенна фраза о горбуновском портрете Лермонтова. Она содержит мнение современника, лично и близко знавшего поэта. Это важно, в виду многообразия лермонтовских портретов, писанных разными художниками. Сходство Лермонтова на портрете Горбунова приобретает, таким образом, новое и весьма авторитетное свидетельство.

Д-р Роберт Липперт, о котором идет речь в конце письма, – известный переводчик пушкинских и лермонтовских произведений. В то время он перевел три стихотворения Лермонтова: «Терек», «Казачью колыбельную песню» и «Завещание». Они были напечатаны, уже после смерти поэта, в одном из лейпцигских журналов.

-

В творчестве Лермонтова выявлялись основные черты его мировоззрения. В них можно усмотреть три положения: любовь поэта к жизни, вера в людей и, наконец, здоровый и оптимистический взгляд на будущее.

Стихотворение «Спеша на север издалека», финальная часть «Демона», заключительные строки из «Героя нашего времени», подводящие своего рода итог сценам, где кипят людские страсти, проходят любовь и смерть, – все это вычерчивает перед читателем орлиный полет мысли гениального поэта. И нельзя не привести этих заключительных строк из «Героя нашего времени», нельзя не напомнить о них: «Шумят целебные ключи, шумит разноязычная толпа, а там, дальше, амфитеатром громоздятся горы все синие, все туманные, а на краю горизонта тянется серебряная цепь снеговых вершин, начинаясь Казбеком и оканчиваясь двуглавым Эльборусом. Весело жить в такой земле!».

Г. Савский

Женщины в жизни великого поэта. Кого любил и кого воспевал М. Ю. Лермонтов

Трудно найти другого великого поэта или писателя, на характер которого женщины оказали бы столь же огромное влияние, как на характер М. Ю. Лермонтова. Несмотря на весь байронизм лермонтовского миросозерцания и на гордую замкнутость его характера, порою переходившую в прямую жестокость к людям, в душе М. Ю. Лермонтова и как раз в лучшей ее части, оставившей нам все плоды его музы, было много женственного. Начиная с властной его бабушки Елизаветы Алексеевны Арсеньевой и кончая сенными девушками в Тарханах, женское влияние наложило глубокий отпечаток на характер поэта, и след этот был далеко не всегда благотворным.

На основании всех этих данных многие биографы изображают Лермонтова в отношениях с женщинами жестоким, холодным и эгоистичным. Возможно, что здесь есть доля истины. И все же хочется верить, что в действительности Лермонтов мог любить глубоко и самоотверженно, так, как не умели любить светские «красавицы городские», вызывавшие в поэте одно желание:

.. бросить им в лицо железный стих,

Облитый горечью и злостью!

Кто же были те женщины, к кому обращались возвышенные чувства этой гордой души и кому посвящались его лучшие стихи? Их до странности мало! Кто была первая, разбудившая в поэте чувство возвышенной, романтической любви, – мы не знаем, но сам Лермонтов в июле 1830 года записывает в свою тетрадь: «Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея 10 лет от роду? Мы были большим семейством на водах Кавказских… К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет девяти… Я не помню, хороша собой была она или нет, но ее образ и теперь еще хранится в голове моей. Он мне любезен, сам не знаю почему…» Об этой ранней влюбленности поэт упоминает и в своем прозаическом отрывке «Синие горы Кавказа», и все заставляет нас думать, что это первое детски-чистое чувство прошло через всю жизнь поэта. Именно образ этой полузабытой незнакомки-девочки ищет Лермонтов в позднейших своих увлечениях.

Следующим, по времени, увлечением поэта была гордая красавица А. В. Алябьева^1, которой он посвящает ряд лирических стихов, П. А. Бартенева^2, А. Г. Столыпина^3. Едва ли все это было в какой-нибудь мере серьезно. Напротив – именно эти увлечения, быстро вспыхивающие и так же мгновенно гаснущие, создают поэту репутацию жестокости и непостоянства, подхваченную менее чуткими из биографов.

Лето 1830 года, перед поступлением в университетский пансион, Лермонтов провел в имении близких родственников Столыпиных – «Середникове». Здесь он был окружен целым цветником кузин; в одном соседнем имении жила несколько более старшая Катерина Александровна Сушкова^4, – в замужестве Хвостова, оставившая об этом времени много интересных, но, увы, далеко не всегда правдивых страниц в своем дневнике; в другом близком имении жили сестры Верещагины^5, из которых Александра Михайловна надолго осталась другом поэта. Здесь поэт играет в любовь, но именно только играет.

Еще прежде, до поступления в университетский пансион, поэт близко познакомился с семьей Лопухиных, состоявшей из старика отца, трех дочерей и сына. Одна из дочерей – Варвара Александровна навсегда завладела сердцем поэта, другая – Мария, стала его преданным другом, от которого не было тайн.

Варвара Александровна Лопухина^6, «молоденькая, умная, как день, и в полном смысле восхитительная», – по отзывам Шан-Гирея, – прошла через всю жизнь Лермонтова. Это была идеальная, романтическая любовь и характерным для замкнутой натуры поэта является то, что именно ее имя не встречается в посвящениях его стихов; это имя он хранит как святыню в тайне от всех^7. Но именно эта любовь вдохновила поэта на лучшие его стихи и в том числе на изумительную «Молитву» («Я, Матерь Божья, ныне с молитвою…»).

Неразрывности духовных нитей, связывавших поэта с В. А. Лопухиной, способствовала искренняя дружба его к сестре ее, М. А., переписку с которой он не прерывает ни на один день. Он также «едва не сходит с ума от радости», когда видит брата ее Алексея Лопухина: все, что, так или иначе, относится к предмету его любви – священно.

Шан-Гирей, близкий друг поэта, описывает впечатление, которое произвело письмо, извещавшее о выходе замуж В. А. Лопухиной за Бахметьева:

– Мы играли в шахматы, человек подал письмо; Мишель начал читать, но вдруг изменился в лице и побледнел; я испугался, хотел спросить, что такое, но он, подавая мне письмо, сказал: «Вот новость, – прочти», и вышел из комнаты. Это было известие о предстоящем замужестве В. А. Лопухиной^8.

Надо сказать, что брак ее был глубоко несчастен и она, надолго пережив поэта, страдала и томилась воспоминаниями о нем^9. Было что-то мистическое в этой любви Лермонтова, и таинственно закончилась она после смерти поэта…

После первой ссылки Лермонтова, когда он в 1838 году жил в Петербурге в «благословенном уголке» у Карамзиных, ставших истинно родными поэту, встречался он со Смирновой^10 – умной и обаятельной женщиной, познакомившей его со многими литераторами того времени. В ней тоже промелькнул «вечный образ», но именно промелькнул. Как и Карамзины, и М. А. Лопухина, г-жа Смирнова осталась для него другом, и ей было посвящено немало стихотворений.

Но приближается трагический 1841 год и роковое 15 июля, отнявшее у России ее гениального поэта. Что-то трагическое и роковое нависает над М. Ю. Лермонтовым. Встретившая его в первой половине августа жена французского консула в Одессе, писательница и вдохновительница многих писателей и поэтов, Оммер де-Голль, пишет о нем во Франции, что этот «замечательный литератор и поэт, величайший после Пушкина поэт России, – не долго будет жить… Такие люди в России долго не живут…»11

Веселая жизнь «на водах», в Пятигорске, не рассеивает трагической тоски поэта. Лермонтов часто бывает в семье ген. – лейт. П. С. Верзилина^12, где ухаживает за дочерью его жены от первого брака, Эмилией Александровной, но ухаживает шутя, не глубоко. Это ухаживание и шутки над «человеческим кинжалом» – Н. Мартыновым создают повод для ссоры, и дуэль уже неизбежна.

Тут, как последнее видение постоянного идеала, появляется К. Быховец^13, которая сама пишет, что поэт любил быть с ней, потому что она напоминала ему В. А. Бахметьеву (Лопухину); ей посвящает он стихи: «Нет, не тебя так пылко я люблю».

В день дуэли, 15 июля, она по просьбе Лермонтова приехала в Железноводск и провожала его до Пятигорска, почти до места дуэли.

– Мы много гуляли, – пишет она. – Я ходила с ним под руку. На мне было бандо. Уж не знаю, какими судьбами, коса моя распушилась и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем – ужасно грустил…

Это – последний, романтический эпизод в жизни Лермонтова. Через несколько часов он уже лежал мертвый у подошвы Машука, его друг А. А. Столыпин поддерживал на своих коленях голову поэта. Они были вдвоем, под ливнем и грозой: мертвый и живой, а «раскаты бури пели вечную память рабу Божию Михаилу».

Интересно, что и сама смерть Лермонтова таинственно связана с его единственной любовью – В. А. Лопухиной. Незадолго до дуэли написал он свое замечательное, пророческое стихотворение:

В полдневный жар, в долине Дагестана,

С свинцом в груди, лежал недвижно я;

Глубокая еще дымилась рана,

По капле кровь точилася моя.

И снился мне сияющий огнями

Вечерний пир в родимой стороне;

Меж юных жен, увенчанных цветами,

Шел разговор веселый обо мне.

Но в разговор веселый не вступая,

Сидела там задумчиво одна,

И в грустный сон душа моя младая,

Бог знает чем была погружена.

И снилась ей долина Дагестана;

Знакомый труп лежал в долине той,

В его груди, дымясь, чернела рана.

И кровь лилась хладеющей струей.

Есть одно указание – частное письмо, где говорится, что В. А. Бахметьева-Лопухина, находившаяся тогда с мужем в Москве, действительно была на балу 15 июля. Она отличалась тогда слабым здоровьем, и мало кто обратил внимание на ее внезапный обморок. Когда привели ее в чувство, она сказала своей сестре:

– Я видела Михаил Юрьевич в крови на земле… Он умер!..14

М. Шапиро

Душа русской поэзии. М. Ю. Лермонтов. 1814–1841

Есть души, о которых сам Лермонтов сказал в «Демоне»:

Творец из лучшего эфира

Соткал живые струны их.

Они не созданы для мира,

Как мир был создан не для них.

В высшей степени эти чудесные слова приложимы к самому поэту. В нашей литературе существует ложная традиция отождествлять Лермонтова с его знаменитым героем Печориным. Лермонтов будто бы в Печорине создал свой портрет.

Но тем, кто это утверждает, не приходит мысль, мог ли бы Печорин, если бы он был поэтом (курьезное сопоставление: Печорин и поэзия, кроме разве каких-либо злых салонных эпиграмм!), – мог ли бы, повторяем, Печорин, каким он нам представляется, – бездушный, злой эгоист Печорин, романтический пустоцвет с ледяной душой, позер и бретер Печорин, – написать, например, бессмертную «Молитву», в которой есть следующие строки:

.. Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника, в мире безродного,

Но я вручить хочу деву невинную

Теплой заступнице мира холодного.

Стоит только представить себе Печорина, молящегося такими словами Пресвятой Деве, – за кого? За княжну Мэри? За Бэлу? – чтобы увидеть всю абсурдность отождествления Лермонтова с Печориным.

Одно дело быть, другое – казаться. Молодому юнкеру, а затем и офицеру, озаренному пламенем еще им самим неосознанного гения, с душой бурной и неуравновешенной, поэтически-нежной и самолюбивой, – во что бы то ни стало хотелось казаться холодным и светским, язвительным и бездушным. Этот образ был тогда в моде – с легкой руки Байрона и отчасти и пушкинского Онегина. Молодому юнкеру, у которого нежная душа поэта не раз страдала от соприкосновения с холодным светом, с его маленькими интригами и острыми жалами, хотелось казаться плотью от плоти этого бездушного света. И он создал вокруг себя легенду, легенду о Лермонтове – Печорине (как это должно было импонировать молодому поручику!), и эту мальчишескую легенду серьезно до сих пор обсуждают знатоки русской литературы.

Печорин – и глубинная религиозность Лермонтова; Печорин с его вивисекционными (в смысле психологическом) любовными романами и единая, вечная, бессмертная любовь Лермонтова к одной только женщине за всю его молодую жизнь – к Вареньке Лопухиной; Печорин – и пламенная человечность и жалостность Лермонтова, – похоже, не правда ли?

…И с грустью тайной и сердечной

Я думал: жалкий человек!

Чего он хочет?.. Небо ясно;

Под небом места много всем,

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он… Зачем?

Может быть, и эти знаменитые слова из «Валерика» – в стиле Печорина?

Что греха таить: русские люди любят друг у друга находить плохое. И особенно охотно это делается в отношении своих великих людей.

Но если бы и к каждому из нас на всю жизнь и в глазах наших потомков привязали все, что мы себе приписывали, и особенно то, что мы говорили и думали о себе в ранней молодости, – картина получилась бы не из веселых, – во всяком случае, пошлее и бездарнее печоринской легенды…

Говоря о Лермонтове, никогда нельзя забывать, что он был совершенно исключительным гением, – одним из двух величайших русских поэтов.

Русские поэты вообще умирают молодыми, – это их какая-то роковая судьба, – за исключением весьма немногих. Никто из них у нас не дожил до блистательной, лучезарной старости Гете.

И Пушкин умер молодым, тридцати семи лет, в самом разгаре своего творческого гения, хотя ему самому казалось, что он уже клонится к закату, и он писал своей жене: «Пора, мой друг, пора, – покоя сердце просит». И в другом незабываемом стихотворении: «Отпряги вола от плуга на последней борозде»1.

Но Лермонтов умер еще на десять лет раньше: в 27 лет. Двадцати семи лет, – когда обыкновенные люди только собираются начинать свою жизнь взрослых людей, когда еще только складывается будущий человек.

Попробуем представить себе, что и Пушкин умер в лермонтовском возрасте. Тогда бы мир не знал: «Пророка» (1826), «Арапа Петра Великого» (1827), всех повестей Белкина (1830), «Истории Пугачевского бунта» (1830), «Дубровского» (1832), окончания «Евгения Онегина» (1822–1831), «Египетских ночей» (1835), «Каменного гостя» (1830), «Капитанской дочки» (1836), «Моцарта и Сальери» (1830), «Пиковой дамы» (1834), «Пира во время чумы» (1830), «Полтавы» (1828), «Песен западных славян» (1831–1833), «Русалки» (1832), «Скупого рыцаря» (1830), и целого ряда самых знаменитых лирических и других стихотворений Пушкина.

И теперь сравним двадцатисемилетнего Пушкина с двадцатисемилетним Лермонтовым… Или иначе: попробуем представить себе, чем стал бы для русской литературы Лермонтов, если бы он дожил хотя бы до тридцатисемилетнего возраста Пушкина. Но этого, впрочем, мы себе хоть сколько-нибудь конкретно представить не можем, ибо взлеты гения не могут быть предвидены обыкновенными смертными.

Из списка приведенных выше крупнейших и значительнейших произведений Пушкина видно, что талант его начинал зреть, приближаясь к тридцати годам и после этого срока. Точно также и талант Лермонтова только начинал, но в гораздо бурном темпе, зреть к концу его, столь молодой и так трагически оборванной жизни. Именно к концу ее его талант начал мужать и отчасти преображаться. Не оставляя своей несравненной, прозрачной, ни с какой (даже с пушкинской) несравнимой лирики, он начал переходить к историческим произведениям, к русскому народному творчеству. Он все более начинал осознавать себя русским. «Нет, я не Байрон, я другой, еще неведомый избранник, как он, гонимый миром странник, но только с русскою душой». Это же подтверждают и «Два великана», «Бородино» (1837), «Родина» и др. Странно говорить о двадцатитрехлетнем мальчике, что он становился зрелым человеком, но Господь, зная краткость земной жизни этого метеора из иных миров, развивал его душу иными, не общечеловеческими темпами.

В этом именно возрасте, всего за четыре года до конца своего земного странствования, Лермонтов написал изумительную «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова».

По поводу этого произведения Лермонтова я хочу сделать несколько неожиданное сравнение: мы все помним, как в «Войне и мире» Наташа Ростова в гостях у дедушки в имении танцевала русскую и, описывая ее пляску, Толстой замечает (точных слов не помню): «откуда могла эта шестнадцатилетняя графинюшка, воспитанная в светских гостиных, плохо говорящая по-русски, так проникнуться русским духом, так чудесно сплясать русский народный танец?»2

Это незабываемое место из Толстого невольно приходит на ум, когда задумаешься о том, как мог двадцатитрехлетний петербургский поручик, светский человек, мало видавший русскую деревню и бесконечно, казалось, далекий от русского народного творчества, – написать песню, точно совпавшую по строю, по ладу, по ритму, по содержанию – с русскими народными историческими песнями, но далеко превосходящую их по поэтической красоте?

В «Песне о купце Калашникове» судьба дала нам, как в отблеске предгрозовой молнии, – образ будущего Лермонтова. Того Лермонтова, которым бы он стал, если бы не разразилась гроза над его молодой головой, если бы в громе и молниях этой грозы не явился к нему Ангел Смерти Азраил^3, которого он так поэтично описал.

Подтверждением того, что «Песня о купце Калашникове» является не единичным историческим произведением, служит показание современников и друзей Лермонтова о том, что великий поэт и писатель совсем незадолго перед своей смертью задумал написать большой роман из эпохи Петра Великого. Что это было бы за гениальное произведение – трудно представить себе даже тем, кто любит Лермонтова более всех земных поэтов.

Это приводит нас к вопросу о лермонтовской прозе. В течение многих лет «Героя нашего времени» (написанного, кстати, за год до смерти Лермонтова – 1839–1841) рассматривали в русской литературе, главным образом, с точки зрения содержания и особенно типа Печорина – одного из родоначальников «лишних людей». Но лишь за последние годы стали, наконец, обращать внимание на совершенно неповторимое совершенство лермонтовского литературного стиля, – на что следовало бы, конечно, обратить внимание много раньше. Опять и здесь – пресловутая «печоринская легенда» затмила драгоценный клад.

Кто любит лермонтовскую прозу, тот пусть время от времени перечитывает ее, особенно бесподобную «Тамань». Он тогда изумится этому прозрачному, богатому, несравненно художественному, вполне нам современному (гораздо более, чем пушкинский и язык многих позднейших писателей) лермонтовскому литературному русскому языку, который превосходит даже классический тургеневский язык.

Я бы сказала, что одна из линий русской литературы, наиболее «прозрачная», литературно-совершенная, прекрасная по стилю, – идет от Лермонтова через Тургенева к нашему современнику Бунину, – в стихах более холодному, чем Лермонтов, в прозе – более страстному, чем он.

Бунин, любящий Лермонтова, собирается писать о нем книгу^4.

В этом сознательном или бессознательном стремлении к совершенству стиля – нечто от Запада, – недаром Тургенев был наибольшим западником среди наших великих писателей. А Лермонтов – этот начал с романтического байронического Запада и кончил глубинами русского национального духа.

Недаром в этом литературном совершенстве виден Запад: другие наши великие писатели, в первую очередь Достоевский, за красотой литературного стиля вовсе не следили, да и невозможно представить себе надрывы Достоевского, описанные совершенным русским языком. Тут его взвинчено-нервный, зачастую неправильный язык придает особую силу его потрясающим творениям.

Да и Толстой с его необычайной художественностью, чистоскульптурной манерой письма, особенно сказывающейся в каком-нибудь маленьком сравнении, небрежно оброненной фразе, как будто случайной подробности, – и он не следил за стилистическим совершенством. В этой выпуклости, в этой его скульптурности продолжателем Толстого является в современной литературе Алданов^5, о чем мне приходилось писать раньше.

Гоголь – тот сам по себе. От него пока «линии» не пошло, – уж очень он своеобразен со своим русско-малороссийским певучим языком и неповторимым стилем.

Но вернемся к Лермонтову.

Я здесь не задаюсь целью хоть сколько-нибудь подробно писать о произведениях Лермонтова. О них будет достаточно сказано в этот его юбилейный год, который совпал с новой мировой трагедией – Второй мировой войной, и который потонет в ее оглушительных взрывах.

Темой здесь написанного является душа Лермонтова. Говоря о его душе, нельзя не остановиться на глубокой, горней, какой-то не от мира сего религиозности Лермонтова^6.

Русская литература знает лишь одного еще писателя с такой же глубокой религиозностью – Достоевского. Лишь для Лермонтова и Достоевского «Бог с сатаною борется, – и поле битвы – сердца людей».

Их обоих всегда окружали как Ангелы Света, так и Ангелы Тьмы, которые всегда витают вокруг душ, сотканных из «лучшего эфира». Никто так глубоко, как Достоевский, не проник в тайники потрясенной человеческой души, никто так не изведал и не поведал миру как о падении ее, так и о ее воскресении.

В более поэтических образах борьбу Бога с Сатаной за человеческую душу показал нам Лермонтов в борьбе Ангела с Демоном за душу Тамары, которая закончилась победой Света над Тьмой.

Есть ли еще один поэт, один писатель в мире, в творениях которого так часто, так постоянно встречались бы ангелы и духи тьмы? Лермонтовым у Гете взятая, но совершенно по-иному разработанная тема попытки соблазнения земной девушки Духом Тьмы проходит не только в непревзойденном по красоте «Демоне». В другом – одном из лучших – незаконченных произведений Лермонтова, поэме – «Сказка для детей», Мефистофель влюбляется в очаровательную девочку-подростка Нину. Демоны борются с ангелами, ангелы спасают человеческие души, и ангелы же с грустью несут души будущих людей на землю «для мира печали и слез». И «звуки небес», которые слышат некоторые души, принесенные на землю ангелами, не заглушаются никакой земной прозой, ибо эти звуки – слова самого Бога.

В «Ангеле», в «Молитве», «В минуту жизни трудную», в стихотворении «Есть звуки – значенье – темно иль ничтожно, но им без волненья внимать невозможно», в «Звуках», в «Моя душа, я помню, с детских лет» – и во многих других стихотворениях Лермонтова говорится или упоминается о тех таинственных «словах», которые он слышал среди суеты этого мира. Можно было бы сказать, что его окружали и посещали таинственные «голоса» – голоса из иного мира.

Такие люди долго не живут, Лермонтов и сам знал, что он проживет недолго, и не раз говорил об этом. В «Герое нашего времени» – в эпизоде убийства на дуэли Грушницкого – он описал внешнюю обстановку своей будущей смерти. Но и раньше он о смерти своей говорил неоднократно.

Если в потрясающем по красоте «Мцыри» Лермонтов описал еще дерзновенную борьбу свободолюбивого человека со строгими ограничениями монастырского быта и религиозных правил, – то в лирике его мы видим глубокую религиозность, тихую умиротворенность. В «Молитве» («Я Матерь Божия»), в «Ветке Палестины», в «Горных вершинах», в «Демоне», и во многих, многих стихотворениях и творениях Лермонтова звучит его какая-то близость к иным мирам, к таким горним высотам человеческого духа, к которым не приближался никто из русских писателей и к которым лишь стремился из глубин своего страшного боренья за человеческую душу Достоевский.

Залетная вестница из других миров – вот что такое душа Лермонтова.

И если солнечный Пушкин, столь любивший эту нашу землю-матерь со всеми ее радостями и горестями, добродетелями и грехами, и эту нашу в вечности отграниченную краткую жизнь, – если он – сердце русской поэзии, то Лермонтов, певец иных миров, где

На воздушном океане,

Без руля и без ветрил,

Тихо движутся в тумане

Хоры стройные светил…

– это душа русской поэзии.

Ill. «Вечные роковые недоразумения в истории русского духа»: В. Г. Белинский

Р. Словцов

«Неистовый Виссарион»

«Белинский был небольшого роста, очень невзрачен с виду, сутуловат и страшно застенчив и неловок. Наружность его доказывала, что его воспитание и жизнь прошли вдали от светских кружков.

Значительна была его голова, и в ней особенно глаза.

Несмотря на весьма некрасивые плоские волосы, прекрасно сформированный, интеллигентный лоб бросался в глаза. Глаза большие, серые, страшно проницательные загорались и блестели при малейшем оживлении.

В них страстная натура Белинского выражалась с особенной яркостью. Характеристично было в его лице, что конец носа был приподнят с одной стороны и имел впадину с другой.

Спокойным он почти никогда не бывал. Очень некрасивы были выдававшиеся скулы. Ходил он большими шагами, слегка опускаясь, как бы приседая при каждом шаге. Вечно бывал он нервно возбужден или в полной нервной апатии и расслаблении».

Так описывает внешность Белинского Кавелин^1.

«В этом застенчивом человеке, – писал о нем Герцен, – в этом хилом теле обитала мощная гладиаторская натура. Да, это был сильный боец! Он не умел проповедовать, поучать. Ему надобен был спор.

Без возражений, без раздражения он не хорошо говорил, но когда он чувствовал себя уязвленным, когда касались до его дорогих убеждений, когда у него начинали дрожать мышцы щек и голос прерывался, тут надобно было его видеть: он бросался на противника барсом, он рвал его на части, делал его смешным, делал его жалким, с необычайной поэзией развивал свою мысль.

Спор оканчивался очень часто кровью, которая у больного лилась из горла. Бледный, задыхающийся, с глазами, остановленными на том, с кем говорил, он дрожащей рукой поднимал платок ко рту и останавливался глубоко огорченный, уничтоженный своей физической слабостью. Как я любил и как жалел я его в эти минуты!»2

Мы взяли эти цитаты из сборника «Виссарион Григорьевич Белинский в воспоминаниях современников», только что выпущенного издательством «Академия»3.

Мемуары, здесь данные, отлично подобраны и комментированы. О Белинском писали Тургенев, Достоевский, Гончаров, Герцен, Панаевы, Кавелин, Анненков, Лажечников. И что очень редко бывает в воспоминаниях – нарисованные разными людьми портреты легко накладываются один на другой, и из них вырисовывается несомненно схожий с живым лицом образ одного из самых чистых и идеалистических людей, каких знала русская литература.

«Он имел на меня и на всех нас чарующее действие – вспоминает Кавелин о своем общении с Белинским в студенческие годы. – Это было нечто гораздо больше оценки ума, обаяния, таланта, – нет, это было действие человека, который не только шел далеко впереди нас ясным пониманием стремлений и потребностей того мыслящего меньшинства, к которому мы принадлежали, не только освещал и указывал нам путь, но всем своим существом жил для тех идей и стремлений, которые жили во всех нас, отдавался им страстно, наполнял ими свою жизнь.

Прибавьте к этому гражданскую, политическую и всякую безупречность, беспощадность к самому себе, при большом самолюбии – и вы поймете, почему этот человек царил в кружке самодержавно… Белинского в нашем кружке не только нежно любили и уважали, но и побаивались. Каждый прятал гниль, которую носил в душе, как можно подальше»4.

Тургенев верно отметил еще один источник огромного влияния Белинского. «Белинский был именно тем, что мы бы решились назвать центральной натурой, т. е. он всеми своими качествами и недостатками стоял близко к центру самой сути своего народа, и потому самые его недостатки, как например, его малый запас познаний, его неусидчивость и неохота к медленным трудам, получила характер как бы необходимости, имела значение историческое.

Человек ученый не мог бы быть истинным представителем нашего общества 20 лет тому назад, он не мог бы быть им даже теперь. Но это не мешало Белинскому сделаться одним из руководителей общественного сознания своего времени».

В этой же тургеневской статье есть очень тонкое определение свойства характера Белинского, на которое указывали все, знавшие его.

«В его натуре лежала склонность к преувеличению или, говоря точнее, беззаветному и полному высказыванию всего того, что ему казалось справедливым: осторожность, предусмотрительность были ему чужды; стоило только взглянуть на полулисты, которые он посылал в типографию, на эти прямые как стрелы, строки его быстрого, крупного, своеобразного почерка, почти без помарок, чтобы понять, что писал человек, который не взвешивал и не рассчитывал своих выражений»5.

Известно, что Белинский мог работать только запоем и, по его собственному выражению, «бывал доволен тогда только, когда во время писания его била лихорадка»6.

Ненависть и любовь его одинаково выражались страстно, подчас ребячески с чудовищными преувеличениями, в которых всегда, однако, лежала глубокая, искренняя мысль.

Таков Белинский был в особенности в своих спорах. Известен рассказ, как в одной из петербургских бюрократических гостиных, куда он попал по приглашению любившего литературу хозяина, выслушав негодующие речи о казни Людовика XVI, Белинский, задыхаясь от страсти, торжественно воскликнул: «Я бы на месте их (вождей революции) трижды казнил Людовика!»7. Эта сцена, если даже ее и не было на самом деле, очень в духе Белинского.

В другой раз, во время спора о славянах, он серьезно доказывал, что «черногорцев надо вырезать всех до одного»8. Эти кровавые речи произносил добрейшей души человек, не преувеличивавший, конечно, когда говорил, что «чтение “Антона Горемыки” произвело на него такое действие, как будто его самого отодрали хлыстом»9.

Это «примирение с разумной действительностью» в первый период увлечения Гегелем, сменилось у Белинского «новой крайностью, – как он сам писал Боткину. – Это идея социализма, которая стала для меня идеей идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфой и омегой веры и знания».

«Всматриваясь и вслушиваясь, – вспоминает об этом времени Гончаров, – в неясный еще тогда, новый у нас слух и говор о “коммунизме”, он наивно, искренно, почти про себя, мечтательно произнес однажды: “Конечно, будь у меня тысяч сто, их не стоило бы жертвовать, но будь у меня миллионы, я отдал бы их”».

«Кому, куда отдал бы? В коммуну? Для коммуны? На коммуну? Любопытно было бы спросить, в какую кружку положил бы он эти миллионы, когда только одно какое-то смутное понятие носилось в воздухе, кое-как перескочившее к нам через границу и когда самое название коммуны было еще для многих ново.

А он готов был класть в кружку миллионы – и положил бы, если бы они были у него, и если бы была кружка»10.

Тургенев вспоминает Белинского в Париже, куда он приехал в единственную свою заграничную поездку, уже безнадежно больной.

«Он изнывал за границей от скуки. Его так и тянуло назад, в Россию. Уж очень он был русский человек и вне России замирал, как рыба в воздухе. Помню, в Париже, он в первый раз увидал Площадь Согласия и тотчас спросил у меня: “Не правда ли, ведь это одна из красивейших площадей в мире?”».

На мой утвердительный ответ воскликнул: «Ну и отлично! Так уж я и буду знать, – и в сторону, и баста!» И заговорил о Гоголе^11».

За границей не было ни спешной лихорадочной работы, ни кружка пяти-шести близких людей, где он изливал свою душу горячими, лихорадочными, иногда почти горячечными импровизациями и, как о «пленении Вавилонском» говорил он Гончарову о своем пребывании за границей.

Достоевский считает Белинского «самым счастливейшим из людей, благодаря его вере в свою идею». «О, напрасно писали потом, – говорит он в посвященной Белинскому главе “Дневник писателя”, – что Белинский, если бы прожил дольше, примкнул бы к славянофильству.

Никогда бы не кончил он славянофильством. Белинский, может быть, кончил бы эмиграцией, если бы прожил дольше и если бы удалось ему эмигрировать, и скитался бы теперь [это было писано в 1873 году] маленьким и восторженным старичком с прежней теплой верой, не допускающей ни малейших сомнений, где-нибудь по конгрессам Германии или Швейцарии».

Достоевский называет Белинского «самым торопившимся человеком в целой России». «Раз, – вспоминает он, – я встретил его часа в три пополудни у Знаменской церкви. Он сказал мне, что выходил гулять и идет домой.

– Я сюда часто захожу взглянуть, как идет постройка вокзала Николаевской железной дороги (тогда еще строившейся). Хоть тем отведу душу, что постою и посмотрю на работу: наконец-то и у нас будет хоть одна железная дорога. Вы не поверите, как эта мысль облегчала мне иногда сердце.

Это было горячо и хорошо сказано: Белинский никогда не рисовался. Мы пошли вместе. Он, помню, сказал дорогой:

– Авось, как зароют в могилу (он знал, что у него чахотка), тогда только спохватятся и узнают, кого потеряли»12.

В рассматриваемом сборнике ряд мемуаров о Белинском извлечен из старых журналов и давно забытых изданий. В этой части книги ценны, например, рассказы о детских годах Белинского, опровергающие ходячие представления о крайней нужде, в которой рос Белинский.

В действительности, семья его (отец В. Г. был уездным лекарем) пользовалась средним провинциальным достатком того времени.

Любопытны воспоминания Н. Аргиландера и Н. Прозорова, учившихся в московском университете с Белинским. Они дают интересные подробности увольнения из университета будущего знаменитого критика.

Белинский написал трагедию «Владимир и Ольга» и представил ее на рассмотрение в цензурный комитет, куда входили и профессора университета. Через несколько дней его вызвали в заседание комитета.

«Спустя не более получаса времени, – вспоминает Н. Аргиландер, живший с Белинским, – он вернулся бледный, как полотно, бросился на кровать и от него можно было добиться лишь одного слова “пропал, пропал!”»13.

Оказалось, что пьеса, в которой крепостной слуга, случайно получивший университетское образование, убивает своего помещика, была признана чрезвычайно безнравственной. В комитете Белинского распекли и грозили даже ссылкой в Сибирь.

Угроза выполнена не была, но через некоторое время Белинского исключили из университета «за неспособностью к учению».

С. Курбаров

Виссарион Григорьевич Белинский. К 120-летию со дня рождения

Настало время помянуть еще одного великого деятеля русской культуры, деятеля, угасшего уже почти сто лет тому назад, но дух которого жив, и ласково-любовное имя которого – «неистовый Виссарион», знакомо почти всем нам надолго и напрочно. Снимем наши шляпы, шапки, фуражки и каскетки перед могилой Виссариона Григорьевича Белинского, который родился ровно 125 лет тому назад – в 1810 году, 30 мая.

Не веселила жизнь этого большого русского человека, этого русского самородка. Родился он в семье бедного армейского лекаря в крепости Свеаборг, учился в Чембарском уездном училище. 19 лет вступает он в Московский университет, а в 1932 году исключен из него – «за неспособностью»….

Что за вечные роковые недоразумения в истории русского духа! Еще В. В. Розанов писал, что надо бы Чернышевского не

ссылать, а назначить министром народного просвещения, и вся колоссальная энергия этого человека направилась бы на строительство государства, вместо создания общественности оппозиционного характера^1.

Но что делать! Таковы наши судьбы! И вот Белинский – на собственных ногах. Он идет мимо университета, создавая, однако, свою школу. И просматривая тысячелетнее поле русской культуры и истории, – мы не встречаем человека такого ума, такого темперамента, который с такой настойчивостью пролагал путь русским людям к миросозерцанию.

Еще будучи в университете, занялся этим Белинский. Он не был революционером, пролагателем новых путей своей волей. Он был типичным эволюционером, настойчиво, день за днем обуздавшим «проклятые» вопросы, которые всегда номинально были высшими вопросами всего человечества, но обсуждались сначала в Афинах, потом в Византии, а потом в России. Белинский – видный член кружка Н.В. Станкевича^2, кружка, который сформировался вокруг этого талантливого и сильного молодого человека. И какая разница! Полунищий «разночинец» Белинский и богатый воронежский помещик Станкевич – вместе образуют истинное братство, которое не знает никаких разниц между членами, а устремлено к познанию целей духа, – что с тех пор так характеризуют русскую интеллигенцию.

Друзья эти искали осознания своей русской жизни, что предоставляла тогда им русская наука? Германскую мысль, а с нею и германский плен! Философский колпак «Василия Федоровича», как именовал Белинский Гегеля^3, – царствовал в России. Гегель, романтическая туманность сказок Гофмана^4, устремления Шеллинга^5, декламация патетически-романтического Шиллера^6 – вот что полнило восторгом груди и умы молодого общества.

Белинский писал, а цензура того времени не пропускала эти буйные драмы, которые шипели и искрились как шампанское… И, наконец, 24-летний Белинский уже не состоит в рядах «смены» и «молодежи» того времени, а набрасывает новые возможности, новые схемы для духа целой России, которые по сей поры владеют умами нашими.

«Литературные мечтания» – так называется эта громовая статья Белинского, появившаяся в «Молве»7. Белинский взял и взглянул прямо в лицо действительности, в лицо выражению русского духа, русской литературе, поставил вопрос – что она собой представляет. И он увидал, что в сущности вся русская литература представлена четырьмя именами: Державиным, Пушкиным, Крыловым, Грибоедовым!

На сегодняшнем празднике русской культуры, который празднуется в день рождения Александра Сергеевича Пушкина, – будут, несомненно, поминаться эти имена. На сотню лет вперед увидал, понял и утвердил их Белинский.

– И больше нет никого! – заявил Белинский, возбуждая против себя Сенковских^8 и Булгариных^9 и призывая русских писателей следовать этим великим образцам.

А чему же должен служить поэтическим творчеством русский писатель? Поэтическое творчество воплощает идеи в поэтических образах – это и есть дело писателя. Но он не одинок, этот писатель: эти идеи, которые воспроизводятся писателем, идеи, которые угаданы им, – те идеи, которыми живет весь народ.

Трудно проходила жизнь для Белинского, но он шел смело, не щадя себя: им владела мысль. И на пути развития этой мысли он проделал огромную эволюцию.

Одна из проблем человеческого деяния есть: как относиться к истории?

Отвергать ее, бороться с ней, или признать ее? Белинский пошел за Гегелем и заявил в статье «Бородинская годовщина», что «вся действительность – разумна»10. А если разумно все, то, стало быть, разумна и история России, и тот Николаевский строй, который царил в то время, и который столь выразительно показал Европе маркиз де Кюстин^11.

– Да, я признаю русское государство таким, как оно есть! – заявил Белинский, – и признал этим всю правоту русской истории, то есть совершил шаг, который не понимает после него российская интеллигенция до наших дней. «Бородинская годовщина», – то есть день победоносной победы под Бородино, – есть факт, и от него нечего отказываться.

Целая буря протестов поднялась против Белинского, но он остался тверд. В дальнейшем ходе своей мысли он показал, как раз признавши свою историю, можно все же указать, что можно делать.

– Надо прежде всего «делать»! – вот последующий завет Белинского. – От гения, который преобразовывает историю, от его дел, как от гоголевского Петрушки – тянет его собственным, отличным от других запахом.

История – реальна, и каждый человек должен своим трудом участвовать в ней, говорит Белинский. Это не только «служба обществу», которое в известные периоды может быть занято химерами, фантазиями и выдумками, а настоящая работа, которая должна всегда на веки остаться в мире.

И эта работа – конечно – и есть культурная работа.

«Молва», «Отечественные записки»12 – вот путь Белинского. Мы знаем, что его слова ждали с таким восторгом, что толстый журнал Краевского^13 расходился в тысячах экземпляров. И до сих пор без волнения нельзя читать статей Белинского: за гробом его – волнует и животворит нас его могучий дух.

Но тело его – увы! – было немощно. Чахотка подстерегла его, и 26 мая 1848 года В.Г. Белинский отошел в лучший мир.

Тридцать восемь лет продолжалась всего эта кипучая страстная русская жизнь…

Как мало прожито, как много пережито!

Н. Резникова

Великий русский критик

«Наивная и страстная душа, в ком помыслы высокие кипели, упорствуя, волнуясь и спеша, ты шел к одной великой цели, кипел, горел…»1 – писал Некрасов после смерти Виссариона Белинского.

В своей характеристике великого критика Тургенев говорил:

«Белинский был, что у нас редко, действительно страстный и действительно искренний человек, способный к увлечению беззаветному, но исключительно преданный правде, раздражительный, но не самолюбивый, умевший любить и ненавидеть бескорыстно… Душа целомудренная до стыдливости, мягкая до нежности, честная до рыцарства. Правдивость его была слишком велика, он не мог изменить ей даже ради шутки… Белинский был идеалист в лучшем смысле этого слова»2.

Мы все, воспитанные на Белинском, принимаем его, как классика безоговорочно и оттого человеческие, приближавшие его к нам черты в нашем о нем представлении, отсутствуют. От величайшего русского критика и первого историка новой русской литературы нас отделяет почти столетие – и какое столетие (В. Белинский умер в 1848 г., т. е. 95 лет назад)…

«Неукротимый Виссарион», «Дон Кихот», «великое сердце» за свою короткую жизнь (он прожил только 37 лет) успел пережить немало горя и жестокую нужду, которая подорвала здоровье и, в конце концов, свела его в могилу.

Признаемся, что теперь настойчиво повторяемые Белинским одни и те же истины кажутся иногда азбучно простыми, и именно это помогло ему сокрушить литературную риторику и фальшь лиц, подобных Кукольнику^3, Булгарину^4 и др., он основал и провозгласил торжество натурализма в литературе, и со своей беззаветной любовью к истине и ко всему прекрасному, сохранил свое вечное обаяние.

Пусть не ново то, что говорил Белинский, пусть нам, искушенным великими испытаниями, Белинский не может открыть новые горизонты, и заблуждения его в некоторых вопросах нам в свете истории совершенно ясны, согреться в благородном пламени этого большого сердца не мешает и нам, а поучиться у него искреннему служению идеалу тем более.

«Прочь же от меня блаженство, если оно достояние мне одному из тысяч»5, – писал Белинский, добровольно принимая на себя крест нужды, непосильной работы, душевных мук, исканий и сомнений.

Воспоминания Белинского о детстве были очень тяжелыми. Единственный светлый образ в семье будущего критика – дед Белинского, отец Никифор. Никифор, который, вырастив детей, удалился от мира и вел в уединенной келье аскетическую жизнь.

Если, по словам С. Венгерова, «от матери Белинский мог унаследовать только ее вспыльчивость и неистовость, то праведник дед возродился в праведнике внуке: дед не знал мук сомнений, на его долю выпало счастье непосредственной, ясной веры. Но и вера внука в те моменты, когда он приходил к определенному выводу, была не менее ясна. Он славословил с неменьшей убежденностью, чем дед»6.

Гимназического курса Белинский не кончил и поступил в Московский университет, куда отправился в 1829 году на «словесный факультет». Выдержав вступительные экзамены, Белинский вскоре же понял, что университет, как и гимназия, не удовлетворит его ум, жаждущий знаний. Он черпал знания повсюду, читая запоем, посещая лекции талантливых профессоров, преподававших на других курсах. Так слушал он лекции Пирогова^7, Павлова^8, Давидова^9, Надеждина^10. Сильное влияние на Белинского имела студенческая среда.

Еще учась в гимназии, Белинский пытался писать стихи и повести прозой. Их после он очень стыдился. Первая крупная литературная работа Белинского относится к 1839 году, он пробует свои силы на трагедии «Дмитрий Калинин». В благородной пылкости героя трагедии черты самого автора, но ввиду того, что драма эта осуждала крепостное право, она явилась одной из причин увольнения Белинского из университета и принесла ему много разочарований и неприятностей.

В 1832 году Белинский оказался за порогом университета. Попов, наблюдавший процесс развития Белинского, писал о нем: «В гимназии учился он не столько в классе, сколько из книг и разговоров. Так было и в университете. Все познания его сложились из русских журналов и из русских книг. Недостающее пополнялось в беседе с другими. В Москве умный Станкевич имел сильное влияние на своих товарищей. Думаю, что для Белинского он был полезнее университета»11.

Оказавшись выключенным из университета, Белинский остался в страшной нужде. Впервые в печати Белинский появился в московском журнальчике «Листок». Это было стихотворение «Русская быль» и было напечатано рядом со стихотворением Кольцова. Здесь же была напечатана его первая критическая статья о книжке неизвестного автора о «Борисе Годунове» Пушкина. Тут же выявился независимый, смелый ум будущего знаменитого критика. Для того чтобы существовать, Белинский занялся переводом с французского. Писательство делается отныне его постоянным занятием.

В 1833 году Надеждин приглашает его сотрудничать в «Телескопе» и в «Молве». Через год журнальной работы появляется первая известная статья «Литературные мечтания» и целый ряд критических очерков под этим же заголовком. В «Литературных мечтаниях» Белинский излагает вкратце историю «русской литературы от Петра Великого до 1834 года» и высказывает свою собственную литературную теорию, вытекающую из его личного мировоззрения. «Какое же назначение и какая цель искусства?» – Изображать, воспроизводить в слове, в звуке, в чертах и красках идею всеобщей жизни природы – вот единая вечная тема искусства. Поэтическое одушевление есть отблеск творящей силы природы. Посему поэт более, нежели кто-либо другой, должен изучать природу физическую и духовную, любить ее и сочувствовать ей, больше, чем кто-либо другой, должен быть чист и девственен», – писал Белинский и оставался верен этому идеалу до конца.

Уже в «Литературных мечтаниях» Белинский показал свой задор и свое стремление к истине. Впервые Белинский объединяет в одно литературу и жизнь, считая их органически связанными, и дал целый ряд глубоких характеристик писателей 30-х годов.

В этот период своей жизни Белинский страстно увлекался Шеллингом^12. Германская идеалистическая философия нашла в нем, как в одном из членов кружка Станкевича^13, страстного адепта.

Постоянно взволнованный какой-нибудь идеей, Белинский продолжает борьбу за существование. В этой безотрадной погоне за куском хлеба, как оазис, дружба с Боткиным^14, длившаяся до самой смерти Белинского, дружба с Бакуниным^15, пребывание в его семье, которая, по воспоминаниям одного из писателей, «была как-то особенно награждена душевными дарами»16. Здесь впервые в жизни бесприютный Белинский столкнулся с культурными, очаровательными девушками и женщинами. Он влюбился в сестру Бакунина Александру Александровну, любившую другого и рано умершую. Эта любовь была без взаимности, но она не ожесточила Виссариона. «Любовь, – писал он тогда, есть гармония двух душ, и любящий, теряясь в любимом предмете, находит себя в нем, и если обманутый внешностью почитает себя нелюбимым, то отходит прочь с тихою грустью, с каким-то болезненным блаженством в душе, но не с отчаянием»17.

Так отошел и Белинский. В отношении проявления чувств он был до болезненности скрытен и застенчив. Он так стыдился своих чувств и так боялся их высказывать, что близко знавший его Тургенев писал по поводу его женитьбы: «Брак свой он заключил не по страсти»18. Письма Белинского, опубликованные теперь, говорят другое. Марью Васильевну Орлову Белинский горячо любил, и его письма к будущей жене – настоящая любовная лирика. Из писем же мы знаем, что дома ему было хорошо. О доме, о домашних, даже о собаке Белинский всегда писал с «любовью». В трудовой, тяжелой жизни, которую вел Белинский, жена была другом и помощницей, избавлявшей его от многих забот, только она и любовь к ней скрасили горечь его последних часов.

Друзья, необходимые его натуре, также помогали Белинскому мириться и переживать все лишения. Для всех них он был высоким нравственным авторитетом. Тяжелая журнальная работа губила Белинского. Краевский^19 выжимал из него все соки, понукая и требуя материал: «Журнальная срочная работа высасывает из меня силы, как вампир кровь. Обыкновенно я неделю в месяц работаю со странным лихорадочным напряжением. Другие две недели я словно с похмелья праздно шатаюсь и считаю за труд прочесть роман. Способности мои тупеют, особенно память, здоровье разрушается», – пишет он Герцену. – «С Краевским невозможно иметь дело, – продолжает он дальше. – Это может быть очень хороший человек, но он приобретатель, следовательно, вампир, всегда готовый высосать из человека кровь, а потом выбросить его в окно, как выжатый лимон»20.

В конце концов, Белинский уходит от Краевского, оставляя «Отечественные записки», задумывает альманах и «Историю русской литературы». Ни то, ни другое не удастся ему осуществить, но его друзья приобретают пушкинский «Современник» и Белинский, приглашенный в новый журнал, уступает редакции весь свой материал. Во главе «Современника» – Некрасов и Панаев. Здесь Белинский дебютирует обзором русской литературы 1846 г.

Однако материальное положение Белинского, несмотря на большие гонорары «Современника», не улучшается. Чахотка развивается, и врачи предписывают ему отъезд за границу. Это не спасает его здоровья. Силы его гаснут. Но он все еще пишет. В 1848 году в «Современнике» появляется целый ряд его статей, посвященных защите натуральной школы и последний критикофилософский трактат Белинского.

26 мая 1848 года, в 6-м часу утра Белинский умер.

Он верил в прогресс и в благородство человеческой души, он верил во все прекрасное, что сказал бы он, если бы теперь пришлось ему встать со смертного ложа?

Что сказал бы неистовый Виссарион, стремившийся к правде и требовавший полной свободы выявления творческой личности, о наших современных литераторах и критиках?

Лучше об этом не задумываться. Мертвые из могил не поднимаются, живым они не грозят.

IV. «Подлинный сын русского народа»: А. В. Кольцов

А. Амфитеатров

Кольцов и Есенин

Исполнилось 125 лет со дня рождения Алексея Васильевича Кольцова, поэта оригинального и гениального, единственного русского поэта, который, выйдя из народа самородком, умел и успел остаться истинно народным.

И, при всех этих исключительно огромных достоинствах поэта – собственно говоря, забытого, ибо давным-давно никем не читаемого. Причина забвения – отнюдь не в недостатках поэзии Кольцова, а, напротив, в одном из ее оригинальных достоинств – столь высоком, что в нем у Кольцова нет соперников, не исключая даже самых царственных возглавителей русской поэзии. Он так правдиво, так родственно близок к русскому песенному складу, так увлекательно народно певуч, что читать его, собственно говоря, невозможно, – надо петь.

Когда вы читаете Кольцова про себя, у вас в голове рождается сам собою напев; начните читать вслух и услышите, что он – сам собою же, – складывается в модуляциях голоса, и вы непроизвольно создаете наметку музыкальной мелодии.

Нет музыканта, который бы, читая Кольцова, не испытал на себе этого вдохновляющего очарования. А потому и ни один русский поэт не подвергался музыкальной обработке в большей мере. Некоторые песни и стихотворения Кольцова положены на музыку более десяти-двенадцати раз (напр. «Не скажу никому»).

Таким образом, в конце концов, музыка отняла Кольцова у литературы.

Кого много поют, того перестают читать.

Кольцова так запели, что поэт скрылся за «песенником».

Сбылось над ним его собственное слово: «Какой я поэт? Я прасол, песенник!»1 – с горечью возразил он однажды даме, упрекнувшей его за «неприличную для поэта» бедность и ветхость одежды.

Музыка неразрывная подруга поэзии, но коварная, двусмысленная.

С одной стороны, она часто сохраняет навсегда стихи, которые без нее давно бы забылись. С другой, затмевает собою те самые поэтические произведения, которыми вдохновлена.

Нелепый «Фауст» Гуно^2 заслонил «Фауста» Гете, посредственный «Евгений Онегин» Чайковского популярнее гениального «Евгения Онегина» Пушкина.

Мне случалось слыхать от людей – считавших себя вагнери-анцами! – вопрос: Кто писал Вагнеру либретто его опер? Эти ценители даже не подозревали, что Вагнер никаких «либретто» не признавал, да и «опер» не писал, а то, что они принимают за «либретто», суть оригинальные драматические тексты, за которые Рихард Вагнер^3 ставится историками германской поэзии в первый ряд романтических поэтов. Так великий композитор поглотил в самом себе большого поэта.

То и с Кольцовым.

На его стихи писали музыку Глинка^4, Даргомыжский^5, Чайковский, Рубинштейн^6, Римский-Корсаков^7, Кюи^8, Мусоргский^9, Аренский^10, Рахманинов, Гречанинов^11, – кто только не писал! И слушая ее, все чувствуют и помнят композитора, но редко кто вспоминает о поэте.

Редкий из русских поэтов породил такую огромную школу подражателей-самородков и самоучек, как А.В. Кольцов, и редкая школа держалась так долго и прочно.

Но и редко у какого поэта подражатели бывали так мало удачливы.

Собственно говоря, кроме Н. С. Никитина^12 да И. 3. Сурикова^13, пожалуй, некого и назвать. Уже в восьмидесятых годах «поэт-самородок» обратился в комическую фигуру. В одном из романов Вас. Ив. Немировича-Данченко был выведен такой «самородок», пишущий сотни стихов в двух манерах: по одной – начинает «Ох, ты гой еси», по другой – «Уж ты, змей-тоска»14. Подобных было великое множество.

В наши дни начали донельзя усердно роднить с Кольцовым злополучного Сергея Есенина, связывая их, как предка с потомком.

Я, поскольку знаю Есенина, не вижу между ними ничего общего, кроме некоторых внешних и случайных примет, на коих и возникло, оптическим обманом, вышесказанное мнение. Да и приметы-то схожи весьма условно.

Мелко-купеческое, мещанское происхождение Кольцова могло иметь вид простонародного, сказать по-нынешнему, пролетарского, только в веке литературы больших бар.

От них его действительно отделяла настолько широкая и глубокая сословная пропасть, что в их, свысока прищуренных, глазах он мог сойти за «мужичка», хотя никогда им не был.

По нынешней же классификации, Кольцов был «буржуй» – и даже не деревенский, а городской, в деревню только наезжий, притом «с преступной целью ее эксплоатировать» в качестве прасола. Сам он, что в переписке своей, что в воспоминаниях о нем, рисуется очень смышленым и практическим, деловитым купчиком, в котором коммерческие способности отлично уживались с сильным поэтическим дарованием.

Явление вовсе не исключительное: другой близкий пример – Некрасов.

Но Некрасов, в зыбком качестве «кающегося дворянина» и интеллигента по праву рождения и воспитания, не выдерживал двойственной смешанности своего духовного бытия и жил «рыцарем на час», несчастным мучеником с расколотой душой.

В Кольцове половина коммерческая и половина эстетическая разграничивались в независимую раздельность и сосуществовали как бы по две стороны некой перегородки, не соприкасаясь между собой и, потому, обе в замечательной цельности. Не располовиненным зерном, но как бы – «двойным орешком под одной скорлупой»15.

В Кольцове исключительна его необычайная талантливость, порою возвышающаяся до гениальности.

Но, как бытовое явление, он вовсе не индивидуальное исключение, но «тип». Митя «Бедности не порок», Ваня Бородин («Не в свои сани не садись») и прочие поэтические купчики Островского вышли из Кольцова. Это люди народные по духу и настроению, но отнюдь не простонародные по классу.

Они очень оскорбились и огорчились бы, если бы их причислили к «пролетариям» и подчинили классификации «рабоче-крестьянского происхождения». Эти мещане умели быть не только практиками, но даже плутами, в гостином дворе за прилавком, и сущими Шиллерами пред Любовью Торцовой, Дуней Русаковой^16.

Они были религиозны, и в религиозности их, как к центральному устрою души, примыкали: с одной стороны, житейски здравомысленная хозяйственность, с другой – такой же здравомысленный духовный эстетизм, способный в высшей степени к восприятиям естественной красоты в человеке и природе и к здравому на нее отклику.

Кольцов, загубленный несчастною связью с сифилитичкою Варварой Лебедевой^17, был человек больной. Но муза его – идеал здоровья.

Бодрый, жизнерадостный, оптимистический язык ее, кажется, никогда не произнес ни единого поющего слова, голос ее не издал ни одного стона смертной обреченности. Белинский в письме о «Поминках по Станкевичу» упрекнул Кольцова за стих: «Роскошная младость здоровьем цветет». – «Где же между нас здоровье?» – усомнился критик.

А Кольцов ему отвечал:

«Я думаю об этом иначе. Мы здоровы, если не телом, то, слава Богу, здоровы душой»18.

Это написано в ужасном для Кольцова 1841 году. Существование Кольцова в последнем году его жизни, в 1842-м, – какой-то чудовищный кошмар, сплошная пытка, сложенная из страданий телесных и душевных (от безобразных притеснений со стороны дикого отца и грубой корыстной семьи). И, воистину на гноище Иова^19 лежа, Кольцов нес-таки бодрым голосом свою последнюю, бодрейшую по содержанию и тону, песню – «Нынче ночью к себе в гости друга я жду»:

Не любивши тебя,

В селах слыл молодцом,

А с тобою, мой друг,

Города нипочем!

Напротив, из Есенина я не знаю ни одного стиха, в котором не сквозила бы смертная обреченность. А чаще всего она не сквозит даже, а просто и прямо заявляет о себе во всеуслышание, – кричит «караул» благим матом. Может быть, это потому, что я стал знакомиться с Есениным только в произведениях его последних покаянных лет, когда он расстался с Айседорой Дункан^20 и, вообще, ужаснулся ложных богов, обману коих доверчиво служил.

Негодующее послание его к Маяковскому, за брань этого торговца безбожием на Христа, показывает, что, если Есенин еще не поклонился тому, что сжигал, то, во всяком случае, уже весьма сжег то, чему поклонялся.

А тут-то, на пустом месте, и разгул отчаянию.

Страшно стихотворение, в котором Есенин с потрясающей силой и искренностью рассказал, как он, по возвращении из-за границы, посетил родное село и почувствовал в нем себя чужим, нисколько не крестьянином, не нужным народу и не нуждающемся в народе^21.

Прочитав эту элегию, я вынес впечатление, что она – предсмертная записка самоубийцы. До самоубийства Есенина протекло затем довольно времени, – пожалуй, больше года. Но я был уверен, что он лишь тянет недолгую отсрочку. Тот, чья расколотая душа дометалась до потребности в таком мрачном публичном самообнаженьи, уже не в состоянии нести бремя жизни. Во второй раз я имел печальную удачу угадать в молодом писателе непременного вскоре самоубийцу. Первым был драматург А. И. Косоротов.

Было время, когда Есенин пел дерзновенные песни с ухваткою кольцовского Лихача-Кудрявича^22.

Но товарищ Есенина г. Мурашев^23, рассказывая о первом знакомстве Есенина с Гумилевым и Блоком, огласил тогдашний автобиографический экспромт «крестьянского поэта», уже отравленный ядом чисто интеллигентской тоски, отчаянием пуще Лермонтова и Байрона. Значит, этот роковой облик «крестьянский поэт» не в столице и заграницей в себе навертел, а уже с ним в душе пришел в столицу и скитался по заграницам. А если это так, то в пору своего стихотворного удальства и всяческого дерзания, не был ли этот Лихач-Кудрявич ряженым.

Не нарочно ли и даже не насильно ли одевался он «революционным мужичком»-то, поощряемый и понуждаемый к тому мудрецами, вроде Иванова-Разумника и К^0?24 Не было ли это его творчество – вроде шатания смертельно тоскующего интеллигента по костюмированным балам и маскарадам, в личине и одеянии, которые он, благодаря своему «крестьянскому происхождению» отлично умел носить, но которые вовсе не определяли его внутреннего «я» – ни природного духовного содержания, ни выработанного мировоззрения?

И тот вот опять диаметральная разница с Кольцовым.

Тот, принеся из глубины воронежских лесов и донских степей в дар интеллигенции свежий народный дух и певучее народное слово, затем сам изо всех сил старался сделаться поэтом-интеллигентом. Но не мог, несмотря на страстную жажду образования, на обилие написанных им якобы философских «Дум», на почти комические иногда усилия прикинуться, по моде Байроном.

Этот, Есенин, наоборот, пришел из рязанской деревни неучем по образованию, пролетарием по проповеди, но уже готовым интеллигентом по духу.

И лишь столица научила его, – отчасти по собственной сметливости, отчасти, того больше, под влиянием критиков, находивших интересным и нужным для революции тип крестьянского поэта-богоборца, – лишь столица внушила ему использовать свое «крестьянское происхождение» и деревенское детство для успешного хождения в пролетарском мундире. Но, «каких ни измышляй пружин, чтоб мужу бую ухитриться, не можно век носить личин, и истина должна открыться»25.

Ряженье Есенину, бурному и искреннему, опостылело, и, – предсмертно, – из мнимо крестьянского поэта откровенно выглянул разочарованный, с душою вдребезги разбитою, поэт-интеллигент.

И овладел им со всею беспощадною силою векового интеллигентского стыда и самоотчаяния и, в одну страшную припадочную ночь, надел ему на шею намыленную петлю.

Если бы критикам не слишком застило свет крестьянское происхождение Есенина, то не в Кольцове они искали бы ему предка, а совсем в ином поэте – романтике Пушкинской эпохи, гораздо ему более родственном и с ним схожем. Это А. И. Полежаев, несчастнейший из русских лириков, расплатившийся солдатчиной за порнографию «Сашки», а преждевременною смертью в лютой чахотке – за дикую жизнь, дикий характер и безудержный алкоголизм^26.

Если уже сквернословие «Сашки» соответствует богохульному и тоже достаточно сквернословному творчеству Есенина в периоде предреволюционных успехов, то еще более сходятся оба поэта в равносильном ужасе к своему существованию, переполнившем их отравленные души, как скоро искалечилась не задавшаяся жизнь и загнила быстро увядшая юность.

Если бы не разница поэтических форм и языка, то Полежаева, погибшего почти сто лет назад, и Есенина, в наших днях легко было бы по тону и мотивам привести в совершеннейшую почти слитность. Весь предсмертный Есенин укладывается в Полежаевскую исповедь:

Я погибал,

Мой злобный гений

Торжествовал… 27

Подобно Полежаеву, Есенин тоже «не расцвел и отцвел в утре пасмурных дней»28.

Душу раздирающий плач надгробного рыдания, которым заживо отпевал себя, и загубленный, и сам себя загубивший, Полежаев, почти дословным настроением прозвучал в предсмертных самоотпеваниях Есенина, тоже и людьми загубленного, и от самого себя все сделавшего, чтобы погибнуть.

Еще два слова – уже не о поэте, а о человеке.

Я не знал Есенина лично, никогда его не видел.

Может быть, он действительно был таким пьяницей, скандалистом, драчуном, вообще, несносным и неприличным человеком, как усердно изображала его, неотрывно за ним следившая репортерская хроника, в союзе с товарищеской сплетней. К Есенину прочно прицепили кличку «хулиган». И, что хуже всего, он сам в нее поверил и, в злом самовнушении алкоголического неврастеника, старался ее оправдать.

В могилу он сошел совсем молодым человеком, едва перешагнув за тридцать лет. И вот, соображая его возраст с его плачевной репутацией, сомневаюсь:

– А что, если она несправедлива?

Скажут:

– Как «несправедлива»? Все факты верны.

Да вопреки даже верности фактов. Потому что разница «хулиганской» юности Есенина с резвою юностью подавляющего большинства талантливых русских писателей (а, в особенности, поэтов, художников, музыкантов и т. д.) только в том, что по условиям своего века, они не жили в доме со стеклянными стенами, которыми теперь облагодетельствовала печать всех, сколько-нибудь заметных представителей общественной деятельности. Дикости Есенина едва совершались, тотчас же оглашались на весь свет. И братья-писатели возмущались ими так старательно и громко, как будто все они в молодости были ангелочками во плоти и безукоризненной нравственности.

Я же думаю, что, если бы всем этим белоснежным ангелочкам предложено было бросать в Есенина камни только после самопроверки каждым, нет ли и за ним какого-либо есенинского греха, – то едва ли много рук поднялось бы.

Разумеется, весьма похвальны те благонравные избранники, которых благонравная молодость протекла гладко и чисто, как стеклышко, без следа того, что ныне называют «хулиганством», а прежде называли «буршеством», «гусарской удалью» и т. п.

Но, пробегая памятью анналы русской литературы, я что-то мало припоминаю таких счастливцев.

Ко всем душеспасительное настроение и солидность приходили с возрастом и известностью, а смолоду кто был Богу не грешен, царю не виноват?

Odiosa aunt nomin^29 живых.

Оставим в покое и ближайших мертвых.

Но, оглядываясь даже на классические имена, давно подлежащие историческому освещению, которым никакая огласка содеянного ими уже ни повредит, ни пользы принести не в состоянии, лишь очень, очень редко не найдем мы на них брызгов «студенческих» или «офицерских» проказ, удаленных от есенинского «хулиганства» лишь весьма тоненькою раздельною чертой. А иногда и вовсе не удаленных. На что уж Он, – «Солнце русской поэзии» – А.С. Пушкин: идеал ее, полубог и высший авторитет. А и тот, на спрос по сей части, смиренно склонил бы покаянную голову:

– Грешен. Дерзок был на руку. В Кишиневе Инзов^30 то и дело сажал меня на гауптвахту. В Петербурге однажды, будучи доволен театральным представлением, выразил свой восторг, аплодируя… по лысине сидевшего передо мною незнакомого плешивого господина. И выпить был не дурак, и во хмелю куролесил весьма разнообразно. И по женской части был ходок и в отношении многих моих пассий вел себя не очень-то деликатно. И стихов неприличных насочинил не мало… Грешен!

Даже Он – наш День и Солнце – не без пятен. А не хотели простить бурно бегущей, беззаконной комете, зачем она не кристальна, а мутна. И, за муть эту, ели комету поедом, пока она не исчезла.

А тогда все зажалели и затосковали. Что имеем, не храним: потерявши, плачем.

Ведь и Кольцова в свое время оплакали только после того, как потеряли, а потеряли, потому что не хранили.

Двух тысяч рублей было бы достаточно, чтобы вырвать его из ненавистной ему и ненавидевшей его, отвратительной семьи, в которой девушки-сестры забавлялись игрою в «Алешкины похороны» рядом с комнатою, где он лежал тяжко больным: в которой самодур-отец гнал чахоточного сына переселиться в «сырую до смерти» комнату, а «не хочешь – так со двора долой».

Белинскому хорошо известно было жалкое положение поэта, но Белинский – чем мог помочь ему? Сам был нищий. Но, перечисляя Белинскому людей, которых он «из Питера любит», Кольцов называл кн. Вяземского^31, Краевского^32, Панаева^33, Языкова^34, кн. Одоевского^35, Жуковского – как на подбор, писателей-капиталистов и, в большинстве, хороших, добрых, гуманных людей… И ни один не догадался подать руку помощи заведомо гибнущему гению.

Потому что, как видно из многих кольцовских писем, двоился взгляд на него у литературных аристократов. Талант-то, мол, талант, самородок драгоценный, да – кто его знает? – не настоящий он какой-то все-таки, – серый мещанин.

И обстоятельства его, и нужды тоже все какие-то неблагородные, мужицкие, векселишки, должишки, полицейские взыскания… Нет, Бог с ним, как-нибудь сам выкрутится: эти мещанинишки народ дошлый, тоже пальца в рот им не клади!

В противовес Есенину, Кольцов был религиозен, чист душой и нравами.

Но, когда в 1841 году в Воронеже он, после разбитых петербургских и московских надежд и планов, увидал себя брошенным одиноко «среди грязного, грязного мира» – умирать в тридцать три года, как никому не нужная собака, – он тоже познал есенинскую отравную стезю.

Тут его роковая связь с безобразницей Варварой Лебедевой, о которой Белинский пишет выразительные под пером такого целомудренного писателя строки: «Закрыв глаза на все, полною чашею, с безумной жадностью, пил наш страдалец отвратительные восторги».

Затем, – «она уехала, здоровая, а меня оставила больным»… Оставалось гнить до смерти. Умер. В есенинском возрасте и, в своем роде, пожалуй, не красивее Есенина.

Взглянул я сию минуту настенный календарь: 29 октября.

А 29 октября 1842 года, девяносто два года тому назад, Алексей Васильевич Кольцов покончил свое земное существование. Охотники до телепатических сближений пусть решают: не потому ли мне сегодня – именно сегодня – так захотелось написать о нем?

Г. Г. Сатовский-Ржевский

Кольцов, Митроша и я

«Лучше поздно, чем никогда». Не дает мне совесть покоя, за то, что ни строкой не отозвался на сто двадцатипятилетнюю годовщину со дня рождения нашего лучшего поэта-«самородка» Алексея Васильевича Кольцова!

А отозваться должен я был потому, что с 1870 по конец 1879 года провел я на родине Кольцова, в Воронеже, куда был привезен из родной своей Белоруссии годовалым ребенком, и раннее детство мое овеяно было духом поэзии певца приазовских степей, чумачества, «черноземного» крестьянства…

В мое время главная улица, Б<ольшая> Дворянская прерывалась двумя «скверами», «Петровским» и «Кольцовским».

В первом высился величественный, едва ли не лучший в России, после фальконетевского, памятник творцу императорской России, изображавший царя-гиганта в рост, опирающегося левою рукою о якорь, а правою указующего в сторону южного нашего моря.

Этот прекрасный монумент производил на детей впечатление великой и грозной силы, пред лицом которой не очень-то разыграешься в мяч или «пятнашки».

Недаром же даже француженка-гувернантка заставляла меня снимать шапку, проходя мимо изображения «величайшего из монархов вашего отечества, который любил только очень прилежных и послушных детей».

А так как по части прилежания у семилетнего мальчика обстояло не все благополучно, а насчет послушания – и того хуже, то в грозном бронзовом лике царя мне невольно виделся немой укор и по собственному моему адресу.

Вот вам и воспитательное значение памятников великим людям!

Зато когда мы с сестрою и своим смазливым Ментором в юбке добирались до «Кольцовского сквера», нас охватывал как будто другой воздух и настроение наше из строго-чинного сменялось радостно-возбужденным.

Снежно-белый мраморный бюст поэта, на невысоком гранитном постаменте мог внушать какие угодно чувства, кроме страха, а птичий щебет множества сверстников и сверстниц, игравших в мячики, в «пятнашки», в «казаков-разбойников», прыгавших через веревочку и даже катавшихся на трехколесных велосипедах, быстро вовлекал нас в круг невинного детского веселья, изредка прерывавшегося легко высыхавшими слезами по поводу зашибленной коленки или набитой на лбу от столкновений шишки.

Гувернантка наша, по-видимому, особого почтения к памятнику Кольцова не питала, хотя и назвала нам однажды поэта «русским Бернсом»1, с которым была знакома, как воспитанница какого-то английского пансиона для девиц, чем очень гордилась.

Мы же знали стихи великого шотландского поэта-крестьянина по прекрасным переводам «Полевой маргаритки» и «Полевой мышки», помещенным, кажется, в «Родном Слове» Ушинского^2, откуда впервые прозвучали нам и задушевные строки «русского Бернса», Кольцова, которые мы, не заучивая, знали наизусть.

Был у меня друг, сын сослуживца отца, Митроша Дружаев, мальчик, годами двумя старше меня, очень тихонький, скромный, державшийся в стороне от наших шумных игр, которые и я охотно покидал для чинных с ним бесед, главным образом, на «литературные темы».

Не улыбайтесь: Фрейд^3 рассказал вам далеко не все о раннем пробуждении в детях совсем «не детских», казалось бы, мыслей и чувств.

И когда же острее и глубже, чем в детстве, переживаем мы обаяние художественной ритмической речи, попросту – стихов, далеко не всегда понимая даже их содержание?

Страстная, почти экзальтированная любовь к стихам при наличии воистину феноменальной памяти сближала меня с моим «первым другом», который приходил в «Кольцовский сквер» обыкновенно с тоненьким томиком стихов этого поэта, в издании, сколько помнится, Смирдина^4.

Читал стихи Митроша изумительно, слегка нараспев, – «согласно пушкинской традиции», сказал бы о нем, вероятно, современный эстет, – читал наизусть, держа книжечку обеими руками, как держат священники Евангелие, готовясь благословить им молящихся.

Читал с такой исключительной экспрессией, какая свойственна только крупным драматическим талантам. Вероятно, и он был наделен этим даром «свыше», потому что дома Митрошею взрослые занимались очень мало, и едва ли кто-нибудь дал бы себе труд обучать его декламации.

Из песен Кольцова любимыми его были наиболее элегические, и каждый раз, заканчивая стихотворение: «Чья это могила, – тиха, одинока и крест тростниковый, и насыпь свежа», – он смахивал с длинных ресниц проступавшие слезинки и долго оставался безмолвным, медленно, по-молитвенному качая головой.

Без малого 16 лет кануло в вечность с тех дней, когда, взобравшись на наиболее уединенную скамеечку, мы с моим другом по очереди декламировали стихи Кольцова пред его мраморным лицом. И сейчас не без глубокого умиления вспоминаю я «трогательную», смахивавшую слезинки Митрошину руку, в царапинах и чернильных пятнах, – руку ребенка, которым мало занимались дома и который чуть не с пеленок искал уже «вышнего града» собственными усилиями.

От этого-то своего раннего «учителя» узнал я о происхождении и жизни Кольцова и притом с такими подробностями, каких не найти и в печатной биографии поэта, принадлежавшей перу Депуле^5.

Дело в том, что среди обширной материнской родни Митроши здравствовала еще в ту пору ветхая старуха – крестная мать моего друга, – отлично знавшая в свое время всю семью родителей поэта.

От этой-то «крестной» своей он и наслушался не совсем детских рассказов о жизни поэта в доме отца, богатого мещанина-прасола, оценившего сына лишь после получения им «всемилостивейше пожалованных» вдовствовавшей и царствовавшею императрицами подарков, – бриллиантовых перстней, – в воздаяние за его литературные заслуги.

Именно это обстоятельство и вдохновило, по-видимому, старика Кольцова украсить надмогильную плиту сына потрясающей, по безграмотству и безвкусию эпитафией: «без наук просвещен» и т. д. – которую только во дни постановки поэту памятника в общественном сквере воронежцы удосужились заменить другим, более приличным надгробием.

Вокруг имени Кольцова, как «жертвы темной мещанской среды», в истории русской литературы давно сложилась трогательная легенда, ни поддерживать, ни разрушать которую я, разумеется, не буду.

А. Вележев

А. В. Кольцов

В текущем году исполняется столетие смерти поэта Александра Васильевича Кольцова.

Тернист и труден был литературный путь Кольцова, не сразу и не всеми был признан его поэтический дар. Вспомним хотя бы отзывы о Кольцове двух его современников, В.Г. Белинского и Н. А. Полевого. В то время, как первый находил у поэта прасола «талант небольшой, но истинный»1, второй отрицал за ним наличие какого-либо таланта^2. Такую двойственность в оценках поэтического дарования Кольцова можно проследить и у позднейших русских критиков и писателей.

Однако с какими мерками ни подходить к Кольцову, одно остается бесспорным: в истории русской культуры Кольцов – явление интересное, самобытное, может быть, в своем роде неповторяемое. В этом убеждает нас голос нашего внутреннего опыта, об этом же говорят и внешние факты, убедительные силы которых мы никак не можем отрицать: и то, что стихи Кольцова переведены на иностранные языки (отдельные его вещи имеются даже в латинского переводе), и то, что все «песни» Кольцова положены на музыку и то, наконец, что многие из его вещей вошли в хрестоматии. Уже одно это делает ненужными споры – был ли талантлив Кольцов или не был.

Но Кольцов интересует нас не одной только поэтической стороной своей деятельности. Внимание привлекает и личность незаурядного человека, который нашел в себе силы, чтобы преодолеть косность окружающей его среды и вырваться из узкого провинциального круга на просторы всероссийской известности. И разве не поразительно, что этот самоучка-поэт сумел проложить собственную тропинку на столбовой дороге русской литературы и был другом выдающихся людей своего времени, находивших, что с этим полуграмотным самородком «можно до конца говорить, когда он разговорится». А ведь сам Кольцов откровенно признавался Белинскому: «Субъект и объект я немножечко понимаю, а абсолюта ни крошечки»3…

И еще одна сторона в жизнеописании Кольцова заслуживает того, чтобы быть отмеченной. Русское образованное общество, в лице своих лучших людей, охотно помогало талантам из «народа» и всячески их поддерживало. «Не без добрых душ на свете», говорит Некрасов в своем знаменитом стихотворении «Школьник». Нашлись «добрые души» и у Кольцова, люди большой культуры и душевной теплоты, которые помогли начинающему поэту своими советами, оказали ему поддержку в его первых шагах, не оставляли его потом, шлифуя его поэтический алмаз, и сделали все, чтобы этот прасол «стал разумен и велик»4. Говоря о Кольцове, мы должны помянуть этих людей словом теплой признательности.

* * *

Кольцов родился 3 октября 1809 года, в семье воронежского прасола. О детстве его мы мало что знаем. Сам поэт об этой поре своей жизни писал:

Скучно и безрадостно

Я провел дни юности… 5

Все же, надо думать, что свои детские годы Кольцов прожил не хуже сверстников своего круга, а может быть, и лучше. Не надо забывать, что семья Кольцовых была зажиточная, и будущему поэту не пришлось пережить на пороге своей жизни унижений бедности, выпавших на долю многих выдающихся русских людей.

Мальчика стали учить грамоте, когда ему минуло 9 лет; для этого был приглашен семинарист. По-видимому, учение далось Кольцову легко, так как в том же году он, минуя приходскую школу, поступил в первый класс уездного училища. Однако учиться Кольцову пришлось недолго – всего год и четыре месяца. Вероятно, его отец, сам едва умевший читать и писать, решил, что знаний, приобретенный его сыном в училище, вполне достаточно для той жизни, к которой он его готовил, т. е. для торговли скотом.

Кольцов стал помогать отцу, сначала в качестве «мальца», затем «молодца». По торговым делам ему часто приходилось ездить в задонские степи, которые, по словам биографов, оказали огромное влияние на его поэтическую душу. Но эти поездки развили в будущем поэте и другие качества: самостоятельность, сметливость и ту практичность, которая так поражала в нем его литературных друзей.

Из уездного училища Кольцов вынес немного знаний, но школа открыла ему прекрасный мир сказок и поэтических вымыслов. Он пристрастился к чтению книг. Сначала то были Бова Королевич и Еруслан Лазаревич, затем на смену им пришли романы. У Кольцова был приятель, Варгин, сын купца, тоже страстный любитель чтения. У Варгина была целая библиотека в 70 томов, которая и перешла к Кольцову после смерти Варгина в 1827 году^6.

Шестнадцатилетним юношей Кольцов познакомился со стихотворениями И.И. Дмитриева^7, которые произвели на него огромное впечатление. По собственному признанию, он читал их нараспев. К этому времени относится и первый стихотворный опыт Кольцова, опыт неудачный, который, однако, «навсегда решил поэтическое призвание Кольцова» (Белинский).

Вскоре Кольцов свел полезное для себя знакомство с воронежским книгопродавцем Д. А. Кашкиным^8. Это был образованный и, по-видимому, добрый человек. Узнав, что Кольцов пишет стихи, он дал ему «Русскую просодию»9, из которой поэт почерпнул свои познания в стихосложении. Кроме того, Кашкин позволил Кольцову пользоваться бесплатно книгами из его библиотеки, среди которых были произведения Жуковского, Козлова, Дельвига^10 и самого Пушкина. Этим образцам и стал подражать в своих произведениях молодой поэт-прасол.

Стихи давались с трудом, тем поразительней была та настойчивость, с которой карабкался он по тернистым кручам российского Парнаса.

Огромное и благотворное влияние оказал на Кольцова студент воронежской семинарии, Сребрянский^11, человек даровитый, сам писавший стихи. Сребрянскому принадлежит стихотворение, ставшее любимой застольной песней русских студентов: – «Быстры, как волны, все дни нашей жизни»12. Он много помог Кольцову как в отношении техники, так и более строгого выбора чтения.

Постепенно Кольцов приобретает в своем городе известность как поэт. Тем не менее отец смотрит на литературные упражнения сына косо. В этой старозаветной купеческой семье, с ее нерушимым, как гранит, бытом, где главной темой домашних разговоров были цены на скот и с утра до вечера слышалось щелканье счетных костяшек, «сочинительство» молодого Кольцова считалось пустой блажью. Ведь никакой пользы от этого не было и не могло быть… Так, постепенно в семье Кольцовых наметилась трещина, которая, ширясь и углубляясь, явилась источником жизненной драмы поэта.

Не малую роль в развитии Кольцова сыграл профессор воронежской семинарии А. Д. Вельяминов^13, большой любитель литературы, много помогший поэту своими указаниями и советами.

Счастливый случай, игравший в жизни Кольцова вообще большую роль, позволил ему познакомиться с человеком, который помог молодому провинциальному поэту получить доступ в столичные печатные органы. Это был сын воронежского помещика, Николай Владимирович Станкевич^14, питомец Московского университета и друг Белинского, человек блестящих дарований и ума. Почитав стихотворения Кольцова, Станкевич одно из них напечатал в «Литературной газете»15. Это было в 1831 году.

В мае того же года Кольцов отправился в Москву по торговым и тяжебным делам своего отца. Благодаря знакомству со Станкевичем, Кольцов завязал литературные знакомства, которые помогли ему увидеть свои произведения в печати. Свои поездки в Москву и Петербург, вызванные торговыми делами отца, Кольцов совершал неоднократно. Он познакомился с Белинским и другими выдающимися литераторами своего времени, в том числе и с Пушкиным. Человек осторожный, наблюдательный, с большим природным умом, Кольцов, вращаясь в кругу тогдашних литературных знаменитостей, внимательно прислушивался к разговорам других, но сам говорил мало. Лишь впоследствии он начал понемногу высказывать свои суждения, поражавшие своим здравым смыслом, и толково судить о различных явлениях русской литературы.

По-видимому, у Кольцова был дар привлекать к себе людей. Князь П. А. Вяземский в своем письме к Тургеневу так его характеризует: «Дитя природы, скромный, простосердечный»16. И. И. Панаев отзывается о нем, как о «человеке проницательном и осторожном, умеющем сдерживать себя»17. И европейски образованный В. П. Боткин^18, и блестящий по эрудиции М. Н. Катков находили удовольствие в беседах с этим удивительным самородком. В своих воспоминаниях о Кольцове Катков пишет: «Зашел к нему (Кольцову) на минуту вечером. Он не хотел отпустить меня без чаю. Слово за слово – и ночи как не бывало. Часто он захаживал ко мне и, засидевшись, оставался ночевать»19. Высокого мнения о Кольцове был В. А. Жуковский, назвавший его «человеком замечательным». Белинский относился к Кольцову восторженно и до конца оставался самым близким его другом.

В 1835 году, на средства, собранные друзьями, кружком Станкевича, издается книжка «Стихотворений А. Кольцова», встретившая теплые отзывы критики. В это время поэт много работает над своими стихами, собирает и записывает народные пословицы и читает, стараясь этим восполнить отсутствие систематического образования. Это не мешает ему добросовестно вести дела своего отца причем здесь он умеет находить нужные ему знакомства. По такому раздвоенному руслу и протекает в течение нескольких лет жизнь поэта.

Как человек умный, Кольцов рано понял всю двойственность своего положения. Он нашел в себе силы, чтобы в какой-то мере оторваться от своего берега, но причалить к другому, окунуться целиком в мир, в котором жили его литературные друзья, он не смог. Свой душевный разлад поэт переживал чрезвычайно болезненно. Ко всему этому присоединились чисто внешние неудачи и материальные затруднения. Дела у Кольцовых пошатнулись. На этой почве между поэтом и его отцом происходят частные столкновения, вызывающие обоюдное раздражение. У Кольцова обнаружились признаки чахотки. Непродолжительный, но бурный роман его с В. Г. Лебедевой^20 ускорил легочный процесс, и 29 октября 1842 года поэта не стало. На могильном кресте Кольцова долго хранилась надпись, составленная его отцом: «Просвещенный без наук природой награжден Монаршей милостью скончался 33 годов и 26 дней в 12 часу брака не имел»21.

Благодарные воронежцы достойным образом почтили память своего поэта. В 1868 году, в 25-летнюю юбилейную годовщину его смерти, при огромном стечении народа, был торжественно освящен памятник Кольцову, представляющий мраморный бюст поэта на высоком, художественной работы, постаменте. Самый сквер был назван Кольцовским^22. Стараниями людей, чтущих память поэта, была приведена в порядок его могила^23. Ее украсил изящный памятник, обнесенный решеткой. В Воронежской Публичной библиотеке хранилось большое собрание рукописей и писем Кольцова, а также официальные акты, имеющие отношение к семье Кольцовых. Одному из двух финальных отделений Публичной библиотеки было присвоено наименование «Кольцовской библиотеки»24.

Литературное наследие Кольцова невелико. В «Полном Собрании сочинений» А. В. Кольцова, изданном Императорской академией наук в 1911 году под редакцией А. И. Лященко^25, напечатано всего 158 «песен» и «дум». Помещенные там же, в виде приложения, юношеские вещи Кольцова в счет, разумеется, не идут.

Но и эти 158 стихотворений по своей художественной значимости далеко не равноценны. Белинский поэтическое наследие Кольцова делил на три разряда. К первому он относил пьесы, написанные правильным размером, и в которых Кольцов является только подражателем. Особняком от них стоят кольцовские «песни», в которых талант поэта-прасола отразился, по словам Белинского, «во всей своей полноте и силе». В третий разряд Белинским зачислены «думы», в которых ставятся вопросы религиозно-философского порядка.

Это деление удержалось и в последующей критической литературе.

Не подлежит сомнению, что настоящую художественную ценность представляют только «песни» Кольцова. Собственно, они и обеспечили ему бессмертие. В области песенного стиха равного Кольцову нет во всей русской литературе, и все опыты, делавшиеся в этом направлении его предшественниками и подражателями, не могут равняться в достоинствах с «песнями».

Интересно проследить, какое место в пантеоне русской изящной словесности отводят Кольцову наши критики и писатели.

Белинский назвал Кольцова «несравненным изобразителем крестьянского быта», и главное достоинство его «песен» видел в том, что в них «содержание и форма чисто русские»26.

Шире подошел к Кольцову Вал. Майков. Сравнивая его с поэтами-романтиками, он отдавал предпочтение Кольцову, который «сумел возводить действительность в поэзию». По мнению Майкова, творческие возможности Кольцова были очень велики, и «несправедливо смотреть на него, как на такого поэта, который по натуре своей был рожден для тесного круга сельской поэзии, и который, сверх того, мог писать с грехом пополам и в других родах…» Как художник, Кольцов «должен был чаще всего обращаться к тому самому быту, который тяготел над его личностью, он должен был это делать, потому что не знал, а только угадывал другую сторону действительности»27.

Г. И. Успенский назвал Кольцова «поэтом земледельческого труда». «Никто, – говорит он, – не исключая самого Пушкина, не трогал таких поэтических струн народной души, народного миросозерцания, воспитанного исключительно в условиях земледельческого труда, как мы видим у поэта-прасола»28.

Академик А. Н. Веселовский^29 характеризует Кольцова как поэта крестьянства, деревни и земледельческого труда и находит в его произведениях много черт, сближающих его по духу и направлению с народными западно-европейскими поэтами: Вильгельмом Мюллером^30, Робертом Бернсом и др.

Приведенные характеристики представляют наиболее ценное, что было сказано о Кольцове. И все же в них мы не находим ответа на главный вопрос: в чем же отличие Кольцова от других поэтов, в чем его самобытность и неповторяемость (речь идет не о формальной стороне поэзии Кольцова, а о ее существе). Ведь нельзя же видеть это отличие в том, что Кольцов был поэтом деревни и крестьянского труда. Во-первых, нашу деревню, как известно, бытописали и другие поэты, и бытописали неплохо, напр., Некрасов, во-вторых, бытописательский элемент в кольцовских «песнях» почти отсутствует. Следовательно, водораздел, залегший между Кольцовым и остальными русскими поэтами, нужно искать в другом месте. Где же?

Думается, ближе всех к пониманию Кольцова подошел академик А. И. Соболевский^31, который сказал, что этот поэт «по своим идеалам является отзвуком допетровской Москвы, с ее памятованием о Боге и крепкой думой о душе».

Если не считать Лермонтова, Кольцов самый религиозный русский поэт. Религиозность его детски чистая («Спаситель, Спаситель, чиста моя вера…»), первобытная, своими корнями уходящая в глубочайшие народные пласты. Может быть, бессознательно для него самого, у Кольцова, благодаря его почвенной связи с деревенским миром, сложился идеал земледельца, который во всех проявлениях природы ощущает присутствие Бога. Его «Песня пахаря», этот чудесный гимн природе, крестьянскому труду и хлебу, заканчивается трогательным молитвенным обращением:

С тихою молитвою

Я вспашу, посею:

Уроди мне, Боже,

Хлеб – мое богатство…

Кольцовский «Урожай» – апофеоз вознагражденного крестьянского труда, но этот апофеоз венчает «жаркая свеча поселянина пред иконою Божьей Матери».

Почувствовать стихию народной жизни (религиозной в своем существе) мог только подлинный сын русского народа, не успевший еще от него оторваться, а передать благоуханную поэзию этой стихии в непогрешимо-верных песнях-стихах – мог только настоящий поэт, каким и был воронежский прасол, Александр Васильевич Кольцов.

Н. Резникова

Алексей Васильевич Кольцов. К 100-летию со дня рождения поэта

29 октября 1842 года, на 34 году жизни, умер Алексей Васильевич Кольцов. Столетие отделяет нас от смерти поэта, но поэзия его, в которой отражена простая правда духовной жизни русского человека, заслуживает серьезного изучения. В поэзии Кольцова мы находим народную поэзию и народный склад мыслей и чувств. Форма лучших стихов Кольцова лучший пример гениальной натуры поэта. Он жил во времена совершенствования литературного языка, в Пушкинский период, но сам был едва грамотен, что не мешало ему создавать прекрасные, высоко поэтические стихи, отличающиеся сложной формой, соединяющей народную поэзию с технически усовершенствованной. Видимо, в душе Кольцова жила внутренняя музыка, внутреннее собственное ощущение красоты, знание меры и ритма. Все правила стихосложения соблюдал поэт, вливая в эту форму народный мотив, с той искренней непосредственной простотой, которая и делала и делает его поэзию столь пленительной.

Судьба Кольцова горька и все же, несмотря на это, в ней сколько мужества! Поэзия его показывает нам, что принимал поэт горе как свое личное, так и народное, не просто как горе, а такое, которое «горами качает».

Родился Кольцов в 1809 году в Воронеже. В метрической книге Входно-Иерусалимской церкви записано в этот год: «Октября 3 рожден у купца Василия Петрова сына Кольцова и жены его Параскевы Ивановой сын Алексий. Воспринимали при крещении купец Николай Иванов Галкин и купеческая жена Евдокия Васильева Чеботарева».

Жизнь в доме на Большой Дворянской улице, где родился поэт, была узко мещанской. Ничего не видел предоставленный самому себе ребенок. Ежедневно видел он мелочную торговлю, грубость, косность, но никто не мог закрыть его поэтические глаза, которые видели красоту природы.

Когда Кольцову минуло десять лет, его стали учить грамоте. Он хорошо учился и поступил сразу в уездное училище, но его не кончил. Как только мальчик научился писать, читать и считать, отец взял его из второго класса, так как ему нужен был свой человек в деле.

Видимо, из этих полутора лет учения Кольцов вынес немного. Белинский не находил в нем «никаких признаков элементарного образования»1, писал же поэт до конца жизни безграмотно.

Так, в совсем юном возрасте Кольцов попал в гущу жизни и полюбил степь, которая была до некоторой степени школой жизни будущего поэта. Степь произвела на него огромное впечатление и разбудила в мальчике первое поэтическое чувство.

Школа привила Кольцову любовь к чтению, но в среде его окружавшей книги были редкостью. Впервые пополнили воображение Кольцова сказки. Он зачитывался «Бовой Королевичем», «Емелюшкой Дурачком», арабскими сказками «Тысяча и одна ночь». А однажды в руки юноши попалась книжка стихов Дмитриева^2. Он был взволнован и поражен сходством стиха с народной песней, которую любил. Стихи он выучил и не читал, а пел, и его охватило огромное желание самому складывать звучные строфы.

Не имея никакого понятия о правилах стихосложения, подражая стиху Дмитриева, Кольцов написал свою первую пьесу «Три видения», потом им уничтоженную. Этот неудачный опыт решил судьбу поэта, почувствовавшего подлинную страсть к стихосложению.

В книжной лавке Д.А. Кашкина^3, который, по утверждению современников, был в своем роде замечательным явлением, и, занимаясь книжной торговлей, был очень начитан, достиг больших успехов в самообразовании и даже сам немного писал стихи, Кольцов нашел Ломоносова, Державина, Богдановича^4 и стал подражать этим поэтам.

Д.А. Кашкин же обратил внимание на невзрачного мальчика и заинтересовался им. Ему прочитал Кольцов свое первое стихотворение, и оно было тут же забраковано. Однако Кашкин вручил будущему поэту: «Русскую Просодию, или правило, как писать русские стихи, с краткими замечаниями о разных родах стихотворений»5 и предложил пользоваться книгами в своей библиотеке.

Неверов^6, биограф Кольцова, свидетельствовал, что Кольцов пяти лет бесплатно пользовался библиотекой Кашина, а что еще важнее, его советами относительно чтения и сочинения. Кашкин был судьей каждого нового стихотворения Кольцова.

Росту поэтического чувства поэта способствовала любовь. Ему было 17 лет, когда он полюбил жившую у них в доме в качестве прислуги крепостную девушку Дуняшу. Полюбил, как он потом вспоминал, со всей страстностью своей натуры, «бешено и безумно». Через год отец Кольцова, в отсутствие сына, удалил Дуняшу из дома, продав куда-то на Дон.

После этого происшествия Кольцов еще с большим пылом отдался поэзии, и она стала его жизнью и утешением.

«Любовь, – писал Белинский, – и в ее счастливую пору, и в годину ее несчастья сильно подействовала на развитие поэтического таланта Кольцова. Он как будто вдруг почувствовал себя уже не стихотворцем, одолеваемым охотой слагать размерные строчки с рифмами, без всякого содержания, но поэтом, стих которого сделался отзывом на призывы жизни, грудь которого

носила в себе богатое содержание для поэтических излияний. Натура Кольцова была крепкая и здоровая физически и нравственно. Как ни жесток был удар, поразивший его в самое сердце, но он вынес его, не закрыв глаз своих на природу и жизнь, не ушел в себя, он взял свое горе с собой, бодро и мощно понес его по пути жизни, как дорогую, хотя и тяжелую ношу, не отказываясь в то же время от жизни и ее радостей»7.

К этому времени относится встреча Кольцова с Сребрянским^8, которому поэт был много обязан своими успехами в литературных занятиях. Однако Кольцов не печатался, и первые стихи его появились под чужим именем, ибо ими воспользовался бездарный «литератор» из Одессы, выпустивший в 1830 году «Листки из записной книжки»9, где три стихотворения принадлежали перу Кольцова. Поэта это не рассердило, а окрылило, и через год в московской газете «Листок» были напечатаны несколько стихов под его настоящим именем.

Музы покровительствовали Кольцову и столкнули его с сыном воронежского помещика Станкевичем^10, главой знаменитого Московского кружка, приехавшим домой на каникулы. Именно Станкевич послал в «Литературную газету» стихотворение Кольцова «Перстень», где оно и было напечатано в 1931 году. В этом же году по делу Кольцов отправился в Москву, остановился у Станкевича, познакомившего его с В. Белинским, предложившим ему издать его стихи.

В один вечер собрал Станкевич деньги на издание стихов, и в 1831 году появилась с именем Кольцова книжка стихов, доставившая ему известность. Хотя Белинский говорит, что «тут больше всего действовало волшебное слово “поэт-самоучка” и “поэт-прасол”»11, – последовавшие популярность и признанность Кольцова доказывают, что успех его первой тетради стихов скрывался во внутренних свойствах его поэзии.

В 1836 году, будучи вновь в Москве и Петербурге, Кольцов был принят в литературную среду того времени. Он был обласкан Пушкиным, князем Одоевским^12, Жуковским. Почти со слезами на глазах рассказывал Кольцов о торжественной для него минуте – встрече с Пушкиным.

Из писем его к В. Белинскому, с которым он все больше сближался, видно, что вообще к литературным сборищам он относился критически, недюжинный природный ум, ясный и сильный, поднимал Кольцова выше даже образованной толпы.

Кольцов был очень несчастлив. Слишком велики были противоречия между духовными его запросами и окружавшей его жизнью. Материальная зависимость от отца и семьи, от которой он совершенно отошел к концу своей короткой жизни, становились все невыносимее. Жить в Воронеже стало мукой. Ко всему усугубляя тяжелое положение, пришла новая несчастная любовь. Самыми радужными красками описывал Кольцов Белинскому, в своих письмах, новую, последнюю любовь Варвару Григорьевну Лебедеву. Но женщина эта, легко сблизившаяся с поэтом, так же легко его бросила. «Поехала к помещику в компаньонки… а я остался больной»,13 – писал Кольцов. Открывшаяся чахотка вскоре свела поэта в могилу.

Смерть, которой он боялся, наверное, показалась ему освобождением. На памятнике вырезаны его стихи:

Моя юность цвела

Под туманом густым, —

И что ждало меня,

Я не видел за ним.

Конечно, в стихах Кольцова не разрешены многие вопросы, жизненные и философские, и подчас его «думы» кажутся трогательно наивными образованным людям нашего времени. Однако приходится согласиться, что Кольцов, несмотря на свою философскую неподготовленность, во многом был прав, хотя бы когда говорил, что ум наш «наобум мешает с былью небылицу». Больше того, признаемся, что тревожащие неразрешенные поэтом вопросы оставались и остаются теперь через столетие, после его смерти, вопросами нерешенными для каждого мыслящего человека.

V. «Великий народолюбец»: Н. А. Некрасов

Дм. Невский

Н. А. Некрасов. К 120-летию со дня рождения

На днях исполнилось 120 лет со дня рождения Николая Алексеевича Некрасова.

Вызванная революцией грандиозная переоценка всех духовных ценностей русской культуры не минула и Н.А. Некрасова. Во всяком случае, она коснулась его творчества в гораздо большей мере, нежели Пушкина и Лермонтова, – двух первых членов того классического «триумвирата», который царил на русском Парнасе, причем переоценка эта не всегда складывается в пользу «певца гнева и печали», особенно в русских национальномыслящих кругах и, в частности, в кругах эмиграции.

Теперь в нашей среде нередко приходится слышать жалобы на тенденциозность Некрасова, на то, что этот поэт умышленно сгущал мрачные краски, рисуя русскую жизнь, и слишком уж идеализировал простой народ, т. е. крестьянство. Нашей эмигрантской молодежи, незнакомой с общим стилем русской народнической литературы, многое в нем кажется странным и преувеличенным. Да и старшее поколение теперь уже не ощущает всего пафоса «певца народных страданий». Странной натяжкой кажутся нам слова поэта о русской сельской церкви, оглашаемой народными стонами, «которых не слыхали ни римский Петр, ни Колизей»1. Не совсем понятно нам и то, что собственно такого горького нашел он в банальнейшем утверждении, будто железные дороги «строят инженеры». Ко всему этому, неприятное впечатление производят на нас у Некрасова и такие «ляпсусы», как «стосуточная ночь»2 в Забайкальской области, лежащей на широте Малороссии!

Излишне говорить, однако, что все эти особенности не умаляют значения Некрасова как великого русского поэта, они объясняются лишь эпохой, в которую он жил. В этом отношении нужно сказать, что в отличие от Пушкина и Лермонтова, над которыми бессильно время, Некрасов всецело принадлежит своей эпохе, является именно ее выразителем. В этом, несомненно, и кроется секрет его огромной популярности среди людей 50-70-х годов прошлого века.

Нужно сказать, что популярность эта была совершенно исключительной. Недаром над его могилой было сказано – «он выше Пушкина»3, а над «Рыцарем на час» проливал слезы даже «властитель дум» семидесятников – Михайловский.

Правда, популярность эта пришла к Некрасову не сразу, а только тогда, когда он отказался от подражаний и вышел на свою собственную дорогу, решительно порвав с поэтической традицией. В этом отношении Некрасов – один из оригинальнейших и самобытнейших поэтов. Он, как правильно замечает Н. Котляревский, не имеет ни предшественников, ни наследников и стоит особняком в русской поэзии^4.

Тем не менее это своеобразие поэзии Некрасова было глубоко «созвучно» его времени, ниспровергшему чистое «искусство для искусства» и поставившему во главу угла «гражданские мотивы». Но великая любовь к народу преобразила их у Некрасова в гражданскую скорбь, зазвучавшую еще небывалым пафосом.

Народничество, в лучшем значении этого слова, спасло музу Некрасова от рассудочного, узкого утилитаризма, господствовавшего в то время, и поэзия его не только получила «права гражданства», но и «ударила по сердцам» современников «с неведомою силой».

Поэт умышленно отказался от всех «высоких тем», издавна присущих поэзии, и обратился к повседневности. И сделал он это не потому, чтобы его вовсе не тянуло к обычным поэтическим темам, а потому, что считал себя не вправе изменить своему главному призванию, как певца и гражданина.

Издавна поэзия прославляла: могущество, любовь, дружбу, возвышенный патриотизм и отгораживалась от «буйной черни» и «тьмы низких истин», поклоняясь «возвышающему обману», творя его.

У Некрасова мы не находим этих тем. Кажется, никто из поэтов не уделил так мало внимания женщине и любви, как он. Если любовь к женщине и звучит в его поэзии – это любовь к матери, его творчество всегда целомудренно, все чувства его отданы народу.

Даже – от «святого звания певца», которое дорого ему, – он готов отказаться во имя идеи, общественного, народного служения. Вероятно, единственный из поэтов он сознательно провозгласил формулу, умаляющую его искусство, отодвигающую его на второй план: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан».

Слово «гражданин», тогда еще новое и свежее, вообще особенно дорого ему, но еще дороже был ему – народ, крестьянство, его горести и чаяния. Этому народу он готов отдать все, и действительно его поэзия глубоко народна, по самому своему складу и содержанию, более всех других русских поэтов он достиг «соборности», став не только национальным, сколько именно народным поэтом. Его чудные «Коробейники», кстати сказать, столь высоко ценимые серафическим А. Блоком, стали настоящей народной песней.

А между тем, на первых порах отказ Некрасова от традиционных поэтических тем и его приспособление стихов к песенному ладу вызвали великое недоразумение, заключавшееся в том, что современники проглядели в них настоящее поэтическое искусство, оценив лишь гражданский пафос и народолюбие. Правда, тогда это нисколько не отразилось на популярности Некрасова, скорее даже способствовало ей. Ведь еще недавно критика серьезно дебатировала вопрос: имеет ли поэзия права на существование и не проще ли и рациональнее излагать свои мысли общепонятной прозой?

Кажется, именно Некрасов сыграл едва ли не главную роль в том, что поэзия была признана терпимой, «если человеку удобнее выражаться таким способом». Но так или иначе служители чистого искусства еще долго не признавали Некрасова «своим». «Поэзия-то здесь и не ночевала»5, авторитетно уронил Тургенев. Приговор этот приняли на веру. Больше того, сам Некрасов полностью разделял его, и им были написаны эти чудесные строки: «Нет в тебе поэзии свободной, мой тяжелый, неуклюжий стих. Нет в тебе творящего искусства, но кипит в тебе живая кровь, торжествует мстительное чувство, догорая, теплится любовь».

Лишь много позже, когда А. Белый и А. Блок завершили разложение русского стиха, поэты-эрудиты времен символизма обратили серьезное внимание на стихотворную технику Некрасова и отдали ей должное. Правда, для своего времени это были новые стихи, но в этом-то и заключалась их ценность и обаяние.

Как «гражданин», Некрасов иногда кажется нам несколько тенденциозным. Но зато как поэт, он полностью «оправдан» в наше время. Из наших поэтов он первый взялся за поэтическую разработку чисто «прозаических» тем и блестяще доказал, что это вполне возможно. После него окончательно умер укоренившийся еще с ложноклассических времен предрассудок, ограничивавший сферу поэзии «высокими» темами. Истинный поэт видит поэзию везде.

Предшественники Некрасова, вероятно, отвернулись бы от такой темы, как убийство с явно корыстными целями двух ярославских коробейников. А Некрасов сделал из этой темы подлинный шедевр, в котором горит и переливается цветными огнями поэзии вся красочная крестьянская жизнь, звучат все струны человеческой души от глубокой скорби и любовной лирики до тонкого юмора. Здесь он и романтик, и лирик, и бытовик и, если хотите, даже обличитель. И замечательное произведение это вовсе не стоит особняком в его творчестве. Недаром вдумчивый французский критик Мельхиор де Вогюэ пришел в такой восторг от некрасовского «Мороза» и назвал его самой романтической поэмой XIX века^6.

Теперь уже и для сторонников чистого искусства не может быть сомнений в том, что Н.А. Некрасов самый подлинный и притом великий поэт, что талант его чрезвычайно разносторонен. Одновременно он является родоначальником газетного фельетона в стихах. Разумеется, здесь он больше журналист, чем поэт, но даже в этой форме он остается до сих пор непревзойденным мастером. Мотивы гражданской скорби и обличительства, в свое время так заострившие и популяризировавшие поэзию Некрасова, перегорели без остатка. Но он по-прежнему дорог нам не только как мастер слова, но и как великий народолюбец, певец России, глубоко национальный, народный поэт, отразивший в своем творчестве огромный период русской жизни.

Н. Резникова

Николай Алексеевич Некрасов

В дни духовного и литературного кризиса особенно ясно встает перед нами вся важность знакомства с историей родной литературы. Сегодня темой нашего литературного очерка мы берем Н. А. Некрасова.

«Необыкновенный это человек, – говорил о поэте Г. Успенский. – Я с ним без волнения говорить не могу… И что мы такое пишем? Зачем? А вот он… Одним взглядом всю душу перевернет…»1.

Однако нельзя не отметить того факта, что личность Некрасова вызвала множество противоречивых суждений. Достоевский, говоривший: «характер его замкнутый, почти мнительный, мало сообщительный», – рассказывал о том, как светло встретились они с Некрасовым, в момент энтузиазма, высказанного поэтом по прочтении «Бедных людей»2. Неискренняя натура едва ли могла бы увлечь Белинского и Тургенева, как то было на деле.

Известный поэт и переводчик Петр Вейнберг писал о Некрасове: «Это был в высшей степени приветливый, прямо обаятельный человек: он мог обласкать и пригреть. Прямой, временами даже резкий, Некрасов не стеснялся в выражениях своих симпатий и если любил кого, то любил всей силою своей прекрасной души; но уж если не понравился ему кто, то не только холодом, прямо льдом обдавал его… Человек сравнительно мало образованный, Некрасов обладал прекрасным критическим и художественным чутьем, он с поразительной верностью отмечал талантливых людей и всегда оказывал им широкое содействие. Но людей бездарных, так или иначе желающих пристроиться к печатному слову, Некрасов не переносил, не вступал с ними ни в какие сношения и всегда в глаза говорил им: “Литературе вы не нужны, ищите себе другое поприще”. Решетникова заметил Некрасов, ухаживал за ним и лелеял каждую строку, написанную этим писателем… Отношение Некрасова к сотрудникам “Современника” было прямо идеальное»3.

Понятен был Некрасов Л. Толстому: «В нем не было никогда ненавистного мне лицемерия. Напротив, в нем зачастую прорывались скорее грубоватость и некоторый цинизм, нежели притворство»4.

И все же сколько было осуждающих голосов, недоумений, споров. С одной стороны, Некрасова признавала молодежь, он «народный поэт» и ведет «Отечественные записки» в народническом строе. И тут же, наряду с этим идеализмом, Некрасов – предприниматель. В его руках капитал. У всех на виду широкая жизнь избалованного барича, ведущего азартную игру. Все это как-то не соответствует поэту, которого называют певцом «народного горя». И все же не лицемер Некрасов – а просто большой поэт и несчастный человек.

В «Дневнике Писателя» Достоевский раскрывает нравственный облик Некрасова и подчеркивает горечь, накипевшую в сердце поэта. Отвергая мысль о том, что Некрасов увлекается «любовью к народу» из «практических целей», Достоевский объясняет, что «любовь к народу была у Некрасова как бы исходом его собственной скорби по себе самом… В служении сердцем своим и талантом своим народу Некрасов находил все свое очищение перед самим собой. Народ был настоящею внутренней потребностью его не для одних стихов. В любви к нему он находит свое оправдание… Чувствами своими к народу он возвышал дух свой… Но что главное, это то, что он не нашел предмета любви своей между людей, окружавших его»5.

Недаром так горячо любил Некрасов своего верного охотничьего пса Кадо и поставил в «Чудовской Луке» памятник своей собаке с надписью: «Здесь похоронен Кадо, черный пойнтер. Был превосходен на охоте и незаменимый друг дома, родился 15 июля 1868 г., убит случайно на охоте 2 мая 1875 г.» Над трупом своего верного пойнтера горько рыдал Некрасов, уверенный, что вполне нелицемерно и беззаветно любила его в жизни только эта собака.

Никогда не был прочно счастлив Некрасов и в любви к женщине. Предметом самой сильной и, быть может, самой горькой любви Некрасова была жена И.И. Панаева^6, беллетриста и фельетониста 40-50-х годов XIX в., друга Белинского. Вместе с И. И. Панаевым^7 предпринял Некрасов издание журнала «Современник».

Двадцать лучших лет жизни Некрасова (1844–1863) протекли в большой или меньшей близости его к Авдотье Яковлевне. Увлекшись ею, Некрасов добивался ее взаимности долго, так как молодая женщина не верила в серьезность его чувства. Однако настойчивый и пользующийся успехом у женщин Некрасов сумел преодолеть препятствия и даже поселился в Петербурге на одной квартире с Панаевыми. Уступчивый, слабохарактерный и безвольный И.И. Панаев смирился с обстоятельствами.

По собственному признанию Некрасова в письме его к Тургеневу, «лет семь он был влюблен и счастлив»8. Но связь эта чередовалась периодами охлаждения и новыми вспышками чувства. Отношения становились все хуже и хуже, и когда Панаева овдовела в 1862 г., между ними произошел разрыв.

Некрасов как-то черствеет сердцем, любовных стихов не пишет и лишь в 1874 г. воспоминания о любимой женщине, в то время уже вышедшей замуж за А. Ф. Головачева^9, вдохновляют его на «Три элегии», заканчивающиеся:

Непрочно все, что нами здесь любимо,

Что день – сдаем могиле мертвеца,

Зачем же ты в душе неистребима,

Мечта любви, не знающей конца?..

Усни… умри!..

В самом конце жизни, на пороге мучительной болезни поэт встретил существо, отдавшее ему беззаветно свою молодую жизнь и ставшее его женою незадолго до смерти, – это героиня его предсмертных стихов «Зима, усни»:

Двести уж дней,

Двести ночей

Муки мои продолжаются;

Ночью и днем

В сердце твоем

Стоны мои отзываются…

Н. К. Михайловский в своих воспоминаниях о Некрасове сводит на нет утверждения современников о «практичности» Некрасова. «Жил он в то время, когда я его встретил, барином, ни в чем себе не отказывая, но после его смерти денег не осталось совсем»10. Как и многие другие, Михайловский подчеркивает большой и яркий ум Некрасова: «Нельзя было не любоваться его умом. Он отлично знал пробелы своего образования и никогда не старался их скрыть. Но даже по поводу статей о совершенно незнакомых ему предметах у него находилось умное слово»11.

В первой части поэмы «Несчастные», в «Родине», в «Подражании Лермонтову» и в незаконченных произведениях: «Затворница», «Мать» и многих других поэт рисует свою семейную обстановку, воспитание его, крепостной, помещичий быт и драму своей матери. К образу нежно любимой матери Некрасов возвращается часто, начиная с первых опытов («Красавице»).

С 1832 г. Некрасов учится в Ярославской гимназии, которую не кончает, из-за столкновения с начальством. В 1838 г. он едет в Петербург, посланный отцом в дворянский полк, но мечтая под влиянием матери попасть в университет. Это ссорит юношу с отцом, отказывающим ему в материальной поддержке. В университет ему из-за отсутствия подготовки попасть не удается, и он попадает туда лишь вольнослушателем. Вообще думать об образовании – немыслимо, приходится думать о заработке на хлеб.

В его ученических тетрадях есть какие-то стихи, и юноша обращается к мысли о литературе. В осенней книжке «Сыны Отечества» появляется его первое стихотворение «Мысль» за полной подписью автора.

Но поэзия не могла кормить начинающего литератора, и он терпит годы тяжелой нужды. Чтобы как-то существовать Некрасов писал фельетоны, повести для журналов и водевили для театров. Он редактировал также чужие рукописи, еле зная французский язык, приспособлял к сцене переводные драмы, писал рецензии о книгах.

Первый сборник Некрасова «Мечты и звуки», выпущенный по совету Жуковского, только под инициалами, был встречен довольно благосклонно, но поэт, сурово относившийся к своим первым шагам, впоследствии скупал и уничтожал эти «Мечты и звуки». Никогда не включал он в собрания стихов и свои первые стихотворения. Эта требовательность к себе была развита в нем Белинским.

С критиком он познакомился и довольно близко сошелся около 1842 г. В этом же году вышел его первый сборник «Статейки в стихах без картинок». Это было начало небольшой литературной спекуляции, это было началом не только завоевания славы, но и обеспеченного материального положения.

В конце сороковых годов Некрасов уже соиздатель И.И. Панаева. В «Современнике» печатаются Белинский, Тургенев, Григорович, Герцен, Гончаров, Достоевский. Заслуга Некрасова как издателя, сначала «Современника», а затем «Отечественных записок» была в том, что вокруг журнала он объединял лучшие литературные силы. Популярность самого Некрасова как журналиста и поэта уже была прочна, когда вышло его первое собрание стихотворений в 1856 г., имевшее огромный успех. К 60-м годам у Некрасова в руках был уже некоторый капитал и слава.

Когда талант его окреп и развернулся, когда писалось «Кому на Руси жить хорошо», здоровье, расшатанное в молодости, стало ему изменять. С 1875 г. стали проявляться признаки болезни, которая свела его в могилу: это был рак кишок.

Творчество Некрасова всегда было живым и непосредственно связанным с жизнью, оттого некоторые произведения его теперь не звучат, но являются ценными историческими документами. Некрасов – поэт глубоко национальный и, как всякий художественный гений, оригинален и самобытен.

С. Яворский

Жизненный путь Н. А. Некрасова. От стихов, написанных ваксой, – к всероссийской известности

Сто лет назад, в 1845 году, молодому Некрасову в первый раз по-настоящему тепло и радостно улыбнулась жизнь: несколькими успешно предпринятыми изданиями литературных сборников 24-летнему поэту удалось выбраться, наконец, из безжалостно мучивших его цепких когтей нужды. И в сознании будущего знаменитого издателя «Современника» сразу же начинают зреть планы создания собственного журнала, планы, которым суждено было скоро осуществиться и затем оказать огромное влияние на историю русской литературы ближайших трех десятилетий.

Но долго, всю жизнь помнил поэт первые годы своей петербургской жизни. Они тяжело, болезненно запечатлелись в его душе и легли характерной тенью на все его творчество…

…Серое петербургское утро. Будущей всероссийской знаменитости, будущему кумиру русской читающей публики, отобразителю ее сокровенных дум только 16 лет. С письмом от отца к жандармскому генералу в кармане и с небольшой суммой денег юноша в первый раз своей жизни шагает по каменным плитам огромного и незнакомого города. Российская столица встречает будущего поэта неприветливо, холодно, даже сурово. Равнодушные к чужой судьбе, черствые, сухие люди рушат сразу же все его планы. И вот он один, без копейки денег, без друзей, даже просто без знакомых, брошенный отцом, остается в громадном и сумрачном, черством городе. На долю немногих выпадает столько горя, сколько перенес его в те годы своей петербургской жизни Некрасов. «Ровно три года я чувствовал себя постоянно, каждый день, голодным»1, – писал он впоследствии. Случалось, что будущему творцу стихов, которыми зачитывалась вся Россия, приходилось ночевать буквально на улицах, на скамьях. Но и в то время уже юношу неотразимо влекло к литературному творчеству. Однажды он задумал описать в маленьком литературном очерке одного помещика. Хозяин каморки, в которой он жил, отнюдь не разделял, однако, симпатии к литературным трудам своего квартиранта, и – отказал в чернилах. Но поэт был настойчив: он соскоблил со своих сапог ваксу, развел ее в воде и, написав таким путем очерк, отнес его в редакцию. «Это спасло меня от голодной смерти»2, – рассказывал юноша потом.

В 1840 году юноша задумывает уже нечто серьезное: хочет издать сборник своих стихов. Но прежде чем это сделать, навещает Жуковского и, передав ему стихи, просит дать отзыв. Увы, знаменитый переводчик «Одиссеи» выносит весьма суровое суждение. И старый мастер пера был прав: изданные все-таки Некрасовым «Мечты и звуки» встретили очень неодобрительную оценку критики; автору сборника предлагали даже оставить перо стихотворца и предаться занятиям более «дельным»…

Нужда – мать не только трагедий; на длинном жизненном полотне она способна вышивать и узоры курьезов. Однажды с Некрасовым произошел такой трагикомический случай. Как-то в компании с приятелем он отправился на маскарадную вечеринку; по дороге друзья заехали в костюмерную лавочку и, оставив там в залог свои платья, переоблачились: один – в испанского гранда, другой – в венецианского дожа. Расчет у приятелей был при этом такой: утром, возвращаясь с вечеринки домой, они должны были снова заехать в лавочку и вновь переодеться. Но когда наступило утро, открылось непредвиденное обстоятельство: у них не оказалось необходимой денежной суммы для того, чтобы рассчитаться с владельцем лавки за прокат костюмов. Тогда «испанскому гранду» и «венецианскому дожу» пришлось прибыть домой в столь оригинальном виде и начать из своей квартиры, через посыльных, лихорадочные поиски по всему городу денег. Но эта задача оказалась трудной, а так как оставленная в костюмерной лавке одежда была у приятелей единственной, то «испанскому гранду» и «венецианскому дожу» пришлось целые сутки дивить всех соседей своим красочным нарядом.

Все это, все эти редко веселые, чаще же полные трагизма дни бедности, помнил молодой поэт. И от этого-то его ум приобрел то качество, которое приводило в восторг Белинского – практическую сметку. Но глубокая практичность удивительно сочеталась у Некрасова с большим художественным, поэтическим даром. Именно этой своей сметке, без сомнения, обязан он последующим материальным успехом в жизни. Недавний бедняк, ночевавший порой в обществе петербургских нищих, становится человеком с не только всероссийским литературным именем, но и с немалыми денежными достатками. В его распоряжении оказывается один из лучших журналов в России, богатый, широко читаемый публикой «Современник», в его же распоряжении и… отличная квартира, дорогостоящий гардероб – за одну шапку-боярку из темного и седого соболя, вошедшую тогда в моду, Панаев, старый щеголь и коллега Некрасова по журналу, готов был, по его собственным словам, отдать часть жизни. А знаменитые «литературные» ужины поэта-издателя становятся предметом восхищения многих богачей и гастрономов.

Но глубокую, художественно-могучую натуру поэта не могла все же увлечь за собою одна материальная сторона жизни. За дорогостоящими тканями одежды, скроенной у лучших портных, билось горячее, увлекающееся сердце. Достаточно характерен в этом отношении один случай, предшествовавший по рассказам современников, сближению Некрасова с А. Я. Панаевой. Однажды поэт, долго и безнадежно влюбленный в красивую женщину, переезжал вместе с нею в многолюдном обществе Волгу. А. Я. Панаева долго безразлично слушала пылкие признания своего спутника, но потом решила урезонить его: «Все вы, господа фразеры, – сказала она, – на словах готовы на все жертвы. Вот вы, Бог знает, что говорите, однако, не броситесь же из-за меня в воду»3. И тут случилось то, что сказавшая эти слова никак не ожидала: Некрасов, не умея плавать и, находясь на самой середине реки, встал на борт лодки и… бросился в воду. Начавшего утопать поэта спасли лишь с большим трудом. Но поступок его был оценен, и женщина, которая была для него так долго недоступна, наградила поэта продолжительной и теплой любовью, – любовью, с которой связаны одни из самых светлых страниц в жизни Некрасова.

В натуре поэта находилось, впрочем, место и для других страстей. Мало в Петербурге было, например, более азартных игроков, чем издатель «Современника». Правда, в руках Некрасова карты редко вели к проигрышам. Любитель риска умел все же, по-видимому, быть, где нужно, осторожным. Карточная игра была для него в какой-то мере наркозом: после каждой хорошей «встряски» такого рода он с ожесточением принимался за работу. По его словам, никогда ему так хорошо не писалось, как после нескольких ночей карточного угара.

Охота составляла другую непреодолимую страсть поэта. Сама квартира Некрасова скорее напоминала жилище ярого спортсмена-охотника, чем прибежище певца народного горя. Во всех комнатах стояли шкапы, в которых были не книги, нет, а винтовки и чучела птиц и зверей. В приемной же, опираясь на дубину и поднявшись на задние ноги во весь свой исполинский рост, стояла медведица – трофей одного из самых рискованных охотничьих подвигов поэта. Охота была для Некрасова, впрочем, не только страстью: из каждой охотничьей поездки он возвращался с пополненным запасом новых ярких образов и тем, почерпнутых из непосредственного общения с простым крестьянским людом. Вернувшись с охоты, «садится писать, – рассказывает один из современников Некрасова, – и целым месяцем никого к себе не принимает; совсем сделается недоступным»4. Во время работы Некрасов, кстати, имел обыкновение расхаживать и только время от времени подходил к конторке и писал. В комнату к нему в это время никто не имел права входить. Чай и закуску ему приносили в столовую, куда он приходил тогда, когда начинал чувствовать голод.

У Некрасова была любимая охотничья собака – преданный и умный «Кадо». Для него за обедом подавались специальные блюда – жареная куропатка или жареный рябчик; он же имел право лакать воду из хрустальных кувшинчиков, а когда заболел, то получал лекарства от знаменитого врача, который лечил самого Некрасова. И этого пса однажды застрелила нечаянно на охоте жена поэта. Некрасов рыдал, как ребенок, над трупом собаки. «Я сегодня, – с горечью сказал он, – лучшего друга лишился!»5. Над местом, где был зарыт «Кадо», была поставлена мраморная плита с надписью. Этот пример также может хорошо свидетельствовать об увлекающейся натуре поэта…

А когда к певцу русского народного горя приблизилась смерть, она принесла ему ужасные, непереносимые страдания. Чудовищные физические муки терзали поэта в продолжение долгих месяцев. Мучения умирающего поэта разделяла вся Россия – к Некрасову стекались со всех концов русской земли потоки сочувствующих писем… 27 декабря 1877 года смерть потушила последние искры жизни в измученном болезнью теле поэта. С тяжелыми нравственными и физическими трудностями начал свою петербургскую жизнь Некрасов, в тяжелых муках он окончил ее там же через 40 лет.

Перед самой смертью он женился на своей подруге жизни Ф. А. («Зине») Викторовой^6. Поэт уже долго не покидал постели, и венчание носило драматический характер. Некрасовым была приобретена походная церковь, перевезена в его квартиру, и умирающего поэта под руки трижды обвели вокруг аналоя.

VI. «Действующая русская и человеческая душа»: А. Н. Островский

С. Курбатов

Что такое Островский?

– Это русский Шекспир!

Да, Шекспир! Шекспир по кондовости его изображения характеров, по его проникновению в самую гущу русской жизни. По его глубине и колоритности воспроизведения действительности.

– Что такое Островский?

Это действующая русская и человеческая душа. Не петербургская душа, а московская, всероссийская, и, наконец, главным образом великорусская. И это душа, изображенная во всех своих изгибах и истоках. Когда Островский в «Снегурочке» возрождает перед нами вместе с русской сказкой тот утробный, языческий мир наших пращуров, так связанных с природой, с лесом, с богом Ярилой^1, вы чувствуете ли в этих красивых, гремящих, как серебряные капли, словах то, что живо еще в русской душе, в русской своеобразной культуре, несмотря на разные последующие наслоения?

И когда Островский в «Грозе» разворачивает перед вами психологию русской женской души – невольно мурашки пробегают по коже: так это хорошо и так это верно!.. Что такое «Гроза»? Это какой-то приволжский городок Кутерьма, где живут русские, еще не тронутые европейской цивилизацией. Если Шекспир – это англичанин Елизаветинской поры, то Островский – это исконный русский быт, это живой остаток 16–17 веков.

Катерина, героиня «Грозы», православная русская женская душа, проникнутая верой, простой и крепкой, привычная к обрядам, и в то же время – женщина, в которой бушует огонь чистой человечной славянской страсти. Женщина в этом произведении Островского вообще занимает первое место. Мужские фигуры как-то неопределенны, слабы. И Тихон, и Борис, два героя «Грозы», более по существу женственны, нежели Кабаниха (Массалитинова^2).

Очень интересен образ Варвары. Это какая-то русалка, какая-то курганная, былинная, сладострастная баба, неистовая, соблазняющая, добрая и в то же время роковая…

И вот на этом фоне кондовой, целинной русской жизни – режиссер фильма, идущего в «Модерне», – Владимир Петров производит чудесную операцию этой самой русской целины, выявления, художественного оформления ее свойств, и выявляет их наглядно^3. Возможности фильмовой продукции развернули эту фильму из чистой драмы, имеющей характер инцидента, хотя и рокового по существу, в картину той жизни, которая и посейчас имеет свое значение для русских.

Свадьба Катерины с добрым и бесхарактерным Тихоном. Хор, который гремит «Гряди, голубице!», бас диакона, теряющийся в огромных просторах старого собора. Веселая языческая свадьба, с целым размахом гуляющих, русских лиц, пьяные возгласы, непристойные усмешки. И вот, наконец, Катерина и Тихон – одни… Он пьяный и жадный, с недоумением глядит на нее, разворачивающую перед ним сны своей души, ослепительные сны, которых так много в русском чудесном искусстве. И Тихон, примитивный, добрый, глупый, русский человек – слушает эти обнаружения с видимым недоумением.

Жизнь провинциальная, сытая, сонная. И под ногами этой сонной и скучной жизни – тем ярче сны таких душ, как Катерина. Весело, по-язычески гуляет Варвара, а Катерине грезится облик человека, который бы привнес что-то новое, доброе, более ласковое в это грубое царство. Катерина, – как душа самой России, тянется к Борису, просвещенному человеку, но страшная действительность снова берет над ней власть: после десяти коротких, летних ночек – над Волгой, – над чудесной русской рекой, возвращение мужа. И страшное раскаяние на душе у Катерины о содеянном грехе.

Гроза во время гулянья после обедни у собора – вскрывает, прорывает своим громовым величием душу Катерины. И она – чисто по-русски – кается… Выкладывает все, как на духу…

Мучится женская душа России – Катерина… Но слабы те мужчины, чтобы выручить ее! Темен и дик Дикой. Груб, добр, бесхарактерен Тихон. И тоже не умеет постоять за себя Борис Григорьевич…

И Катерине остается только одно: вернуть свою жизнь обратно, жизнь, которая могла быть так красива, и которая так не удалась, сожженная противоречиями…

Это произведение советской кинопродукции – является настоящим русским произведением большого искусства. Русская речь, выговор, от которого мы уже отвыкаем в Харбине, лица, которые поражают наш теперешний отвыкший от них взгляд, этот густой быт, и, наконец, поставленные великим писателем проблемы – все это смотрится и слушается и впитывается с такой жадностью, с которой капля воды поглощается раскаленной почвой.

Во всяком случае, эта фильма «Гроза» – художественное событие.

Мать в русской литературе

Случайно, как это всегда бывает, стал перебирать в памяти русскую литературу. Стал искать:

– А где изображена, где прославлена в русской литературе сильная, самоотверженная материнская любовь?

А возник вопрос так:

Посмотрел я «Маленьких женщин» Олкотт на экране^1. Видел там милую мать, которая так весело и славно обнимает четырех таких чистых девочек, таких одинаковых, таких разнообразных… Посмотрел, как эти девочки читают письмо от отца. Вспомнил еще целый ряд европейских и американских фильмов…

Итак, друг мой, читатель, где же в русской литературе изображена материнская любовь?

У Пушкина? Пушкин про мать, кажется, и не упоминает. Про няню – говорит много.

У Гоголя? Разве что только в плаче над милыми сынами – Андреем и Остапом старой казачки, пани Бульбы. А еще где? Нет, кажется.

У Толстого? Анна Каренина – любит Сережу… Любит телом, но все-таки ее судьба – ее собственная судьба… А где же судьба матери?.. Нет ведь… Не помню…

У Островского? Есть пьяные декламации Любима Торцова, есть такая мать, вроде как в «Бесприданнице». Есть мать в «Без вины виноватые». Но есть и Кабаниха… Но где же мать, настоящая мать, которая душу свою вдыхает в своих детей, которая думает только о них, которая борется за них, которая подымает их, где же такая книга о матери, о «самом святом», «самом чистом», и проч., которая бы каждого прочитавшего заставила бы посмотреть на свою живую мать, или посмотреть с уважением на ее портрет, если она уже умерла, и сказать:

– Ах, мать, мать!..

Ну, у Достоевского? Папашу пребезобразного Федора Павлыча Карамазова – мы имеем. А вот мать Карамазовых – та как-то ушла незаметно… Мать у Раскольникова? Это доброе существо – но где же мать, мать в высоком смысле. Не г-жа Мармеладова же!

Или русская литература забыла мать? Может ли быть такой, мягко выражаясь – ужас?

Правда, память выдвигает мне одну мать – это госпожа Багрова у Аксакова^2. Есть мать у Гончарова – в «Обыкновенной истории», которая все время справляется – здорово ли ее чадушко, не нужно ли протереть ему заспанные глазки розовой водой… Да еще есть одна мать, единственная в литературе, которую всякий из нас знает:

– Госпожа Простакова, родившая и создавшая Митрофанушку, Простакова – это ужасное карикатурное изображение и – увы! – верное изображение и до сей поры…

Господи, что за наваждение! Неужели мы народ, который мать вспоминает только в ругательствах? Мы теперь говорим и плачем, и в грудь себя бьем, и заушаем, видя, как наша зарубежная молодежь слаба и ненадежна… Но вот – позвольте, – если придет такая мать несчастного, сбивающегося с пути парня или девушки с подкрашенными губами – ко мне, и скажет:

– Ну-ка Курбатов! Что же мне-то делать? Как воспитывать сына? Что бы мне почитать? Что по сему поводу дала великая русская литература? Напомните!

– А ничего!

Или упомяну – «слезы бедных матерей»3 Некрасова.

О том, как родить – есть у нас литература. Вроде Жука – «Мать и дитя»4.0 том, как не родить – это литература еще большая. В любой аптеке можно достать. А вот как воспитывать детей – этого никто не знает.

Говорят, что воспитание должно быть национальным. Говорят, что «родина – мать». А что такое мать – неизвестно. Не удивительно ли, что родители тащат детей в школу. Там начальство разберется. Что и как.

А оказывается – и в школе-то не больно как. Все больше насчет богатств былой России… Насчет ее славы и побед…

Впрочем, в русской литературе есть большая повесть – «Мать». Есть! Но эта повесть принадлежит перу Максима Горького. Она рисует мать революционера, саму становящуюся революционеркой…

Ну, а эмиграции что же делать? Как же заставить молодое поколение уважать мать, когда и литература-то ее проглядела?

Впрочем, есть и у эмиграции Мать. Вот – смотрит Она с образа, смотрит благостно и сурово, держа в руках своего маленького Сына. Она знает, что Она будет стоять у Креста, видя, как умирает Ее казненный своими же Сын. Потому что Он – вышел на подвиг – которому нет предела; он душу свою отдает за других… Он искупляет Своей смертью все человечество…

Но молчание, молчание царствует кругом, и когда бедная русская женщина молит Божию Матерь о спасении своего сына – она не знает, откуда может придти это спасение. Чудо, что ли?

А наша славная литература – молит о матери.

– Как же быть, господа читатели?

Так ли это?

И. Пуцято

Великий русский драматург (К юбилею А. Н. Островского)

Самым памятным днем своей жизни Островский называл 14 февраля 1847 года – день, когда он (двадцатичетырехлетний молодой тогда человек) прочел у Шевырева, в присутствии нескольких знатоков и ценителей, свой драматический набросок – «Картину семейного счастья». С этого дня он, по его словам, стал считать себя русским писателем и уже без колебаний и сомнений поверил в свое призвание. После появления в 1850 году первой большой комедии Островского «Свои люди – сочтемся», талант его был признан такими тогдашними авторитетами, как Шевырев, Давыдов (профессор словесности в Московском университете) и Хомяков. Одоевский писал об Островском, что это огромный талант, и ставил «Свои люди – сочтемся» рядом с «Недорослем», «Ревизором» и «Горем от ума».

Но особенным поклонником и панегиристом Островского сделался Аполлон Григорьев, который славил молодого драматурга в стихах и в прозе и не убоялся назвать его гениальным «глашатаем правды новой», который призван отразить в своем творчестве «еще неизвестную сторону национально-органической жизни русского народа». После выхода в свет комедии «Бедность не порок» в 1854 году, Ап. Григорьев окончательно утвердился в том мнении, что Островский сказал самое могущественное новое слово в новой русской литературе, что он открыл новый неведомый мир^1.

Горячие статьи и восторженные стихотворения Ап. Григорьева, посвященные Островскому, вызывали отповедь, нападки и порой даже глумление, особенно со стороны петербургских журналистов (тогда еще продолжалась странная литературная вражда Москвы и Петербурга), но нападки направлены были против критики, но не против писателя, талант которого скоро находит всеобщее признание.

Впрочем, как и многие другие, поистине оригинальные русские писатели, Островский в дальнейшем должен был испытать на себе партийную пристрастность наших критиков. Прикосновенность Островского к «Москвитянину» надолго определила его репутацию как сторонника славянофильских тенденций, а когда критикам стало казаться, что он изменил этим тенденциям, Островского начали именовать обличителем общественных язв. Особенно способствовал такой его новой квалификации Добролюбов своими знаменитыми статьями о «темном царстве».

Добролюбовская оценка творчества Островского держалась долго; в сущности, она сохранилась до самого недавнего времени и стала даже как бы классической: вошла в учебники, преподавалась с кафедр. Однако же, ее односторонность стала сознаваться уже давно, и в настоящее время, когда ожесточенные когда-то споры вокруг имени Островского прекратились, место его в русской литературе определилось достаточно твердо: он классик.

Тем труднее говорить о нем в маленьком очерке, да еще по поводу юбилея. Думается, что вполне достаточным будет отметить здесь лишь то, что представляется нам теперь наиболее существенным в его даровании.

Островский принадлежал к числу тех русских писателей, которые с самого начала своей деятельности отлично сознавали всю ответственность, возлагавшуюся на них их талантом. «Твердо убежденный, что всякий талант дается Богом для известного служения, что всякий талант налагает обязанности, которые честно и прилежно должен исполнять человек, я не смел оставаться в бездействии, – говорит он в письме к Назимову, – будет час, когда спросится у каждого: где талант твой?»2

Первоначально, подобно Гоголю, Островский ставил своей задачей исправление людей и изобличение порока, как это видно из того же письма («главным основанием моего труда, главною мыслью, меня побудившею было: добросовестное обличение порока, лежащее долгом на всяком члене благоустроенного христианского общества, тем более на человеке, чувствующем в себе прямое к тому призвание»), но впоследствии эта цель отодвинулась для него на второй план, художник возобладал в нем над моралистом, и он, глубоко русский по натуре человек, сделался русским бытописателем, для которого глубокое проникновение в главные основы народной жизни и художественное воспроизведение ее сделались радостной потребностью. Он заботился теперь прежде всего о том, чтобы показать на сцене русского человека: «Пусть видит себя и радуется. Исправители найдутся и без нас. Чтобы иметь право исправить народ, надо ему показать, что знаешь за ним и хорошее»3.

И вот показать русскому народу то хорошее, что в нем есть, великий драматург и старается во многих своих, особенно поздних произведениях. Сколько обаятельных образов в его исторических хрониках, каким здоровым духом они проникнуты! Но, в отличие от Гоголя, Островский не насилует фактов, не старается идеализировать жизнь во что бы то ни стало и, благодаря этому, ему удается охватить ее во всей ее широте и многообразии. С каким страшным напряжением работал Гоголь над вторым и третьим томом «Мертвых душ» и все лишь для того, чтобы рухнуло здание и похоронило под своими обломками его самого. Островский же ничего не выдумывал, он наблюдал и изучал жизнь и воспроизводил ее, признаваясь, что «выдумка» всегда была для него самым трудным делом. «Драматург и не должен придумывать, что случилось; его дело – написать, как это случилось или могло случиться; тут вся его работа; при обращении внимания на эту сторону у него явятся живые люди и заговорят»4.

Отсюда, однако, не следует, что Островский был только протоколистом фотографом жизни: он был художником в полном смысле этого слова и лучше многих понимал, в чем заключается задача истинного искусства. Говоря о художественном исполнении актерами своих ролей, он дает замечательный по простоте и в то же время удивительный по глубине анализ самой сути художественной передачи действительности.

– При художественном исполнении слышатся часто не только единодушные аплодисменты, а крики из первых рядов: «это верно», «так точно». Слова «это верно», «так точно» – только наивны, а совсем не смешны; то же самое говорит партер своим «браво», то же самое «это верно», «так точно» повторяют в душе своей все образованные люди. Но с чем верно художественное исполнение, с чем имеет оно точное сходство? Конечно, не с голою обыденною действительностью: сходство с действительностью вызывает не шумную радость, не восторг, а только довольно холодное одобрение. Это исполнение верно тому идеально-художественному представлению действительности, которое недоступно для обыкновенного понимания и открыто только для высоких творческих умов. Радость и восторг происходят в зрителях от того, что художник поднимает их на ту высоту, с которой явления представляются именно такими. Радость быть на такой высоте и есть восторг, и есть художественное наслаждение; оно только и нужно, только и дорого и культурно, и для отдельных лиц, и для целых поколений и наций.

Художник с такими взглядами на искусство не только не может быть протоколистом, но он не может также быть и равнодушным «бряцателем на лире», для него жизнь не поле, которое нужно перейти во что бы то ни стало и кое-как, но полная драматизма борьба. Вот почему Островский и на театр смотрит, как на высшую школу, которая «развивает народное самосознание и воспитывает сознательную любовь к отечеству»5. Вот почему изображение действительности для Островского, в конце концов, не самоцель, а только повод послужить этому развитию народного самосознания и любви к отечеству.

Однако же, за редкими исключениями, вы не встретите тенденции в произведениях Островского. Поэтому-то так неожиданны часто развязки в его комедиях и драмах. Эти развязки не придуманы, они продиктованы логикой событий, логикой жизни, которая так любит неожиданности. В сущности, это тот же рок античной трагедии, только видоизменившийся в соответствии с нашими взглядами и понятиями. Разве не представляются обреченными с самого начала некоторые из персонажей Островского? Разве не чувствуется веяния рока в некоторых его драмах? Но этот рок – это характер героев. Может ли кто устоять против такого рока? Разве может устоять Катерина против силы своей страсти и «стечения обстоятельств»? Разве могут устоять Негина или Евлалия против соблазнов жизни? Разве могут идеалисты Жадов или Мелузов побороть материю?.. Итак, развязки у Островского чаще всего плачевны. Но в них нет ничего насильственного, и это как бы подчеркивается иногда каким-нибудь самым житейским штришком. Но даже и в тех случаях, когда развязка благополучна, вы чувствуете и тут присутствие рока. Таковы развязки комедий «Бедность не порок» и «Лес», где рок как бы даже персонифицируется в Любиме Торцове и в Несчастливцеве. Вы скажете – «deus ex machina», но это не так. И Любим Торцов и Несчастливцев являются олицетворением случая, который и в жизни, и в истории играет гораздо большую роль, чем это принято думать. Быть может, в этих, по видимости, мало правдоподобных развязках Островский как раз проявляет наибольшую жизненность.

Изумительной жизненности произведений Островского помимо их содержания содействует и его бесподобный язык, сам по себе уже составляющий ценнейший вклад в отечественную литературу. Этот язык не является чем-то выдуманным и искусственным, как у героев Горького, а иногда даже, например, и у Лескова, но органически выросшим из самой той почвы, которую изображает автор. Каждое действующее лицо комедий и драм Островского говорит своим собственным языком, но в то же время это русский язык, на котором говорят люди изображаемого писателем круга. Это чудесный русский язык, народный язык, с примесью провинциализмов, часто наивный язык, но богатый, сочный и выразительный «даже до крайности». Так же, как Пушкин, или Гоголь, или Кольцов, Островский не убоялся быть по-настоящему народным, хотя не мог, конечно, не знать, что народность закрывает ему путь к более обширной славе, чем та, на которую может рассчитывать чисто национальный писатель.

Дело в том, что подобно Пушкину и Гоголю, Островский принадлежит к числу тех писателей, произведения которых почти невозможно перевести на иностранные языки. Дело не в том, что он часто употребляет непередаваемые идиоматические словечки и выражения (все эти «мерзавцы своей жизни», «патриоты своего отечества», «двоюродные кузнецы нашего слесаря» и т. д.), но в самых особенностях изображаемого им быта, внешним выражением которого и является этот несравненный язык. Откройте любую страницу любой комедии Островского, и вы увидите, что не только в словах и оборотах речи, но в самой манере говорить, в словесных ухватках его героев сказывается тот русский дух, о котором Пушкин говорит в своем вступлении к «Руслану и Людмиле».

И если прав Ап. Григорьев, что искусство по самому существу своему не только национально, но даже местно, то не является ли Островский одним из величайших русских художников нового времени? Таким и считал его знаменитый критик.

Не пора ли и нам присоединиться к его мнению?

П. Тишенко

Александр Николаевич Островский. К 55-летию со дня смерти великого драматурга

Знаменитый писатель, драматург и театральный деятель Александр Николаевич Островский родился 31 марта 1823 года и происходил из духовного сословия, которое до второй половины XIX столетия было чисто русским по крови.

Дед его Федор Иванович Островский прожил свою жизнь в Москве, где дети его и среди них старший сын Александр, учились и воспитывались. Высшее образование будущий писатель получил в Московском университете, где ему, однако, не удалось окончить курса. Вышедши из университета, А. Н. Островский служил в Коммерческом суде и в особом «Совестливом суде», разбиравшем главным образом семейные дела. Служба эта дала писателю богатый материал для изучения быта московского купечества и мещанства. Еще больше сведений получил он от своего отца, практического юриста, имевшего среди купечества обширную практику. Все это отразилось на творчестве писателя, рисовавшего нравы русского купечества Москвы и верхнего Поволжья.

Литературный талант у А.Н. Островского появился очень рано. 14 марта 1847 года на 24 году своей жизни он напечатал свое первое произведение «Картина семейного счастья», переделанное потом им в пьесу «Семейное счастье». Первое же произведение автора было замечено критикой и читающей публикой. Вскоре им написана была и первая большая комедия «Свои люди сочтемся», причинившая автору немало неприятностей, в результате которых ему пришлось уйти со службы в Коммерческом суде.

Интересно отметить, что в молодости А. Н. Островский был убежденным западником и не ценил московской старины. Но по литературным делам Островский вскоре попал в редакцию «Молодого Москвитянина». Здесь писатель, к великому благу для своего таланта, попал под влияние кружка национально настроенных талантливых людей, как Т. И. Филиппов^1, знаток русской песни, Б. Н. Алмазов^2, А. А. Григорьев и отчасти А. Ф. Писемский. Через кружок этот Островский сблизился с известной Е. П. Растопчиной^3. С ними был неразлучен знаменитый актер П. М. Садовский, а позже И.Ф. Горбунов^4. Благодаря крепкой дружбе и умственному общению с этими людьми, у А. Н. Островского сложилось то глубокое национальное чувство, которым проникнуты все его произведения. В лице П. М. Садовского знаменитый драматург нашел лучшего исполнителя типов, выводимых им в своих комедиях.

Молодые сотрудники «Молодого Москвитянина» имели тесное общение с московской молодежью всякого звания. В трактирах велись остроумнейшие беседы и изображались сцены из быта Замоскворечья. Литераторы и простые русские люди соперничали в меткости своих наблюдений и остроумном изображении сценок народной жизни.

Одного из таких простолюдинов И. Шанина^5 называют учителем Островского. В числе лиц, полезно влиявших на писателя в этом отношении, называют и его хозяйку Агафию Ивановну, добрую умную женщину, обладавшую превосходным голосом. Она нередко была душой общества, собиравшегося в скромной квартире Островского.

Еще одно обстоятельство отразилось на творчестве писателя – это участие в т. н. литературной экспедиции – правительственная командировка во внутренние губернии для изучения быта, нравов, экономических условий и т. д. Вместе с Островским туда были привлечены Гончаров, Григорович и др. писатели, описавшие потом русские захолустные области.

А. Н. Островскому не пришлось ехать далеко: ему поручили изучение Верхнего Поволжья. К своей задаче он отнесся очень добросовестно. Его изучение быта этой коренной русской провинции сказалось на его творчестве и вызвало появление на свет нескольких превосходных исторических произведений.

Нет необходимости останавливаться на огромном репертуаре, оставленном А. Н. Островским для русского театра. Каждому интеллигентному человеку известны содержание и дух его главных произведений. Менее известна исключительная работоспособность Островского, который, кроме многочисленных самостоятельных произведений, сделал немало переводов. Уже перед смертью обремененный трудами Островский находил время для перевода «Антония и Клеопатры» Шекспира.

В 1885 году Император Александр III решил поручить управление Императорскими театрами Островскому, которому и сказал при первой встрече: «Поручая вашему ведению свои театры, я уверен, что они будут в хороших руках. Делайте все, что найдете полезным для процветания их».

Эти лестные слова придали новую энергию писателю, который предпринял огромный труд по реформе театрального дела в России. Эта реформа в его глазах была неразрывно связана с постановкой театрального образования. А. Н. Островский страстно увлекался своими трудами, но здоровье его стало сдавать как раз в то время, когда он получил возможность всецело отдаться этому любимому делу.

Жестокие страдания от ревматизма делали его инвалидом, но работы он не хотел бросить и буквально изнемогал от усталости. Результат не замедлил сказаться. Усталый, больной писатель летом 1886 года выехал на отдых в свое имение в Кинешмском уезде и утром 2 июня 1886 года внезапно скончался там 63 лет от роду.

На 25-летнем юбилее его драматической деятельности была прочитана краткая, но красноречивая характеристика его значения в русской литературе:

Пройдут года – дойдет от дедов

К внукам труд почтенный твой,

И Пушкин, Гоголь, Грибоедов

С тобой венец разделят свой^5.

Мы – внуки великого писателя, преклонимся перед памятью славного русского драматурга, веруя, что память о нем будет вечно жить в русской литературе и в русском театре, а слава писателя никогда не увянет.

VII. «Его пленила, околдовала русская природа…»: И. С. Тургенев

С. Вельский

О Тургеневе, Боткине и Льве Толстом

С Садовским знаком я,

Мартынова знал,

(Я друг и наставник артистов) —

Поверишь ли кто? —

Феоктистов!..

Е. М. Феоктистов^1 в течение целых 13 лет был начальником главного управления по делам печати и, являясь сторонником реакционно-охранительного лагеря, принес ей много беды. Но и для этого назначения он не вызывал симпатий, и сатира не упускала случая задеть его. Прекращению его «Русской Речи»2 было посвящено четверостишие:

Важен, толст, как частный пристав,

Жертва злобной клеветы,

Пал великий Феоктистов,

С двухаршинной высоты^3.

Феоктистов умел приспособляться к обстоятельствам и людям, одно время был чиновником особых поручений при либеральном А.В. Головнине^4, что не мешало ему состоять сотрудником в ретроградном «Русском Вестнике» Каткова^5. Злой и удачливый в эпиграммах Н. Ф. Щербина писал:

Не сердись, пришлося к слову,

И тебя я упрекну:

При сочувствии к Каткову,

Служишь ты Головнину.

Для такого ж человека

Казнь народная строга, —

Говорит он – «Богу свечка,

Да и черту кочерга»6.

К Феоктистову относились отрицательно. Его презирали. Чуждый модного свободомыслия, далекий от либерализма Лесков в своем романе «Некуда» описал Феоктистова под именем Сахарова: «Последний (Сахаров) очень смахивал на большого, выращенного и откормленного кантониста, отпущенного для пропитания родителей. Его солдатское лицо хранило выражение завистливое, злое и, так сказать, человеконенавистное».

Как всегда у оскорбленных и непризнанных, в Феоктистове играла желчь, росли недобрые пристрастия, крепло затаенное презрение. Свое ожесточение этот человек приберег для посмертной мести. Сдержанный, внешне покорный, безупречно верноподданный, он дал волю злобе в своих мемуарных записках. Его воспоминания наполнены ядом. Единственный человек, не заслуживший его укоров, освобожденный от теней, – Катков. О нем в этой книге говорится уважительно и восхищенно^7.

Все остальные проходят с многими «но», а этих «остальных» свыше 100 имен, – государи, министры, общественные деятели, писатели, профессора, журналисты, генералы, губернаторы, великие князья, женщины. Мемуары пристрастны. Это чувствуется сразу. Ничего не прощено даже людям, близким по духу и взглядам, друзьям далекой молодости, крупным и бесспорным талантам.

Скептического отношения не избег и Тургенев. Признавая за ним блестящее остроумие, умение давать меткие характеристики, юмор, обаяние, начитанность, оригинальность суждений, Феоктистов не без злого сладострастия отмечает тургеневскую лживость, шаткость, беспринципность, отсутствие стойких убеждений, с удовольствием приводит фразу Тютчевой:

– Вы беспозвоночный в моральном отношении, – сказала она Тургеневу в глаза^8.

Даже бедность Тургенева в молодых годах не смягчила сердце мемуариста. Когда в Петербурге выступала Виардо, у Тургенева не было даже денег на билет. Он отправляется в ложу Кетчера^9 (переводчик Шекспира) и в антрактах поспешно сходил вниз, чтобы показаться лицам, бывшим у знаменитой певицы. Кто-то из них спросил его:

– С кем это вы, Тургенев, сидите в верхнем ярусе?

– Сказать вам по правде, – отвечал сконфуженный Иван Сергеевич, – это нанятые мною клакеры… Нельзя без этого, – нашу публику надо непременно подогревать.

Кетчеру передали эту фразу, он пришел в бешенство; их едва помирили. «Новых людей» Тургенев не любил. К нигилистам относился с раздражением. На вечере у Боткина^10 он говорил об «Отцах и детях»:

– Я выставляю тип, который многим покажется странным… Только русская жизнь способна была произвести подобную мерзость.

Но о Базарове появилась хвалебная статья Писарева, и Тургенев заявил, что он разделяет все убеждения его героя. Многие из близких Тургенева нападали на Виардо за то, что она оторвала его от России. Он ее защищал. Ему сказали:

– Нападки на мадам Виардо не совсем основательны. Не она, так другая. Натура ваша такова, что непременно кто-нибудь должен был забрать вас в руки.

Тургенев рассмеялся:

– Что делать, это так.

Когда появился роман «Дым», все находили, что в лице Ирины изображена Альбединская, рожденная княжна Долгорукая, сестра княжны Юрьевской^11, ставшей женой Александра II.

Тургенев отрицал это, но черновые рукописи выдали тайну. Инициалами прототипа Ирины стояли «К. Д.» (княжна Долгорукая), и в письме к Анненкову Тургенев говорил, что «фигура Ирины большей частью списана с жены генерала Альбединского», а сам он послужил прототипом для другого героя «Дыма» – генерала Ратмирова^12.

В начале своей деятельности, прежде чем отдать новую вещь в печать, Тургенев читал ее друзьям, в том числе Василию Петровичу Боткину. Это был своеобразный человек. Сын купца, из дикой и невежественной семьи, он самостоятельно пробился в литературу, интересовался философией, искусством, вошел в кружок Белинского, любил музыку и живопись, хорошо знал иностранные языки, выпустил книгу «Письма из Испании».

Белинский же убедил Боткина жениться на молодой француженке-модистке, с которой он был в связи. После свадьбы молодые люди отправились за границу и, когда пароход прибыл в Штетин, Боткин обратился к своей супруге с решительным предложением:

– Мадам, вот ваши чемоданы, а вот – мои. Расстанемся!

Это был русский эпикуреец. Тургенев говорил о Боткине:

– Когда он умрет, надо будет положить его в гроб с трюфелем во рту.

Уже умирающий, лежа, вдруг начал делать знаки присутствующим друзьям.

– Вы хотите что-нибудь сказать? – спросили его.

Он прошептал:

– Какого вы мнения о кулебяке со стерлядью и разной другой рыбой?

– Что же, вещь хорошая.

– Пожалуйста, приходите завтра обедать, буду ждать.

Собрались Григорович, Гончаров, Анненков, Тютчев. За столом стоял пустой прибор. Очевидно, для умирающего хозяина. Послышался шум, и лакеи подкатили кресло. В нем сидел Боткин. Голова его была закинута назад, глаза были закрыты. Когда подавали блюдо, лакей кричал ему на ухо:

– Василий Петрович, угодно ли кушать?

В ответ ни звука, ни движения.

– Умер! – с отчаянием прошептал Гончаров.

Но Боткин был еще жив, и лакей кормил его, как грудного младенца. Через несколько дней он пригласил всех на утренний концерт. Запоздавший Анненков подъехал к квартире Боткина, увидел, как вынимают из фургона контрабас, скрипки, флейты, а с лестницы спускается священник с причтом: Боткин скончался и по нему только что отслужили первую панихиду.

Встречал Феоктистов и Федора Решетникова^13, и о нем Салтыков рассказывал Тургеневу. Решетников пришел к Салтыкову, несчастный, немытый, оборванный, и просил поскорее напечатать его повесть. Он бедствовал.

– Есть ли у вас семья? – спросил Салтыков.

– Детей нет, а только жена.

– Чем же она занимается?

– Она публичная женщина, – отвечал Решетников.

Салтыков в смущении отступил назад.

– В публичных домах, впрочем, не живет, – успокаивал Решетников, – у нее своя квартира.

Как-то Салтыкову пришлось зайти по делу к нему на квартиру. Это было темное и грязное логовище, сам Решетников в пьяном угаре спал на голой скамье и Салтыков тщетно старался его разбудить.

– Постойте, я вам помогу, – воскликнула хозяйка, – его надо будить по-своему.

С этими словами она схватила палку и стала наносить спящему удары. Решетников вскочил, но нисколько не обиделся, – очевидно, этот способ пробуждения практиковался часто.

Тургенев Решетникова чтил за «трезвую правду» его вещей. Между прочим, Феоктистов сообщает малоизвестную подробность: министр внутренних дел граф Игнатьев^14 как-то задумал ввести в государственный совет представителей от литературы и остановился на Каткове и Тургеневе. Вообще, к писателям и печати относились капризно и нервно. Их не любили и боялись.

Своими произведениями возбуждал страх даже Золя^15, особенно беспокоил Лев Толстой.

Победоносцев^16 потратил много сил и усердия на борьбу с «Властью тьмы»17. Меж тем ее читали на большом вечере у министра двора Воронцова-Дашкова, в присутствии государя и императрицы, и очень хвалили. Государь разрешил пьесу к представлению, оставив за собой право решить ее судьбу после того, как посмотрит генеральную репетицию.

Но вмешался Победоносцев, и пьеса была запрещена. «Я только что прочел новую драму Толстого и не могу прийти в себя от ужаса», – писал Победоносцев государю. Мнения менялись. Все было нетвердо и путано. Кто мог бы думать, что одним из трех редакторов официального журнала «Военный Сборник»18 был Чернышевский? Огромным влиянием пользовался Катков, но и с ним бывали неожиданности.

Прочтя передовую статью в «Московских Ведомостях», Александр III возмутился и положил резолюцию: «В высшей степени неприличная статья. Вообще, Катков забывается и играет роль какого-то диктатора, забывая, что внешняя политика зависит от меня и что я отвечаю за последствия, а не г. Катков; приказываю дать Каткову первое предостережение за эту статью и вообще за все последнее направление, чтобы угомонить его безумие – всему есть мера»19.

Назревал настоящий скандал. Каткову, столпу реакции, защитнику самодержавия – и вдруг выговор и первое предостережение от самодержца! Завертелись все винты, задвигались рычаги, полетели приказы. – «Высочайшее повеление должно быть исполнено немедленно», – государя уговаривали, наконец убедили, и он послал Плеве^20 записку: «По разным соображениям я передумал дать Каткову предостережение… Только из уважения к личности Каткова я не хочу карать его гласно»21. Положение было спасено, гроза над головой Каткова пронеслась.

Печать смущала. Ее то пугались, то отчаянно преследовали, то действовали репрессиями, то задумывали план подкупа. Все было смутно. Только в этой полутьме мог пробить себе путь такой проходимец, как кн. Мещерский^22. «Единственный публицист за смертью Каткова есть, конечно, кн. Мещерский», – иронизировал Владимир Соловьев в письме к Стасюлевичу. «Он хотя и безграмотен, но зато в качестве содомита высоко держит знамя религии и морали»23.

Все знали, что у Мещерского противоестественные половые пристрастия, шумел его скандал с каким-то гвардейским барабанщиком, все считали его совершенно неприличным человеком, а он получал ежегодно по 80 000 рублей субсидии, – впоследствии, впрочем, уменьшенной до 18 000, – а в день 50-летия своей литературной деятельности был удостоен пожалованием царского портрета с надписью: «Неутомимому борцу за сохранение исторических устоев для развития русского государства».

Одно время даже был проект создать рептильный фонд, подкупить редакции петербургских газет, и на это было ассигновано 20 000 рублей в год. Пришлось объяснять министру Толстому^24 всю несуразность и глупость такого проекта.

Боролись с русской печатью, но очень беспокоили эстонские и латышские газеты. Тревожила и европейская пресса. Вследствие незнания языка в главном управлении никто не мог следить за европейскими изданиями. Радовались, что газеты выходят только на древнееврейском языке, доступном меньшинству. Старым, неистребимым бельмом на правительственном глазу была постоянная и упорная оппозиция: кто был с правительством, того не читали, на подкуп шли или бездарные, или не имевшие никакого авторитета, но и преданные не всегда поддакивали, часто противоречили, навлекали на себя кары; как было трудно угождать, – лучший пример, катковская история.

С. Курбатов

Сила тургеневской земли

Из своего Орловского поместья, из своего Спасского-Луто-винова, со своего знаменитого дивана-самосона поднялся молодой, из татарского рода помещик, Иван Сергеевич Тургенев, молодой красивый человек огромного роста, барственной и скромной повадки, и двинулся туда, на Запад, старой дорогой, которой брели с Востока на Запад его степные предки, – туда, где дымами вставал, завивался Париж, где не было вековой тишины русских раздолий Бежина Луга, где не было радостной веселости свежих березовых сеч, на которых живут и взлетают тетеревиные выводки, – не было деревень с черными избами, покосившимися набок, не было простора и свежести оврагов в жгучий полдень… Там, в Париже, ломались копья вокруг социальных вопросов, уже близок был 1871 год, там вокруг традиционных обедов собирались за искрящимся вином такие искрящиеся умы, как Флобер^1, бр. Гонкуры^2, Теофиль Готье^3, И. Тэн^4, позднее Мопассан^5.

Там было то, что мы называем европейской культурой, там было европейское гордое осознание своего европейского прошлого и приготовление к своему будущему. И что же мог принести туда наш русский помещик, охотник, литератор Иван Тургенев, когда он развалился там на диване в уголке французского кабачка, когда рассказывал на «слегка неверном французском языке», как пишет про него Мопассан, свои истории о русской жути, о том, как однажды во время купания в тихой, деревенской речке его напугала подплывшая к нему безобразная сумасшедшая старуха-нищенка, словно олицетворение зла природы.

«Странный вопрос», – скажет мой читатель и будет, конечно, прав. Все, что привез в дилижансе туда, в Париж, Тургенев, – это прежде всего было русской природой, русским привольем, было исполнено тем, чем дышит русская земля… И если мы обратимся к ранним произведениям Тургенева, хотя бы к «Запискам Охотника», которые всегда рассматриваются как исполнение «Аннибаловой клятвы»6 его молодости, то мы увидим, что они прежде всего есть гимн русской природе…

Лес, степь, луга, реки и овраги, ах, эти тургеневские овраги! – туда так отрадно сбежать в летний полуденный зной, где свежесть, где запах ландыша, такой острый и водянистый, где ропот и бульканье затерянного ключа… Тургенев полон русской природы, он дышит ею так, как не дышал ею ни один из русских писателей до него. Люди и их мелкие страсти не очень интересуют Тургенева: он слышит огромное, мерное русское дыхание самой матери Природы. И мы не будет повторять здесь тургеневских знаменитых описаний русской природы, чтобы доказать, что из культурных народов русские всего ближе к ней…

Не русская история одолела Тургенева; не русский народ. Его пленила, околдовала Русская Природа. Он жив в ней, он движется и существует. Он ищет в ней ее душу, и эту душу русской природы – он находит в русской женщине. Вот почему Тургенев, кроме того, что он певец русской природы – он певец и русской женщины. Природа вечна, она не знает истории, она не знает прошлого, не знает настоящего, будущего. Она всегда одинакова. И Тургенев легко был «ловцом момента», легко усматривал те новые веяния, которые веяли вокруг него… Он ведь не предан был старому, как не предан старому, сложившемуся быту русский человек; будь дворянин Тургенев предан старому, историческому прошлому, то под его пером засверкали бы картины, подобные пышному Вальтер-Скотту. Но он легко смотрит, равнодушный и смелый, вместе с природой на то, что совершается… Вот почему у него так проста смерть, так просты страдания Лукерьи в «Записках Охотника» и так сильна любовь.

И в женщине, – в огромной и простой женской стихии – природа находит свое изначальное воплощение… В женщине – природа сильнее, концентрированнее, напряженнее. Когда Рудин ходил на свидание к березке, – он обнимал ее, как женщину… Даже солнечный свет, первая красота природы, – меркнет перед женщиной… Женщина открывает тайну самой Жизни, значит, открывает тайну самой Природы.

«Стой! Какой я теперь вижу тебя, – останься такой навсегда в моей памяти. – С губ сорвался последний вдохновенный звук – глаза не блестят и не сверкают, они меркнут, отягощенные счастьем, блаженным сознанием той красоты, которую тебе удалось выразить, той красоты, которой вслед ты словно простираешь твои изнеможенные руки! Какой свет, тоньше и чище солнечного света, разлился по твоим членам, по малейшим складкам твоей одежды. Какой бог своим ласковым дуновением откинул назад твои рассыпанные кудри! Его лобзание горит на твоем, как мрамор, побледневшем челе! Вот она, открытая тайна, тайна поэзии, жизни, любви. Вот оно, бессмертие! Другого бессмертия нет, – и не надо!.. В это мгновенье ты бессмертна… Оно пройдет – и ты снова щепотка пепла, женщина, дитя… Но что тебе за дело! В это мгновение ты стала выше, ты стала вне всего преходящего, временного… Это твое мгновение не кончится никогда… Стой! И дай мне быть участником твоего бессмертия, урони мне в душу отблеск твоей вечности!»

Вот что такое женщина для Тургенева, о чем он свидетельствует своим стихотворением в прозе «Стой!». И, действительно, в цикле романов Тургенева – как бы в концентрированном тесном хороводе – движутся перед нами женщины Тургенева, выражающие душу этой русской Природы…

Много было писано о «тургеневской женщине», о «тургеневских девушках»… Действительно, какое разнообразие! Среди русской природы возникают эти образы – сильные, героические по существу, которые с такой готовностью, с такой энергией отзываются на все лучшее, что только есть в мужчине!.. Стоит только мужчине обратить свой взор на женщину, воззвать к ней, и вот из глубины русской природы, такой простой и тихой, – как бы подымается этот образ женщины, готовой на все, на беззаветное, на самое крайнее… Будь только героем, мужчина, как бы говорит тургеневская девушка, а я уж не отстану!.. Будь только героем, как бы говорит устами женщины русская природа, – а всеми своими богатствами, всеми своими силами – я обласкаю, загружу тебя, награжу тебя!..

– Великодушная! – говорит умирающий Базаров Анне Сергеевне Одинцовой. – Ох, как близко, и какая молодая, свежая, чистая… в этой гадкой комнате. Ну, прощайте… Живите долго, это лучше всего. Вы посмотрите, что за безобразное зрелище… Червяк, полураздавленный, а еще топорщится!.. Послушайте!.. Я ведь не поцеловал вас тогда. Дуньте же на умирающую лампаду, и пусть она погаснет!..

Анна Сергеевна приложилась губами к его лбу.

– И довольно! – промолвил он и опустился на подушки. – Теперь – темнота!

Здесь женщина – сама жизнь, вечная жизнь, которая останется, переживет эти трепетания, эти бунты базаровской смятенной души… А вот другая женщина, Елена из «Накануне».

– Так ты пойдешь за мною? – говорил Инсаров ей, окружая и поддерживая ее своими объятиями.

– Всюду, на край земли! Где ты, там и я!

– И ты себя не обманываешь, ты знаешь, что твои родители не согласятся на наш брак?

– Я это знаю!

– Ты знаешь, что я почти нищий?

– Знаю!

– Что я не русский, что мне не суждено жить в России, что тебе придется разорвать все связи с твоим отечеством?

– Знаю, знаю! Все знаю! Я тебя люблю!..

Так отвечает природа действующему человеку – устами этой женщины…

А когда мужчина оказывается вялым, «лишним», Рудиным, – о, никто, как женщина, может поразить его жестким, обидным словом:

– Нет, – говорит Наталья, – я чувствую, что-то во мне надломилось… Боже мой, когда я вошла сюда, я мысленно попрощалась с моим домом, со всем моим прошлым, – и что же я встретила здесь? Малодушного человека!

– Ваша матушка не согласна! – говорите вы.

– Это ужасно! Вы ли это, вы ли, Рудин?.. Нет! Прощайте!..

Лиза Калитина в «Дворянском гнезде», Марианна в «Нови», Одинцова в «Отцах и детях», Елена в «Накануне» и т. д., целый хоровод женских фигур и каких фигур!.. Нежные и страстные, коварные и добрые, они в то же время полны внутренней силы, они ждут того голоса мужчины, который бы воззвал к ним, вывел бы их из первобытного, полного творческих сил мрака…

Тургенев не только описывал женщину; Тургенев сам прежде всего поклоняется женщине – это доказывает его известная, многолетняя любовь к испанке по рождению, международной певице по профессии Виардо-Гарсиа. Молодым человеком, 1 ноября 1843 года был представлен ей, молодой, 22-летней знаменитости молодой 25-летний Тургенев, в том доме, что на Невском проспекте против Александровского театра, на углу Екатерининской (тогда Малой Садовой), и затем вся жизнь Тургенева превратилась в служение этой женщине.

Она была очень талантлива, эта женщина. Берлиоз^7 писал о ней, что:

– Талант ее совершенен, бесконечно многообразен. Она движется по самым вершинам искусства…

Поэт Альфред де Мюссе^8 восхищенно пишет о ней:

– Да, гений. Это он, гений, дар небес. Этот гений переливается через край в Полине Гарсиа, как щедрое вино в переполненном кубке.

– Это не певица, это соловей! – пишет о ней Г. Гейне.

– Ее голос исходит из души и идет в душу, – вот отзыв о ней ее друга, бурнопламенной Жорж Санд…

И к ее ногам упал Тургенев. Его письма Полине Виардо – это сплошной гимн, сплошная молитва женщине – Природе. И на склоне своих лет, перешагнув уже в седьмой десяток, – Тургенев пишет свою таинственную новеллу – «Песнь Торжествующей Любви», которая определяет полностью и в высочайшем полете его отношения к Виардо-Гарсиа.

Два друга жили в Ферреро, Фабий и Муций, – рассказывает эта новелла. – И они любили одну женщину – Валерию. – Да разве могут мужчины любить разных женщин? – Они всегда любят только одну, самую совершенную выразительницу великого женского начала!.. Муций уступил Валерию Фабию, и ушел прочь из сердца ее, с ее глаз. Фабий был счастлив с Валерией.

Но глубоки подземные токи человеческого сердца, связанные с природой, и Муций вернулся, отягощенный знанием Востока. Он стал таинственен, загадочен, он знал то, что необычайно. Он привез с собой с Востока чудесную скрипку, на которой и заиграл странную мелодию, зовущую, увлекающую… Смущенная, слушала Валерия эту тайную мелодию, и наконец – спросила:

– Что это такое?

– Это – «Песнь Торжествующей Любви», – ответил Муций, – это мелодия удовлетворенной, счастливой любви, как называет ее народ на Цейлоне…

И Валерия видит страшный и дивный сон, что ее ласкает Муций… Она рассказала об этом мужу.

Фабий убил Муция. Прошло время, все успокоилось… Но однажды, сидя за органом, бродя пальцами по клавишам, Валерия услыхала, как из-под ее пальцев полилась трепетная мелодия… Это была она, та таинственная песня, «Песня Торжествующей Любви», и в то же время она почувствовала, что в ней зародилась новая жизнь… Это пел удовлетворенный, страстный голос Муция из-за пределов могилы.

И в этой легенде Ивана Тургенева слышен голос вечной Природы, голос, который за всю свою жизнь напряженно слушал Тургенев, голос сильный и зовущий, как голос вечного Пана наших безмерных русских просторов… Не может умереть любовь в русской земле… В европейскую утонченность, в европейскую культуру Тургенев принес с собой ту тайную, первобытную силу, которая является нашей русской силой… Он знал, что такое женщина, знал ее дыхание в Природе, и знал дыхание мужского, вечного деятельного начала, найдя для выражения этого новые небывалые слова, новые образы, которые должны вечно лежать в Византийском ларце нашей национальной культуры, вместе с той таинственной регалией Византийских императоров, шелковой черной сумой, с землей, таинственной «Акакией»9.

Н. Петерец

О Тургеневе

Писать о классиках трудно. Слишком многое – из потертого гимназического курса литературы – подсовывается услужливой памятью. В результате получается не очерк о писателе, а воспоминания детства.

Парты, запорошенные солнцем окна, монотонный голос учителя с педантической точностью – от звонка до звонка – привычной скукой заполняющий класс.

Говорить о Тургеневе его словами почти кощунственно, но из-под власти их липкой паутины, выброшенной из прошлого, избавиться не так-то легко… Потертые, пригнанные, без напряжения дающиеся, выражения строятся – солдатами на параде – в аккуратные строчки отличного ученического сочинения.

«Тургенев – певец русской женщины, «ловец момента», писатель, давший неповторимую портретную галерею лишних людей»1… И дальше – в закономерном развертывании клубка надоевших ассоциаций…

Но так не хочется, так нельзя писать о классиках.

* * *

Истинный писатель всегда жив, поэтому всегда живы Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Толстой.

Живы и будут жить.

Школьная история литературы – могильный памятник над неумершими. Памятник, принятый большинством как факт. В этом – ее ложь и вред.

Великие поэты (поэт-творец) не былое, а настоящее, они сосуществуют с нами. Научитесь их только читать своими глазами, а не через очки преподавателя словесности. Воспринимайте их как современников. Те из них, кто не выдержит этого, – мираж, построенный не на вечном и основном в творчестве, а на временном и переходящем. И в корне – их слава – слава Северянина и Вербицкой.

* * *

Тургенева определяют иногда как певца русской женщины просто, иногда как певца идеальной русской женщины, чаще же эти понятия смешивают, как воду и крепкое вино – в праздничные жаркие дни. А между тем – в этом удивительное пренебрежение духом слова, отсутствие сознания пропасти, отделяющей соединенные определения.

В первом – конкретное, сосуществующее, данное, кровь, плоть, вороное крыло волос, строгий очерк девичьего рта. Лиза Калитина не ставшая г-жей Лаврецкой по досадной случайности.

Во втором – абстрактное, осуществляемое, искомое, душа, дух – видение из неоконченной повести Лермонтова, полутона, пастель… Лиза Калитина, неминуемо обреченная монашеству.

Два полюса, два противоположных, духовно враждебных становления.

* * *

«Она – все та ж: Линор безумного Эдгара»2.

Она – все та ж, но восприятия ее, прочувствования и прозрения многообразны, как многообразно и все человечество. Каждый видит ее через себя, через свою душу.

Говорить о Женщине (с большой буквы) в тургеневских произведениях то же, что решать вопрос о преломлении вечной идеи (по Платону, первообраза ее) через его духовное око, через его внутренний мир.

Этим обеспечивается обретение не хронологической, а психологической цельности объекта – все творчество соединяется единством мучительного искания, выливается в трагических попытках возникновения в идеал. Совершенно на земном плане – отзвук этого в роковой любви к Виардо. Именно отзвук, а не причина.

Так вскрывается новое и нешкольное.

Тургенев – искатель, Тургенев – Паладин^3 той мистической дамы, которой были заворожены Лермонтов, Блок, Соловьев. Он, как и величайший символист наших дней, обречен был

Светить в преддверьи идеала

Туманным факелом своим^4.

Только факел его был более ярким (не в плоскости таланта, а в характере творчества. Сравнение с гением пора отбросить, как дурной тон).

* * *

Сказанное – один из новых путей к открытию живого в Тургеневе, способ, позволяющий рассмотреть выведенные им типы русских и нерусских женщин, как выявления, как точные приближения к тому идеальному образу, который в той или иной степени, пусть заглушенно и придавленно, существует в душе каждого из нас. Так – за внешним – обычным развитием романов, рассказов и повестей, прекрасным, плавным, колдовским языком – выдвигается иное – развертывание души самого поэта, зашифрованное в его творчестве.

Истинное чтение и заключается в слиянии с духом писателя, в повторении пережитого им, поэтому оно, подобно творческому акту, и только в сотворчестве с читателем кроется естественный и верный путь к познанию литературы. И это напряжение, ибо все высшее вплоть до царствия Божия, силой берется, неизменно чуждо всякому трафарету.

Цель критики – не истолковывать писателей, не расставить их на полочках, не нарезать для них готовые ярлыки, а быть возбудителем творческого духа читающего, хотя бы через протест в его душе. Являясь выражением человеческой личности, искусство требует к себе индивидуального подхода. В этом оправдание его субъективизма. Для привыкшего к критико-биографическим очеркам эти наброски – зря потерянное время. В них не рассказано ни одного анекдота, не дано ни одной даты.

Но хочется верить, что тем, кто мучительно переживает мнимое «умирание классиков», эти отрывочные строки дадут кое-что.

И в этом «кое-что» весь импульс к их написанию.

А. Вележев

Трагедия одиночества

Около ста лет назад Тургенев, тогда никому неведомый молодой чиновник министерства внутренних дел, отдал на суд общества свой первый стихотворный опыт «Параша». Поэма имела успех и встретила благосклонный отзыв самого Белинского. Такой же прием имели и последующие тургеневские вещи – стихотворные и прозаические. Однако настоящая слава пришла к Тургеневу позже, именно когда в панаево-некрасовском «Современнике» в отделе «Смеси» появился его чудесный рассказ «Хорь и Калиныч»1. Для всех понимавших толк в искусстве стало ясно, что на русском литературном небосклоне появилась звезда первой величины.

Внешне литературная «карьера» Тургенева была счастливой. Он не гнался мучительно за славой, наоборот, слава сама покорно пришла к нему и не оставляла писателя даже после его смерти. Уже при жизни известность Тургенева перешагнула за пределы России. Англичане называли его одним из «величайших романистов XIX века; французы к имени Тургенева прилагали эпитеты вроде таких, как «Гигант финских степей», «русский Мюссе» и пр^2.

В чем же секрет обаяния тургеневского творчества? Ведь русская литература знала дарования более крупные – Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Толстой, Достоевский… И, однако, редкий русский писатель своими произведениями будил столько разнообразных и противоположных чувств, вызывал столько споров, как Иван Сергеевич, человек, к слову сказать, от природы совершенно лишенный боевого темперамента.

Думается, что сила тургеневского обаяния кроется в самом существе его писательского «я». Крупный художник, умный и на редкость культурный человек, каких, кажется, только и мог давать блистательный XIX век, Тургенев имел чудесный дар – быть созвучным своей эпохе, легко отзываться на каждое новое интересное явление жизни. Недаром в героях тургеневских романов современники видели себя самих. Но, создавая своих «новых» людей, Тургенев неизменно вкладывал в них и общечеловеческие черты, благодаря чему его произведения приобретали значение ценностей непреходящих.

Та страстность, с которой встречались все тургеневские новинки, становится понятной, если вспомнить время, в которое жил Тургенев. То была сумбурная, богатая внешними эффектами эпоха, когда рушились старые авторитеты и возводились на пьедестал новые боги, когда в страданиях и крови зарождалась новая Европа. Сменившие Гегеля отцы «утопического» социализма подготовляли революции 48 года^3; с безумством отчаяния Кошут^4 отстаивал независимость Венгрии и торжествующий Гарибальди^5 вел своих чернорубашечников на Рим… Оттуда же, из «страны святых чудес», эмигрант Герцен^6 громил императорский Петербург, а русский дворянин Бакунин^7 бродил по Европе, сея повсюду семена разрушения и бунта…

И Россия переживала такой же напор новых идей. Крепостное право шло на ущерб. Строилось новое миросозерцание, распадались старые социальные связи, на смену которым должны были прийти новые. За сороковыми годами грянула крымская война, породившая в свою очередь шестидесятые годы с их великими реформами. А за шестидесятыми пришли люди новых поколений, смелые и дерзкие, ниспровергающие все признанные авторитеты…

Вся эта бурная и болезненная эпоха целиком улеглась в романах и повестях Тургенева, в особенности в его четырех романах – «Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне» и «Отцы и дети», которые идейно составляют одно целое. Рудин – эта «умная ненужность», изнывающая от вынужденной бездеятельности, умирает вне России, на баррикадах. Идейный брат Рудина, Лаврецкий, также неприспособленный к активной деятельности, добровольно очищает свое место и с некоторой грустью благословляет молодые силы. Мы видим эти силы, выступающие на общественной арене в «Накануне». И, наконец, в «Отцах и детях» ставится извечная проблема двух поколений, осложненная небывалым тогдашним идейным кризисом.

Но не одни только общественные течения привлекали пытливое внимание Тургенева. Русская глубинная жизнь, русская природа с ее бескрайними далями, синеющими лесами, пахучими полями, с тихими ясными зорями и соловьиным пением, разнообразие и красота русской женской души нашли себе в Тургеневе такого истолкователя и такого певца, каких у нас немного…

* * *

У Некрасова как-то вырвалось горькое слово о роковой судьбе русского писателя^8… Эту чашу пришлось испить и нашему знаменитому писателю. Он как будто бы баловень судьбы со дня рождения, был отмечен печатью трагедии, имя которой – безволие и одиночество. В детстве – самодур отец, потом такой же деспот мать, опекающая уже вполне взрослого сына, потом встреча с Виардо^9, от мучительно-сладкого плена которой он так и не мог освободиться в течение своей жизни; одинокая и угрюмая старость у чужого огонька, смерть на чужбине и среди чужих людей.

.. Пятьдесят пять лет тому назад сначала в Париже, а потом в Буживале медленно умирал Иван Сергеевич Тургенев. Старуха-смерть уже не отходила от него, и он это чувствовал. Тургенев уже редко пишет. По вечерам он сползает вниз к Виардо, которые тяготятся им, – и со слезами слушает, как поет «его Полина». Иногда посещают его друзья – Флобер, Золя, Мопассан^10, А. Додэ^11. Ни русского лица, ни русской речи…

«Я насладился всем, что только желал. Я работал, имел успех, любил и был любим… Плохо умирать раньше срока, но мой срок пришел…»

* * *

Умер Тургенев 4 сентября 1883 года. Все свое огромное состояние он завещал Полине Виардо, которая устроила ему на улице Мобеж пышную погребальную церемонию. Речи произнесли Ренан^12 и от имени русских – художник Боголюбов^13. Хроникер отмечает, что на церемонии было «до 400 человек». Если он даже и не преувеличил, то все же это не очень много для романиста, имя которого тогда гремело по всей Франции.

В России Тургенева встретили теплей. Молодежь простила усопшему писателю его Базарова и многотысячной толпой проводила его до места вечного успокоения – Волкова кладбища.

VIII. «Какая благожелательность к труду, какая мягкость к слабостям, какая сила…»: И. А. Гончаров

С. Курбатов

Фрегат «Паллада»

В 1922 году, сидя во Владивостоке в одном милом семействе, я увидал на столе хозяина кусок дуба, в котором торчали медные гвозди и на котором сияла какая-то медная же шайба.

– Что это такое? – спросил я хозяина.

– Шапку долой! – улыбнулся тот. – Это – фрегат «Паллада».

– ?!

– Да, это обломок с фрегата «Паллада»… Она, как вам известно, лежит затопленной с 1854 года в Императорской гавани, около Татарского пролива. Затоплен же фрегат этот был потому, что тогда была Крымская война, и английские суда бродили около побережья Приморья… Фрегат лежит недалеко от берега, на очень мелком месте, так что в тихую погоду, при отливе его ясно видно. Мне и достали там на память этот кусок дуба.

Я долго вертел в руках кусок мертвого, потемневшего дерева, стараясь оживить им в памяти то, что связано было с этим именем, с заглавием «Фрегат Паллада». А уходя – я получил на память от него кусочек дуба, и долго его хранил, да потерял, когда украли один из моих чемоданов.

В газетах я прочитал теперь, что советчики хотят при помощи своего «Эпрона» поднять Фрегат «Палладу», доставить ее куда-то в «центр». Поднять фрегат этот – это в сущности говоря значит напомнить читающей публике бессмертное произведение умного сибирского дворянина Ивана Александровича Гончарова.

* * *

Иван Александрович Гончаров на фрегате «Паллада» прошел вокруг мира на Дальний Восток, все видел, высмотрел и обо всем написал в своей классической книге, в книге, которая сочетает изумительный первоклассный стиль знаменитого романиста с чутьем умного и просвещенного русского человека…

Смотрите, как он описывает один из морских вечеров: «Заходящее солнце вдруг ударило на дальний холм, выглядывавший из-за двух ближайших гор, у подошвы которых лежат Нагасаки. Бледная зелень ярко блеснула на минуту, лучи покинули ее и осветили гору, потом пали на город, а гора уже потемнела; лучи заглядывали в каждую впадину; ласкали крутизны, которые вслед за тем темнели, потом облили разом три небольшие холма налево от Нагасаки и наконец, – по всему побережью хлынул свет, как золото. Маленькие бухты, хижины, батареи кустов, густо росшие по окраинам скал – как исполинские букеты – все вдруг озарились. Все было картина, поэзия»…

Или вот еще: «Едучи с корвета, я видел одну из тех картин, которые видишь в живописи и не веришь: луну над гладкой водой, силуэт тихо качающегося фрегата, кругом спящие холмы, огни на лодках и горах»…

Но картин природы немного во «Фрегате “Паллада”». Оба тома этой книги наполнены сплошь чрезвычайно тонким, острым и внимательным пониманием того, что происходило тогда, 80 лет тому назад на Дальнем Востоке, в Нагасаки, в Шанхае, в Манилле и т. д. И какая сила пера художника! Мало ли ходило людей вокруг света на разного рода русских кораблях – но только Гончаров сохранил это путешествие так, как это следовало бы. Сколько видели те люди, и как мало они осознали, как мало сумели передать своим современникам, и еще меньше – своим потомкам. И это – не только тогда было так. Так оно и теперь: сколько нас, беженцев, судьба мыкает по свету, но разве в этой однообразности нашего растерзанного бытия сохраним мы хоть что-нибудь об этих наших поразительных опытах, переживаниях и так далее?.. Все сгинет в одно сплошное немотствование, бормотание о «страданиях» и проч. Ах, как мы все русские не экономны. Как поразительно небрежны… Хотя, конечно, трудно вести свой смертный дневник…

* * *

Как известно, И. А. Гончаров возвращался с Дальнего Востока через Сибирь, проделав большой путь верхом, на лодках, на санях. И в беглых заметках, набросанных об этом необозримом сибирском просторе (Гончаров ехал через Аян, перевалил через Хребет, через Нелькан, на Якутск, а оттуда по замерзшей Лене на Иркутск) – тоже понимание жизни России, тоже понимание ее роста.

«Я живой, заезжий свидетель того химически-исторического процесса, в котором пустыни превращаются в жилые места, дикари – возводятся в чин человека, религия и цивилизация борются с дикостью и вызывают к жизни спящие силы, – пишет он. – Кто же, спросят, этот титан, который ворочает сушей и водой? Титанов много – целый легион: и все тут замешаны, в этой лаборатории, – дворяне, духовные, купцы, поселяне, – все призваны к труду и работают неутомимо. И когда готовый населенный и просвещенный край предстанет перед изумленным человечеством, требуя себе имени и прав, пусть тогда допрашивается история, о тех, кто воздвиг это здание, и также не допытается, как не допыталась, кто простроил пирамиды в пустыне! Сама же история скажет только, что эти люди выдумали Сибирь, населяли ее, просветили, и теперь хотят возвратить Творцу плод брошенного Им зерна» (стр. 476)1.

Какой сильный, какой торжествующий подлинно национальный тон! Какая ясность мышления, какая сила восприятия того, что свершилось в те далекие времена… Какая благожелательность к труду, какая мягкость к слабостям, какая сила…

Этот угрюмый чиновник – Гончаров, который почти никого не пускал к себе в квартиру и умер одиноким, – имел поразительную способность видеть объективно свершающуюся историю. Взять хотя бы его «Обломова» – разве это не поразительный роман, который изображает гибель человеческой души, сильной, способной, умной наконец, и только потому, что эта душа не воспитывала в себе достойной энергии. А «Обрыв» – разве там не заложены чувствования наших дней? Разве в русскую душу Веры не приходят великие мятежи, и разве не приходит сознание, что лишь по преодолению этих мятежей – наступит сильный и творческий покой?

И вот почему хочется сказать молодым:

– Пишите, пишите изо всех сил! Пишите все, что хотите, а не только не ходите и не говорите, что вот хорошо бы написать то и это. Пишите! Если вы будете писать, то может быть, что-нибудь хорошее и напишется. А если не будете писать, не будете высказываться, если будете плестись в хвосте «отцов», которым тоже сказать есть мало чего, которые подавлены совершившимся, то так никогда уж ничего хорошего не скажете!

Россия как никогда теперь нуждается в осознании самой себя, в рассмотрении сознанием того, чего мы до сих пор делали по традиции. И пусть нам в этом образцом будет Иван Александрович Гончаров, «Фрегат Паллада» которого есть одно из мировых произведений литературы и подъем которого со дна моря да будет символом возрождения русской литературы… Пора, пора оформлять в понятиях бесформенные массивы нашей глубокой русской души, говорить то, чего же мы хотим!..

А. Ребринский

Мастер больших полотен

15-го сентября старого стиля – 28 нового стиля исполняется 50 лет со дня смерти большого мастера слова, одного из виднейших русских писателей XIX века Ивана Алексеевича Гончарова.

Творчество И.А. Гончарова занимает особенное место в истории русской литературы. Его три романа: «Обыкновенная история» – 1847 г., «Обломов» – 1859 г., «Обрыв» – 1878 г.1, как и интереснейшие его записки о кругосветном путешествии на фрегате «Паллада» в бытность писателя секретарем адмирала Путятина^2, все эти вещи отличаются, прежде всего, своей фундаментальностью, большим охватом. Писатель не ограничивается легким наброском какого-либо жизненного явления, но рисует всегда большое и широкое полотно, в котором блестяще выписаны все мелкие детали и которое, в целом, дает ясное и полное впечатление о самой эпохе, описываемой автором.

Именно таковы его романы, с необыкновенной полнотой и ясностью рисующие картину современного ему быта и дающие целую галерею отчеканенных до мелочей цельных типов. Недаром имя героя его лучшего произведения – Ильи Ильича Обломова стало нарицательным для определения лени, апатии, никчемности. Также ярки и его типы Марфиньки, Веры, Райского и Марка Волохова из «Обрыва», обоих Одуевых из «Обыкновенной истории». Еще Добролюбов отметил в Гончарове «уменье охватить полный образ предмета, отчеканить, изваять его», и, действительно, несмотря на прошедшие десятилетия, образы героев его романов и даже отдельные сцены из них до сих пор воскресают перед читателем с предельной яркостью.

Большой интерес представляют его записки «Фрегат Паллада», которые, несмотря на большую растянутость, и сейчас читаются с неослабевающим вниманием и могут быть не только занимательным чтением, но и интереснейшим историко-географическим материалом.

Кроме этих больших вещей Гончаров написал ряд мелких очерков, из которых наибольший интерес представляет статья «Миллион терзаний», составившая эпоху в изучении бессмертной комедии Грибоедова «Горе от ума».

Значение И. А. Гончарова в русской литературе и культуре – очень велико. Его творчество отнюдь не заслоняется творениями таких титанов, как Толстой и Тургенев, и всегда будет составлять самостоятельную часть в русской литературе.

Жизнь И. А. Гончарова сложилась не слишком удачно, а закончилась почти трагически, виной чему был тяжелый, неуживчивый характер писателя и его болезненный страх перед людьми, перед общением с ними, заставивший его закончить жизнь в полном одиночестве.

Гончаров родился в Симбирске в богатой купеческой семье. Дату его рождения биографы указывают разно 6 июня, 6 июля 1812 г. и даже 6 июня 1813 года. Воспитание он получил в местном дворянском пансионе, затем в Москве – на словесном факультете. Окончив университет, он поступил на службу сначала в Симбирск, затем в Петербург, где прослужил 15 лет.

В 1852 году он отправился в кругосветное путешествие на фрегате «Паллада», а по возвращении продолжал чиновничью службу до 70-х годов, когда вышел в отставку.

Трагедия Гончарова – трагедия одиночества. Никогда не сходясь с людьми, он жил одиноко с крепостным слугою, после смерти которого обеспечил двух его дочерей, воспитав их как своих.

Замкнутость и мизантропия породили в последние годы жизни в Гончарове страшную манию: ему казалось все время, что его литературно обворовывают, заимствуя темы и сцены из еще неоконченных его романов. Он прямо обвинял в этом Тургенева, а под конец жизни написал мало кому известную вещь – «Необыкновенная история. Истинные события», в котором говорит, что куски из своего творчества находит даже в произведениях Флобера, бр. Гонкуров, Золя и др. Всем им якобы передал его мысли и образы Тургенев, «всю жизнь ходивший за ним», подглядывавший и списывавший его рукописи.

Это дикое обвинение было даже предметом разбирательства третейского суда, но и это не удовлетворило Гончарова: до конца жизни он находился под тяжестью какой-то мании преследования, считая, что против него действует «целое общество», руководимое Тургеневым.

Смерть избавила писателя от этих душевных страданий, в то же время дав ему заслуженное и почетное место среди служителей русского слова.

Интересно вспомнить, что с именем Гончарова связана история создания в его родном городе Симбирске богатой «Карамзинской городской библиотеки». Еще при своей жизни Гончаров подарил туда немало своих книг и журналов, на многих из которых имеются автографы как самого писателя, так и его ближайших знакомых: Некрасова, Салтыкова-Щедрина, А. Островского, Писемского и др.

Вспоминая теперь, через 50 лет после смерти, этого великого писателя, нельзя не пожалеть, что мизантропия отравила его жизнь, лишив, быть может, русскую литературу многих произведений, которые могли бы выйти из-под его пера в более благоприятной обстановке.

IX. Описатель «вихря, кружения русской души»: Ф. М. Достоевский

С. П

«Не должно отчаиваться»1. К 50-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского

Великий соблазн и смущение терзают ныне русскую душу. Сомнения и колебания порою с особой силой овладевают ею… Требуется немалая сила морального сопротивления, чтобы устоял и не пал духом человек под неимоверностью этого всестороннего натиска…

Во всех концах мира, во всех местах великого русского рассеяния, каждодневно и ежечасно взоры русских изгнанников обращаются на Русскую Голгофу… Весь мир к ней равнодушен и безучастно созерцает крестные муки русского народа.

Невольно шатается вера, терзают сомнения, и колеблется дух…

Сегодня, в день памяти нашего великого соотечественника Ф. М. Достоевского, все это с особой силой воскресает в нашем сознании, томит нашу душу, овладевает мыслями и чувствами.

Необъятно велико страдание русское, с такою яркостью предсказанное писателем, необозрим океан слез и русской крови и недостает в душе сил, недостает звуков и красок, чтобы все сие достаточно полно охватить и достаточно просто рассказать…

Но не должно русскому народу, давшему Ф.М. Достоевского, отчаиваться…

Вспоминая сегодня знаменитого нашего национального писателя, воскрешая в памяти все то, что проповедовал он, как он смотрел и понимал назначение русского народа, задумываясь над его глубокой верой в светлое будущее России, – все мы, русские, должны проникнуться непоколебимостью этой его веры. Ф. М. Достоевский не оставляет места ни для наших колебаний, сомнений, ни для нашего малодушия и неверия… В этом отношении великий писатель, в противность многим другим, например, Чаадаеву, был, по преимуществу, оптимистом.

Созерцая духовным своим взором, как никто из русских писателей, мрак души русского человека, все ее нечистоты и мерзости, копошащихся в ней бесов и бесенят, – Достоевский в созданных им образах и типах показал, к чему неизбежно придет Россия, если так называемое русское образованное общество вовремя не одумается, если денационализация этого русского слоя, разрыв его с русским народом будет неуклонно прогрессировать…

Достоевский никогда не идеализировал простой русский народ, не закрывал своих пророческих глаз на возможность русской революции с ее звериным ликом, орангутангами и людоедством.

Он понимал, что «втравить» русский народ в революцию можно и даже указал на такую тактическую деталь, как то, что это «втравливание» в революцию придет в Россию извне. Но, – указывает он, – затем народ опомнится и не только возродится нравственно, но и возродит Европу… Общеевропейская революция начнется с России, – говорит он^2.

На чем же покоится вера Достоевского в русский народ, в его светлое будущее, в его мессианство?..

Наш народ, – говорит он, – если грешит, то он сознает свою вину и приносит свое покаяние, – даже каторжники и те сознают свою вину^3. Русский народ никогда не одобряет зла. Меж тем Европа открыто оправдывает жестокость, всякую гнусность и мерзость.

«Велика Россия своим смирением»4, – замечает Достоевский, – Европа же горда, высокомерна. «Велики и светлы идеалы русского народа», «сердце русского человека всегда лелеет в себе великую жажду благообразия»5…

Вот в чем был источник глубокой веры Достоевского в русский народ, откуда шел его оптимизм относительно будущности России… Подобно А. С. Пушкину, он понимал, что русский народ не раб, а носитель великой идеи…

Важнейшая задача текущего исторического момента заключена в том, чтобы русский образованный слой, как вне России, так и в ее пределах единодушно проникся идеей бескорыстного подвига, т. е. поднялся бы духовно до такой высоты, что смог бы слиться воедино с русским народом. Неверующий талант ничего не сделает с русским народом. – Народ встретит атеиста дрекольем и поборет его, атеист не может быть русским, он только будет отщепенцем русского народа^6.

Так говорил Достоевский. Дивиться надобно столь изумительно точному предвидению Достоевского…

Разве ныне господствующий над русским народом по преимуществу безбожный «талант» смог что-либо сделать? Разве можно хотя бы на миг усомниться в конечном исходе этой гигантской и кровавой схватки с атеистом, пришедшим извне на православно верующую русскую землю?

Итак, русский интеллигент, образованный слой, ради блага и возрождения России, должен смириться перед народом, обратиться к его вере, т. е. духовно объединиться с ним в деле спасения. Только в этом случае мы можем воскликнуть словами Ф. М. Достоевского:

«О, какая бы сила была у нас, если б интеллигенция духовно объединилась с народом!..»7

Многочисленные наблюдения над жизнью нынешних дней свидетельствуют, что процесс этого объединения совершается на наших глазах… Это служит верным залогом нашего русского торжества, нашей грядущей победы. Вот чему научает нас сегодняшний день памяти Достоевского, – вот почему в горьких и тяжких условиях нынешнего бытия мы должны не поддаваться соблазну, колебаниям и сомнениям, не должны отчаиваться, а жить деятельной верой в наше русское воскресение.

В. Иванов

Под вьюгой жизни. Памяти Ф. М. Достоевского

В древнем искусстве кристалломантики глядит посвященный на хрустальный шар и видит, как в его прозрачной глуби начинают таинственно клубиться какие-то смутные образы; но эти смутные образы – прозрения грядущего и настоящего.

Известен портрет Федора Михайловича Достоевского^1, на котором он изображен сидящим в кресле, охватив руками одно колено. Нахмуренный взор устремлен куда-то, и вся фигура воплощает в себе напряжение созерцания.

Достоевский – тот же мантик. Только он смотрит не на хрустальный, блестящий шар; все его внимание фиксировано на его душе, предносящейся перед ним смутным и неуловимым облаком. И в этом смутном и неуловимом облаке – тем не менее, встают перед ним вещие видения, которые его острым писательским стилем и занесены на страницы его вдохновенных книг.

Пятьдесят лет уже как нет Достоевского. 28 января 1881 года скончался он и лежит в Александро-Невской лавре, где могилу его увенчивает его бронзовый бюст работы Лаврецкого^2. Но и все шире и шире звучит его голос по свету, и его слава, обозначающая то, что подсмотрено им и осознано в его душе, – широким потоком идет по миру, обжигая людей своими огненными прикосновениями.

* * *

Достоевский – эпилептик.

Достоевский – нервнобольной.

Достоевский – потрясен каторгой и т. д., и т. д. – вот что часто и много говорят о Достоевском.

Недавно пришлось мне помянуть в случайной статье Н. А. Морозова^3 – шлиссельбуржца, который объяснил Апокалипсис Иоанна Богослова просто описанием грозовой погоды, виденной пророком на о. Патмосе.

Вышеприведенные истолкования сути Достоевского – похожи на морозовское «объяснение». Но нет, не в нервных болезнях тут дело. Иоанн Богослов видел нечто реальное, что и теперь смущает нашу русскую душу исполнением предвиденных там ужасов:

– И видел я, что Агнец снял первую из семи печатей, и услышал я одно из четырех жертвенных животных, говорящих громовым голосом:

– Иди и смотри!

И я взглянул:

– и вот конь бледный, и на нем всадник, имя которому – Смерть. И ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли, – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными… (Апок., IV, 8).

Достоевский – и все его герои – направляют свое главное внимание именно на душу человеческую, творят с ней свои эксперименты, и в отношении всего прочего должны бы были почесться просто бездельниками: такой интерес они придают людям и заняты только исследованиями человеческой души…

Что за человек – Версилов? – хлопочет «Подросток», и силится, во что бы то ни стало, разгадать его. В «Преступлении и наказании» Раскольников экспериментирует над своей собственной душой, предоставляя ей неограниченную, дурного стиля свободу, и наблюдая, что из этого выйдет. В «Бесах» все огненным вихрем крутится вокруг Ставрогина, который распадается в эмансипации своей личности на части. Революционное беснование, беснование свободы объемлет всю эту публику с метафизической неизбежностью. В «Идиоте» Мышкин мечется над разгадыванием личностей, кружащихся в своем вихре вокруг него. Бунтует и мечется Иван Карамазов, рождая вокруг себя пожар чрезвычайный, утишить который должен Алеша. И т. д.

Это наблюдение вихря, кружения русской души – чрезвычайно характерно для Достоевского, и потому он сам характерен для русской души. Достоевский первый устремляет свой взгляд в ее глубины, для того, чтобы своим словом писателя и осознать, и помочь осознанию истиннорусских наших свойств.

В этих глубинах человеческого сердца, которые для проникновения туда света сознания – разрешаются ото всех уз закона, порядка, обычая, разрешаются в шумную русскую свободу – Достоевский видит основные действенные там идеи. Он созерцает борьбу между реальным злым и добрым началом в живом человеке – не в делах его, не во внешних его проявлениях, нет, он созерцает эту борьбу и подчас в чрезвычайно безобразных формах непосредственно в самой душе.

Бог и Дьявол для него равны, глубоко реальны, и идеи борются между собой, избрав своей ареной именно русскую человеческую душу. Удивительно ли, что раз судьба этой души извечна, то в ее очертаниях видны и прошлые потрясения, и будущие возможности. В частности, для Достоевского давно были известны те движения русской души, которые в конце концов привели к массовой русской революции. Стоит прочесть (вернее – перечитать) Достоевского, чтобы убедиться, что русская революция – не с ветру пришлась русскому народу, а что она органична и в известном смысле – даже национальна, поскольку она именно свойственна русскому духу.

Остановимся для этого на творении Достоевского «Бесы», которое своевременно вызвало столько нареканий от свободолюбиво настроенного русского общества. Достоевского обвиняли в карикатуре, а оказалось, что это было удивительное и почти полное прозрение в таинственном кристалле тех сил, которые подхватили и понесли Россию в наши страшные и грозные времена.

В дымной и накуренной комнате Виргинских на интеллигентном собрании один из эманаций Ставрогина – Шигалев – убежденно вещает:

– Я предлагаю свое собственное устройство мира. Я запутался в собственных данных и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы – я заключаю безграничным деспотизм.

Прибавлю, однако, что кроме моего разрешения общественной формулы – никакого другого быть и не может!..

Какой-то «хромой» последователь Шигалева предлагает:

– …разделить все человечество на две неравные части. Одна десятая получает неограниченную свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и путем перерождений обратиться в бессмысленное стадо, достигнуть как бы первобытного рая, хотя и будут работать…

Это – страшные и прямые люди, темные в своей изуверской, коммунистической косности. Пошловатый интеллигент Верховенский, «примкнувший» к ним, – кривляется под осенний дождь:

– Цицерону – вырезывают язык, Копернику – выкалывают глаза, Шекспир – погибает под камнями – вот шигалевщина! Рабы – должны быть все равны, без деспотизма еще не бывало на земле ни свободы, ни равенства. Ха-ха-ха!.. Вам странно? Я за шигалевщину!.

– …Мы провозгласим разрушение, – пророчествует он дальше. Почему, почему эта идейка так обаятельна? Надо, надо косточки поразмять… Мы пустим пожары, мы пустим легенды… Ну, и начнется смута. Раскачка пойдет такая, какой и мир еще не видел… Заплачет мир по старым богам…

Барин Кармазинов ставит свой диагноз о России, просто и прямо, с точностью поразительной:

– Россия есть теперь по преимуществу такое место в целом мире, где все может произойти без малейшего отпора.

Свиваясь, гудя огненным вихрем, мчатся над Русью «бесы», представляя собой какой-то неизбежный выпоть русской души. И если это не бесы-революционеры, – то это своевольцы, вроде Карамазовых, если это не своевольцы, – то это мечтатели о силе-праве вроде Раскольникова…

Для обстановки своих романов Достоевский берет крайне неприглядный, незначительный антураж – отвратительны у него все эти мрачные трактиры 70 гг., этот раскаленный, летний вонючий Петербург, взятый в районе Сенной и Садовой, эти маленькие городки, эти вонючие меблированные комнатки… И люди взяты им – тоже такого же необычайно распространенного, пошловатого, весьма обыденного свойства.

В душах этих простых, незаметных, дюжинных людей – в этих невероятных по своей обыденности обстановках и разыгрываются драмы Достоевского. И такова его сила гения и таланта, что из этих «униженных и оскорбленных» людей, из глубины мармеладовских падений – и отца, и дочери, из преступлений шального студента – вырастают космические образы – образы людей, образы Человека с большой буквы, образцы космических случаев, выявляющих всю раскаленную глубину человеческого духа, в которой живут и грех, и святость.

Достоевский – почвенник и в этой своей почвенности он держался и русских традиций, и русских религиозных и политических взглядов. Но именно эта почвенность и заставляла его свидетельствовать о подземных огнях, необозримых катаклизмах в русской душе. Это был факт, вещь жестокая, и его этот факт – должно было засвидетельствовать.

Для Достоевского – эти факты не были только психологией, они для него были учением о живом человеческом духе. Через все муки раздвоения, через тьму, через борьбу с дьяволом – принимал Достоевский и учил принимать и человека, и Бога…

Жизнь – есть страдание, и это страдание великое, и однако – через это страдание – видно искупление, через слезы – видна радость. Юродивая Лебядкина дает ему в своих словах как бы разрешительную формулу, «которая должна потрясти умных»:

– А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна странница, на покаянии жила у нас, за творчество:

– Богородица что такое, помнишь?

– Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого.

– Так, говорит, Богородица-мать сыра земля есть и великая в том для каждого человека заключается радость… И всякая тоска земная, и всякая слеза земная – радость нам есть…

Вот почему – через страдание – будет радость – эта формула Достоевского в свое время возымела большое влияние на Ницше и вылилась в его вещую песню о радости, когда полубольной философ писал ее под звон колоколов св. Марка на залитой луной ажурной площади Венеции. Вот почему – Соня Мармеладова и Раскольников сидят за свечкой в каморке над чтением вечной книги – Евангелия – убийца и блудница…

Все оправдано в страдании, и на дне души сияет побеждающий Бог, путь к которому только по деяниям, по испытаниям, падениям и раскаяниям. Тогда-то и приобретается свобода духа верующего, которая уже незыблемо ложится в основание веры и дел.

– Делай неустанно, – говорит в последнем завещании своем старец Зосима. – Если вспомнишь в нощи – я не исполнил сего, что надо было – встань и исполни. Если кругом тебя люди злобные и бесчувственные и не захотят тебя слушать, то пади перед ними и у них прощения проси, ибо и ты воистину виноват в том, что тебя не хотят слушать.

– Что есть Ад? – спрашивает он и говорит:

– Рассуждаю так: «страдание о том, что нельзя уже больше любить»… Раз в бесконечном бытии, неизмеримом ни временем, ни пространством, дана некоему духовному существу появлением его на земле – способность сказать себе – «я есмь и люблю». Раз только, только раз дано ему мгновение любви деятельной, живой, а для того дана была живая жизнь, а с ней времена и сроки, и что же: отвергло сие счастливое существо дар бесценный, не оценило, не возлюбило, взглянуло насмешливо и осталось бесчувственным…

– Други, просите у Господа веселья! – восклицает этот старец, и образ старца Зосимы остается руководящим образом для юного и доброго Алеши Карамазова. А вместе с тем – остается и для Руси, потому что пути Достоевского и Достоевщины – пути России.

В беснованиях и огненных вихрях страстей уравновесится когда-нибудь русская душа, утихнет, откроет в себе глубины радостей, и тогда сбудется пророчество Иоанна, в Апокалипсисе говорящего:

– И увидел я новое небо и новую землю: ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидал город святой Иерусалим, сходящий с небес, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего^4…

– Ей, гряду скоро^5!

Но до сих пор изнемогает Россия в метелях, вой которых подслушал Достоевский.

Г. Г. Сатовский-Ржевский

Одна из вечных загадок

Минувшего 10 февраля исполнилось пятьдесят лет со дня кончины «самого православного из всех русских писателей» – Федора Михайловича Достоевского, чьи произведения в наши дни пользуются не только в России, но и во всем культурном мире, а в Германии – в особенности, огромною популярностью, имея значение как бы Евангелия, находящегося в стадии «становления» новой религиозно-философской и историософической школы.

С одной стороны – литературный, точнее, художественнофилософский калибр этого гиганта мысли, а с другой, – да простится мне этот мотив личного свойства – слишком высокая цена, в какую обошлось мне в свое время увлечение вышеозначенным писателем, помешали мне выступить с какой-либо газетной статьей о «Достоевском», в связи с траурной полувековой годовщиной его имени.

Как-то положительно жутко говорить вскользь о таких величинах, а как же, если не вскользь, можно коснуться творчества и общественного значения великого мыслителя и художника в газетной статье, предопределенной жить один день и, к тому же, подчиненной ограничительным техническим условиям?

Но все же и пройти полным молчанием день поминовения писателя, кончина которого исторгла еще полвека назад слезы у отрока, знакомого с творениями Достоевского лишь по небольшим, доступным детскому пониманию отрывкам, – вроде великолепных сцен между Колею Красоткиным и Ильюшечкою («Братья Карамазовы»), – не позволяет мне совесть, ни моя личная, ни связанная со служением русскому обществу, каковым скромным сие последнее ни было бы.

Выход из этого двойственного положения я нахожу в том, что позволяю себе остановиться на одной и, конечно, не важнейшей стороне писательской личности Достоевского, на его изумительной биографии, едва ли имеющей аналог в истории всемирной литературы.

Начнем хотя бы с того, что этот «ранний человеколюбец» получил образование, ни в какой мере не соответствующее ни его душевному складу, ни призванию, ни общественному служению, поглотившему, в конечном счете, без остатка всю его духовную жизнь.

Насколько Чехову и Вересаеву их медицинское образование помогло, сколь вообще это возможно близко к проблеме о человеческой жизни, с ее двойственною натурой, материальной и психической, насколько даже деятельность практиковавших врачей облегчила, – Вересаеву в особенности – доступ в сокровеннейшие уголки жизни людей, а, следовательно, и содействовала выработке названными писателями определенных взглядов социально-этического порядка, – глупую выдумку о якобы «безыдейности» и «аполитизме» Чехова я считаю давно опровергнутой добросовестной критикой, – настолько государственная школа, узко специально-техническая, и притом военная, – «военно-инженерное училище» николаевских времен не оказала и не могла оказать никакого влияния ни на умственное, ни на нравственное развитие будущего «душеведца», «человеколюбца» и «пророка» великой земли Русской.

И нам остается лишь возблагодарить Бога за то, что полука-зарменной школе этой не удалось заразить нашего писателя, вследствие огромных размеров его индивидуальности, никакими вредными предрассудками и пристрастиями.

По той же причине, разумеется, т. е. благодаря сильной индивидуальности Ф.М., а отчасти и вследствие трудовой атмосферы, царившей в доме его отца, скромного лекаря казенной больницы, формальная принадлежность писателя к привилегированному, дворянскому сословию не наложила никакого специфического отпечатка на его духовную физиономию.

Заимствуя у американцев ходовой социальный термин, но влагая в него иное содержание, мы могли бы сказать, что Достоевский – человек, целиком «сам себя сделавший» – и не только человек, но и писатель.

Право же, я не мог бы указать другой пример писателя, получившего так мало от современного ему общества и давшего так много не только ему, но, главным образом, следовавшим за ним поколениям.

Идем далее. Первые шаги Достоевского на литературном поприще сопровождались таким внезапным и исключительным успехом, какому не много равных было, пожалуй, в истории всемирной литературы.

Байрон сказал где-то, что после опубликования первого сборника своих стихов он «в одно прекрасное утро проснулся знаменитым».

Достоевский не проснулся, а был разбужен среди ночи тремя пришедшими поклониться ему «волхвами» современной большой петербургской печати, Белинским, Некрасовым и Панаевым, ознакомившимися с его «Бедными людьми» в рукописи. Но, – какими же тяжелыми разочарованиями пришлось в непродолжительном времени расплатиться Достоевскому за этот ослепительный успех!

А история ссылки Ф. М. в каторжные работы, которыми была заменена ему назначенная судом смертная казнь, – не представляется ли она какою-то фантасмагорией для каждого современного европейца, – если, конечно, оставить в стороне то, что твориться – вот уже тринадцатый год – в нашем оступившемся в пропасть отечестве.

В чем состояла вина писателя, приведшая его на помост виселицы, которая в виде особой милости лишь была заменена каторгой? Политические преступления принято называть «провинностью мнением».

Достоевский провинился еще меньшим и, строго говоря, от него независившем: он имел глаза и уши, т. е. читал и слушал беседы молодых людей, увлекавшихся социалистическими идеями, в их французской обработке, – Фурье, Сен-Симоном, Каабе, Пьером Леру^1, а попутно – зачитывавшихся социальными романами Жорж Санд, Евгения Сю и даже Фредерика Сулье^2.

– И только? – спросит читатель.

– Да, «и только»: все «дело Петрашевского», каким оно представляется по точным данным архивов николаевских времен, просто поражает полным отсутствием в нем чьей бы то ни было, и меньше всего Достоевского, «злой воли», если не считать за таковую вполне понятную в молодежи любознательность по части социальных вопросов.

Но как бы то ни было, – каторга была «милостью» к «тяжким государственным преступникам». Мимо этого мрачного воспоминания! – будем следить далее за биографией Достоевского, а не политической историей России.

Принято считать, что каторга дала Достоевскому, как мыслителю и художнику, очень много, обернувшись из сурового наказания в благодетельную школу мысли и воли. Ну, хорошо! Вот, наконец, мы и нашли то, чем наш писатель обязан «общественной среде».

Пусть так. Но разве среди русских писателей один Достоевский познакомился близко с прелестями русской каторги и ссылки?

Однако, посмотрите, как эта «школа» оригинально отразилась на мировоззрении, всем духовном облике Федора Михайловича.

В то время, как собратья его по несчастью выходили из ссылки людьми, гораздо более революционно настроенными, чем попадали в нее, зачастую вынося из «спасительного урока» изрядный запас озлобления против людей и уж во всяком случае – против существовавшего политического и общественного строя своего отечества, – Достоевский, проведя много лет в крайне тяжелых условиях, вышел глубоко примиренным не только с несовершенствами всякого человеческого общества, но и с николаевским режимом, которого, разумеется, не оправдывал, но сумел понять и во многом – простить.

Об оправдании в смысле признания правоты этого режима не может, конечно, идти и речи, когда мы имеем в виду автора «Записок из Мертвого Дома», вскрывшего бесконечные язвы и болячки государственного аппарата с неумолимостью настоящего хирурга.

Но Достоевский сумел «разглядеть человека» не только в самых отталкивающих представителях каторжного «мира отверженных», – на что неоднократно указывала критика, – но и в их тюремщиках и даже палачах, обратившихся к этим малопривлекательным профессиям далеко не всегда из предосудимых побуждений, но зачастую движимых несовершенствами и противоречиями всего человеческого общества, со всею его пресловутою цивилизацией, далеко отошедшей от Божьих заповедей, от учения Христа и зовов индивидуальной человеческой совести, постоянно подавляемой жестокою логикою материализма и рационализма.

Чтобы принять каторгу так, как ее принял Достоевский, необходимо было обладать его изумительно сильной и самобытной индивидуальностью, и говорить о ней как о какой-то «нравственной школе», пройденной великим писателем, значит искажать истинные отношения, существующие в нашем мире между отдельными вещами и явлениями. Если «Мертвый Дом» и дал Ф. М. богатейший материал для психологических наблюдений, то постольку лишь, поскольку он прибыл на каторгу с готовым уже аппаратом для их истинной оценки и обработки.

– О, как ненавижу я этих разбойников! – сказал однажды Достоевскому после какого-то столкновения между пьяными арестантами его товарищ по несчастью, ссыльный поляк.

Но Достоевский не вынес ненависти к этим отверженным из своих наблюдений над ними и своего с ними общения. Он лишь бесконечно жалел этих людей, сострадал им, как и их подневольным гонителям и таким образом, по точному смыслу евангельского текста о Страшном суде, обнаруживал готовность со-распяться Христу.

Такому миропониманию не научит никакая «школа», никакой «предметный урок». Оно почерпается из собственного внутреннего опыта «дважды рожденными». Чтобы «полюбить ближнего, как самого себя», надо, прежде всего, и увидеть в нем самого себя…

Но – к биографии Достоевского!

После отбытия срока наказания перед ним раскрылось широкое литературное поприще, но и здесь участь оригинальнейшего из русских писателей сложилась далеко не так, как то обещал первоначальный шумный успех. После «Записок из Мертвого Дома» и «Преступления и наказания» Достоевский в глазах читателей занял место, не менее почетное и значительное, чем занимали «писатели-помещики», как называл их собирательно Федор Михайлович, – Тургенев, Толстой, Гончаров, Григорович, Дружинин, Некрасов, Писемский и другие корифеи русской художественной литературы.

Однако отношение к нему критики, и в особенности гг. издателей, было совершенно иным.

Пользуясь стесненным материальным положением бессмертного романиста-мыслителя, вызванным, главным образом, принятием им на себя долгов умершего брата по неудачной издательской деятельности, петербургские журналисты эксплуатировали самым беззастенчивым образом его труд, а тупоумные кредиторы из породы настоящих «кулаков» все время держали над его головой дамоклов меч в виде угрозы «личным задержанием за долги».

И вот мы видим, как буквально травимый нуждой великий писатель, человек скромнейших вкусов и привычек, пламенный патриот-националист, вынужден был буквально бежать заграницу, спасаясь от кредиторов, как какой-нибудь злостный банкрот или заигравшийся игрок.

Написав последнее слово, я вспомнил, что Достоевскому действительно ставили в упрек его мнимую «страсть» к игре, столь мало гармонировавшей с характером и этической физиономией этого мыслителя, но в данном случае над Ф.М. жестоко издевался какой-то злобный рок, превративший его биографию в сплошную цепь парадоксов.

По натуре Достоевский не был игроком, и лишь доведенный до отчаяния безвыходностью материального положения и соблазненный коварством существовавшей тогда в Бадене рулетки, – а, может быть, бессознательно поддавшийся примеру Некрасова, действительно очень счастливо игравшего в азартные игры, обратившиеся для него в крупную статью дохода, раздутого стоустою молвой до размеров чуть не целого состояния, – он, Достоевский, по характеру бессребреник и человек «не от мира сего», бросился очертя голову в игру со смехотворно ничтожным «основным капиталом», каковое обстоятельство понижало до минимума шанс сколько-нибудь серьезного выигрыша и не сулило впереди ничего, кроме новых денежных затруднений и нравственных терзаний, вытекавших с гипертрофированной совестью своей «вины» перед семьей.

После смерти Пушкина его долги «по высочайшему повелению» ликвидировала казна. Кропотливые «пушкинисты» пытались по их размерам, а также по данным пушкинской переписи установить цифры карточных проигрышей поэта за всю его жизнь. Довольно согласно все пришли к заключению, что сумма, внесенная гениальнейшим писателем России в угоду «проказнице шалунье» судьбе в виде налога за его игорную страсть, не превысили в общем 120–130 тысяч рублей ассигнациями, или 34–38 тысяч золотом. Сумма, сравнительно с пушкинскими достатками, – «у нас ни копейкою верного заработка и верных 35 тысяч рублей (ассигн.) ежегодного расхода», – писал поэт своей жене еще в 1835 году, – немалая. Но ни в одном из интимнейших писем Пушкина не проглядывает и намека на какое-либо раскаяние в своей несчастной страсти, в которой он признавался совершенно открыто, и в прозе, и в чарующих стихах.

По подсчету супруги Достоевского, за четыре с лишним года пребывания заграницей, – в России он не играл, – он проиграл не более шестисот рублей кредитными билетами, т. е. около четырехсот золотом, и это почти смехотворная по размерам даже его заработка сумма служила источником бесконечных нравственных терзаний великого человека. Но разве одна его повесть «Игрок», создание которой было невозможным без прямого опыта, не заслуживала столь ничтожной «жертвы злым богам»?

Достоевского обвиняют в апофеозе страданий человеческих. Но как по иному мог бы относиться к ним мыслитель, которого страдания подстерегали на каждом шагу жизни и, тем не менее, не только не озлобили его и не принизили его изумительного таланта, но, наоборот, послужили источником многих поразительных прозрений и общего просветления души?

Но вот с годами материальная обстановка писателя улучшается, но освобождает ли это его от нравственных мук?

О, наоборот! – как раз в этот период жизни Достоевского из щелей и подворотен редакций петербургских журналов и газет выползает ядовитая змея грубо пристрастной, порою прямо клеветнической, либерально кружковой критики, бессильной замечать художественно-литературный «жестокий» талант писателя, но зато отводившей свою либеральную душу на всяческом опорочении его политических убеждений.

Останавливаться подробно на них мы не будем, но бросить беглый взгляд в эту сторону необходимо, чтобы понять, насколько несправедливыми были обвинения, предъявлявшиеся Достоевскому по этому поводу.

Царствование императора Александра Второго было эпохою не только «великих реформ», но и самой неограниченной «самокритики», питавшей оппозиционно-революционные настроения общества, приведшие к кровавой трагедии 1 марта 1881 года^3.

Т.н. «обличительная печать», представлявшаяся далеко не всегда зрелыми, умственно-развитыми и достаточно образованными литературными силами, в потугах соревнования на поприще «кто кого переплюнет», – простите эту вульгарность: она навеяна реминисценцией о стиле и тоне уличной либеральной печати шестидесятых-семидесятых годов, – доходила до Геркулесовых столбов^4 национального самоуничтожения и самоотрицания, в пользу якобы высококультурной Европы, истинное «лицо» которой, вызвавшее разочарование даже в таком крайнем «западнике», каким был Герцен, оставалось в сущности совершенно неведомым и непонятным большинству космополитически настроенных «борзописцев».

Нельзя закрывать глаза и на то, что и значительная часть нашей серьезной печати того времени, не исключая некоторых классиков, считала признаком хорошего литературного тона отрицание за Россией каких бы то ни было исторических заслуг, смиренно третируя родину, как отсталую во всех отношениях, чуть ли не варварскую страну.

Достоевский, в особенности с годами, все более и более отходил от литературной «моды», развиваясь духовно на началах, резко отличных от усвоенного русской либеральной интеллигенцией западноевропейского «просветительства».

Отчасти разделяя взгляды славянофилов, но выгодно отличаясь от них гораздо более близким знанием подлинного русского народа, будучи человеком глубоко и насквозь религиозным и строго православным, – не без оттенка, однако, самостоятельного «богоискательства», – он не мог не запротестовать против космополитических и атеистических течений современной ему печати.

В собственных своих творениях, в особенности последних лет («Бесы», «Идиот», «Братья Карамазовы», «Дневник писателя»), он довольно полно изложил свое политическое и историософическое «кредо», причем в романах своих не воздержался от довольно ядовитых политических выпадов против деятелей противного ему идейного лагеря, представлявшего господствовавшие в ту пору общественные течения, – но и этот небольшой его грех вполне оправдывается литературною травлею, под ударами которой протекла вся его писательская деятельность, чуть не до смертного одра.

Что же, однако, в этой деятельности представлялось его противникам столь одиозным, что они довольно согласно зачислили его в ряды реакционеров, человеконенавистников и чуть не обскурантов.

Его пламенный патриотизм, искренний национализм и очень умеренное мессианство, если так можно назвать веру Достоевского в определенное историческое призвание русского народа. Достоевский любил Россию и не питал слепой ненависти ни к форме правления в ней, ни к отдельным монархам, не исключая императора Николая Павловича, хотя его политический режим обрушил на голову писателя страшный удар. Он признавал заслуги русского самодержавия, указывая неоднократно, что оно не только не исключало возможность благодетельных реформ, но и порою принимало на себя инициативу в их проведении.

Он находил, что в России далеко не все так плохо, как о том кричали либералы – «самооплеватели», а в Европе не все столь благополучно, как старались уверить русских людей потомки героя фонвизинского «Иванушки», тело которого, как известно, «родилось в России, но душа принадлежала короне французской».

Близко познакомившись на каторге с самыми разнообразными представителями русского народа, среди которых далеко не все несли наказание за собственную вину, Достоевский отдавал должное высоким нравственным идеалам своего народа, – покорности воле Божьей, терпению, вере в конечное торжество правды и пр., и потому находим, что сколь дружным ни казались бы, на первый взгляд, некоторые черты народных нравов и характера, будущее России не должно вызывать опасений, доколь в народе будут жить его идеалы, и он не поддастся искушениям лжеучений, смущающим западный пролетарий.

Наконец, Достоевский бесповоротно осудил социализм, в котором с исключительной прозорливостью разглядел не только «вопрос четвертого сословия»5, но антихристианское учение, подменяющее идею Богочеловечества – проповедью человекобожества.

Таков едва ли не весь обвинительный материал, собранный врагами Достоевского, зачислявшими его в ряды ретроградов и даже «изуверов».

А между тем, если некоторые члены его политического символа веры и могли вызывать возражения и поправки, то разве современная русская действительность не показывает, насколько он в своих воззрениях стоял ближе к истине, чем его враги? Но это признание последовало не ранее 25-й – 30-й годовщины его смерти, т. е. после того, как на Руси отшумела «репетиция» великой ее революции (1905 г.) и передовая либеральная партия русской интеллигенции сочла нужным пересмотреть свою тактику и в этой области произвести «смену вех».

Остается упомянуть еще, что на пороге вечной жизни наш писатель был все же осчастливлен ласковою улыбкою «судьбы»: я имею в виду оглушительно шумный успех публичной речи Достоевского на пушкинских торжествах 1880 года.

На этот раз все грамотное русское общество, пославшее своих представителей на церемонию открытия памятника Пушкину, как бы демонстративно взяло под свою защиту любимого романиста и учителя жизни от несправедливостей кружковой интриги и тирании либеральной идеократии, что является редким примером опережения массами профессионалов в деле оценки писательских заслуг.

Разумеется, оторопевшая перед «гласом народа» либеральная критика не замедлила «взять реванш», после того, как цветы пушкинских торжеств облетели и огни догорели: опубликованная речь Достоевского встретила с ее стороны далеко не тот прием, какой был ей оказан на торжествах в Москве. Но зато после мартовской трагедии 1881 года, до которой Ф. М. не суждено было дожить, начался уже неуклонный рост литературной его славы, не остановившейся и в наши дни.

Я кончил.

Интересно знать, какое впечатление производит на сегодняшнего человека изумительная речь Достоевского?

Чем объяснить столь упорную его беспощадность к своей жертве?

Разумеется, тысячи и даже миллионы людей могли почитать себя несчастнее его, но многие ли из них обладали столь богатыми данными для того, чтобы, не говорю уже – завоевать блестящее положение, но хотя бы создать обеспеченную и спокойную жизнь?

И многим ли выпадала на долю столь исключительная посмертная слава, будто подчеркивающая участие чьей-то злой воли в преследовании Ф.М. на его жизненном пути?

Чьей же, однако, может быть эта воля?

Индусский иогизм, несомненно, отнес бы несчастья Достоевского за счет унаследованной от прежних воплощений «тяжелой кармы».

Современный европеец-атеист нашел бы в них новое доказательство отсутствия в мироздании разумного и справедливого начала.

Но что же открывается нам, христианам, изумительною биографией Достоевского?

Разумеется, прежде всего, мы признаем «неисповедимость путей» Господних.

Но в том и дело, что вся история жизни и трудов этого писателя как бы построена по одному, последовательно проводимому плану, что настойчиво бросается в глаза, словно поощряя нас к попытке расшифровать этот план.

Все на свете творится по Божьему произволению, соизволению или попущению: в самом деле, не дьяволом же управляется мир? Но воля Всеблагого может быть только благой, и не представляет ли биография Достоевского яркого доказательства тому, что Господь посещает в этом мире испытаниями тех, кто пользуется особым Его благословением?

Мы не знаем ни одного случая в жизни Ф.М., когда вера его в Господа Всемогущего поколебалась бы хоть на одну минуту.

А с другой стороны, его глубокое убеждение в спасительном действии страдания на человеческую душу носит гораздо более глубокий и мистический характер, чем взгляд некоторых рационалистов, видящих в страданиях лишь суровое орудие для развития в человеке твердой воли, готовности к борьбе и прочих цивических добродетелей^6.

Откровенно сознаюсь, – самою труднопроницаемою тайною достаточно загадочной души великого писателя для меня всегда было и остается именно вот это поклонение его страданию, но думаю, что вытекает оно не только из наблюдений над внешним миром, но, главным образом, из личного внутреннего опыта.

И если это так, то и вся биография многострадального Федора Михайловича приобретает смысл, как одно из бесчисленных проявлений глубочайшей, нечеловеческой мудрости, пред которою наше элементарное понимание «справедливости» меркнет, как убогий свет лампады пред пламенем вечной зари.

Вас. Немирович-Данченко

Достоевский – апостол униженных и оскорбленных

I

Я только что вернулся из Константинополя, 19-го февраля 1878 г. Громадный луг Айс-Майноса с серыми рядами русской гвардии, весь в дворцах и минаретах, царственный призрак Византии, ее поросшие мхом древние стены Семибашенного замка на севере, лазурное зеркало Мраморного моря и шесть английских броненосцев, присланных королевой Викторией, – остановить победителей у ворот Царьграда…

Радостный Игнатьев…

– Мир, мир! Тридцать пять тысяч квадратных верст у турок отняли… Черногория вчетверо увеличена. – Сербия – независима с новыми территориями. Границы Болгарии у Люле Бургаса… Мы получаем…

И так далее.

До сих пор в моих ушах, когда я вспоминаю об этом дне, гремит торжествующее ура тридцати тысяч солдат, стихийной бурей всколыхавшее все кругом, ворвавшееся в улицы замкнувшегося Стамбула и через Босфор перекинувшегося на Азиатский берег…

Я рассказываю об этом А.Н. Майкову^1. Мы собрались у него на углу Садовой и Екатерингофского (если меня не обманывает память – ведь тому прошло уже более полувека!)…

– Вот-вот! – слышится радостное Аполлона Николаевича… – Россия как всегда… Как во времена Олега, прибила свой щит к вратам Византии и пощадила врага… Мощная, великодушная…

– За чей счет?

Послышалось из темного угла…

Все оглянулись туда.

– За чей счет, спрашиваю?

Вышел оттуда весь дрожащий, бледный Ф.М. Достоевский.

– За счет народа, который на эту кровавую ниву принес неисчислимые жертвы и лишен последнего праздника отслужить благодарственный молебен в Св. Софии… Подумаешь, чего испугались. Шести английских броненосцев! Кого бы они громить могли? Константинополь, который пришли спасать… Да? Что ж мы не могли запереть Дарданеллы и Галлиполи – и англичане оказались бы в мышеловке!.. А я вам говорю…

Федора Михайловича нельзя было узнать.

Он точно вырос. Обычно тихий голос – окреп. Он поднял руку, точно грозя кому-то.

– А я вам говорю… О, дай мне Бог быть плохим пророком… Не великодушие – а малодушие… И вот – я отсюда вижу, как Австрия уже подсчитывает свой куртаж на русской и славянской крови. Для нас эти шесть броненосцев – перст указательный. Сообразить, что мы не рискнем идти дальше… Кончена боевая слава России.

– Как кончена? После целого ряда побед?

– Мы стерли их, сами не войдя в Константинополь. Скоро увидим – и мы и болгары – останемся побежденными. У нас отымут все, все… С слабыми не церемонятся, и наши победы Габсбурги запишут в свой кредит. И больше… Немезида истории не прощает…

Как я теперь вспоминаю – мы не обратили никакого внимания на пророческий экстаз писателя, которого тогда еще никто не считал великим.

– Вечная истерика!.. – заметил кто-то.

На этом и успокоились. Пришел И.Ф. Горбунов^2, и с ним в эту маленькую квартиру нашего любимого поэта ворвалась точно освежающая стихия смеха. Хохот стоял в гостиной… Иван Федорович был в ударе. Только Достоевский оставался мрачен и, забившись в темный угол, молчал.

Когда мы уже расходились, он подошел к Горбунову.

– Хорошо рассказываете. У вас настоящий русский смех… Гениальный вы человек, из самого нутра народного юмора. Цены вы себе не знаете!..

Взял его руку и точно на ухо ему:

– Все смеетесь… А плакать вы умеете?..

– Как это?

– По-бабьи! Как бабы причитают над могилой. Тяжкий плач… – ронял он беспорядочно, безо всякой связи, точно отвечал чему-то говорившему в его душе.

Я тогда же записал этот вечер…

II

Апостол униженных и оскорбленных, он не умел делить себя надвое. Он не только апостол нищеты и горя. Достоевский – пророк. Он не посещаем, а одержим вдохновением, как одержимы им библейские пророки. Тотчас после припадков эпилепсии – ему (а, может быть, и в ее корчах) открывались грозные дали грядущего, сокрытого спокойным наблюдателям жизни. В судорогах пророческого отчаяния стена между настоящим и будущим перед ним падала. Он не угадывал, а видел сегодняшнюю Россию: гибель ее мощи, растление культуры, разврат и оподление власти, расхищение войнами накопленных богатств духовных, смерть совести и веры, терзания ее ума и творчества, и рабство обманутого соблазнительными лозунгами народа!

Он видел Смердяковых в алтарях и на престолах. Мерзость стихийного предательства, просочившего, как губку, брошенную в грязь.

И его пророческий глас, полный ужаса и скорби, Н.К. Михайловский, властитель дум того времени, назвал жестокостью.

«Жестокий талант»… «Жестокий писатель»! Но что такое жестокость пророка? Каждый пророк неумолим, волею пославшего его, он бичует, любя. Не жесток – а жгуч. Помните Пушкинского пророка? Во всей русской поэзии Достоевский наиболее любил это стихотворение.

Как он читал его!

Меня обдавали холодом и жаром эти в огне и крови выкованные строки:

Восстань, пророк! И виждь, и внемли!

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей!

Глаголом жги сердца людей! Но жжет то, что раскалилось в тебе самом и прежде всего выжгло тебя. Красно-огненная сталь, выхваченная из пылающего горна. Горн – сердце пророка. И сам он весь в горении. И прежде, чем глаголом жечь сердца людей – он горит, не сгорая, в огне предвидения, праведного гнева и ужаса от гибели всего, что он любит!

Это ли холодная жестокость?

Русский гений всегда общечеловечен. Русский ум и сердце обнимают все мировое. В них нет узости и мелочности. Помните Карамазова, который готов был отдать поляку и Черное море? Это не расплывчатость, а равнодушие к достоянию. Может быть, именно поэтому он так, разиня рот, уступил все позиции большевизму, – этому олицетворению партийного эгоизма, родившемуся не в России, но расцветшему на податливости ее духовной нищеты.

Нищий пророк, все истинные пророки были нищи!

Вы помните рассказ о нем?

Писатель, посетивший его в убогом кабинете, не знал, куда ему сесть. Клеенка дивана была вся в дырьях, сквозь которые торчали потроха какой-то дешевой набивки.

– Не умру, пока не переменю клеенки! – сказал Достоевский.

Богатство, сначала десятки, а потом сотни тысяч пришли к нему, когда он уже истлел в могиле.

Гении, как мощные деревья, уходят вершинами в безоблачные или грозовые выси, – их корни в земле.

А. Яблоновский

Старый спор славян

Не любит черт ладана… Не любят в советском царстве, в коммунистическом государстве Достоевского…

Ох, как не любят!..

И, конечно, самую бешеную ненависть вызывает роман «Бесы».

Горький, помнится, стоял за полное изъятие этого романа, чтобы пресечь развращение читателей. Неблагосклонно отзывается теперь о романе и Луначарский в «Вечерней Москве».

«Федор Достоевский, – пишет этот мелкий бес, – написал роман в период крайнего озлобления и одичания».

Он хотел угодить реакции и «нанес самый свирепый удар по русскому революционному движению». Это была как бы плата за покровительство. Реакция покровительствовала Достоевскому, а Достоевский стремился угодить реакции.

И еще:

«Этот роман представляет собой сплошную клевету. Достоевский или вовсе не знал революционеров, или сознательно лгал на них»…1

Как видите, все это не более, как «старый спор славян». Славяне «подпольные» уже лет пятьдесят как стараются свести свои счеты с Достоевским и не жалеют самых соленых слов, чтобы «заклеймить клеветника», якобы оболгавшего русское подполье. Но спор этот давно решили читатели.

Чем больше ругается подполье, тем усерднее читаются «Бесы». Думается, я не ошибусь, если скажу, что из всех произведений Достоевского в библиотеках больше всего спрашиваются именно «Бесы», даже больше, пожалуй, чем «Братья Карамазовы». Библиотечные экземпляры этого романа всегда засалены и до последней степени «зачитаны», даже до дыр.

Это решительное и повсеместное предпочтение читателей должно бы заставить задуматься даже Луначарского. Отчего, в самом деле, так случилось, что роман, написанный «в период крайнего озлобления и духовного одичания» автора, стал настольной книгой русского читателя и насчитывает своих поклонников миллионами?

Неужели такова власть «клеветы»?

Неужели за 50 лет миллионы читателей не могли отличить правду от сознательной лжи и не могли понять, что «одичавший клеветник» их дурачит и пишет о том, чего не знает?

Не странно ли: лучшие перья коммунистического царства сколько лет предостерегают толпу от бессмысленного увлечения «одичавшим клеветником», а толпа явно предпочитает «клеветника» и упивается его книгой? И даже до такой степени, что лучшие «перья» поднимают вопрос о насильственном запрещении соблазнительного романа.

Ясное дело, что здесь что-нибудь не так. Ясное дело, что читатель угадал правду в романе и понял жизненность его фигур.

Клевета никогда не живет долго и не сохраняет своей власти над целыми поколениями. Она выдыхается, стареет. Как бы ни был талантлив клеветник, но через полсотни лет от него ничего не останется, и вся злоба его истлеет, как кости в гробу. А «Бесы» не истлели. Кто может сказать, что Верховенский, Шатов, Кириллов, Шигалев, Игнат Лебядкин и пр. – не живые люди? Разве сам Луначарский не похож на Верховенского-младшего?

В том-то и дело, что Достоевский не только гениально схватил типичные черты современного ему подполья, но пророчески начертал и подполье будущее, советское. Своим романом он сказал:

– Вы узнаете их по безграничному презрению к своему народу и к своему отечеству.

– Вы узнаете их по легкому отношению к человеческой крови.

– Они принесут в человеческое общество вражду и ненависть, исступление и жестокость, и вся их «работа», как пощечина, будет гореть на лице Человека.

– Нет и не может быть в их обществе уважения к Личности, и они сделают все возможное и все невозможное, чтобы выгнать из России Бога и заменить его политической, партийной полицией.

Г. Г. САтовский-Ржевский

Три пророка

Из числа русских людей, которых можно было бы назвать современниками Достоевского, в живых сохранилось немного. Но многим, конечно, известна характерная черта из жизни русского образованного общества, связанная с именем великого писателя, душевидца и провидца.

Федор Михайлович не любил и избегал, насколько мог, публичных выступлений. Но каждый раз, когда, уступая настойчивым просьбам собратьев по перу или общественных благотворителей, он выступал на эстраде, эти «явления народу» становились настоящими событиями нашей национальной жизни.

О прогремевшей на всю Россию речи его во дни «пушкинских торжеств» в Москве, по случаю открытия памятника нашему бессмертному поэту, говорить не буду: об этом выступлении Ф. М. следовало бы сказать слишком много. Но каждый раз, выступая на литературных вечерах в качестве чтеца, Ф. М. произносил одно и то же стихотворение: пушкинского «Пророка».

Кто помнит эти чтения, единогласно свидетельствуют, что по силе произносимого ими впечатления на слушателя, ни русская сцена, ни эстрада никогда ничего равного не давали. Чтец буквально преображался. Его огненные глаза на бледном лице метали молнии. Голос – обычно глухой и даже несколько хриплый, – звучал в эти минуты то как раскаты отдаленного грома, то внезапно падал до страстного шепота.

А публика? О, она буквально неистовствовала, – хотелось бы сказать, если бы это слово было совместимо с чисто религиозным экстазом, охватывавшим слушателей. Можно было думать, что сама русская душа раскрывалась навстречу огненному слову чтеца-пророка.

И вот Достоевского не стало.

Получивший поздно всероссийское признание писатель после смерти собрал на свои похороны весь Петербург, в лучшем смысле этого слова. За его гробом нескончаемою лентою двигались несметные толпы народа, включившие и крупных сановников, и генералов, и артистов, и писателей, и бедных студентов, и юных курсисток, и даже сострадальцев несчастного Мармеладова.

Забыв разделявшую их рознь, низко опустив головы, шли, держась об руку, члены осиротевшей семьи русских писателей, которые, проводив старшего собрата до места вечного упокоения, объединились в импровизированном собрании, на котором вынесли единодушное решение:

В знак великого уважения к памяти покойного, никогда более на литературных вечерах пушкинского «Пророка» с эстрады не читать.

Чтобы не профанировать впечатление, какое создавал своим чтением этой вещи Ф. М. Достоевский.

Так и не слышало русское общество с тех пор этого гениального произведения в публичном исполнении, доколе на его горизонте не взошла звезда Федора Ивановича Шаляпина, нарушившего этот священный запрет своим публичным исполнением «Пророка» в музыкальном оформлении.

И снова пред русским культурным обществом воскрес бессмертный образ врезавшихся в его душу и память великих «пророков» Пушкина и Достоевского, и снова национальная наша душа раскрылась навстречу огненному слову великого певца-художника.

Не знаменательно ли? Это воскресение произошло как раз в то время, когда оба гения русского художественного слова, и Пушкин, и Достоевский, после долгих лет непонимания или неполного понимания их мятущимися русскими людьми, – были до конца поняты и оценены нами, став навсегда законными «властителями дум» лучшей части русского общества?

Мне, свидетелю прекрасных дней начала Шаляпинской славы, не доведется услышать вновь «Пророка» в его исполнении.

Случайно ли судьба послала встречу с ним русской эмиграции на чужбине, когда все мы только и мечтаем о воскресении «народа-богоносца», «народа-пророка» в семье других народов, – великого русского народа!

Н. Резникова

Ф. М. Достоевский. Литературный очерк

Достоевский в своем творчестве подходил к жизни, стремясь не к одному художественному изображению ее, но с желанием вскрыть ее призрачность. Земная реальность для него покрывало, за которым скрывается истинная реальность чувств и вещей. Этим объясняется то, что Достоевский любит и интересуется натурами, сомневающимися в реальности мира, живущими напряженно-эмоциональной жизнью, поступки которых большинству кажутся странными, почти безумными.

Внутренняя мистика Достоевского приближает его к Гоголю, но никогда он не пытается воплотить в своих произведениях что-либо от мира сверхъестественного. Пророческая интуиция великого писателя позволяет ему рисовать явления внешнего мира в столь призрачном виде, что произведения его постепенно находятся в двух планах: обычном и небывалом. Действительность в произведениях его так часто сплетена со снами, как это возможно для некоторых натур лишь в настоящей жизни.

Очень хорошо сказал один критик о Достоевском: «Его трагические романы раскрывают мир не в образе постоянства призрачной «правды каждого дня», но как непрерывное пение исключительных страстей и исключительных поступков»1.

Фабулы романов Достоевского насыщены событиями исключительными, чувствами огромными. Всю жизнь свою относился он к литературе с напряженной страстностью, видел в ней подвиг, возможность путем писательства раскрыть религиозную истину.

– Для писательства страдать надо, страдать, – сказал Достоевский знаменитую свою фразу, прослушав стихи начинающего тогда поэта Д. С. Мережковского^2.

Слова Пушкина: «Служенье муз не терпит суеты: прекрасное должно быть величаво»3 – символ литературной веры Достоевского, но он сознательно отказывается от легкости стиля, охваченный ненасытным душевным беспокойством. Сердце его жжет проблема преодоления мирового зла и неразрывно связанная с ней проблема свободы человека.

Чутьем настоящего тайновидца Достоевский разгадал внутренний сатанизм революции, недаром посвящен ей пророческий роман «Бесы». Он видел, что не плоская мудрость гуманизма, а бесовская сила сатанинского отрицания Бога составляет главный энтузиазм революции. Великие беды предвидел Достоевский от «бесовских» настроений революции, и спасения ищет он в стихии народной веры, убежденный в том, что русский народ-Богоносец^4 не может долго находиться под властью злого соблазна.

Образ демона революции, образ пошлости духа гениально запечатлел Достоевский в «вечном лакее» Смердякове, но немало других демонов знает великий писатель. Самый страшный из демонов, соблазняющих души его героев, демон гордости и демон страстности.

Женщина у Достоевского всегда заражена тем духом неистовства и беспокойства, которым мучимы его мужчины. Грушенька и Настасья Филипповна страдают бешеной страстью. Катерина Ивановна и Лиза мучаются от противоречий непреклонной гордыни своей души. Но бунтовщиков Достоевского, так же как бунтовщиц, неизменно ожидает гибель. Достоевский раскрывает в произведениях и образах своих бесплодие бунта и утверждает необходимость гармонии. Отсюда общественно политический консерватизм Достоевского, пламенная защита устоев и национальной государственной жизни. Это все необходимо как защита против разъедающего влияния отрицания. Но для Достоевского окончательное преодоление духа зла происходит лишь через мистическое слияние с Богом, через прорыв миражных иллюзий вещного мира в золотую гармонию подлинной реальности:

«Полная восторгом душа его жаждала свободы, места, широты. <…> Тишина земная, как бы сливалась с небесною, тайна земная соприкасалась со звездною. <…> Алеша стоял, смотрел и вдруг как подкошенный повергся на землю. <…> «Облей землю слезами радости твоея и люби сии слезы твои…» – прозвучало в душе его^5.

Так писал, так чувствовал Достоевский, и теперь в наше тяжелое время произведения его звучат глубоко и особенно правдиво. Но настоящий очерк вовсе не является критической статьей о Достоевском, это лишь беглые мысли о великом писателе, на которые натолкнули нас дневник А. П. Сусловой «Годы близости с Достоевским»6.

Дневник интересен с психологической точки зрения и от того, что написан женщиной исключительной, но главное в нем то, что Аполлинария Прокофьевна Суслова играла большую роль в жизни Достоевского, ее признания открывают нам его личность. Судьба этой женщины тесно сплелась с трагической судьбой Достоевского и с цветущей молодостью одного из лучших его истолкователей В. В. Розанова^7.

Мы упускаем все интимные признания этого дневника, быть может, излишне откровенные, но весь этот дневник так же, как приложенные письма Достоевского к Сусловой, подтверждают нашу постоянно проводимую в литературных очерках мысль, что личная жизнь и встречи писателя отражаются и влияют на его творчество, что любовь вдохновляет его и что нет лжи в литературе, а есть только преображение действительности.

В А. П. Сусловой таились необыкновенные силы душевные, ибо не могла она иначе оставить такой неизгладимый след в творчестве и жизни двух больших писателей. Розанов ставит ее в реальную связь с героинями Достоевского. Ей близка и Дуня, сестра Раскольникова, и Аглая из «Идиота». Она мелькает и в Лизе Дроздовой из «Бесов» и, пожалуй, в Ахмаковой из «Подростка». Конечно, черты ее в Катерине Ивановне из «Братьев Карамазовых», которая так похожа и на Дуню, и на Аглаю. Дочь Достоевского вполне определенно свидетельствует, что с Сусловой списана Полина из «Игрока», ее же черты в Наталье Филипповне.

В дневнике Сусловой открывается глубоко страдающая душа женщины, посмевшей, под влиянием идей того времени, жить свободной жизнью. Душа ее воплощает в себе недюжинную силу духа с врожденной чуткостью. Она жила жизнью напряженной, тело и душу свою несла на заклание свободной творческой личности. В жизни своей Суслова не приобрела никакой славы, но она была типичной представительницей своего времени.

Пристрастной рукой набросан портрет ее В. В. Розановым, всю жизнь, видимо, питавшим к ней глубокую ненависть, соединенную с постоянным восхищением ею, совершенно русским стилем ее души. «Раскольница поморского согласия», «хлыстовская богородица»8, называет ее Розанов. Она не умеет ни прощать человеческие слабости, ни понимать их.

В одном из писем от 19 апреля 1865 г. к ее сестре, с которой он был очень дружен, Достоевский говорит то же самое:

«Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважении других хороших черт; сама же избавляет себя от малейших обязанностей к людям. Она корит меня до сих пор, что я недостоин любви ее, упрекает меня беспрерывно, сама же встречает меня в 63 году в Париже фразой: “Ты немного опоздал приехать…”, т. е. что она полюбила другого. Я люблю ее еще до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить ее… мне жаль ее… мне жаль ее, потому что предвижу – она вечно будет несчастна. Она никогда не найдет себе друга и счастья»9.

Эти строки были написаны, когда приближался окончательный разрыв их, в котором активную роль играла она, а не Достоевский. Но пройдут еще два года, разрыв станет совершившимся фактом. Достоевский успокоится. Судьба посылает ему молодую покорную жену, и все же опять в письме к Сусловой будут повторены им черты ее характера и опять прозвучит в них его любовь.

«…я не знаю твоей жизни за последние годы и что было в твоем сердце, но судя по всему, что о тебе знаю, трудно быть счастливой. О, милая, я не к дешевому необходимому счастью приглашаю тебя. Я уважаю тебя (и всегда уважал) за твою требовательность, но ведь я знаю, что сердце твое не может не требовать жизни, а сама ты людей считаешь или бесконечно сияющими или тотчас же подлецами и пошляками… До свидания, друг вечный»10…

Эти строки последнего письма Достоевского к Сусловой из Дрездена от 5 мая 1867 года.

Невольно кажется, что он говорит о себе, упомянув о ее требовательности и «дешевом необходимом счастии». Житейски с Анной Григорьевной, последней своей женой, он был весьма счастлив. Если в жизни его могло быть успокоение, оно было найдено, но «поэзия» таит в себе опасности и, даже имея «необходимое счастье», его нельзя не опасаться.

От своей эпохи Суслова взяла свой идеал человека и свое высокое нравственное требование к нему и была непоколебима по стойкости, одержимости своей идеей.

Встретил Достоевский Суслову в первый раз в редакции «Время»11, где напечатал в 1861 году ее первый рассказ «Покуда»12. Рассказ слабый художественно, и то, что Достоевский поместил его, показывает, что он отнесся к ней с особым интересом.

Близость между ними установилась еще в Петербурге, до второй поездки Достоевского в Европу в 1862 году. Мы приводим одно из писем Сусловой к Достоевскому, бросающее свет на их отношения:

«Ты просишь не писать, что я краснею за свою любовь к тебе. Мало того, что не буду писать, могу уверять тебя, что никогда не писала, не думала писать… Я могла тебе писать, что краснела за наши прежние отношения, но в этом не должно быть для тебя нового, ибо это я никогда не скрывала и столько раз хотела порвать и до моего отъезда за границу»13.

В письмах вскрывается основная причина драмы, из-за которой Достоевский потерял любимую им женщину. Суслова пишет дальше: «Они, отношения, были приличны для тебя. Ты вел себя как человек серьезный, занятый, который не забывает и наслаждаться, на том основании, что какой-то великий доктор или философ уверял даже, что нужно пьяным напиться раз в месяц»14.

«За любовь» Суслова не краснела бы, но «отношения» ее душа не прощала. Раскалывался образ «сияющего» князя, творца «Униженных и оскорбленных» с реальным мужчиной. В дневнике часто всплывает как будто бы беспричинная ненависть Сусловой к Достоевскому. Она изменила ему, кинула его, по его вине, потому что, встретив ее, он не хотел развестись с женой, так как «она умирала». «Я ему отдалась любя, не спрашивая, не рассчитывая. И он должен был так же поступить. Он не поступил, и я его кинула»15, – приводит ее слова В. А. Розанов, от которого она тоже ушла и который «проливал слезы, не зная, что делать, в тоске по ней»16.

Странно, что великий психолог Достоевский не мог до конца понять любимую женщину и, понимая, что она «мстит» за его торжество над ней и не прощает его ему, он все же не умел удержать и охранить ее, но сознавая, что самая гордая и сильная женщина втайне своего сердца мечтает о самом простом и обыкновенном и ненавидит в мужчине эгоизм.

Однако все чувства, так же, как личная жизнь и будни великих людей, проходящи, важно то, что Достоевский встретил на своем пути прототип Настасьи Филипповны, Аглаи, Дуни, и оттого образы его фантазии, его духа могли приобрести ту правдивость и обрасти теми жизненными чертами, которые сделали их бессмертными. Важно то, что в жизни его была женщина, которая умела заставить его страдать и мучиться, которая была его подлинной вдохновительницей.

X. «Человек великого перекора»: Л. Н. Толстой

П. Пильский

«Мнози боряют мя страсти…»

Всякая великая жизнь – арена борьбы то поучительной, то умилительной, то напрасной – особенно борьбы с самим собой. Втайне каждый человек ищет своего собственного преображения. Расти – значит яснеть. С ходом времени мы освобождаемся от наносного, лишнего, чужеродного. Становится точнее мысль, строже заповеди, четче язык.

Но бывают особенно настойчивые натуры, вступающие в борьбу не только с наносным, а с собственной природой. Для этого надо обладать большой силой и в этом отношении меня всегда поражал Толстой. Его бессонная совесть, тревоги его мысли, эта беспокойная душа, страстное сердце, бунт крови всегда стояли перед неуходящей грозой его особенной деспотической требовательности. Длинный путь его жизни стал мучительным и жестоким процессом самообуздания. Толстой совсем не верил в непогрешимость логики и прислушивался только к своему внутреннему голосу. Он так и писал: «Есть только два строго логических взгляда на жизнь: один ложный… а другой истинный, но оба логичны»1. В этой войне с самим собой он остался неизменным.

Сейчас я прочитал его молодой дневник («Голос Минувшего»2, № 2). Он относится к той поре, когда 25-летним офицером Толстой служил на Кавказе. А в последней (XXVII) книге «Современных Записок»3 напечатаны его письма к дочери Марии Львовне, написанные им в 1888–1906 гг.: тогда Толстому было 60–78 лет. Но разительно: Толстой все тот же. В своих тайных жаждах душевного очищения он один, все время сдерживающий себя, свою горячую и страстную стихийную силу, неизменный в своем стремлении к дисциплине, ясности и аскетизму^4.

На Кавказе его окружала чуждая среда. Офицерское общество Толстой выносил с трудом. Его считали гордецом и чудаком. А он уже был автором, напечатавшим «Детство» и «Набег». Играли молодые страсти. Толстой мучился.

В своих дневниках он несколько раз обличает и уличает себя в чувственности. Предисловие к дневникам рассказывает о станичных казачках. Некоторых можно было иметь просто за деньги, другие требовали ухаживания, третьи отличались недоступностью. Толстой отдал свою дань всем. Он уступал зову крови и страдал. Пустая жизнь тяготила.

«После обеда был у Епишки и говорил с Соломонидой… Каждая женская голая нога, мне кажется, принадлежит красавице», – так записывает он в одном месте^5.

Епишка – это Ерошка, герой повести «Казаки». Непосредственность его стихийной натуры поразила Толстого. Сам он терзался в этой праздной жизни. Ему стыдно, «что он провел все эти дни почти так же, как и первые: играл в бары, любовался на девок и один раз был пьян»…

Такие записи часты.

«Написал очень мало… нет привычки работать… играл, купался. Был почти пьян… Был у касатки, пил… ничего не делал… Хорошенькие женщины слишком действуют на меня… Отвратительно… Надеюсь с завтрашнего дня начать новую жизнь…»6

Эти обличения не дают ему покоя. Но самое замечательное, он сам не хочет успокоиться. Ему нужны эти покаяния и самоконтроль. Душа не хочет засыпать.

«Благодарю Бога, я доволен собой, но странно, я испытываю чувство беспокойства, когда я бываю и внешне и внутренне спокоен»7.

Основные черты будущего Толстого не только в этом. Уже тогда его радует, что в смерти бабушки («Отрочество») он придумал характерную черту – религиозность и вместе непрощение обид, уже тогда высказывает мысль, что «простой народ много выше нас стоит своей исполненной трудов и лишений жизнью»8, уже тогда он убежден в пагубности страстей и верит, что только в бесстрастном состоянии рассудок руководит человеком.

Прошло тридцать, сорок, пятьдесят лет, настала старость, давно утих бунт крови, миновалась необходимость борьбы с влечениями собственной плоти, но тревожная душа не успокаивается. В письмах к дочери звучат те же мотивы: советы, указания, предостережения, направленные все в ту же сторону, говорят все о том же борении человека с самим собой, о победе высшего начала над низшим.

Духовная жизнь Толстого необыкновенно последовательна в своей внутренней логичности и цельности. Его старость развивала идеи и чувствования, посеянные юностью. Что было в прежних дневниках, раскрылось во всей своей широте и настойчивости здесь, на этих страницах его писем к дочери. Тогда везде стояло «я», теперь «ты». И все также тревожным, загадочным и трудным вопросом для Толстого является любовь. Когда-то отгонявший ее соблазны от себя, сейчас он оберегает от них дочь.

«Западает не мысль, а соблазн присосется и начнет расти, расти… и если не дойдет ни до чего, то так и пройдет без следа, но если выскажется, то все эти обрывки мыслей и чувств соберутся в одно и составится что-то как будто целое и длинное: “я давно уже любил или любила”»9…

Семидесятилетнему Толстому претит женское беснование. У него «ощущение, что в последнее время все женщины угорели и мечутся, как кошки по крышам»10. В переписке вопрос идет не о случайном увлечении, а о браке дочери. К женитьбе Толстой относился очень серьезно. В ту пору на свою многолетнюю брачную жизнь с Софьей Андреевной он мог оглянуться с удовлетворением и благодарностью. Тем не менее он упрямо настаивает на своей излюбленной мысли: «лучше не жениться, чем жениться». Брак он признает только по идейной схожести, по согласию мыслей или по очень большой страсти. Его благодетельные последствия он видит в избавлении «от беганья по крыше и мяуканья»11.

В упорстве своей проповеди Толстой ласково-жесток. На плечо дочери он опускал любящую, но деспотическую руку. В насупленном стремлении все время идти прямой дорогой, он шагал по жизни, как наивный и трогательный варвар. Молодой душе Марии Львовны он неизменно внушает веления сдержанности, осторожности, холодной вдумчивости, стараясь все предусмотреть до самых ничтожных мелочей повседневного режима.

«Старайся не нарушать равновесия… Не недоспи, не засидись поздно, не переешь, не недоешь, не рассердись, не обидь кого, не трать позднего времени – старайся во всем остальном собраться в кучку»12.

В этих предостережениях, наставлениях, советах он упрям, он повторяется, он становится мелочным. В то время пленен этой небывалой, редкой и красивой верностью, этой привязанностью к едкой проповеди, одним и тем же заповедям, одному, навеки поставленному, завету.

В молодых дневниках прозвучала когда-то мысль о превосходстве простого народа. Но и через сорок лет мы ее услышим вновь, и в одном из писем Марии Львовне он с еще более глубокой искренностью говорит, как ему неприятно писать «для господ», – «их ничем не проберешь». С увлечением он может творить только для народа.

Если подумаю, что пишу для Афанасиев и даже для Данил и Игнатов и их детей, то делается бодрость и хочется писать»13. Толстой повторяет, и я понимаю почему: он втолковывает не только другим, но, как молотком гвозди, вбивает эти требования своей прописи в собственную память и в собственную жизнь.

Во имя этих назиданий, этих правил нравственности бессознательно Толстой делит мир на две неравные части. Есть свои и есть чужие. Существуют единомышленники и несогласные. ТЕервые признаны. Вторые чужды и осуждены. В этом человеке гнездилась великая идейная неуживчивость. Он не умел примиряться. В области мысли он казался обособленно живущим, вооруженно отгороженным феодалом в замке.

Его вкусы были капризны, а приговоры неожиданны. Кавказским офицером, начинающим писателем он вдруг отвергает Пушкина. Толстому повести Пушкина кажутся голыми, его проза устарелой^14. Почти через полвека он вынес еще более удивительный приговор. В Крыму в один из цветущих майских дней Толстой проснулся в плохом расположении духа. Ему не писалось. У него, больного тогда, бывал обеспокоенный его здоровьем Чехов. Вдруг в письме к дочери Толстой бросил непонятную и жестокую фразу: «От Чехова получил отвращение – безнравственно грязно»15.

В чем дело? Не разгадать! Ответа нет… Это был период тяжкого недуга Чехова за два года до смерти, – это было написано тогда, когда Чехов только что женился на искренне и глубоко любимой женщине, артистке Книппер^16. Почему отвращение? Где грязь? В чем безнравственность?

Письма раскрывают человека. Эти страницы его посланий озаряются иногда еще и ослепительным светом огромного таланта. Они проникнуты непокорным – мятежным духом упрямого и деспотического гения, и образы вспыхивают, как молнии, в редкой красоте своей нечаянной прекрасной радости, и старый Толстой о старости записывает удивительные слова:

– Старость, это точно как давка у двери, выходящей на чистый воздух. Что больше сдавлен, что меньше сил, то ближе к двери^17…

П. Тишенко

Толстой о нациях Востока. К 20-летию со дня смерти

Великий писатель Земли Русской скончался в 1910 году 20 ноября н. ст., а 22 ноября в Ясной Поляне при огромном стечении народа состоялись его гражданские похороны. В церковном погребении Толстому, недавно отлученному от церкви, было отказано. Похороны отличались отсутствием всякой пышности. В простом деревянном гробу тело великого писателя было опущено в могилу «без церковного пения, без ладана, без всего, чем могила крепка»1.

И эти похороны, напоминавшие погребение русских крестьян-раскольников, как нельзя более подходили к личности великого проповедника опрощения, создателя особой жизненной школы, проповедника неуклонного проведения в жизнь христианских принципов морали. По поводу проповеди опрощения уместно вспомнить неизменно симпатичное отношение великого русского писателя к главным народам Дальнего Востока: китайцам и японцам.

В своих публицистических выступлениях Л. Н. Толстой^2 очень часто указывал на японцев и на китайцев как на нации, сумевшие в течение долгих веков сохранить такой общественноэкономический строй, который в глазах Толстого наиболее соответствовал понятию об общественной справедливости. Лев Николаевич указывал, что два великих азиатских народа сумели организовать экономическую систему, при которой могли обходиться исключительно своими средствами, добываемыми своим трудом внутри своей же страны.

Основное занятие населения, земледелие, поставлено таким образом, что трудящийся класс смог сам производить для себя необходимый инвентарь, своими руками, без наемной силы, обрабатывал землю и на своем участке земли добывал свое пропитание по завету своих предков. Такой образ жизни и деятельности представлялся великому писателю исполненным нравственной красоты.

Для европейских народов общественно-экономическая структура древних патриархальных народов представляла много поучительного. В глазах Толстого увлечение европейцев и американцев благами материальной культуры представлялось величайшим злом. Потрясающей картине неравенства общественных классов в Европе, угнетения рабочих слоев населения противопоставлялся патриархальный образ жизни китайцев и японцев, ограничивающих свои жизненные потребности только самым необходимым, благодаря чему в жизни различных слоев населения не было потрясающей разницы между безумной роскошью одних и страшной нищетой других.

Разумеется, Л. Н. Толстой знал и понимал, что рисуемая в его воображении картина социального быта народов Китая и Японии не вполне соответствует действительности. Уже при его жизни Япония пошла быстрыми шагами по пути индустриализма. В этом же направлении еще при жизни писателя сделал свои первые шаги Китай.

Но это обстоятельство не изменяло сочувственного отношения Толстого к нациям Дальнего Востока, которые своей тысячелетней историей доказывали возможность такого общественно-экономического строя, какой, по мнению Толстого, представлялся единственно справедливым и разумным, отвечающим внутренней правде человеческих отношений.

Измена вековечным принципам своей жизни со стороны Японии и Китая была, по мнению Толстого, вынуждена политикой западных держав. Под давлением вооруженным промышленных народов Запада японцы, а потом и китайцы принуждены были вооружаться в свою очередь и, оставив свой патриархальный земледельческий строй, приобщиться к сонму промышленных наций.

Для Толстого Япония и Китай всегда были интересны и симпатичны, как воплотившееся доказательство, что его проповедь социальных отношений не может считаться фантазией и химерой, но вполне приложима к жизни. Как известно, японцы и китайцы, в свою очередь, рано узнали Толстого как писателя и высоко оценили его. Из европейских писателей Толстой является едва ли не самым популярным в широких кругах китайских и японских читателей.

А. Яблоновский

Как хоронили Толстого. К годовщине смерти

Мне не выпало счастья видеть Толстого лицом к лицу и говорить с ним. Были возможности (и не раз), но совестно было беспокоить человека, которого так много и так безбожно беспокоили. И было страшновато.

На Толстого при его жизни мы все смотрели как на Саваофа от литературы, – Саваофа, который все знает, все видит и для которого нет на земле никаких тайн. Говорить с Толстым было все равно, что идти на Страшный Суд. И хотя не было на душе моей незамолимых грехов и тяжких преступлений, – но что говорить и как говорить, и зачем говорить в присутствии Саваофа? А в то же время тянуло, ужасно тянуло заглянуть в эти вещие глаза, услышать высокий стариковский тенор и, как высшее счастье, – пожать руку, написавшую «Войну и мир».

Но не пришлось… Не случилось…

Один только раз я видел спину живого Толстого. Две секунды, в Ялте, когда он отворял дверь, входя в дом своей дочери Оболенской^1. Я выходил со двора, а он входил во двор. Мы встретились лицом к лицу, но я не узнал и не заметил «маленького старичка» в старой шляпе. И только увидевши, что со всех сторон к нашему двору бегут люди, я спросил, что случилось?

– Толстой. Толстой! Вон Толстой пошел!

Обернулся и узнал пушистую бороду и знакомую по портретам фигуру. Но дверь уже открылась, и «маленький старичок» исчез. Две секунды я его видел. А ведь встретился лицом к лицу и… «не заметил». Ужасно мне тогда досадно это было. Да и сейчас это чувство досады все еще не умерло в душе. Как будто я потерял что-то очень дорогое по воспоминаниям. Это был единственный и потерянный случай, потому что во второй и последний раз я видел Толстого только в гробу.

И сейчас помню, какие тяжкие, скорбные, незабвенные минуты переживала Россия, когда Толстой умирал. Кажется, в русской истории не было другой такой смерти, которая так захватила бы и так потрясла всех. В редакциях несколько дней все лестницы были запружены народом, и трудно было протискиваться сквозь эту толпу. Стояли, молчали и ждали телеграмм. И каждые четверть часа к этой толпе выходили редакционные люди и читали телеграммы:

– Еще жив, но состояние очень тяжелое. Температура, пульс, беспамятство… Будем надеяться, однако, что могучий организм…

Толпа вздыхала, молчала, но не расходилась. Ждала следующей телеграммы. А из редакции на маленькую неведомую станцию Астапово^1 летели нервные, до глупости нервные телеграммы собственным корреспондентам:

– Телеграфируйте ежеминутно!

И по ночам, в эти дни толстовской агонии, сотрудники газет не расходились домой, а сидели в редакции безвыходно.

Как уйти в такие минуты? Разве можно высидеть дома?

И вот, наконец, пришла эта страшная Последняя телеграмма.

В три часа ночи пришла.

– Скончался…

Не все из нас плакали над этой телеграммой. Но всех нас она убила и всех потрясла до последних глубин.

Россия осталась без Толстого… Но разве она возможна без Толстого? Как будто произошел огромный геологический обвал земли русской. Как будто окончилась одна эпоха и началась другая.

– Это шутка сказать – жить без Толстого!..

В эту ночь мы не ложились спать, а рано утром редакция (я работал тогда в «Киевской Мысли»2) уже выбирала, кого послать на похороны Толстого.

В числе других выбрали и меня.

Я никогда раньше не бывал в Ясной Поляне. Но я приехал туда, как в знакомый, слишком знакомый уголок.

Да, да… Вот это яснополянский дом, гнездо толстовское… Знакомый дом, сколько раз я видел его на фотографиях. А вот это, конечно, «дерево бедных» и круглая, простенькая скамеечка вокруг него. Знаю, знаю, тут Толстой бедных принимал. А вот там сад, и парк, где братья Толстые «зеленую палочку» зарывали. «Муравейные братья», знаю, знаю… Но вот и умер самый главный «муравейный брат». Пришел и для него земной срок. Сегодня мы его хоронить будем… В яснополянскую землю зароют Толстого…. В том самом месте, где когда-то закопали «зеленую палочку».

Нас приехало больше пяти тысяч человек. Со всей России. И нельзя было и думать, чтобы это скопище людей приютить где-нибудь под кровлей. Мы оставались под открытым небом и, как стадо без пастуха, разбрелись по парку и толпились во дворе, у крыльца.

Будут ли прощаться с телом? Покажут ли нам его?

Как это странно, как нестерпимо тогда это звучало – с «телом»… Толстой – «тело». Не более, как «тело»…

Несколько часов мы слонялись так по парку и по саду, пока, наконец, не настало прощание.

– Идите!.. Прощаются!..

В маленькой проходной комнате, у стенки стоял гроб и в гробу, в темной блузе, лежал сухонький старик с серой бородой на груди… Но странно: я никогда бы не сказал, что это Толстой. Оттого ли, что смерть меняет наше лицо, или оттого, что с Толстого снимали гипсовую маску, но черты его изменились до неузнаваемости. Широкий, львиный толстовский нос превратился в острый, горбатый. Пышная «дремучая» борода стала реденькой. Виски и щеки ввалились… Да неужели это он?

Но остановиться и всматриваться пристальнее было невозможно. Многотысячная толпа хотела видеть – это лицо, и мы гуськом впопыхах только проходили около гроба, ни на секунду не останавливаясь… И даже это «прохождение» через комнату заняло несколько часов, – до того было много народу.

Хоронили «тело» только к вечеру, когда все простились с ним.

В парке была выкопана желтая глинистая могила, и вокруг могилы несколько часов ждала толпа. Был маленький морозец, и первый снежок запорошил кое-где дорожки парка. Деревья стояли голые, и откуда-то из глубины парка все время раздавалось хрустальное звонкое ржанье коней. Это конные жандармы и полиция притаились где-то в отдалении. Их не видно, но хрустальное ржанье выдает их.

– Зачем, однако, они здесь? Разве на похоронах Толстого возможны «беспорядки» или хотя бы «речи»?

Долго стояли мы вокруг этой глубокой желтой ямы и все всматривались, не несут ли гроб.

А звонкое на морозе ржанье все неслось из глубины парка.

Но вот, наконец, все, кто был у могилы, – вздрогнули и засуетились. Вдали на главной аллее парка показалась густая толпа, и над ней заколыхался тяжелый гроб. Дубовый.

Несут!..

Ни духовенства, ни певчих не было, но толпа сама пела:

– Веч-ная память, вечная память!..

Как один человек, мы опустились на колени и тоже запели:

– Веч-ная память, вечная память!..

Что-то сиротское, бедное, почти жалкое было в этих «гражданских» похоронах без надрывающей русской панихиды, такой прекрасной и такой гениальной в своей скорби земной.

– Ведь панихида русская такова, что и Толстой не написал бы лучше.

Но он не хотел этого и да будет священна воля его!

Я стоял коленями в мокром снегу, но не замечал этого и плакал. И нельзя было победить, остановить эти слезы потому, что они лились из самой души…

– Нет его больше… Толстого нет… Без Толстого остались…

А гроб все колыхался над головами и все приближался к желтой яме. И лошади в парке все ржали, и это хрустальное ржание сливалось с нашей «вечной памятью»…

Страшным одиночеством томилась душа и страшна была эта новая мысль:

– Без Толстого!..

Но вот гроб становился и не видно его больше за черной толпой. Опустили на землю. Из парка мелькнуло в нашу сторону несколько фигур в военных шинелях…

– Жандармы… Что им здесь надо?

Но нет, они просто присоединились к нам, как и мы, без шапок, встали на колени и вместе с нами поют «вечная память»…

Что же дальше? Неужели будут речи? Нет, не может быть. Всякие слова прозвучат пошлостью над гробом Толстого. Нет таких слов, которые были бы достойны его.

И действительно, речей не было. Была тишина и были тихие слезы. Всхлипнула было над гробом София Андреевна^3, но дети остановили ее.

– Нет, нет… Не буду, не буду!..

Тихо на веревках опустили в яму гроб, замуровали, и потом стали работать лопаты.

И все кончилось для раба Божия Льва.

И мы остались жить без Толстого…

– Свечерели дни его жизни и настала ночь… Вечная ночь!..

А. Амфитеатров

Житие без чудес

Так озаглавил знаменитый итальянский романист-философ Джованни Папини^1 свою статью в интереснейшей и много шума делающей книге другого известного итальянского романиста Дельфино Чинелли, только что вышедшей в свет под кратким титулом:

– «Толстой»2.

Заголовок статьи Папини так меток и выразительно красив, что я позволяю себе его «плагиатировать».

«Толстой» Дельфино Чинелли – труд высокого достоинства и должен занять видное место в неисчислимой толстовской литературе.

Прежде всего – «Житие без чудес» совершенно оригинально в походе к огромной теме. Такого смелого и широкого психологического проникновения в тайну Толстого не бывало. Папини, сам автор весьма примечательного этюда о Толстом, появившегося вскоре по кончине «русского великана»3, признает без профессиональной ревности:

– Насколько мне известно, ни на одном языке не имеется столь тщательного и умного введения в познание Толстого.

Жизнеописание Бирюкова – ценное собрание материалов из первоисточников (исправлялось даже и самим Толстым), но это скорее летопись событий, чем психологическое исследование.4

Ромэн Роллан дал не более, их сжатое руководство толстовской идеологии^5.

Этюд Стефана Цвейга с бесценным мастерством углубил одну из господствующих тем Толстого – ужас смерти, но замялся перед более светлыми сторонами^6. Жан Кассу в своем «Величии и позоре Толстого» сосредоточил свое внимание на вопросе роковой неискренности апостола^7, бывшего много лет в дружбе с Толстым.

Для своего «Жития без чудес» Д. Чинелли не пользуется изысканиями предшественников. Лишь очень изредка мелькают на его страницах ссылки на факты Бирюкова, схему Мережковского, догадку Цвейга. «Толстой» итальянского биографа – книга, задуманная, продуманная и до конца додуманная единолично самим автором. Это – если хотите, колоссальная «отсебятина». Отсюда и достоинства, и недостатки книги.

Большие достоинства, потому что автор очень умен, талантлив и проницательно догадлив. Не так крупные, однако, и не малые недостатки, потому что никакая человеческая проницательность не в состоянии исключительно субъективным вниманием и пониманием исчерпать содержание «чужой души», о которой народ истину сказал, что она – «потемки». Даже душа простой, первобытной, узко ограниченной в своих запросах от жизни, скупо и скудно чувствующей и мыслящей; а не то, что пучинно темной и мудреной, громадно сложной, своенравно пестрой, непрестанно бурной, души великана Толстого.

Итак, Дельфино Чинелли решил обойтись в анализе Толстого без сторонних посредников, приняв единственными источниками к исследованию и суждению, во-первых, его собственные, Льва Николаевича, сочинения (притом, по преимуществу, художественные); во-вторых, личные дневники его и супруги его Софьи Андреевны, как неразрывной спутницы и «половины» его в течение почти пятидесяти лет.

Философскими, богословскими и публицистическими работами Толстого итальянец сравнительно мало пользуется, находя их менее выгодными для своего задания – выявить подлинное толстовское «Я».

По его мнению, во всех творениях Толстого, кроме художественных, – при всей их искренности, кажущейся или действительной, и всего чаще – вперемежку – очень много насильственного, согнутого под предвзятые теории; а потому, если и характерно для субъективной психики автора, то лишь косвенно и внушено, а не природно и непосредственно. На художественные же произведения Толстого Дельфино Чинелли смотрит как на колоссальную автобиографическую летопись-исповедь, заслуживающую доверия, пожалуй, еще больше настоящих дневников; потому что когда Толстой писал своих героев и героинь, то свойственное ему в высокой степени чутье художественной правды не допускало его до тех ошибок и уклонений, что так обычны человеку, когда он говорит за или против самого себя.

При меньшей чуткости и талантливости автора, при недостаточной строгости и автокритике, такое произвольное самоограничение в выборе материала легко могло бы превратить «Житие» во что-нибудь вроде «воображаемых жизней» Марселя Швоба^8, которым когда-то у нас в России и пробовал подражать (довольно неудачно) Максимилиан Волошин^9.

Но Чинелли – серьезный, методический историк, умеющий держать фантазию в крепкой узде; и крупный беллетрист, обладатель ярких, выразительных красок, вполне достаточных, чтобы его картины говорили убедительную правду, не нуждаясь во множестве свидетельских показаний.

Много облегчает ему в уловлении черт Толстого некоторое единообразие и как бы схожесть с ними собственных черт, писательских и житейских. Романы Чинелли «Мышеловка» и «Вихри над небоскребами», возбудившие много толков года два тому назад, вещи толстовского духа и настроения. Подобно Толстому, Чинелли деревенский житель, помещик, любитель природы и друг крестьян, друг не до ослепления.

Человек большого и многообразного опыта, видавший такие виды на своем веку, этот тосканец не идиллик и не мессианист, чтобы веровать, будто цвет истины пышно распускается лишь в среде пахарей и дровосеков. Да и пока что не замечен Чинелли в одержимости ни устремлениями богословского толка, ни апостольским призванием. Как «человеку деревни», ему больше, чем всем другим исследователям, посчастливилось уловить «славянскую» основу натуры Толстого: почувствовать в нем исконного земледельца и землехозяина, – «языческого Фавна», обретшего оседлость, но – еще не оскверненного Каиновым строительством городов.

Ему почти удалось восстановить тот «Роман помещика», который владелец Ясной Поляны все собирался написать, да так и не написал, но из которого он сделал известным нам столько глав и отрывков, оглашенных в виде ли отдельных рассказов первого творческого периода, в виде ли эпизодов «Анны Карениной».

Конечно, в этом далеко не весь Толстой, но верно и то, что многие страницы его творческого гения рассказываются явственно только тому, кто ярко видит эту его любовь к земле. Любовь не только поэта, но и землевладельца, земледельца, отца семейства (Левин в «Анне Карениной», Николай Ростов в «Войне и мире»), охотника, дилетантски крестьянствующего барина-опрощенца, сельского учителя и в то же время – обратно – ученика своих крестьян-учеников.

В толстовском презрении к науке, интеллекту, закону, к утонченностям быта и искусства Чинелли слышит извечное озлобление деревенского жителя против городского обывателя; невольное отвращение первобытного почвенника к культурным новшествам столичных господчиков (Аким во «Власти тьмы»); ненависть вольного степного и лесного кочевника к упорядоченной и механической западной цивилизации.

Чинелли мастерски проводит через всю жизнь Толстого линию «культа Ерошки» (из «Казаков»). Этот натурный «фавн», если только не сам «великий Пан», принявший, чтобы зачаровать Толстого, вид старого казака-охотника, лесного бродяги, овладел воображением великого писателя в лучшее, здоровое, поэтическое время его юности и свил в нем прочное гнездо.

В позднейшие, аскетически умствующие, годы Лев Николаевич тщательно выживал от себя этого увлекательного язычника-пантеиста и чувственного озорника. Тем не менее, здоровяк и грешник Ерошка время от времени прорывался в нем – внезапно и очень конфузно, потому что со страстностью не по возрасту и не по проповедуемым героям.

Толстой – своенравный богоборец с самим собой.

Его тянуло к отречению, что от благой, что от дурной сути своего «я»; вечно бросало во что-нибудь резко противное тайным глубинам его природных тяготений и устремлений. «Потому» и «следовательно» в его жизни почти всегда значило – «вопреки тому, что». Человек великого перекора.

По истинной натуре своей, он был язычник, а потому устремился проповедовать и проводить в жизнь самый пуританский аскетизм. Так одолевался, даже в преклонном возрасте, страстями, что заставил себя написать драматическую апологию целомудрия, «Крейцерову Сонату». Как мало кто, чувствовал музыку, и, следовательно, должен был проклясть Бетховена и Вагнера. Все – в порядке обратной причинности: все – нарочно не так, как манило и требовало естество.

Был художником до мозга костей, но после триумфа «Войны и мира» впал в такое пресыщение искусством (в самом деле, что могло быть еще совершеннее? Куда ему было дальше идти?) – так «объелся художеством», что разразился против него кощунственно проповедью книги «Что такое искусство?».

«По наследственности от предков, бояр и воинов, жил в его душе инстинкт повелевать и господствовать, – беспокойное и настойчивое хотение власти. И вот он пользовался и своим теоретическим мастерством, и всяким удобным житейским предлогом для того, чтобы противопоставить себя существующим властям и воздвигнуться абсолютным моральным судией и духовным главой своего народа, выше Царя и Синода, – Кесарем, более приемлемым и первосвященником более достоверным». (Мысль Дж. Папини).

Издавна повторяется мнение, что Толстой – посмертное издание Ж. Ж. Руссо^10, расширенное, исправленное и дополненное. Но, во-первых, это Руссо особый, славянский, а во-вторых, тот Руссо был плебей и «паразит», Толстой – титулованный аристократ и крупный собственник. А потому, – в силу обычного ему бунта против самого себя – кто должен был явиться самым учительным действующим лицом «Войны и мира»? Солдат из мужиков Платон Каратаев. У кого учиться «истинному христианству» пойдет Лев Толстой? У мужиков-философов Сютаева^11 и Бондарева^12. «Житие» Чинелли – не внешняя биография Толстого, ни кропотливая критика его произведений, ни того менее, запоздалая «романисированная история».

Это психологический путеводитель по жизни Толстого, неотступный гид-толкователь. Начиная с дневников его, подростком, до последних слов на смертном одре в Астапове, Чинелли освещает нам духовный путь этого удивительного человека: как он непрерывно искал, – пусть даже впадая в галлюцинации, поддаваясь иллюзиям, зная горестные падения, – искал вечный троичный идеал душ, всегда жаждущих и никогда неудовлетворенных: Красоту, Добро, Истину. Автор «Жития» не идеализирует своего героя, не одевает его в безоблачное сияние. Пишет не икону, но портрет. Выписывая его тщательно до мельчайших штрихов, и терпеливо кладет краски всех требуемых отливов и тонов, не опасаясь ни демонических затенений, ни вовсе черных теней.

– Только сквозь ошибки, – пишет Чинелли в «Эпилоге», – прорывается на свободу луч истины: добро не может родиться иначе, как в контрасте зла. Победа человека – в том, чтобы быть побежденным. А был ли кто побеждаем больше, чем Толстой? Побеждаем во всех своих войнах с самим собою – во плоти, в духе, в разуме, – а больше всего в борьбе с Богом. В этом мученичестве заслужил он блаженство наравне с чистыми духами, потому что им меньше приходилось бороться с демоническими одолениями жизни, которыми наказал человека Бог. Выше всех его ошибок возносится эта воля к добру. Та благодатная воля, что, хотя шаткою поступью бредет во мраке нашего короткого разума, а все-таки ведет человека к лучшей жизни и сама по себе уже есть лучшая жизнь.

«Наряду с тем, что как большевистский, так капиталистический режимы будут необходимо должны или подняться со ступени насилия на ступень мира и справедливости, или сокрушиться, проповедь Толстого, в своей страстной тоске по добру, всегда останется лестницею к улучшению мира. Если бы он даже ничего больше не сделал, как только разбудил в сердцах людей вечные вопросы добра и зла, то и того было бы уже довольно. Если бы он ничего не достиг больше, как только искал, искал, бесконечно искал – и того было бы довольно. Ведь может быть, это и все, что в состоянии сделать человек».

«Да, он образ Человека пред лицом Времени и Бога, и с ним вечно будет вести человечество пытливый диалог, ставя неразрешимые вопросы и волнуясь неразрешающими ответами. Люди узнают в нем свои бессмертные мифы в высшем их смертном воплощении. Был ли Прометей больше его в гневной муке напрасных усилий сокрушить свои цепи.

Какой Икар возносился выше его полета?

Какой Самсон потрясал сильные его колонны храмов?

Владел ли Сатана искуснее его оружием тонко отточенной логики?

Был ли печальней его Адам, изгнанный из рая?

Кто в равной с ним мере маялся мукою сознания, что не бывать человеку Богом?»

Только один – святой из святых – образ, властительный над мыслью человека не дался Толстому, но, увы, как раз тот, который больше всех влек к себе его мечту, приблизиться к которому он больше всего стремился и величие которого старался проповедовать, хотя переделывал и цензуровал его по своему произволу.

Образ Иисуса Христа.

Толстой любил Христа, но закоснелый рационализм препятствовал ему признать Его божественность.

Христос Толстого – только совершенно мудрый, совершенно добрый, совершенно любвеобильный Человек, которому следует подражать, дабы жизнь текла справедливо и человечество улучшилось, воспитываясь в любви к ближнему чрез непротивление злу.

Идеал прекрасный, высокий, трудный, но все же человеческий, достижимый средствами туманной морали, практикуемой по рассудочно «исправленному» и безверно толкуемому Евангелию.

Но Христос без божественности, без Искушения, без чудес Воскресения – уже не Христос, Спаситель мира, а кто-то другой, неведомый – и светлый ли?

И Толстой очень хорошо понимал это и болезненно страдал чуткою душою, что не тот его Христос – как будто и похож, а нет, не тот.

Но, вопреки пониманию, чуткости и боли, упрямо и гневно напрягался поставить на своем: перешагнуть усилием человеческого разума порог, посильный только вере, посылаемой человеку от Бога.

И – бессильный веровать – надрывался и изнемогал в отчаянии.

Мученик, а вместе с тем – самый законченный, самый мощный из людей. Тот, кто всех полнее и ярче испытал всю радость бытия, здоровой силы, творчества, любви, страстей – всего того, что отталкивать от себя он старался так ревностно, упорно и… напрасно!..

А в последних словах^13 его на маленькой станции Астапово прозвучало торжество милосердной любви: голос умирающего Дон Кихота, который – смертью – исцеляется и примиряется с ними, и все и всех любит и прощает. А в том числе себя самого.

Г. Г. Сатовский-Ржевский

Тирания любви

В «Современных записках»1 из номера в номер идут «воспоминания» графини Александры Львовны Толстой, младшей из всех детей писателя. Эта дочь Льва Николаевича выделялась совершенно исключительною привязанностью к отцу и явною, нескрываемою неприязнью к матери, которая, к сожалению, была и сама немало виновна во внушенных своему последнему ребенку чувствах.

В почти младенческих еще годах маленькая Саша наслышалась от нянюшки о том, как мать, не желая ее появления на свет, прибегала к домашним средствам для вытравления плода, – прыгала с комода и стульев на пол, падала, умышленно оступаясь, в надежде произвести выкидыш, – приходила в отчаяние от неудачных попыток прервать беременность.

– Не хотела рожать тебя маменька, а вот какая ты вышла крупная, да здоровая, – заканчивала обыкновенно свои рассказы старушка, очевидно, ослабевшая умом и потому не отдававшая себе отчета в крайней неуместности своего откровенничания с ребенком. И ребенок свыкался с мыслью, что он нелюбим матерью, – что и было в действительности.

Софья Андреевна в последние годы своей жизни с мужем видя, как дочь ее всею душой льнет к отцу и принимает его сторону в случаях столкновений между родителями, называла Сашу в глаза своим «крестом» и вслух роптала на Господа за то, что Он отнял у нее сына Ванечку, а ее, Сашу, оставил ей. Дочь раздражала ее на каждом шагу своею некрасивостью, неуклюжестью, не-женственностью, вкусами и привычками, свойственными мальчуганам, а не «барышням из аристократического дома»2.

Старшие дочери Софьи Андреевны, Татьяна^3 и Мария^4, тоже, как известно, «вышли в отца», а не в мать, и несомненно причиняли ей тоже немало огорчений своими склонностями к «опрощенью», крестьянским работам и панибратству с простым народом. Но, будучи моложе, графиня отличалась и большей выдержкою, и более мягким характером, чем под старость, когда постоянный антагонизм с мужем очерствил ее сердце и расстроил нервы до явно патологического состояния.

Невеселое детство и безрадостная жизнь выпала на долю младшей дочери великого писателя, и, знакомясь с ее «воспоминаниями», нельзя отделаться от мысли, что львиная доля вины в этом падает на самого Льва Николаевича. Александра Львовна, – разумеется, бессознательно, – вскрывает перед грамотным миром эту жуткую тайну, жуткую тем, что она вносит новую и не малую смуту в наше понимание личности и трагедии «великого писателя земли русской»5.

О том, что Л. Толстой представлял собой совершеннейший образец натуры, глубоко эгоцентрической, можно узнать, внимательно прочитав его художественные произведения, полные, как ни у одного из русских писателей, мало замаскированными «автопортретами».

Все главные герои толстовских творений, – начиная маленьким Николенькой из «Детства и отрочества» и до князя Нехлюдова в «Воскресении», – Оленин, Пьер Безухов, Левин, герой «Семейного счастья» и т. д., – все щедро наделены чертами характера творца и в особенности основною – эгоцентризмом, ощущением своего «я» как центра мироздания, способностью видеть мир Божий только в преломлении через призму личного душевного мира.

В позднейших своих произведениях морально-философского и религиозного характера, начиная «Исповедью», Лев Николаевич не только не старается скрыть эту доминирующую черту собственного характера, но возводит ее в обязательный для людей нравственный принцип, создавая тем жесточайшее противоречие. С одной стороны – смысл жизни в любви к ближнему, приближающий нас к неведомому «Хозяину», чью волю мы призваны исполнять. А с другой – не задавайтесь целью улучшения общественной жизни, заботьтесь лишь о личном совершенствовании, верьте только голосу своего внутреннего «я», и на земле водворится «Царствие Божие».

Мысль о том, что избыточная заботливость о собственной душе может стать источником жгучих страданий для ближних, как будто никогда и не приходила Л. Н. в голову, – хотя вся жизнь его, запечатленная для нас не только в многочисленных мемуарах знавших его людей, но и собственными «дневниками» писателя-моралиста, громко кричит об этой элементарной истине.

И в «воспоминаниях» Александры Толстой развертывается жуткая повесть о том, как эгоцентризм великого человека принимает формы самого грубого эгоизма в его отношениях к наиболее близким ему людям – жене и детям.

Но жена сама была женщиною с характером, да еще ух, каким! – и умела-таки постоять за то, что считала своею «правдой» и «правом».

Разумеется, от семейного счастья, столь высоко ценимого некогда Толстым, к концу собственной его жизни не осталось и следа. Но поскольку дело касалось отношений между супругами, посторонним людям трудно принять чью-либо сторону: здесь стороны равноправны и, как «свои люди», между собой и считались.

Но как гениальный психолог-художник мог проглядеть или попросту не обращать внимания на страдания, причинявшиеся им собственным детям, и в особенности наиболее любившим его и привязанным к нему, – это превышает среднее человеческое разумение, или даже не разумение, а способность словесной формулировки.

И так поступал человек, давший непревзойденное художественное изображение тиранической любви престарелого отца к некрасивой дочери! Кто же не помнит фигуры старого князя Болконского и его отношений к княжне Марии, обращенной им в настоящую мученицу. Старик Болконский мучился сознанием некрасивости своей дочери и эти свои мученья вымещал на ней же, в то же время безумно ревнуя ее к будущему, возможному «ин спэ» мужу.

Почитайте «воспоминания» А. Л. Толстой, письма Л. Н. к старшей дочери Маше, и вы увидите, что теми чувствами, что и старик Болконский, был раздираем и сам творец «Войны и Мира» в отношении своих дочерей. И не считал нужным скрывать это потому, что интересы собственной души повелевали ему быть, прежде всего, правдивым с окружающими. Вот он, настоящий и порою крайне грубый эгоизм человека, проглядевшего заветы Христа, угрожающие «потерею души» тому, кто чрезмерно занят ее сохранением…

Г. Г. Сатовский-Ржевский

Трагедия Толстого

О развале русской семьи говорили давно, еще вполголоса, «под сурдинку», потому что говорили так называемые «ретрограды». Либеральная часть в ту пору была занята борьбою с семейным деспотизмом «отцов», т. е. в конечном счете, подрывною работой, направленной против семьи, а не в ее защиту. Насколько 50-е, 60-е и 70-е годы были полны этою «культурной работой», можно судить уже из того, что одобренные министерством народного просвещения и допущенные к употреблению в правительственных школах учебники истории русской литературы совершенно извратили значение пресловутого «Домостроя»1, внушая молодому поколению не уважение к этому труду XVI века, а самое недвусмысленное презрение, как к образцу культурной отсталости и «мракобесия», т. е. изуверству наших предков.

Даже библейские тексты, в изобилии рассыпанные автором «Домостроя» в качестве ссылок на высший авторитет, приписывались чуть не ему лично, как доказательство крайней его жестокости и, разумеется, грубости современных ему нравов, причем, все поучения, направленные к смягчению предписанного «Сыном Сираховым»2 и иными дохристианскими моралистами мер, старательно замалчивались, как наставления сыну своему Анкудину^3, – приказному времен Иоанна Грозного! – о честном и бескорыстном выполнении своих обязанностей.

Если вспомнить, что современником «попа Селивестра»4 в Англии был знаменитый Бэкон^5, основоположник эмпирической философии и в то же время изобличенный по суду взяточник, то едва ли автора «Домостроя» можно признать слишком «отсталым» человеком. Однако еще мои учителя, лишь эпигоны настоящих, чистокровных шестидесятников, сумели сделать для своих учеников предмет недоброго посмешища, и одному Господу известно, сколько личного умственного труда стоила мне эмансипация, – не слишком ли поздняя? – от влияния этих либеральных «шор».

Однако в конце прошлого и в начале нового века о развале семьи русское общество заговорило уже устами не ретроградов, а цвета передовой интеллигенции: членов религиозно-философского общества, искателей новых путей в художественной литературе, наиболее модных публицистов и т. д. Лейтмотивом всех этих выступлений была одна мысль: старая, «буржуазная» семья изжила себя, и никакой новой формы социальной ячейки не найдено. Брак в христианских государствах покоится на сплошном лицемерии, представляя собою как бы продукт круговой поруки обмана.

Официально признаваемое единобрачие – только условная ложь, разоблачаемая на каждом шагу реальной жизнью. В состоянии единобрачия живут только редкие «чудаки», да бедняки, не имеющие материальной возможности содержать более одной женщины.

Эту мысль с особою настойчивостью выдвигали скандинавские писатели^6. У нас же непревзойденным образцом развенчания института брака оставалась все еще «Крейцерова соната» Толстого, ужаснувшая, кажется, больше всех императора Александра III, имевшего по этому поводу тяжелое объяснение с графиней Софьей Андреевной^7.

Впрочем, беспощадная оценка современного брака именно Толстым поразила не одного царя. Наше общество привыкло считать этого своего писателя исключительно счастливым в семейной жизни, и некоторые признания Позднышева^8, в которых нельзя не усмотреть автобиографических черточек из жизни самого Л. Н., произвели на многих ошеломляющее впечатление. Шли годы, и правда о семейной жизни Толстого выплывала на свет Божий во все более и более увеличивающейся наготе. Эпитет «счастливого семьянина» оказался приложимым к Л. Н. лишь в первые два десятка лет его совместной с женою жизни.

По мере же развития религиозных исканий писателя, все глубже и глубже обозначалась его духовная рознь с женою, буквально отравившая последние годы его жизни, проведенные, к тому же, как бы в доме со стеклянными стенами, куда позволяли себе бесцеремонно заглядывать и друзья, и недруги, и просто «охочие люди».

Народная мудрость давно уже признала, что нет судьи между мужем и женою, а сам Л. Н., устами Пьера Безухова, заметил, что когда двое близких людей ссорятся, вину в том приходится делить между ними поровну.

Не нам, конечно, судить, кто из супругов Толстых более виновен в тяжелом разладе второй половины их супружеской жизни, и я попросту не осмелился бы вообще коснуться этой более чем деликатной темы, если бы печальный пример тому не был показан женою и детьми великого писателя, и особенно теми, кто был особенно привязан к личности и памяти своего бессмертного отца.

В течение всего минувшего года, из номера в номер «Современные записки» печатали сначала «Воспоминания», а потом «отрывки из воспоминаний» Александры Львовны Толстой^9, младшей дочери Л. Н., пользовавшейся особым его доверием и питавшей к отцу исключительную, почти фанатическую преданность, близкую к благоговению. Жадно поглощал я каждую строку этих бесхитростных, местами прямо наивных мемуаров, заново переживая, вместе с этою всем русским людям дорогою семьею, все перипетии ее тяжелого, болезненного развала, и каждая новая страница только укрепляла во мне мысль: как было бы хорошо, если бы этот труд А. Л. не увидел света!

Чем только не взыскал Господь Бог этого редкого своего избранника, Льва Толстого!

Он послал его в мир в интереснейший период истории одного из величайших народов, наградил его завидным здоровьем, долголетием, громким, от предков унаследованным именем, огромным литературным дарованием, стяжавшим писателю мировую славу, едва ли кем-нибудь превзойденною до него. Талант же его принес Толстому и его семье широкое материальное обеспечение, которое, при желании с его стороны, могло бы вырасти до размеров солидного богатства. Провидение соединило Л. Н. и с любимою женщиною, которая принесла ему столько счастья, сколько может дать человеку жена и мать его детей.

Но в этом же браке ему было ниспослано и величайшее испытание: отсутствие понимания его души как раз теми, от кого мы все ждем обыкновенно, этого величайшего и последнего удовлетворения. По мере того, как великий писатель духовно рос, «домашние» его становились ему подлинными «врагами», жена и сыновья – сознательными, любящие дочери – невольными.

Я не имею ни малейшей претензии защищать точку зрения Толстого на отношение к материальным благам, как потому, что великий человек едва ли нуждался бы в подобной защите, если бы даже был действительно прав, так и потому, что в этом деле я не считаю его правым.

Не могу, следовательно, оправдывать и образ действий его близких, – дочери Александры Львовны и Черткова^10, – содействовавших творимым исподтишка завещательным распоряжениям Л. Н., окутанным обманом жены и сыновей, во имя непомерной авторской гордыни писателя, смотревшего на материальную доступность своих творений народу как на дело исключительной важности, из-за которого можно было вытерпеть всю эту некрасивую комедию с тайным завещанием.

Но и взрослый сын, – Андрей^11, – допытывающий отца, распорядился ли он своим имуществом на случай смерти и, на замечание старика, что он не считает себя обязанным отвечать на подобные вопросы, раздражающийся сардоническим смехом и хлопающий дверью, а в разговоре с сестрою называющий отца «выжившим из ума стариком», – кажется недостойным носимого им славного имени.

Здесь перед нами налицо не сын великого Толстого, а один из «детей Ванюшки», чтобы не сказать «господ Головлевых»12, позорящих не только русскую семью определенной эпохи, но и самую идею семьи, как зерна всех национальных связей и нравственных начал.

О мелких «мещанских» словах в жизни толстовской семьи слишком тяжело говорить: наряду с именем ее главы они звучат как кощунственные выходки неразумных мальчишек пред ракою чтимого народом святого. Но чем объяснить эту глубокую семейную драму, которую участники ее не постарались даже скрыть от посторонних глаз, продолжая пользоваться ею в качестве орудия защиты высшей правды?

А что, если [нрзб]… как ходким литературным товаром, до которого так падко именно жадное до всякого скандала мещанство?

Раз факты налицо, кто может помешать людям компенсировать их, пользуясь «собственным аршином»?

В течение ряда лет дети упрекали отца в недостатке внимания к их денежным интересам. Почему бы им не попытаться вознаградить себя за этот якобы причиненный им ущерб. С Андрея Львовича такой логики ожидать, во всяком случае, можно. Но – Александра Львовна, бедная Александра Львовна, пожертвовавшая, несомненно, личным счастьем для сохранения душевного спокойствия своего ревнивого и порою почти жестокого к дочерям, но обожаемого ею отца!

Вот уж подлинно не ведала, что творила она, публикуя свои «воспоминания»! И какое же страшное оружие дала она в руки тех, кто ныне, – там, в глубине СССР, – сознательно работает над окончательным развалом семьи, как единственного противовеса «свальному греху», в котором большевики готовы видеть чуть не высшую форму социальной связи.

Лев Николаевич Толстой. Четверть века «творимой легенды»

Двадцать пять лет тому назад в непогожую ноябрьскую ночь великий писатель земли русской, гонимый, непрестанно ищущий вечной жизни духа, тайком от жены покинул родное гнездо, затерянное в глуши одной из самых великорусских губерний своей необъятной родины, но прославленное среди грамотных людей всего мира, и ушел… нет, бежал.

Если бы тот же поступок он совершил четверть столетия ранее, впервые ощутив непроходимую пропасть между своим духовным миром и окружавшею его обстановкою, – в подобном акте можно было бы усмотреть присутствие ординарной человеческой логики.

Но в побеге из родного угла, находясь у порога лучшего мира, обычная человеческая логика отсутствовала, ибо не мог же не знать Лев Николаевич, что ему не удастся осуществить задуманного, т. е. скрыться от человеческих глаз и, прежде всего, от глаз людей, самых близких, и в то же время, помимо воли, придется увеличить вокруг себя ту суетную человеческую молву, которой он так не любил и боялся. Обстановка этого беспримерного побега такова, что не может быть обойдена вниманием тех, кто позволит себе коснуться памяти великого писателя.

В глухую полночь, потревоженный появлением в смежной со спальней комнате, своем рабочем кабинете, полубольной нервным расстройством жены, рывшейся в его бумагах, он долго не может уснуть, множа в себе кошмарные настроения, наконец, не вынеся нравственной пытки, срывается с постели и идет будить единственного в доме, вполне близкого ему по духу человека, дочь Александру^1 и, объявив ей о своем непреклонном решении покинуть яснополяновский дом навсегда, просит ее уложить самые необходимые в дорогу вещи.

Не дождавшись конца укладки, он торопится, под осенним дождем пополам со снегом, на конюшню, чтобы принять участие в закладке экипажа, на пути сбивается с дороги, теряет шапку и измокшим и продрогшим возвращается в спальню, где дочь едва склоняет его взять в спутники проживавшего при нем в качестве секретаря врача родом словака Душана Петровича Маковицкого^2.

Далее, не бросив прощального взгляда на дом, служивший ему колыбелью и прибежищем во всю долгую жизнь, свидетеля его счастья, славы и тяжелой борьбы, спешит на станцию к ночному поезду.

С какими деньгами покинул он Ясную Поляну, отправляясь в неясную ему самому неближнюю дорогу?

По показаниям Маковицкого, денежная наличность обоих едва достигла тридцати рублей, т. е. суммы, с какою гимназисты, начитавшиеся Майн Рида^3, совершали свои анекдотические побеги в Америку.

Куда же все-таки держит путь этот становящийся легендарным мыслитель-старец?

В женский Шамординский монастырь для свидания с сестрою-монахиней^4. Парадокс громоздится на парадоксе!

Положим, сестру свою он любил, но настолько ли был близок к ней по духу, чтобы в критическую, переломную минуту жизни жаждать свидания именно с ней?

Он всегда завидовал уравновешенности ее натуры, позволившей ей найти тихую пристань в православном монастыре. Очевидно, в духовном мире великого беглеца произошел еще один, последний на этот раз перелом, побудивший его искать временного отдыха на странническом пути, в обществе этой родной женщины, – простой и набожной русской женщины, – судя по всему, что мы о ней знаем.

Куда держал дальше свой путь Л<ев> Н<иколаевич>, нам неизвестно, однако, Провидению угодно было счесть отпущенные в его распоряжение дни и часы, и добрался он только до станции Астапово, где и слег смертельно больным в доме начальника станции, интеллигентного латыша Озолина^5, – какая красочная строка «творимой легенды»!

На этом я покидаю фактическую сторону этой замечательной смерти, считая необходимым отметить еще один заслуживающий внимания факт.

Лев Николаевич умирал тяжело и, даже томясь в агонии, недоуменно восклицал:

– Что же делать, что делать!

И как бы ища что-то ему необходимое, прибавлял:

– А как хорошо умирают некоторые русские крестьяне, как просто и легко!

И едва ли на смертном одре не припоминались ему прощальные беседы с любимой сестрой-монахиней, которая не могла же не коснуться в них вопроса, мучившего ее великого брата всю жизнь, или, вернее – не отозваться на вопрос, поставленный в прощальном разговоре самим Львом Николаевичем.

Толстой умер двадцать пять лет тому назад. Но еще при жизни о нем создалась огромная литература, а до каких размеров разрослась она на всех языках за истекший со дня кончины промежуток времени, трудно даже представить себе.

Что же может прибавить ко всему о нем сказанному безвестный провинциальный журналист в небольшой сравнительно газетной статье.

Густав Флобер завещал своему ученику, Гию де Мопассану, не бояться писать о предметах и вообще касаться тем, кажущихся избитыми: смотри на вещи, доколе не увидишь чего-то нового, и тогда самые банальные темы выйдут из-под твоего пера свежими^6.

Мы, журналисты, лишены даже этой возможности, так неизбежно ограничены «временами и сроками», а сверх того, связаны сознанием несоизмеримости собственных средств с размерами предметов, каких, по обязанности, нам приходится касаться.

Однако в подобных обстоятельствах необходимо идти до пределов смелости, обязательной каждому из нас по существу профессии. Я так и поступаю, позволяя себе памятовать, что наиболее великий даже человек для каждого из смертных имеет два лица: то, какое за ним признано общественным судом, и то, каким восприял его я сам. И в этом последнем могут порою повстречаться черты, не уловленные великим [нрзб] – «все».

Сам Толстой только этому лицу даже величайших людей, – Наполеона, Шекспира, – и придавал значение. Когда же представится более удобная минута поучиться у него, если не в день двадцать пятой годовщины его смерти!

С сочинениями Л<ьва> Н<иколаевича> поры его религиозно-нравственных исканий я познакомился, стоя на рубеже отрочества и юности. Надо сознаться, еще ранее, на школьной скамье, познакомившись с «Исповедью» и «В чем моя вера», я совместно со своим другом по чтению возымел дерзость написать их автору письмо, с просьбой сообщить, – в чем же смысл жизни? Не правда ли, наивная дерзость, достойная юнкера военного училища, в оправдание которого могу сообщить, что, получив ответ, переданный из рук в руки П.И. Бирюковым^7, этот искатель «смысла жизни» расплакался, как ребенок.

А письмо было поистине замечательным, не только тем, что Л<ев> Н<иколаевич> вполне серьезно отнесся к почти мальчишеской выходке юнца-недоучки.

Приветствуя меня с пробуждением в столь раннем возрасте интереса к важнейшей в жизни каждого человека проблеме, мой корреспондент указывал на допускаемую мною ошибку, – желание знать смысл жизни так, как я знаю цели отдельных своих действий, что, разумеется, людям не дано.

Надо, мол, искать путь, который может привести меня к состоянию нравственного удовлетворения. И далее сообщал мне, что его искания, едва не приведшие его к самоубийству, увенчались успехом, когда он понял учение Христа. В заключение автор письма горячо советовал не падать духом и не оставлять начатых исканий в виде руководства, к которым рекомендовал мне свои позднейшие труды.

«Но вот сейчас я знаком с этим трудом, – думал я, перечитывая письмо. – Что же узнал я из них нового, что мог бы применить в собственной жизни»?

Могу ли я, вместе с Л<ьвом> Н<иколаевичем>, признавать вред не только денег, но и армии, и суда, и полиции, и государства, и даже науки?

Нет и нет!

Что необходимо любить ближнего, как самого себя, это мне внушили и дома, и в школе на уроках Закона Божия, но как достигнуть этого, не питая такой любви, – сочинения Л<ьва> Н<иколаевича> мне не открывают.

Искание им высшей нравственной правды проходит красной нитью через все его творчество, через всю его личную жизнь.

Но никакого стройного, законченного учения в этой области он не создал, а попытка его «исправить христианство» представляется самою слабою стороною всей его литературной деятельности.

Толстой представлял собою воплощенную, живую совесть русского общества, а может быть, и не только русского.

Это стало ясным тотчас после его смерти, по тому странному чувству почти физической пустоты, вызванному уходом Л<ьва> Н<иколаевича> в лучший мир. Это чувство сказалось, между прочим, и в высочайшей резолюции, наложенной Императором Николаем Александровичем на докладе о смерти Толстого, – резолюции, в которой Император с особою теплотою напоминал о трудах почившего, посвященных дням русской славы, и выражал пожелание, чтобы «Господь был милостивым ему Судьею»8.

Мне хорошо памятен роковой вечер, когда телеграфное агентство принесло нам это потрясающее известие.

Личная жизнь Л<ьва> Н<иколаевича>, его тяжелая семейная драма воспринималась русским обществом как свое собственное дело, все перипетии которого были отлично известны каждому из нас, так как, благодаря услугам многочисленных друзей, яснополянский дом являлся «жилищем со стеклянными стенами».

И кому не памятно, какое волнение охватывало его при известии об изменении в состоянии здоровья Л<ьва> Николаевича^ при сообщении факта из его личной жизни, из которого можно было заключить о перемене отношений между супругами к лучшему.

Люди падки до скандальной хроники вообще и в особенности, когда она касается жизни заметных людей. Но нечто значительно большее простой погони за сплетнею присутствовало в повышенном интересе грамотного русского общества к личной жизни Л<ьва> Н<иколаевича>, его супруги и всей их семьи.

То было проявлением живой любви к родному человеку, и в этом отношении Толстого можно было назвать исключительным счастливцем, ибо если любовь к ближнему была для него действительно высшим благом, то на его собственную долю этой любви ближних было отпущено Провидением свыше всякой меры, как никому.

Был ли, однако, счастлив Толстой в этой земной жизни, – он, которому было дано так много из всего, чего только мог пожелать самый требовательный земной человек? Не думаю. А порою кажется, что знаю и причину его неудовлетворенности жизнью.

Причину эту я остро почувствовал при чтении его опубликованных дневников.

Дело в том, что этот глашатай высшего альтруизма и беспощадный отрицатель себялюбия в то же время являлся натурою глубоко эгоцентрическою и больше всего в жизни был занят самим собой.

Упоминаниями о том, как «хорошо удалось ему сегодня помолиться»9, или как он поборол в себе проснувшееся было «недоброе чувство к жене»10, пестрят его дневники. Такого микроскопического исследования не только самых незначительных своих поступков, но и мельчайших душевных движений, вы не найдете ни у одного из писателей, оставивших по себе нечто, подобное толстовским дневникам и дневничкам.

Да не покажется читателям это мое наблюдение над великим писателем кощунственным, хотя бы потому, что о мертвых – только доброе.

Но ведь и неустанный самоанализ Л<ьва> Н<иколаевича> вытекает из побуждений самых добрых, из желаний самосовершенствования и самоулучшения, для лучшего служения ближнему. И ведь тою же нравственною работою над собою заняты и все положительные герои его романов – Пьер Безухов, Левин и др. автопортреты Льва Николаевича.

Этой темы я позволил себе коснуться потому, что эгоцентрические натуры не бывают счастливыми и едва ли могут быть таковыми, так как высшее счастье приходит вместе с растворением личности человека в своем ближнем. А возможно ли это для тех, кто постоянно занят самонаблюдением, т. е. в конечном счете, самим собою?

И всматриваясь внимательно в личность замечательного человека, одарившего нас незабываемыми часами непередаваемых художественных и этических наслаждений и прославившего имя своей родины среди всех народов земли, нельзя не признать, что ниспосланная ему Господом смерть была также великою к нему милостью.

Что могло ожидать этого человека на старости лет за порогом родного дома, кроме горчайших разочарований в жизни и в людях, – разочарованиях особенно тягостных потому, что истинного христианского смирения он так и не смог выработать в себе до конца дней, несмотря на искреннее стремление к нему в течение, по крайней мере, всей второй половины своей долгой жизни.

Будем же надеяться, вослед своему почившему Царю-Мученику, что Господь и в том, лучшем мире, останется Милостивым ему Судией.

Как «пишется история»

На днях промелькнула небольшая заметка, пытающаяся точно разрешить темный до сих пор вопрос, – куда собирался направиться Л. Толстой, бежав из родного дома? Из заметки этой видно, что личный секретарь писателя, врач Душан Петрович Маковицкий^1, родом словак, вел переписку со своими родственниками в венгерском городке Новый Сад о приискании помещения для Льва Николаевича, на случай его приезда в названный город.

Из этого факта автор заметки делает вывод, будто Л. Толстой желал обосноваться на постоянное место жительства в Новом Саду, где для него якобы была приготовлена квартира во флигельке дома местного адвоката Милоша Крна^2 и где культурные организации готовили почетному гостю торжественную встречу.

Трудно представить себе утверждение, более ошибочное и несообразное с действительностью, хотя все его фактические предпосылки могут быть и вполне правильными.

Мысль об отходе от родной семьи и поселении где-нибудь в самой скромной обстановке и в безвестности для сильно надоевших ему посетителей международной окраски давно преследовала Толстого, но никогда не выливалась в формы реальных к тому приготовлений.

Мы знаем, что на эту тему он переписывался с одним из своих поклонников, крестьянином-сектантом^3, который предлагал ему гостеприимство у себя. Звали его к себе и болгарские богомилы^4, к которым он питал давно горячие симпатии.

Несомненно, знал о его намерениях, – по существу, чисто платонических, – и близкий ему человек Маковицкий и, желая быть полезным своему великому другу, мог и сам строить планы о том, где приютиться Толстому, если бы его отвлеченный план о покинутии родного дома получил неожиданно осуществление.

И, естественно, Душан Петрович мог остановиться на плане устроить близкого ему человека на жительство в иностранном скромном городке, где у Маковицкого, – человека, по-видимому, довольного одинокого в жизни, – была какая-то дальняя родня, – в городке, о котором он мог сохранить добрые воспоминания, как о подходящей «тихой пристани» для великого старца, искавшего уединения и душевного мира.

Возможно, что во время своих отлучек из Ясной Поляны за границу, доктор успел побывать и в Новом Саду и даже присмотреть подходящее помещение для своего патрона и друга. И все же то были отвлеченные проекты, – или, вернее, мечты, – настолько далекие от какого-либо конкретного плана, что заключать отсюда о положительном желании Толстого прожить остаток дней на чужбине, в совершенно чуждой ему Венгрии, нет решительно никаких оснований.

Это подтверждается и всеми мелкими подробностями его «исхода».

Неужели он собирался ехать за границу налегке, без паспорта и почти без денег, – тридцать рублей на двоих – не деньги для поездки в чужую страну, – подвергая себя риску быть задержанным полицейскими властями и водворенным под яснополянский кров, – возможно, после скитания по полицейским участкам?

Такой план мог родиться в голове гимназиста приготовительного класса, начитавшегося авантюрных романов, но не у старца восьмидесяти двух лет, задумавшего начать новую жизнь, стоя одною ногой в гробу: ему-то было не до «гротеска», не до авантюры.

Теперь можно считать установленным, что бегство Толстого явилось плодом неожиданного, сильного, но чисто болезненного порыва воли человека, в нормальном состоянии сильной волей не отличавшегося. Решив, под влиянием случайного импульса, бежать, Л.Н. весь отдался порыву, не задумываясь даже о ближайшем будущем и действуя, как говорится, «очертя голову».

Для него было важнее всего – не упустить мгновенного подъема воли, т. к. если бы он отложил свой «исход» хотя бы до утра, разъедавшая его долгие годы рефлексия успела бы сделать свое дело, и он снова отдался бы бесконечным колебаниям, самообвинениям и самооправданиям, – какими полны его интимнейшие дневники, да и все писания последних тридцати лет, – представлявшими величайшую помеху всякому «прямому действию» в серьезных вопросах.

Бежав, Толстой совершенно не знал, куда бежит. Жизнь в родном доме стала для него до такой степени невыносимой, что потребность «уйти» от нее пересилила все соображения о «куда». Да – и то сказать, разве для человека его нравственного склада «отойти от зла» не значило само по себе «сотворить благо»?

Но – причем же здесь Венгрия с ее Новым Садом? О поселении там мог мечтать Маковицкий, но не Толстой, которому жизнь за границей никогда не улыбалась и который был так крепко привязан к низовому родному народу.

Я счел себя обязанным взяться за перо, чтобы внести хоть малую лепту в дело восстановления исторической правды и воскрешения истинного образа великого соотечественника, – образа, так долго подвергавшегося и так часто продолжающего подвергаться искажениям.

В. Свирский

Американский священник об учении Льва Толстого. Гете – Толстой – Три периода его жизни

В Шанхае на собрании ХСМЛ^1 выступил американский священник – капеллан о. Ф. Гамильтон с лекцией, посвященной Л. Н. Толстому. Приводим главные тезисы этой лекции, т. к. очень интересна точка зрения иностранца на учения нашего великого писателя.

Докладчик начал с биографического очерка Толстого, различных периодов его жизни и влияния на развитие его характера воззрений и творчества. При этом он вкратце остановился на наиболее его прославленных произведениях, дав каждому из них краткое определение.

– Подобно Гете, Толстой внес больше во внутреннюю жизнь человечества, чем в его внешнюю культуру, – продолжал лектор. – Это и послужило причиной того, что оба гения надолго переживут тех, кто работал только в чисто материальном направлении. Однако этим и заканчивается сходство между Толстым и Гете. Кто-то хорошо сказал:

– Гете всегда стремился к развитию, к экспансии, боясь, что он не выразит чего-нибудь такого, что достойно внимания. Толстой, наоборот, боялся того, что в жизни есть слишком много неважного, заслоняющего то, что нужно и важно. Гете собирал материалы, в то время как Толстой производил среди них выбор.

У Толстого было три основных черты. К ним принадлежали, прежде всего, его импульсивность, заставляющая его сразу проводить на практике каждое из своих убеждений. Во-вторых, он от природы отличался глубокой религиозностью, оставшейся в его душе, несмотря на все периоды бурных исканий. Третья характерная черта заключалась в его глубокой любви к человечеству, которую он проявлял всю свою жизнь и которая когда-то заставила его говорить о той «паутине любви», в которую нужно затягивать все живое, с чем приходишь в соприкосновение.

Жизнь Толстого делилась на три периода: студенческие и военные годы, когда он не добился особенного успеха ни в университете, ни на военной службе. Затем он начал свою писательскую карьеру, но она скоро утомила его, потому что он чувствовал, что не знает, чему он учит и чему должен учить. Затем он увлекся постановкой дела в сельской школе, но и здесь не нашел удовлетворения, так как не мог оказывать на своих учеников такое влияние, какое бы ему хотелось.

Наконец, с его женитьбой наступил период долгого семейного счастья во времена которого он написал некоторые из своих наиболее гениальных произведений.

Потом что-то произошло. Его стали смущать два вопроса: «Зачем все это?» и «К чему все это ведет?». Эти вопросы преследовали его на каждом шагу. Ему начало казаться, что в жизни нет смысла. Он не видел впереди ничего, кроме разрушения и смерти, и временами был близок к самоубийству.

Наконец, наблюдая за крестьянами, он убедился в том, что они счастливее, чем он, хотя у них не было почти ничего, а у него было все. Он понял из своих собственных наблюдений, что это объясняется их бесхитростной верой в Бога. Три года он напрасно искал Бога, приходя время от времени к порогу полного отрицания Божества. Наконец он решил, что Бог – в его душе, и что он сам был счастлив только в те минуты, когда он верил в Него.

Придя к этому заключению, он решил, что назначение человека – творить волю Божию на земле, устраняя все препятствия к этому. Он думал, что нашел в этом разгадку тайны жизни.

– Мы живем, чтобы творить волю Божию, а эта воля – любовь.

Такова основа учения Толстого в это время.

В этом периоде он начал проводить в жизнь все свои убеждения, стремясь к тому, чтобы устранить из своей жизни все то, что, по его мнению, стояло между ним и Богом. Он видел зло в имуществе, в силе, в плотской любви, и он стал отшельником в собственном доме, отказавшись от всякого комфорта, от всего, что давало ему положение, и от прежних отношений с собственной семьей. Это и привело к той тяжелой домашней трагедии, которая омрачила жизнь Толстого.

Во всем этом он был глубоко искренним, стремясь во всем проводить свое собственное правило: орать как можно меньше на других и вознаграждать их за это гораздо большим. В этом, как и в своем полном самоотречении, он одержал большую победу над собой – но он потерпел поражение в собственном доме.

Это взаимное непонимание между ним и женой привело его к подозрению, даже к ненависти по отношению к последней – словом, к таким чувствам, в которых не было ничего похожего на христианскую любовь.

Затем последовал уход и трагический конец этой великой жизни.

– Толстой во многом потерпел неудачи, но они не были таковы, что в сравнении с ними все наши успехи кажутся неудачами, – закончил докладчик. – Это человек, который отказался от собственной славы ради той более священной славы, которая может сиять в душе человека. Он нашел истинную цель жизни, высший идеал любви и показал нам, как наши жизненные привычки мешают нам на пути к этому идеалу.

Его несчастье было в том, что он недостаточно верил в то, что любовь может сделать своими слугами все то, что он так яростно отрицал: брак, силу и собственность. Мы можем не соглашаться с ним во всем и не следовать ему, но его жизнь является вызовом для каждого из нас в том, что мы не имеем права называться христианами, если мы не будем жить с такой же искренностью и честностью по отношению к своим идеалам, как он.

XI. «Писатель ”предгрозового” настроения…»: А. П. Чехов

И. Нолькен

А. П. Чехов предвестник Куэ^1

В восьмидесятых годах я как-то выехал из Москвы, направляясь на юг. Занял я место в вагоне второго класса. Вечерело. Против меня поместилась пожилая полная еврейка, а на соседней скамейке расположились симпатичного вида блондин с маленькой бородкой и пенсне на носу и маленький, похожий на черного жучка, брюнет.

Как только поезд отошел от станции, пожилая еврейка начала тихо, а потом все громче и громче стонать и приговаривать:

– Ой, больно! Ой, ой, как больно! Смерть прямо!

– Что с вами? – спросил я.

– Живот!.. Живот страшно болит! Ужасно! Без всякой причины. Болит себе и болит! Умру в дороге!

Вдруг блондин в пенсне, повернувшись к еврейке, приятным баритоном в высшей степени вежливо заявил:

– Я доктор. Вы, видимо, больны? Не могу ли я чем-либо помочь вам?

При этих словах еврейка быстро засыпала его словами:

– Ах, доктор, как я вам буду благодарна, если вы дадите мне хороший совет. Продуло не иначе! Нет ли у вас с собой каких-нибудь капель или порошков?

– Есть, есть, – с улыбкой заметил доктор, – у меня, к вашему счастию, имеются с собой замечательнейшие порошки. В состав их входит новое средство, которое на всякие боли действует совершенно волшебным образом.

Тут он встал, взял с сетки свой чемодан и начал рыться в вещах. Затем направился в уборную и, вернувшись оттуда, подал еврейке стакан, наполненный на одну четверть водой, со словами:

– Вот и лекарство. Пейте залпом. Сразу же, ручаюсь, все боли у вас исчезнут.

Больная жадно проглотила содержимое стакана и со вдохом облегчения проговорила:

– Ах, какое сильное средство! Соленый вкус даже! Большое спасибо вам, доктор!

– Через полминуты вы ни малейших болей испытывать не будете. Мое средство универсальное! – серьезно и даже строго проговорил невозмутимо блондин.

– Да, да, мне уже лучше, право же, лучше, – затараторила она, – боли проходят, совершенно проходят! Вы удивительный доктор!

В Калуге она вышла, осыпая доктора похвалами, а я познакомился с моими спутниками. Оказалось, что больную вылечил Антон Павлович Чехов, который в то время писал еще маленькие юмористические рассказы для «Будильника» и других еженедельников.

– Что вы ей дали? – спросил я Чехова, когда мы разговорились.

– Видите ли, – с лукавой улыбкой ответил писатель, – я дал простую воду, к которой прибавил немного обыкновенной соли (другого лекарства у меня с собой нет). Но дело не в лекарстве, а в вере. Моя пациентка поверила мне, поверила, что мой порошок сразу же утолит все ее боли. Ну, эта вера и спасла ее от страданий. Я уверен, что во многих случаях путем внушения можно облегчить страдания больного, особенно нервного характера.

Весь вечер мы беседовали под стук мерно двигающегося поезда. Эта случайная первая и последняя встреча с нашим великим писателем осталась у меня ярко в памяти.

А. Ларин

Недуги интеллигенции. К 25-летию со дня смерти А. П. Чехова

– Их штербе…

С такими, почему-то немецкими, словами двадцать пять лет тому назад, в ночь на второе июля по старому стилю умер Антон Павлович Чехов. Много сделал Чехов для русской литературы и русского театра, но судьба заплатила ему за это многими лишениями и страданиями.

Детство и гимназические годы – в захолустном Таганроге. Потом Москва, университет и – так как надо поддерживать многочисленную семью – спешная, торопливая работа в юмористических журнальчиках под псевдонимом Антоши Чехонте. «Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы»1 – будет признаваться он несколько позднее в письме к Григоровичу.

День за днем и месяц за месяцем проходят в напряженной работе, разделяемой между журналами и медицинским факультетом. Постепенно имя Чехова становится популярным среди читателей.

Что такое отсутствие теплого слова, дружеской поддержки, остро чувствовалось молодым писателем, – об этом свидетельствуют искренние, от избытка волнения написанные слова в письме Григоровичу, который первым заметил в Чехове крупную литературную величину: «Как вы приласкали мою молодость, так пусть Бог успокоит вашу старость, я же не найду слов, ни дел, чтобы благодарить вас»2.

Но и еще позднее, даже до конца своей жизни со стороны известной части передовой интеллигенции того времени, Чехов не получает признания. Не рискнут оспаривать его литературного таланта, но будут при этом говорить: «Я не знаю зрелища печальнее, чем этот даром пропадающий талант»3.

После поездки на Сахалин Чехова упрекнут в том, что он не дал «потрясающих, еле переносимых картин». «Ведь Сахалин – это фантастический Дантов ад в реальной обстановке русского быта и русского администрирования»4. Его упрекнут даже в том, что он «ни разу не описал студенческой сходки»5.

* * *

Причина такого неблагожелательного отношения к Чехову со стороны радикально настроенной части русской интеллигенции крылась в том, что Чехов смел «свое суждение иметь». Он осмелился решительно отмежеваться от всякой партийности. «Во всех наших журналах царит кружковая партийная скука. Душно. Не люблю я за это толстые журналы и не соблазняет меня работа в них. Партийность, особливо если она бездарна и суха, не любит свободы и широкого размаха»6. Так писал он Плещееву. «Я боюсь тех, кто ищет между строк тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником – и только..»7 – в письме к тому же Плещееву.

Однако желание быть свободным художником во все времена считалось предосудительным. Надо было обрушиться на «фантастический Дантов ад в реальной обстановке русского быта и русского администрирования». А Чехов не хотел подчинять своего творчества какой-либо тенденции. Вот отчего веселость Чехова была чужда и неприятна Г.И. Успенскому^8.

Вот почему и Михайловский бросал, правда не лично Чехову, но всему поколению «восьмидесятников», вдохновителем которого считался Чехов, иронические слова: «Пожалуйте, – дорога вам и в самом деле широка! Дайте посмотреть на вас, сосчитать вас, дайте оценить ваши таланты и силы, столь тщательно вами скрываемые, что можно подумать, что у вас их совсем нет»9.

Тем не менее, все это Чехова не смутило. Свободу творчества он не хотел подчинить партийным доктринам.

* * *

Существует мнение, что на медицинский факультет Чехов попал случайно, без твердо сложившегося намерения. И что литературными трудами он начал заниматься потому, что очень тяжелым было материальное положение его семьи, когда она перебралась из Таганрога в Москву.

Но вряд ли все это так.

Очевидно, по самому складу своей натуры Чехов должен был быть именно врачом, к которому обращаются, как только обнаруживаются недомогания и с которым прощаются с тайной надеждой подольше не встречаться, как только недуги устранены. Но проницательный дар доктора Чехова не ограничился физическими недугами человеческого организма. Он сосредоточился на недугах русского общества, русской интеллигенции.

И диагнозы свои ставил с правдивой беспощадностью.

Убийственные диагнозы, приговоры <нрзб>: неповоротливость, скаредность, подхалимство, тупоумие и многое другое.

«Течения, веяния, но ведь все это мелко, мизерабельно, притянуто к пышным грошовым интересикам – и неужели в них можно видеть что-нибудь серьезное?» – читаем в рассказе «Моя жизнь». «Жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта жизнь», – говорит доктор Астров. И его же слова:

«Мужики однообразны очень, не развиты, грязно живут, а с интеллигенцией трудно ладить. Она утомляет. Все они, наши добрые знакомые, мелко выходят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа – просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом».

И Лопахин свидетельствует: «Надо только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало честных, порядочных людей!» И акцизный Шаликов говорит: «Как ничтожна, плоска эта жизнь, когда, вот идешь в потемках по улице и слышишь, как всхлипывает под ногами грязь».

Часто фигурирует в рассказах Чехова эта «всхлипывающая под ногами грязь», которая позднее, через полтора десятка лет после смерти самого Антона Павловича, густо растечется по всей земле русской и превратится в такую трясину разврата и преступлений, из которой и выбраться уже невозможно.

Теперь, после всего того, что происходит в России, таким ли уж парадоксом звучат слова доктора Благово из рассказа «Моя жизнь»: «Начало Руси было в 862 году, а начало культурной Руси, я так понимаю, еще не было. Та же дикость, то же сплошное хамство, то же ничтожество, что и пятьсот лет назад».

По нынешним временам приходится даже исправить:

– Больше дикости, больше хамства и больше ничтожества, чем и пятьсот лет назад.

Может быть, коммунисты и на этот раз пожелают отметить годовщину смерти А.П. Чехова и объявить его своим «пролетарским» писателем, как это не постеснялись они сделать в отношении Толстого и Грибоедова. Но, увы, и это будет только очередной подтасовкой.

Коммунизм – это пышный расцвет всех тех пороков, которые не уставал осмеивать Чехов, это та страшная болезнь, первые симптомы которой усмотрел зоркий глаз доктора Чехова, это та «всхлипывающая под ногами грязь», которая расползлась в грандиозное болото, засосавшее и поглотившее все, что было святого, чистого и светлого в русской жизни.

Коммунисты, устраивающие траурные торжества в честь Чехова, – это все равно, что вредные бациллы, славословящие боровшегося с ними врача. Потому что вся основа и все корни коммунизма – в тех недугах русского общества, которыми болело оно во времена Чехова.

* * *

Радикальная интеллигенция, считавшая Чехова «даром пропадавшим талантом», очень хотела бы, чтобы Чехов принес свой талант на жертвенник революции. Чехов не оправдал этих ожиданий.

* * *

И хорошо сделал. Потому что мы теперь хорошо знаем, что такое русская революция.

«О, как я обманут! Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика, я работал на него как вол! Я и Соня выжимали из этого имения последние соки. Мы, точно кулаки, торговали постным маслом, горохом, творогом, сами не доедали куска, чтобы из грошей и копеек собирать тысячи и посылать ему. Я гордился им и его наукой, я жил, я дышал им! Все, что он писал и изрекал, казалось мне гениальным… Боже, а теперь? Теперь виден весь итог его жизни».

Так говорит дядя Ваня о профессоре Серебрякове.

Эти слова смело могли бы повторить в отношении революции все те, кто отдавал ей свои силы и свои жизни, потому что теперь виден «весь итог» революции.

И Соня, заливаясь слезами, говорит профессору Серебрякову: «Надо быть милосердным, папа! Я и дядя Ваня работали без отдыха, боялись потратить на себя копейку, и все посылали тебе… Надо быть милосердным!»

Разве о таком же милосердии не взывали к русской революции те, кто все отдавал ей и на кого потом обрушилась ее беспощадная жестокость?

Как у профессора Серебрякова не было в душе ни единой капли милосердия, так не оказалось милосердия и у русской революции. Она жаждала и до сих пор жаждет горячей человеческой крови.

Так удивительно ли, что многие из старых революционеров подняли вооруженную руку и стреляли в своего бывшего идола, как дядя Ваня стрелял в профессора Серебрякова.

* * *

Что касается прогнозов Чехова, то они для нас малоутешительны. Как только речь заходит о светлой жизни, о счастье, Чехов начинает говорить о сотнях лет. И доктор Астров повторяет за Чеховым: «Те, которые будут жить через сто, двести лет после нас, те, быть может, найдут средство, как быть счастливыми». И полковник Вершинин: «Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной». И при другом случае: «Через двести, триста, наконец, тысячу лет – дело не в сроке, – настанет новая, счастливая жизнь».

Сто, двести, триста, а может быть, тысяча лет…

Чехов – доктор.

И, может быть, действительно хорошо знал он, что для излечения тех недугов, которым подвержен был организм русского общества, понадобятся сотни лет. Пока мы видим только усиление этих недугов и благодатной для них обстановки коммунистических опытов.

* * *

Будем все же надеяться, что Чехов в этом отношении ошибся. Ведь бывают же случаи, что и врачи ошибаются.

И чтобы поддержать в себе энергию, чтобы не падать духом, вспомним фразу, которую так любил повторять А. П. Чехов:

– Надо работать!

Сам Чехов, несмотря на тяжелый физический недуг, так рано сведший его в могилу, почти до последнего своего вздоха не оставлял работы. И признавался: «Это пугает меня только тогда, когда я вижу кровь. В крови, текущей изо рта, есть что-то зловещее, как в зареве…»10

Но снова превозмогал свою болезнь и продолжал работать.

Пусть счастье на земле наступит через двести, триста, через тысячу лет.

Пусть льются сейчас по России зловещие потоки крови…

– Надо работать.

Ведь и доктор Астров говорил:

«Если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я».

Г. Г. Сатовский-Ржевский

Певец обреченного класса

Второго июля 1904 года, по старому стилю, в глубине Шварцвальда, в небольшом курортном городке Баден-Вейлере, тихо, без заметных страданий, скончался Антон Павлович Чехов, и грамотная Россия отозвалась на эту смерть такою дружною волною самой неподдельной печали и жгучих сожалений, что даже оторванная от культурной обстановки родины и ушедшая с головой в злободневные интересы суровой войны русская армия почувствовала себя приобщенной к национальному трауру.

Чехов сошел в могилу четверть века тому назад, но между днями его смерти и двадцатипятилетней ее годовщиной помещается еще одна знаменательная дата, которую, говоря об Антоне Павловиче, памятным словом не обойдешь.

Я имею в виду момент, с коего ясно и бесповоротно обозначилась агония социального класса, певцом, бытописателем, печальником и подневольным сатириком-обличителем которого суждено было стать писателю, являвшемуся в то же время и лично типичным представителем этого класса, хотя бы и с наиболее положительной его стороны.

Не знаю, подходит ли, с точки зрения чистоты научной терминологии, наша старая русская «интеллигенция» под понятие «класса», но так как, с одной стороны, самое понятие это далеко неточно, а с другой – в нашем распоряжении нет слова, которым можно было бы обозначить место, занимаемое интеллигенцией в общественном строе дореволюционной России, я позволю себе сохранить за нею наименование «класса», испросив предварительно извинения у гг. экономистов.

Действительно, интеллигенция – не сословие, и если до Крымской кампании она почти сплошь выходила из дворянской среды, то после «эпохи великих реформ» стала быстро и интенсивно пополнять свои ряды «разночинцами», к числу коих, к слову сказать, принадлежал и А. П. Чехов, сын мелкого торговца из бывших крепостных.

Интеллигенцию не назовешь социальною группою, имея в виду, с одной стороны, ее стабильность, а с другой – просто ее численные размеры.

Даже под понятие социального слоя интеллигенция не подходит, ибо, не занимая самостоятельного места в исторических напластованиях общества, она в виде более или менее значительного вкрапления пронизывала решительно все общественные слои, начиная обломками поместного дворянства и кончая… люмпен-пролетариатом, разумеется, претерпевая при этом большую или меньшую деформацию и создавая множество разновидностей (см. «На дне» Максима Горького).

Итак, сохраним за интеллигенцией название «класса», – междуклассового класса, если хотите.

Прошу не пугаться этой кажущейся абракадабры: разве не додумалась новейшая школа математиков, так называемая «пифагорейская», до определения понятия ноля, как «единицы порядка, не заключающей единиц»?

И разве не «все дороги ведут в Рим», а с «поправкою на время» – в Византию, откуда в далеко допетровские времена к нам были занесены первые семена интеллигенции, в виде зачатка философско-церковной «образованности» после эллинистического периода, – образованности, прокаленной в огне контро-веры византийских базилик?

А теперь предлагаю читателям сделать скачок во времени и вглядеться в «живую картину» известной уже нам русской интеллигенции. Не найдем ли мы в числе центральных фигур ее и Антона Павловича Чехова, «любимого» своего писателя, в котором создалась уже целая литература, сказавшая так много и почти не приблизившая нас к ясному пониманию его исторической роли?

Да, он здесь. Вот, – ей же ей! – я только что видел его собственными глазами.

Но вот он слегка нахмурился, снял пенсне, чуть-чуть наморщив лоб, и – его не узнать: словно сквозь землю он провалился, чтобы появиться совсем в другом углу «живой картины» и в другой роли. И опять надо долго всматриваться, чтобы отыскать дорогой и столь близко нам знакомый образ.

«Я давно собирался писать о нем, да все не могу связать воедино разрозненные о нем впечатления. Все они мне представляются в таких мягких, расплывчатых тонах»…

Этот отзыв принадлежит Вл. Немировичу-Данченко, человеку наблюдательному, с хорошо «наметанным глазом» и не хуже того «набитой» литературной рукой, – которая, однако, отказывалась «подняться» на образ Чехова^1.

И если бы кое-кто еще из его библиографов и «воспомина-телей» последовал примеру Немировича-Данченко, воздержался от опубликования своих наблюдений над Антоном Павловичем, духовная физиономия нашего дорогого покойника едва ли много потеряла бы для нас со стороны своей четкости.

Действительно, чем жаднее набрасываемся мы на каждую новую книгу или статью о Чехове, тем большее разочарование ожидает нас. По крайней мере, все «воспоминания», написанные об этом, во всяком случае, очень значительном человеке, отличаются, как на подборе, полнейшею незначительностью. И когда, желая должно быть сгустить вынесенные из встреч и даже близкого знакомства с Чеховым впечатления, авторы прибегают к иллюстрации своих воспоминаний цитатами подлинных его слов, или изложением «действительных случаев», воспитавшемуся в «пиетете» к литературному облику Антона Павловича читателю становится неловко, почти стыдно, или «неприлично», как передавала чувство стыда маленькая девочка одного из чеховских рассказов («он вошел в детскую, когда я была неодета, и мне вдруг стало так неприлично»2 и т. д.)

Кто не упоминал об «искрившемся, как вино, тонком остроумии» чеховских бесед? И, пожалуй, припоминая кое-что из подлинных произведений этого писателя, мы готовы были бы поверить мемуаристам на слово. Но дернет их, как говорится, «нелегкая» подкрепить свое утверждение «цитатою», и вера наша разлетается, как дым.

И взаправду, – что сохранилось у вас в памяти от этих мнимых доказательств чеховского остроумия?

Одно из своих самых незначительных открытых писем к приятелю А. П. подписал фамилией «Бокль», другое, деловое, которое он написал вместо редактора Тихонова, снабдив подписью «Нетихонов»3.

Однажды на прогулке по одному из людных подмосковных дачных мест А. П. окликнул шедшего впереди его знакомого не принадлежавшею ему фамилией Говорухи-Отрока, что рассмешило находившихся, по-видимому, в «послеобеденном» настроении компаньонов Чехова и заставило оглянуться кое-кого из прогуливавшейся посторонней публики, – и эта ребяческая выходка заносится в актив чеховского «неистощимого, искрящегося, как шампанское, остроумия».

Когда на вопрос какой-то недалекой посетительницы, – «кого, А. П., вы больше любите – греков или турок (беседа относилась ко времени греко-турецкой войны), Чехов ответил: «Сударыня, я люблю мармелад»4, – присутствовавший при разговоре М. Горький пришел в настоящий восторг, найдя подобный прием уклонения от ответов на глупые вопросы необыкновенно остроумным и ловким.

А организованный Чеховым в качестве дачной забавы еще в студенческие годы пресловутый «суд над евреем Левитаном по обвинению его в незаконном проживательстве в Москве, уклонении от воинской повинности и содержания негласной “кассы ссуд”», обошел, кажется, все «биографии» знаменитого писателя-художника, как одно из самых веских доказательств его свойств прирожденного юмориста.

Не маловато ли для создания столь прочной и широко распространенной репутации? А между тем, клянусь, я собрал все более значительное по этой части чуть ли не изо всей литературы о Чехове. Ах, виноват, забыл: «караси в моем пруде дозрели до конституции»5.

Да, впрочем, чего можно ожидать от биографов, так и не согласовавшихся во мнении о цвете глаз писателя, который многие называли «голубым», что, по словам, кажется, Сергеенко, «составляло до смешного общую большинству знакомых А. П. ошибку, так как в действительности у него были серые глаза»?6

Как видно, и взаправду образ Чехова отличался мягкими, расплывчатыми тонами, исключавшими возможность точного его воспроизведения. Поскольку дело касалось наружности, манеры, наконец, личного характера писателя, эта неуловимость не представляла и не представляет большой беды.

Гораздо прискорбнее, что чисто литературное значение Чехова, причины, несомненно, огромной обаятельности его литературного таланта, наконец, даже точная характеристика его чисто литературной физиономии, вызывавшей так много противоречивых о ней мнений при жизни писателя, так и остались до сей поры не уясненными и не уточненными, несмотря на то, что брался за это дело не кто-нибудь, а виднейшие наши критики и прославленнейшие из его приятелей-коллег, вроде Бунина, Куприна и Короленко, и что от дня смерти писателя нас отделяет четверть века, чудовищно насыщенная событиями и новыми откровениями.

Казалось бы, при таких условиях незачем пытаться и мне разрешить эту задачу, – да еще в газетной статье, да при почти полном отсутствии под рукой каких-либо литературных пособий. Но я не был бы ни русским человеком вообще, ни журналистом в частности, если бы не попробовал утолить жажды из «собственного», – пусть ничтожно маленького, но непременно собственного, – «стакана».

И, быть может, хотя бы частично мне удастся это сделать, благодаря развивающейся с возрастом странной способности жить «двойной жизнью», к временному выхождению одного из моих «я» из общих для обоих телесной оболочки, почему, имея счастье принадлежать, по рождению, воспитанию и образованию, к среднему типу дореволюционной русской интеллигенции, я без всякого усилия способен и мыслить, и чувствовать совсем «не по-интеллигентски».

Но для чего же надо это?

А вот как раз для того, чтобы литературный облик Чехова, перестав носить «мягкие, расплывчатые тона», стал понятным и четким.

Психический самоанализ почти невозможен. Из всех доступных нашему прямому подсознанию вещей собственная личность наша наименее доступна.

И не только духовная личность: даже о собственной наружности мы имеем очень неточное и недостоверное представление. Память наша как-то странным образом не удерживает ее, да и стоя перед зеркалом, часть людей склонна видеть себя, как говорят французы, «ан-бо», а другая – «ан ле». Кто не знавал людей симпатичнейшей наружности, которые всю молодость промучились уверенностью в собственном мнимом безобразии. Типичный пример тому – Л. Н. Толстой.

Еще труднее, конечно, «познать самого себя» с внутренней стороны, в смысле, влагаемом в подобный совет греческим философом Питтаком^7, цитируемым Сократом. Это почти столь же невозможно, как понимание сущности и даже механизма самосознания, для чего, как известно, нам недостает внешней точки опоры.

Чехов же был настолько типическою интеллигентскою фигурою конца прошлого века, т. е. кануна первой революции, что лишь очень немногие из русских писателей, и, конечно, не лучшие из них, могли установить отношение к нему, какое существует между познающим субъектом и объектом.

Многое в Чехове так и осталось до конца для русских интеллигентных людей непонятым и непонятным. Поэтому-то, при несомненной общей любви к нему, никому из русских художников слова не приписано такого множества противоречивых свойств и качеств, ни о ком не высказано так много совершенно неверных, почти «диких» суждений.

И – странное дело! – только эти ошибочные о нем суждения отличаются порой столь досадным для подобного случая единодушием.

Так, не существует, кажется, ни одного критического о характере чеховского творчества отзыва, который не считал бы основною чертою этого последнего его… юмор, что доводило кое-кого до сравнения А. П., – извините на малости! – с Гоголем.

Только, мол, все те же «незримые миру» гоголевские «слезы», вызванные в жизнерадостном, от природы одаренном светлым юмором писателе тяжелою русскою действительностью и болезнью, помешали Антону Павловичу до конца остаться беззаботно веселым юмористом (уж не в стиле ли Джерома К. Джерома?8).

Какое глубокое непонимание гг. русскими критиками Чехова, алиас – самих себя!

Прежде всего можно поставить вопрос, существовал ли когда-либо и существует ли в среде русской интеллигенции хоть один чистокровный юморист, совместим ли этот тип с понятием о русском интеллигенте?

После такой оговорки необходимо заметить, что если бы, скажем, Гоголь не написал бы ни «Мертвых душ», где юмор почти незаметно переходит в злую сатиру, ни «Ревизора», насквозь пропитанного злобно-сатирическим элементом, а остался бы лишь при «Вечерах на хуторе», да «Миргороде», то и тогда бы он был писателем очень заметным, «без пяти минут» – великим.

При таких условиях действительно можно говорить о преобладании, хотя бы и неустойчивом, в таланте писателя «светлого юмора».

Но что же сохранилось бы от Чехова, если бы он не перешагнул шутя искусственно созданных для «Антоши Чехонте» границ, обусловленных сравнительною легкостью проникновения «новичка» в литературную область, котировавшуюся общественными манерами восьмидесятых годов ниже самых мизерных уличных листков? Ведь А. П. Чехов и начинается-то только там, где бесповоротно умирает Антоша Чехонте, да и в «Будильнике»9 заметил его, как говорят, Д. В. Григорович отнюдь не за «искристость» его «светлого юмора», а за очень далекие от юмора нотки, проскальзывавшие уже в ту пору в юношеских писаниях Чехова.

Юмор Чехова – не более чем напускная развязность очень молодого, естественно застенчивого и, вероятно, юношески самолюбивого человека. Позволительно думать, что и в жизни писателя юмор играл ту же роль: в маскарадном костюме всегда чувствуешь себя свободнее.

Но зато маскарадные костюмы никогда не отличаются высокою добротностью, что приходится сказать и о чеховских юморесках, на поприще которых Антона Павловича, наверное, далеко «обскакал» бы Аркадий Аверченко^10 и многие его подражатели, если бы были современниками Чехова.

Нет, очевидно, сила и значение Чехова не в юморе.

Не менее ошибочно считать его «оптимистом», или, во всяком случае, отрицать в его творчестве ноты сознательного и глубоко-беспросветного пессимизма только потому, что некоторым из своих героев он влагает в уста идеалистические триады о грядущей разумной счастливой и красивой жизни, которую наши потомки увидят через 200 или 300 лет! Самая эта ссылка на чуть что не эсхатологические сроки свидетельствует скорее о безнадежности, чем о живой вере в лучшее будущее, и достаточно прислушаться внимательно к вечерним интимным размышлениям героя «Палаты № 6», опустившегося, но, несомненно, умного врача, чтобы усмотреть в ней хорошо продуманное «исповедание веры» самого убежденного пессимиста, остающегося, в сущности, никем и ничем не опровергнутым.

Дайте себе приятный труд перечитать от начала до конца все произведения Чехова кряду, и вы почувствуете, что основною стихиею его большой и глубокой души был какой-то темный страх, недаром же столь изумительно отраженный в небольшом одноименном рассказе.

Да, да, наиболее близкие писателю его герои, – а таковые существуют даже у авторов, «холодных как лед», – все находится во власти этого темного страха, страха не только непонимания, но и недоверия к правде того, что творится здесь под «луной».

– Понимаете ли вы что-нибудь в этом (ссылка на заурядный жизненный факт)? – такие вопросы задают друг другу чеховские герои неоднократно.

Но встречаются и категорические их заявления:

– Не понимаю, ничего не понимаю!

Или еще ужаснее:

– Не знаю, ничего не знаю, Катя! Пойдем лучше завтракать.

Такой ответ дает своей чуть не духовной дочери старый профессор, когда обезумевшая от такого же, в сущности, страха пред жизнью, она истерически допрашивает его, «что же делать, где смысл нашего бытия»?11

Откуда, однако, проистекает «страх» Чехова, – неужели только от сознания неизлечимости его болезни?

Но ведь именно как врач он знал, что люди, больные туберкулезом, переваливают за известную возрастную грань, могут жить годы и годы, дотягивая порою и до глубокой старости.

Нет, чеховский «страх» не личными переживаниями вызывается: это – смутное «предгрозовое» настроение целого «обреченного класса».

Типичный, повторяю, до мозга костей русский интеллигент позднейшей формации, сохранивший не только добродетели, но и многие пороки этого класса, он тем не менее не мог не заметить, что эта столь любимая им «почва» вот-вот грозит ускользнуть из-под его ног.

И временами на него нападает раздражение «обманутого» человека, подсказывавшее сатирические выпады против родной «социальной материи». Конечно, прежде всего достается от него пошлости закоснелой «интеллигентщины», вырождающейся в заурядную «обывательщину», но «рикошетом» его стрелы задевают и «кумиров», за инсульт, который ему не прощает своя же, наиболее близкая ему «по крови и духу» среда.

Чехов не дожил года с небольшим до нашей первой революции, и в этом я вижу особую милость к нему судьбы: не так-то легко было бы ему «пойти в Каноссу»12 струвевских «вех»!13

Чуть не три четверти столетия наша интеллигенция жила верою в то, что вожделенная «революция» отведет ей почетное место в жизни родной страны. О, конечно, в такой уверенности не было и тени «классового эгоизма»: жертвенность – ведь это один из первых пунктов интеллигентского катехизиса.

Но ведь и заключенным приятно видеть себя «на алтаре», а не «на живодерне», – как это произошло сейчас, когда наконец-то распропагандированные и вовлеченные в революцию полутемные и вовсе темные массы смели, с одинаково легким сердцем, не только «бюрократию» и «буржуазию», но и самую заправскую, сто лет «печалившуюся о народе» интеллигенцию, взяв за скобки всех «бар», всю «чистую публику».

Такого афронта^14 интеллигенция не предвидела, еще менее мог «предвидеть» его Чехов, не доживший даже до опыта «освободительного движения» 1905–1906 гг. – опыта, продиктовавшего идеологическим вкладчикам «Вех» их первую покаянную.

Но кроме предвидения существует еще «предчувствие», туманное прозрение будущего особенно одаренными людьми – поэтами, к сонму которых принадлежал, несомненно, и Чехов, в «подсознании» которого наверное присутствовала мысль, что творцы и поставщики «идей» редко, – если не никогда, – получают счастье проводить их в жизнь: И. С. Тургенева многие называли «певцом лишних людей», обнаружить присутствие которых в рядах русской интеллигенции выпала ему честь.

На Чехова судьба возложила гораздо более тяжелую и менее почетную роль «певца» целого общественного класса, оказавшегося «лишним», а, следовательно, обреченным на смерть. Лишним не потому, чтобы в нем миновала реальная надобность: без наследственно образованного класса культурная нация немыслима. А потому, что у превратившегося, – наконец-то! – в «жителя» (по собственному определению) «народушка» не нашлось для старой нашей интеллигенции места.

Так неужели же «новую жизнь» создаст темный носитель слепой физической силы, без участия представителя мысли, т. е. в сущности того же «пролетария», но служащего обществу умственным трудом. Таких «чудес» история как будто до сего времени не знала. Воспрянет и на Руси «поросль от посеченного дерева Исаия», возродится и интеллигентский класс, в том или ином виде.

Но то будет «пролетариат» уже не только «мысли», но и «воли». Политическое и культурно-экономическое творчество требует людей иного «волевого закала», чем тот, коим обладал осмеянный и оплаканный Чеховым «обреченный класс». Однако и он дождется признания родиною своих бесспорных исторических заслуг, – светоча и очага русской культуры.

И произойдет это, когда восстановится на Руси традиция культурной преемственности, когда изменившие сыны купно с «взбунтовавшимися рабами» раскаются, образумятся и перестанут пожирать собственных престарелых отцов. Тогда-то возродится с новою силою и «культ Чехова», так много выстрадавшего за свой дивный дар художественного «прозрения», как и за принадлежность свою к обреченному классу.

П. Пильский

Семья Чеховых

– Прости меня великодушно, но так обращаться с женщинами, каковы бы они не были, недостойно порядочного и любящего человека… Как бы ничтожна и виновна ни была женщина, как бы близко она ни стояла к тебе, ты не имеешь права сидеть в ее присутствии без штанов… Это развращает женщину и отдаляет ее от Бога, в которого она верит… Ночью мужья спят с женами, соблюдая всякое приличие в тоне и манере, а утром они спешат надеть галстук, чтобы не оскорбить женщину своим неприличным видом. Между женщиной, которая спит на чистой простыне, и той, которая дрыхнет на грязной и весело хохочет, когда ее любовник… такая же разница, как между гостиной и кабаком.

Этот выговор сделал Антон Павлович Чехов своему старшему брату Александру после того, как побывал у него в семье. Тогда Александр Чехов жил «в незаконном браке» с Анной Ивановной Сокольниковой^1.

* * *

У этого не очень счастливого человека были роковые слабости. Александр Чехов пил. Антон Павлович в своем письме к Суворину: «В трезвом состоянии он умен, робок, правдив и мягок. В пьяном виде он невыносим. Выпив 2–3 рюмки, он возбуждается в высшей степени и начинает врать»2.

Это было необъяснимо. В роду Чеховых пьяниц не было. Не пил никто из остальных братьев, – впрочем, за исключением художника Николая, – «в кого они уродились, – недоумевал Чехов, – Бог их знает»3.

* * *

Семья Чеховых состояла из 5 братьев и дочери Марии. Старший, Александр, окончил физико-математический факультет Московского университета. Следующий по возрасту, Николай, был в училище живописи, ваяния и зодчества, – талантливый художник, он умер от чахотки. Третий брат – известный писатель Антон Павлович. Затем – Иван, четвертый из братьев, стал народным учителем, и, наконец, младший Михаил, по образованию юрист, некоторое время был на государственной службе, потом работал в книжном деле А.С. Суворина и занимался практикой в качестве помощника присяжного поверенного. И Александр, и Михаил писали, занимались литературой.

К старшему, Александру, судьба была немилостива. Несчастным оказался его первый «незаконный» брак, неудачно сложилась вся дальнейшая жизнь, не приласкала его и литература. Сотрудничал он в московских юмористических журналах, мелких газетках, редактировал такие журнальчики, как «Слепец»4 и «Пожарный»5. Одно время служил в таможнях (таганрогской, петербургской и новороссийской), и на 31-м году жизни устроился – при содействии Антона Павловича, в газете А.С. Суворина «Новое Время». Оклад был мал: 60 рублей. Кроме того, шла построчная оплата, – «я в Питере устроился у краюхи», – писал он брату. Там он проработал почти 27 лет до самой смерти (17 мая 1913 года).

* * *

Меж тем это был очень образованный человек, добрый и нежный, изумительный лингвист, перед своими выступлениями профессора обращались к редакторам газеты, чтобы в качестве корреспондента они командировали Александра Чехова, а Кони^6, как и другие, не начинали своих лекций и ждали его прихода.

* * *

Два брата – Александр и Антон – были наделены совершенно непохожими характерами. Антон Павлович – сосредоточен, сдержан, серьезен, требователен к своим работам, вежлив, застенчив. Александр разбрасывался, фантазировал, был неуравновешен, раздражителен, особенно дома. В иных условиях, при другом характере он мог бы достигнуть многого. Жизнь обманула его: «Что она дала мне?» – пишет он брату. Унылыми и запуганными прошли детство, отрочество и юные годы, затем «шатание с факультета на факультет, потом естественник, основательно изучивший химию, и – никому не нужный. В конце концов – обманутые надежды, ушедшие годы – вся жизнь была не для себя»7.

* * *

Упрям и деспотичен был отец, Антон Павлович называл его «кремнем». В одном из писем Александр Чехов рассказывает Антону Павловичу о «последовавших реформах в доме Чеховых». В спальне на стенке отец вывесил разлинеенное и каллиграфически написанное «Расписание делов и домашних обязанностей для выполнения по хозяйству семейства Павла Чехова, живущего в Москве». Расписание предусматривало, какими делами заниматься в свободное время: «5 час. – 7 час. – «Николай Чехов, 20 лет, по усмотрению и внутреннему направлению», «Иван Чехов, 17 лет, по хозяйственным наблюдениям и согласно сему расписанию». «Чехов Мих., 11 лет, – хождение неотлагательное в церковь, ко всенощн. бдению, в 7 час., и ранней обедне в 6 1/2 и поздней в 9 1/2 часов по праздникам». То же самое должна была делать и «Чехова Мария 14 лет»8.

* * *

Александр Чехов – типичный неудачник, характерная фигура своей эпохи. Это было время неприкаянных талантов, «вечных студентов», сидевших в университетах по 10 и 15 лет только потому, что жизнь не сулила ничего хорошего. Университет создавал атмосферу дружбы, семейственности, в университете старый, бородатый студент пользовался всеобщим уважением и любовью, – что его ждало за университетским порогом? И в России народилось целое племя беззаботных, махнувших на все рукой безместных людей. Сначала они протестовали против строя, укладов, судьбы, затем понемногу опускались, приучали себя не думать о завтрашнем дне, кое-как тащили свое ярмо, пока окончательно не спивались, не погибали, или устраивались на жалкие места, становились письмоводителями в уездных городах и были очень довольны, когда удавалось получить какую-нибудь государственную службу: все-таки опора, все-таки уверенность, и твердое, верное жалование.

* * *

В письмах Александра Чехова к знаменитому брату обрисовывается многое в русской жизни, в русской литературе и журналистике, но они драгоценны еще потому, что в них слышен голос российского «лишнего человека». Тем, что из него не вышел «перекати – поле», Александр Чехов обязан своему брату.

* * *

Можно и должно горько пожалеть этого несчастливца, этот сгубленный талант. Антон Павлович был прав, называя письма брата «первостатейными произведениями». Он ставил их выше его беллетристических произведений и в этом не ошибался. «Ведь ты остроумен, – писал он ему, – реален, ты художник, твое поздравительное письмо чертовски, анафемски, идольски художественно: пойми – что если бы ты писал так рассказы, как пишешь письма, то давно бы был великим, большущим человеком»9. Действительно, письма Александра Чехова полны юмора, интересны, свидетельствуют, как легко ему доставались неожиданные образы, сравнения, шутки. Но как только он начинал писать рассказ, – все изменялось. Антон Павлович убеждал брата: «уважай ты себя, ради Христа, не давай рукам воли, когда мозг ленив… Помни каждую минуту, что твое перо, твой талант понадобятся тебе в будущем больше, чем теперь, и не профанируй же их»10. Переписка между двумя братьями длилась 30 лет.

* * *

Сейчас в отделе рукописей Всесоюзной библиотеки хранится 369 писем. 9 мелких записок, несколько телеграмм Александра Чехова к Антону Павловичу. Конечно, это не все: часть писем утеряна. Ценность этого большого тома в том, что он заключает нигде неопубликованные письма, и здесь, в этой книге, напечатано полностью 319.

* * *

Переписка братьев полна юмора. Острил один, остроумно отвечал другой, оба выдумывали друг для друга разные прозвища, то ласкательно-комические, то добродушно-насмешливые. Александр называл брата: «пресловутый отче Антоний», «Безселезеночный брат мой», «Отщепенец от родины», «Г. Мещанский староста г. Ялты», «Литературный V–I», «Бывший брат, а ныне богач-марксист». И Антон Павлович, будто соревнуясь с ним, не оставался в долгу, именовал его: «Завистник и интриган», «Таганрогский мещанин», «Бедный, но благородный родственник», «Маленькая польза». Изобретал Антон Павлович и смешные подписи. «Сожалеющий о тебе брат твой, собственник и полезный член общества А. Чехов». «Твой благодетель, всеми уважаемый помещик А. Чехов». В таком духе подписей много.

* * *

Конечно, главный интерес писем заключается в том, что связано с Ант. П. Чеховым. Гимназистом он издавал рукописный журнал «Заика», посылал брату Александру для московского юмористического журнала «Будильник» свои первые анекдоты и остроты, 18-летним гимназистом написал пьесы «Безотцовщина» и «Нашла коса на камень». Отзывы брата, переписка по этому поводу проливают новый свет на эти первые опыты известного впоследствии писателя.

* * *

Долгие годы и Ант. П. Чехов работал в «Новом времени», там, между прочим, напечатал в 1891 г. повесть «Дуэль». Она шла фельетонами по вторникам и средам. Некоторых сотрудников это возмущало: их статьи откладывались. Чехов нажил себе в редакции врагов. Самому Чехову было не нужно появляться два раза в неделю. – «Дуэлью» он выплачивал Суворину старый долг.

Начала печататься повесть Чехова «Степь» в журнале «Северный Вестник»11. В «Новом Времени» ей все восторгались. «Первым прочел Суворин, – сообщает Александр Чехов брату, – и забыл выпить чашку чая, – увлекся старичина». Редактор Федоров не без цинизма выразился так: «Какие вы, господа, чудаки: хорошо написано – Буренин похвалит, а дурно – выругает, и все тут. Есть из-за чего с ума сходить и волноваться». – «Да, старик, – ответил ему Буренин, – ты прав, хотя и лжешь»12.

* * *

В «Новом времени» литература была не в особенном почете. Когда-то Розанов^13 опубликовал письма к нему Суворина, и в одном из них говорилось, что Буренин^14 не понимает и не любит современной литературы, а «вы (Розанов) пишите о книгах, не прочитав их». Представьте себе: Розанов к этой фразе сделал примечание, подтвердив, что Суворин говорил правду и таким образом признался, что пишет о книгах «с кондачка» – даже не ознакомившись с их содержанием.

* * *

Как много сплетничали в Петербурге об Ант. П. Чехове! То ужасались, что он много пишет, то распространяли слухи, что Чехов болен, уехал лечиться в Алжир, притворно вздыхали, лицемерно жалели. А тогда Чехов был совершенно здоров -1893 г.

* * *

Горевали, что он много пишет, а все редакторы наперебой старались у него получить рассказ, ревновали друг к другу, жаловались брату Александру. Даже Суворин, издатель «Нового Времени», куда Чехов давал еженедельно рассказ, качал головой: «Зачем Антон Павлович так много пишет? Это очень и очень вредно». И Григорович, благословивший Чехова на литературный путь и первый прокричавший о его таланте, тоже сожалел: «И какого мотива ради он так много пишет? Денег ради? Напрасно. Скажите ему, – говорил он Александру Чехову, – что и его ругаю, ругаю, ругаю». Удивлялся: «в его время за лист получали 40 рублей, а теперь, на – поди! – 300 рублей! Подавишься, подааавишься…»15

* * *

Странно: переписка братьев кончается 1904 годом, обрываются записи за 3 месяца до смерти Ант. Чехова. Но ни в одном письме о его болезни – ни слова. Чуть ли не за полгода до смерти Чехова брат ему писал: «Вчера вечером получил твою открытку из Ялты и весьма оной порадовался».

О своей роковой болезни Ант. Чехов, очевидно, не сообщал даже брату.

Дм. Невский

Живые «модели» Чехова

Недавняя годовщина смерти А. П. Чехова вызвала появление множества новых биографических трудов и воспоминаний о жизни и творчестве писателя. В частности, и в Москве в издательстве «Федерация» вышла интересная книга Юрия Соболева – «Чехов»1, из которой мы, между прочим, узнаем о прототипах множества чеховских героев.

Известно, что А. П. Чехов нередко изображал в своих произведениях окружавших его людей. Теперь Ю. Соболев собрал все имевшиеся на этот счет указания, добавив что-то новое.

О том, что О. Дымова в «Попрыгунье» списана с жены московского врача Софьи Петровны Кувшинниковой^2, а возлюбленный ею художник Рябовский, – с знаменитого Левитана, известно давно. Но зато о последовавшей ссоре между Чеховым и изображенными им людьми мы слышали очень мало.

Между тем выход «Попрыгуньи» не только повел за собой полное расхождение Чехова с Кувшинниковыми, но и едва не вызвал дуэль между писателем и Левитаном.

Художник был так взбешен, что друзьям стоило немалых трудов отговорить его от посылки вызова Чехову. Только через три года давние друзья примирились при содействии Т. Л. Шепкиной-Куперник^3.

Роман Левитана с Кувшинниковой дал Чехову также тему для одного из эпизодов «Чайки». Однажды Левитан, убив на охоте чайку, бросил ее к ногам своей возлюбленной со словами: «Бросаю мой скверный поступок к вашим ногам и клянусь, что ничего подобного больше не сделаю»4.

В «Чайке» Чехов спародировал эту сцену Один из персонажей этого произведения Тригорин даже говорит, что сцена эта – сюжет для небольшого рассказа.

Учителя таганрогской гимназии дали писателю немало «моделей». Считают, что прототипом знаменитого «человека в футляре» послужил инспектор Дьяконов. Однако Ю. Соболев дает другое сближение.

В дневнике Чехова на 1896 год есть интересная запись об известном публицисте «Нового Времени» М. О. Меньшикове^5. «Меньшиков, – пишет Чехов, в сухую погоду ходит в колошах, носит зонтик от солнечного удара, боится умываться холодной водой» и т. д. Эти же особенности являются отличительными чертами «человека в футляре». Очевидно, прототипом учителя Беликова послужил не только Дьяконов, но и Меньшиков.

Также из нескольких фигур, по-видимому, сложился у Чехова и образ смешного неудачника Епиходова в «Вишневом саду». Моделью его послужил, прежде всего, знакомый Чехова А. И. Иваненко^6.

С ним постоянно случались анекдотические несчастья. Так, когда он выдерживал экзамен в консерваторию по классу рояля, для него не хватило инструмента и он должен был играть на флейте, из которой у него ничего не вышло. Другой моделью Епиходова послужил лакей Станиславского, который вновь уговорил Чехова стать грамотным и образованным человеком, прежде всего купил красный галстук и захотел учиться французскому языку.

Для другого комического персонажа «Вишневого сада», Шарлотты, Чехов также нашел «модель» в семействе Станиславского.

В имении их Любимовке он познакомился с молоденькой гувернанткой англичанкой – странной особой, носившей полу-мужской костюм и длиннейшие косы. Между писателем и девушкой установились самые «запанибратские» отношения. Чехов уверял англичанку, что он турок и, вернувшись на родину, обязательно выпишет ее в свой гарем. В благодарность, девушка вскакивала к нему на колени и с клоунскими ужимками здоровалась за него с проходящими, снимая его шляпу и приговаривая на своем ломаном языке – «Здлассте, здлассте!»

Брат писателя М<ихаил> П<авлович> недавно выпустил книгу, в которой устанавливает «портретность» двадцати девяти чеховских персонажей, а также многие автобиографические черты в его произведениях^7.

Так «Певчие» написаны под впечатлением тяжелых воспоминаний о том, как отец мучил А.П. Чехова участием в церковном хоре. Нравы амбара в «Трех годах» воспроизводят порядки в амбаре купца Гаврилова, где писатель служил приказчиком по приезде в Москву. Описание открытия школы в той же повести навеяно аналогичным торжеством в Таганроге, учитель Медведенко в «Чайке» списан с одного из преподавателей таганрогской школы и т. д.

Л. Астахов

Памяти Чехова

Каждый год в знойные дни благодатного, лазурного июня сердце, переполненное беспричинной и сладкой печалью, зовет холодный разум, подавленный скорбями житейских, скитальческих будней, к светлым воспоминаниям об одном из самых замечательных художников российской литературы – в годовщину его ранней, безвременной смерти.

Антон Павлович Чехов, нежнейший акварелист русской беллетристики, благородный врач-гуманист в духе заветов незабвенного Н. И. Пирогова, апостол самобытной интеллигентской «совестливости», певец и заступник всех униженных и оскорбленных, неподкупный и непримиримый враг беспринципности, лицемерия, насилия, произвола, он физически умер много лет тому назад, накануне зловещего кризиса исторической России, перед началом русско-японской войны.

Но духовно Чехов – с нами, в нас до сих пор, от Харбина – до Тамбова, и от Парижа до Аргентины, всюду, где слышится великий и свободный русский язык, где страдают, спорят, любят и умирают его бессмертные герои – «хмурые люди», академики, акцизные надзиратели, земские врачи, сельские батюшки, армейские штабс-капитаны, дамы с собачками, несчастные, мечтательные дядя Вани и утешающие их милые, некрасивые Сони, которые твердят нам, в часы безысходной тоски: «Когда-нибудь, через тысячу лет, наша мрачная жизнь превратится в цветущий сад… Мы узнаем, для чего были наши тяжкие, земные страдания… Мы отдохнем, дядя Ваня, мы отдохнем, мы увидим небо в алмазах»…

«Мужики» Чехова, духовно вышедшие из «Станционного смотрителя» Пушкина и «Бедных людей» Достоевского, были в свое время целой эпохой в мироощущении русской интеллигенции. Левые «народники» и правые «нововременцы» (особенно чуткий и проницательный М. О. Меньшиков^1) были потрясены и очарованы этой правдиво-трогательной, без прикрас и лести, эпической драмой темной и нищей российской деревни.

В замечательной повести А. П. Чехова «Моя жизнь» герой, «опростившийся» кающийся дворянин Полознев, так подводит итоги совместной жизни и работы с «народом» в деревенской России: «Моя жена (певица-дилетантка) негодовала, на душе у нее собралась накипь, а я между тем привыкал к мужикам и меня все больше тянуло к ним. В большинстве это были нервные, раздраженные, оскорбленные люди. Это были люди с подавленным воображением, невежественные, с бедным, тусклым кругозором, все с одними и теми же мыслями о сырой земле, о серых днях, о черном хлебе, люди, которые хитрили, но, как птицы, прятали за дерево только одну голову, – которые не умели считать. Они не шли к нам на сенокос за 20 рублей, но шли за полведра водки, хотя за 20 рублей могли бы купить четыре ведра. В самом деле, были и грязь, и пьянство, и глупость, и обманы, но при всем том, однако, чувствовалось, что жизнь мужицкая, в общем, держится на каком-то крепком, здоровом стержне. Каким бы неуклюжим зверем ни казался мужик, идя за своей сохой, и как бы он ни дурманил себя водкой, все же, приглядываясь к нему поближе, чувствуешь, что в нем есть то нужное и очень важное, чего нет, например, в моей жене и ее друзьях-резонерах, а именно, мужик верит, что главное на земле – правда, и что спасение его и всего народа – в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он любит справедливость»…

Когда жена Полознева, добрая, умная, образованная женщина, бледная от гнева, со слезами жаловалась своим друзьям в уютной гостиной на то, что соседние мужики пьянствуют и обманывают ее в мелочах усадебной жизни, то «совестливого», правдивого Полознева приводила в недоумение и поражала ее забывчивость: «Как могла она забыть, что ее отец, инженер, сын простого ямщика, тоже пил, много пил, и что деньги, на которые было куплено это самое имение, были приобретены путем бессовестных обманов? Как могла она забыть?»

Когда жена Полознева, поиграв им, как случайной игрушкой, бросает его и уезжает в столицу, он с трогательной покорностью, кротко и вдумчиво, говорит, что это вполне понятно: ведь он, уездный идеалист-правдоискатель, был для нее, красивой, честолюбивой, светской актрисы, только извозчиком, который честно довез ее от одного до другого, ближайшего, этапа ее пестрой, богатой, избалованной жизни…

Рассказ Чехова «Ионыч» точно написан вчера: так близки и знакомы нам все его милые, скучные персонажи.

Семья Туркиных жила на главной улице в собственном доме. Сам Туркин, полный, красивый, с бакенбардами, душа общества, шутник, весельчак, устроитель балов и благотворительных спектаклей. Его супруга носила пенсне, писала длинные романы и обширные повести, и охотно читала их своим гостям. Их молодая дочь приятно играла на рояле. Словом, у каждого члена семьи был какой-нибудь талант. Туркины принимали гостей радушно и показывали им свои таланты весело, с сердечной простотой. В их большом каменном доме было просторно и летом прохладно, половина окон выходила в старый тенистый сад, где весной пели соловьи. Когда в доме сидели гости, то в кухне стучали ножами, во дворе пахло жареным луком – и это всякий раз предвещало обильный ужин…

В эту провинцию приезжает молодой земский врач Старцев (Ионыч), его засасывает с годами тихая, провинциальная тина сытого, ленивого, бездумного быта: «Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то – это мирный, благодушный и даже не глупый человек. Но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти. Когда Старцев пробовал заговорить даже с либеральным обывателем, например, о том, что человечество, слава Богу, идет вперед и, что со временем он будет обходиться без паспортов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво, и спрашивал:

– Значит, тогда всякий может резать на улице кого угодно?»

Женские образы, созданные вдохновенным талантом Чехова, стали непревзойденными, классическими: Мисюсь («Дом с мезонином»), Соня («Дядя Ваня»), Нина Зарецкая («Чайка»), героини «Трех сестер», «Вишневого сада», «Дуэли», «Моей жизни», «Дамы с собачкой» – все они близки и дороги нам, как наши сестры и матери, как ароматное цветение вечно-женственного, прекрасного начала в природе, как светлый лик земной, тревожной мечты…

В чарующих рассказах Чехова «Архиерей», «Святою ночью», «Студент» – российский клир и миряне, древние монастыри и вечные раздумья мечтательных странников-богомольцев, все отражено с подкупающей искренностью, честной правдивостью, необыкновенно живописно и просто.

Пантеизм Чехова, глубокий и мудрый, и сейчас волнует сердца.

Описывая кладбище мимоходом, Чехов находит там: «Мир, не похожий ни на что другое, мир, где так хорош и мягок лунный свет, точно здесь его колыбель, где нет жизни, нет и нет, но в каждом темном тополе, в каждой могиле чувствуется присутствие тайны, обещающей жизнь тихую, прекрасную, вечную. От плит и увядших цветов, вместе с осенним запахом листьев, веет прощением, печалью и покоем»…

А вот иной гимн, не смерти, а жизни («Ариадна»): «Представьте себе большой старый сад, уютные цветники, пасеку, огород, внизу река с кудрявым ивняком, а по ту сторону луг, за лугом на холме страшный темный бор… Я умру, заколотят меня в гробе, а все мне, кажется, будут снится ранние утра, когда, знаете, больно глазам от солнца, или чудные весенние вечера, когда в саду и за садом кричат соловьи и дергачи, в доме играют на рояле, шумит река, одним словом, такая музыка, что хочется и плакать и громко петь»…

Это – Россия Чехова и Левитана^2, неумирающая мечта наших хмурых сердец.

М. Курдюмов

В театре Чехова

17 января (ст. ст.) 1904 г. Москва справляла праздник Чехова.

А. П. не только не любил, но мучительно избегал всяких чествований. Самое слово юбилей звучало для него лично как угроза. Не раз он говорил об ужасном самочувствии писателя, юбиляра, которому поднесут бронзовую чернильницу и заставят ее держать в руках, пока поздравители будут читать приветствия «нашему дорогому, глубокоуважаемому…»1

И Чехов всячески скрывал дату своего юбилея. В день его именин и рождения московский Художественный театр назначил первое представление «Вишневого сада».

Чехов доживал тогда последние месяцы жизни. В ту зиму он оставался в Москве, радовался этому очень, но, несмотря на бодрое настроение, физически был слаб: в подточенном туберкулезом организме догорали остатки сил. Впрочем, никто никогда не думал, что через полгода Москва, по-летнему опустелая, встретит привезенный из Германии гроб с телом писателя…

Премьеры Художественного театра всегда бывали большим событием в жизни Москвы. Задолго до новой постановки уже начинались в публике разговоры, предположения, обсуждения. По мере приближения к генеральной репетиции волнение росло. От старых барских особняков на Поварской и на Арбате с многочисленными их переулками до университетских аудиторий и коридоров точно электрический ток проходил: «Будете в Художественном? Достали билет?».

Театр был небольшой по размерам. Намеренно небольшой, чтобы артистам не приходилось форсировать голоса, чтобы зрители интимнее чувствовали сцену. Абонементов в то время у художественников еще не было введено, и Москву буквально охватывала билетная лихорадка. Можно без преувеличения сказать, что в некоторых случаях получение билета по протекции кого-нибудь из артистов ожидали с не меньшим волнением, чем ожидают теперь в Париже «счастья» при розыгрыше национальной лотереи.

Художественный театр с самого своего возникновения стоял особняком от других театров. Он был «особенный», и публика была «особенная» или, во всяком случае, казалась таковой. Между прочим, было «не принято» в Москве, чтобы в этот театр зрители являлись в торжественных вечерних туалетах: требовалось одеваться «серьезно», потому что театр Станиславского^2 и Немировича^3 не рассматривался как забава или развлечение, а как место некоего священнодействия. Дамы бывали в закрытых платьях, по преимуществу в темных. Московская роскошь не бросалась в глаза в Камергерском переулке, да она была бы там, действительно, не к лицу.

Ни бронзы, ни позолоты, ни хрустальных люстр, ни бархатных кресел, ни сверкающих зеркалами фойе. За дверями того подъезда, где висели узкие серые афиши, где, едва заметный в мерцании фонарей, поднимал над входом серую голову из тяжелых серых волн «Пловец» (скульптура Голубкиной^4), все резко отличалось от обычных театров. Темный дуб, старые драпировки, серые «ковры», везде заглушающие шаги, матовые продолговатые фонари с неярким светом не располагали к громким восклицаниям, шумно-оживленным разговорам.

В зрительном зале единственного тогда театра не было оркестра, не звучала музыка ни перед спектаклем, ни в антрактах. Глаз, привыкший к расписным занавесам, к углублению у рампы, где перед началом программы обычно в драме, как и в опере, размещались музыканты, с удивлением охватывал строгие и прямые линии партера, немногих лож у самой сцены и останавливался на глубоких складках раздвижного (тогда тоже новшество) серо-зеленого занавеса, на котором с двух сторон выделялись квадраты со стилизованной чайкой.

Сверху, через высокий, построенный клетчатым переплетом, барьер последнего балкона задолго до начала спектакля склонялись головы: студенты, вообще учащаяся молодежь, которым посчастливилось сюда попасть, старались устроиться так, чтобы можно было лучше видеть сцену. Разговоры вполголоса, заглушенные шепоты публики, взволнованной атмосферой театра смолкали совершенно, лишь только начинали медленно тускнеть, а потом еще медленнее гаснуть в зале квадратные фонари. Напряжение доходило до последнего предела. Оно ощущалось во всей толпе, передавалось в ней от человека к человеку, слышались в переводимом с трудом дыхании. Когда последние красные точки, похожие на потухающие угли, исчезали в матовых стеклах, зал погружался в полный мрак. Это бывала самая невыносимая минута. Казалось, что она никогда не пройдет. Потом в беспросветной черноте вдруг становился постепенно различим занавес. Еще секунда… Он чуть вздрагивал, складками морщились квадраты с чайкой и начинали медленно отделяться один от другого. Ползла, точно живое существо, серозеленая ткань и открывала сцену.

Коренные москвичи, вообще все те, кто знал Художественный театр не по его гастролям только, хорошо помнят, что этот театр овладевал зрителями не только со сцены и через сцену, но действовал на него всей своей обстановкой, исключительным каким-то своим духом, или, как некоторые говорят, «настроением». Уже задолго до открытия занавеса зритель оказывался во власти театра и потому отдавался действию целиком. Не действию в обычном смысле этого слова, подразумевающему сильное драматическое нарастание в самой пьесе, а, вернее, воздействию всего того, во что погружалось его напряженное зрение и напряженный слух – всем деталям постановки, вот этим длинным волнующим паузам, тихим, часто отдаленным звукам («.. в шахте бадья упала». «Вишневый сад»). Без подчеркнутых завязок и драматических развязок, на сцене могла неторопливо проходить жизнь, даже медленно ползти, вот как серая ткань занавеса с чайкой, и зритель не торопил ее. Он не скучал,

не искал эффектов. Чем медленнее становился темп, тем как-то ближе и полнее проникала душа к «бездействующим» лицам этой почти что остановившейся жизни. В «Вишневом саде» на копнах свежего сена сидят чеховские герои. Настроение томительное, ленивое, ничего им не хочется. Гитара тренькает… И на разные голоса лениво повторяют все одну и ту же фразу:

– Епиходов идет… Епиходов идет…

Лишь напряженный внутренний слух, который именно только Художественный театр умеет в высшей степени разбудить в зрителе, улавливает в этой томительной лени очень отдаленное, совсем незаметное приближение грозы. Впрочем, гром не грянет оглушительно, и молнии не ослепят – это было бы не по-чеховски, – а сильный ливень смоет без особого даже шума всех этих людей с их лениво-насиженного места.

Характерно, что аплодисментов почти не знал Художественный театр, как не знал и вызовов. То же было «не принято» – не к лицу. Зато после спектакля не поднимались торопливо и сразу с места, не шумели. Публика, подчиняясь театру, выдерживала и переживала свои паузы, когда в глубь души, как в глубь реки, опускались полученные впечатления.

И вот именно в таком театре нашел и себя, как драматурга, и своего зрителя Чехов. «Чайка», провалившаяся в Александринке^5, преобразилась за серым занавесом художественников, создала для них целую новую эпоху, утвердила их стиль, их школу, стала их эмблемой. И это не удивительно. «Бездейственные» томительные чеховские пьесы оказались не ко двору в обычном театре: вероятно, и актеры, и публика не знали, как к ним подойти, что в них взять. Актеры привыкли искать «выигрышных ролей», публика приучилась к «захватывающему драматизму». Старый театр ударял по нервам. У Чехова ни темперамента, ни вкуса к этому не было. Он мог только тихо, неторопливо тянуть ее нить. Художественный театр сумел захватить тоненькой чеховской ниточкой ту глубину и затаенность чеховских душ, где нет места ни «безумному отчаянию», ни «отчаянному безумству», где не слышно, но больно скребется тоска, а иногда скопляются, как капли осеннего дождя, слезы подавленной безнадежности, беспомощные, стыдливо скрываемые слезы неудачной жизни, хмурой судьбы, не знающей жалости к «хмурым людям».

«Вишневый сад» было последнее, что подарил Чехов своему любимому театру, а через него русской публике и, прежде всего, Москве, столь же любимой им, как и театр. И театр, и Москва точно чувствовали, что принимают последний подарок. Театр вложил всю душу, все силы, всю предусмотрительную тонкость в постановку. Москва волновалась, кипела, ждала спектакля как величайшего события.

В публике толковали о деталях постановки, делились слухами из десятых уст.

Москва литературная, театральная, университетская под сурдинку готовила чествование 25-летнего литературного юбилея писателя. «Общество любителей русской словесности»6 и другие общества по секрету обсуждали предстоящее торжество, зная при этом, что Чехов не захочет юбилея, испугается. Но как же было не чествовать, хотя бы и насильственным сюрпризом? Могла ли Москва от этого отступить? Разговоры о первом представлении «Вишневого сада» проникли даже сквозь стены закрытых средних учебных заведений. И там потихоньку шептались о Чехове, о его пьесе.

Даже старые московские извозчики, седые Ваньки на серых лошадях, которые всегда по-своему участвовали в больших событиях московской жизни, неграмотные, по слухам от седоков, уже знали, что предстоит нечто. Впрочем, премьеры Художественного театра они всегда знали и, подвозя к месту, принимая серебряную мелочь, бывало, говорили:

– Уже в Камергерском новая представленья будет… Прикажите подать? Нынче, слышь, все господа туды собираются… Так прикажете подать?

Погасли красные точки в матовых фонарях. В темноту погрузился зал. Потом пополз занавес. Москва впервые увидела «Вишневый сад». И в последний раз увидела она Чехова.

Писателя, незаметно присутствовавшего в зале, публика потребовала на сцену. Требовала горячо, настойчиво. Ему пришлось уступить и выйти. Он к этому совсем не готовился, еще меньше готовился к юбилейному чествованию. Не по-торжественному во фраке, а в обыкновенном пиджаке появилась высокая худощавая фигура Антона Павловича.

Близорукими своими глазами через пенсне он, конечно, не видел хорошенько зала, который на этот раз нарушил сосредоточенную тишину Художественного театра, но слышал, как кипел этот зал от оваций. Чехова обступили представители общества и организаций, раскрылись папки с адресами, появились цветы, венки.

Смущенный, сразу утомившийся от шума Чехов должно быть через силу стоял под каскадом приветствий.

– Сядьте, Антон Павлович, сядьте, просим! – кричали из публики.

На сцене поставили ему стул. Но Чехов не сел.

«Юбилейные мучители» в конце концов поняли, что торжество дорого обходится больному писателю, и занавес скоро закрыли. Но долго еще несли венки и цветы и долго еще волновалась и не расходилась публика.

Последующие дни и недели были полны обменом впечатлений о «Вишневом саде», о юбилее Чехова. Ему, кажется, на самом деле поднесли тогда и чернильницу, юбилейную чернильницу, о которой он говорил с шутливым ужасом.

Именины, день рождения (Чехову исполнилось тогда 44 года), 25-летие литературной деятельности, первый спектакль новой пьесы – все это соединилось в один праздник 17 января 1904 года… Как стремилась тогда Москва выразить Чехову свою любовь! Ведь его именно любили. Лично любили, как редко кого из писателей.

И редко кого так сердечно жалели, как жалели Чехова, когда его не стало.

С. Курбатов

Антон Чехов

17 января 1904 года Художественный театр справлял юбилей двадцатипятилетней деятельности Антона Павловича Чехова. Незабываемое зрелище!.. Лавры, речи, ларцы с адресами, телеграммы, и аплодисменты, аплодисменты без конца.

На сцене Художественного Театра, под высокими серыми сукнами под символом Художественного Театра – изображением Чайки в стилизации художника Шехтеля^1, стоял сам герой оваций. Он стоял бледный, с яркими красными чахоточными пятнами на щеках, с трудом слушая то, что ему говорилось… Иногда и любовь бывает тяжела!

Чехов умер меньше, чем через полгода после этого чествования. Почему же он не поберег себя? Почему же больным пошел он на это чествование? Из-за своего самолюбия?

Невероятное предположение! Антон Павлович сказал, почему он пошел на это чествование: нужно, чтобы чествовали писателя! – сказал он.

Нужно, чтобы чествовали писателя! Нужно, чтобы слушали писателя! – вот смысл этих слов.

И если теперь мы спросим, кого из российских писателей мы должны бы слушать, как раз в наше время, кто из них всего больше подходит к нашему скорбному времени, то, пожалуй, – это всего больше Чехов.

Правда, не тот Чехов, к которому нас приучила обычная наша литературная критика, не Чехова «настроений», нюансов, полутонов. Критика изображала Чехова как «певца сумеречной жизни», «певца лишних людей».

В тот юбилей, в который чествовали Чехова, был представлен впервые «Вишневый сад». «Вишневый сад» доселе служит у нас образцом «чеховского творчества». Доселе «Вишневый сад» считается гимном умирающей, отходящей жизни русских людей, означивших собою целую полосу русской общественной истории… За элегическим курлыканьем Гаева, за нежными речами Любовь Андреевны, за кряхтением Фирса – оказались просмотренными те сильные ноты, которые слышны в речах Лопахина, в речах студента Трофимова. Довольно же «Вишневый сад» понимать так, как высокую похвалу умирающим слабым, хотя и бесконечно милым безвольным людям… Нет, это умирание просто грустно по существу, грустно так, как, например, грустна нам осень, эти редкие мелкие дожди, это унылое облетание желтого сада… Грустно и мило, но никто же, господа, не хочет жить только осенним временем. За осенью – жестокая серебряная зима, – а там опять весна, опять цветущий розовый, красивый – точно провинциальная барышня в воскресный день – «Вишневый сад».

Чехова считали все почему-то пессимистом, а между тем – он был самый настоящий оптимист. Бодрый, сильный, смелый. Только очень мягкий, не тащащий публику к ее спасению за шиворот.

Принято говорить, – пишет он в рассказе «Крыжовник», – что человеку нужно три аршина земли… Но эти три аршина нужны трупу, а не человеку… И говорят тоже теперь, что если наша интеллигенция уходит в усадьбу, то это хорошо… Но ведь эти усадьбы – это тоже те же три аршина земли! Уходить от города, от борьбы, от житейского шума, уходить и прятаться у себя в усадьбе – это не жизнь, это эгоизм, лень, своего рода монашество без подвига… Человеку нужно не три аршина земли, а весь земной шар, вся природа, где бы он на просторе мог бы проявить все свойства своего свободного духа…

Почему же такими грустными, теплыми, закатными тонами освещен «Вишневый сад»? Да потому что он изображает тот же уход от схватки с жизнью, от борьбы, от действия… Сначала – уединиться в деревню, потом в Париж, определиться на службу… И все… Конец, заглохание тихого, сонной ряской подернутого пруда.

В рассказе «Крыжовник» герой его, всю жизнь мечтавший иметь усадьбу и, наконец, купивший ее, ест крыжовник из своего огорода и страшно доволен.

«Он брал по ягодке и ел… Я соображал: как в сущности много довольных людей, счастливых… Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь… Наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность, невозможная теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье… Между тем, во всех улицах и домах – тишина, спокойствие. Из пятидесяти тысяч живущих в городе нет ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился… Мы видим только тех, которые ходят на рынок за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников, но мы не видим тех, которые страдают, и что страшно в жизни – происходит где-то за кулисами… Все тихо – протестует только одна немая статистка – столько-то сошло с ума, столько-то ведер выпито, столько погибло от недоедания…»

Замерзло на улицах и покончило самоубийством! – добавим мы.

Каким же должен быть человек, о котором мечтал Чехов? Чехов не проповедовал этого прямо, но в вольных речах доктора Астрова, полковника Вершинина, в речах других бесчисленных его персонажей мы видим, что Чехов звал к деятельной, изящной, красивой, доброй жизни, верил, что через сколько-то лет жизнь будет прекрасна. И мы имеем одно письмо Чехова к брату, правда, шуточное, но которое полно мудрейшим содержанием: Кто такие «воспитанные, идеальные люди»? – спрашивает Чехов и говорит:

– Они уважают человеческую личность и потому очень уступчивы.

Уходя, они не говорят никому – «С вами жить нельзя»! они прощают и холод, и шум, и пережаренное мясо, и остроты…

– Они болеют душой от того, чего не увидишь простым глазом.

– Они чистосердечны и боятся лжи, как огня… Они не пускают пыли в глаза меньшой братии… Из уважения к чужим ушам они чаще молчат…

– Они не говорят: Меня не понимают!

Или:

– Я разменялся на мелкую монету!.. Это все бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво…

– Они не суетны… Они смеются над фразой: – «я представитель печати»… истинные таланты всегда сидят в потемках, подальше от выставки. Они уважают свой талант и жертвуют для него суетой, покоем, женщинами, вином…

– Они не могут заснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, ходить по заплеванному полу… Они не трескают походя водку, ибо они знают, что они не свиньи… Пьют они только тогда, когда свободны, или же при случае… И т. д., и т. д.

Как будто бы невысокие требования, но стоит лишь только подумать, и будет ясно, как верна эта старая картинка, нарисованная тем же улыбчивым Чеховым…

* * *

Пишущему эти строки пришлось в 1910 году возлагать с группой студентов венок на памятник Чехова в Бадевейлере, там, где он скончался за пять лет до этого, в годовщину его смерти. Памятник его, изображающий его статую в шляпе, смотрит на широкий горизонт Рейнской долины, с синими Вогезами на горизонте… Венок из прекрасных белых роз был положен, и мы все уселись на скамейке рядом с памятником… Догорало солнце чудесного июльского дня… Один из коллег достал из кармана письмо…

Так как о возложении венка было опубликовано в газетах, то пришло из России несколько писем… И одно письмо было от учительницы откуда-то из глубокого уголка Сибири… Она просила прочесть его перед памятником…

Я не помню точно уже содержания этого письма… Но она просила в нем нас, счастливых, получивших образование «за границей», не забывать и тех, которые, подобно ей, проводили свою жизнь в далекой Сибири; не только вспомнить о них и от имени этих миллионов безвестных «тихих людей» принести привет великому писателю, но в будущей нашей деятельности всегда помнить о том, что и им тоже нужно и свет, и тепло, и цветы, и хорошие книги, и музыка, и все, что называется жизнью…

Это письмо читал я… После того, как оно было прослушано – мы молчали… Широким закатным пламенем догорало солнце, в карауле в парке курорта играла струнная музыка…

Тридцать лет тому назад умер Чехов, двадцать пять лет тому назад прозвучало это письмо… А разве не так же далеки те прекрасные цели, которые намечены и в писаниях Чехова, и в том письме сибирской безвестной «училки»? но разве вместе с тем за тридцать лет слова Чехова не звучат все громче и громче:

– Нужно, нужно, чтобы чествовали писателя!.. Нужно потому, что он сказал то слово, которое забываем мы за шумом нашей суетной жизни…

Великий Чехов

В жаркий июльский день 1904 года я, еще гимназистом, сидел на террасе нашей дачи под Костромой. Было очень жарко, ели какую-то окрошку, и наконец, отец вытащил из кармана чесунчового пиджака последние газеты:

– Читай!

Я забубнил отцу последние новости из «Русского Слова»1, отец дремал в плетеном кресле, под жужжание мух, под медленный, задумчивый шорох длинных плетей березы; бездумно вдали сверкала и переливалась под флером июльского марева Кострома, струились от жары желтые пески, по сапфировой Волге брел розовый пароход. И словно мягкий удар разразился надо мной:

– Скончался в Баденвейлере от туберкулеза писатель Чехов…

Чехов! едва ли эта утрата была тогда для моего юношеского сердца не первой значительной утратой… Ну, умирали родственники, старые люди сходили в могилу, покорно и безропотно, как увядают цветы… Ну, погибали наши молодые сверстники гимназисты, то как Совенко, убитый палкой во время лапты, то схвативший крупозное воспаление легких во время февральских теплых и предательских катаний на коньках, как Шабанов. Но тут – умер Чехов, художник Чехов!

Что такое искусство? Искусство – это тот способ, которым художник показывает нам работу организма жизни. Мы живем, мы в самом потоке, в самой толще жизни, но для того, чтобы осознать себя, свои задачи, свои пути в ней – много требуется внимания, осознания, отрыва от себя… Нужно какое-то зеркало, чтобы увидать самих себя, увидать и задуматься…

И вот тогда Чехов – окружил нас этими точными зеркалами… Можно сказать, что Чехов – это Пантеон жизни тех 80, 90, 900-х годов русского общества, которое мы еще отчасти помним… Это было наше общество с его прокурорами (вспомните прокурора Милкина^2), докторами, педагогами, офицерами, священниками и архиереями, фабрикантами и рабочими, гимназистами, студентами и профессорами, актерами и актрисами, дворянами и чиновниками и, наконец, – с мужчинами и прислугой. Мы увидали нашу Пасху, Рождество, масленицу, мы увидали русскую осень, лето, весну, зиму…

В Чехове не было лихих самостреляющих американцев, не было мудрых и старых англичан, не было контрабандистов и конокрадов – но, Боже мой! – каким интересным и захватывающим развернулся перед нами этот немудрящий, близкий мир…

Вот перед вами рассказ небольшой, «чеховский» рассказ «Полинька». Молодая девушка, модистка, приходит в пошлый, галантерейный магазин, где с ней всегда «занимается», то есть отпускает ей товар Николай Тимофеевич, по моде одетый молодой приказчик… Полиньке нужен аграмант. На весь гарнитурчик. Полиньке нужен стеклярусный бок с пуговицами. Полиньке нужны стеклярусные бонбошки… Смешно, какие пустяки нужны этой самой Полиньке, модистке, пришедшей в галантерейный магазин…

Мы улыбнемся, и не будем не правы. Смешно, пустяково смешно. И вот тут-то оказывается, что этим мирным стеклярусом засыпан подлинный ярый огонь душ… Николай Тимофеевич любит Поленьку, и собственно – Поленька любит Николая Тимофеевича. Так в чем дело? – Исайя ликуй, да и все тут! – нет, тут драма женской души: – есть какой-то ловкач-студент, который Поленьке нравится: – женское сердце ведь всегда тяготело к принцам!.. И Поленька понимает, что она перед катастрофой, что она может быть перед гибелью, но ведь -

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья, —

Бессмертья, может быть, залог! —

сказал Пушкин.

И на роковой вопрос Николая Тимофеевича:

– Влюблены ведь?

Поленька говорит:

– Да.

И слезы брызжут у нее из глаз… Плачет, плачет вечным плачем женское сердце, сердце Медеи, сердце Катерины из «Грозы», сердце Анны Карениной, сердце их сестры Поленьки, а мимо идет шумная, нелепая, в стеклярусе и аграмантах, жизнь:

– Утрите слезы! – шепчет Николай Трофимович и морщит лицо в улыбку, подавляет свое волнение и громко говорит, чтобы заглушить ее рыдания:

– Есть два сорта кружев, сударыня! Бумажные и шелковые, Ориенталь, британские, валаньсен, кроше, торшон, рококо, сутажет, камбре… Ради Бога, утрите слезы, сюда идут…

И видя, что слезы текут все больше и больше, он продолжает громче:

– Испанские, рококо, сутажет, камбре… Чулки фильдекосовые, бумажные, шелковые!..

* * *

Юморист Чехов или нет? Или наоборот – он «величайший меланхолик», как Пушкин отозвался о Гоголе?

Так ставит вопросы о Чехове критика. Но какое счастье, что критики не понимают целиком писателя. Потому что если бы критики поняли, положим, Чехова – они бы так изъяснили его, что от него самого бы ничего не осталось…

Но недалеко от подножия Олимпа, между двух скал до сих пор льется кристально-прозрачный, холодный Кастальский ключ, этот символ подлинного творчества. Подлинное творчество неистощимо. Писателя мы представим с его законченным творчеством в его собрании сочинений как некий органический шар, в котором, однако, даль уходит в его центр. Юмористами оказались именно сами критики, а не Чехов, как равно оказались меланхоликами те критики, которые у Чехова искали меланхолии.

Правда, есть у Чехова произведения, полные черной меланхолии, рисующие жизнь с такой неприглядной стороны, что становится жутко…, возьмем хотя бы «Мужиков».

Лакей в «Славянском базаре» Николай Чикильдеев заболел, у него ослабли ноги, он споткнулся в коридоре и упал с подносом, на котором была ветчина с горшком. Его рассчитали.

Вот он приехал домой кончать многотрудную жизнь, он человек, как-никак, а хвативший все же пусть и самой жалкой кабацкой цивилизации. Но он, войдя в родную избу – испугался: – так было там темно, тесно, нечисто… Печь покосилась, бревна в стенах лежали криво, и казалось, что изба сию минуту развалится… В переднем углу около икон были наклеены бутылочные ярлыки, обрывки из газетной бумаги, и это вместо картин… Бедность! Бедность!.. Тут же терлась глухая кошка…

На вопрос дочке этого крестьянина, вернувшегося в свой дом, на свою землю – почему кошка глухая? – немытая белоголовая девочка сказала равнодушно:

– Так. Побили.

Сурово встретила родня Николая Чикольдеева. – Не работник. Не добытчик!.. Поставили грязный, зеленый самовар, было противно пить чай и разговор был противный – нужда да болезни…

Явился к вечеру брат Кирьяк, пьяный, из трактира, который был единственным нарядным домом в деревне.

– Марья! – раздался его крик, грубый, протяжный, точно из-под земли…

Марья была жена Кирьяка.

– Вступитесь, Христа ради, родименькие! – залепетала Марья. Заплакали все дети, сколько их ни было в избе. Чернобородый мужик Кирьяк подошел и ударил Марью по лицу… Она присела, ошеломленная ударом, и из носу у ней пошла кровь.

– И-и, – касатка! – говорила Ольга, ложась спать с плачущей Марьей, – и-и, касатка! Терпи, и все тут… В писании сказано – аще кто ударит тебя в правую щеку, подставь ему левую…

Умер наконец Николай, и жена Ольга думала думу… Нужно уходить от мужиков, а куда? Ей иногда казалось, что эти люди живут хуже скотов, жить с ними страшно: – они грубы, нечестны, грязны, не трезвы, живут не согласно, постоянно ссорятся, потому что не уважают, бояться, подозревают друг друга. Кто держит кабак и спаивает народ? Мужик! Кто растрачивает и пропивает мирские, школьные, церковные деньги – мужик? Кто украл у соседа, поджег, ложно показал за бутылку водки? Кто в земских и других собраниях ратует первый против мужиков? Мужик!

И т. д. И Ольга в конце концов двинулась с дочкой «в кусочки». Дочь и жена крестьянина – она пошла в нищенки…

Этому безотрадному рассказу «Мужики» в свое время критикой было посвящено много страстных чернил… И все-таки – факт остается фактом. Верная, прямая, честная действительность…

И разве только так у мужиков? Нет, всюду так. Возьмите хотя бы рассказ «Учитель словесности», который ни что иное, как выражение умирания хорошего и решительного человека от бездеятельности провинциальной жизни. Он женился, счастлив, обеспечен, но в то же время – бежать, бежать. Бежать сегодня же, иначе я сойду с ума!.. – записывает учитель Никитин в своем дневнике…

А вот священник, сельский батюшка, который не имеет даже заварки чайку дома, который тащит кренделечки со стола помещика, чтобы угостить ими свою попадейку^3… И этому тоже бежать?.. И «Трем сестрам» бежать? Куда же? Всем «в Москву»?

Чехов – социальный писатель высокого значения. Он развернул в своих писаниях такое напряжение общественного некультурного безустройства, которое переполняло Россию перед событиями 1905 года, что становится страшно… Огромный, энергичный, способный русский народ – стонет в тоске, мучится глухими желаниями, потугами деятельности и говорит, говорит в лице своей интеллигенции – и не знает, куда идти, что делать! А делание – и есть культура.

Есть изумительный рассказ Чехова «Дуэль»… Где-то на Черноморском побережье Кавказа живет петербургский чиновник Лаевский с своей чужой женой Надеждой Федоровной…

Сначала был роман, и он увез ее от мужа, а потом все надоело, началось пьянство, карты, займы; и он у своего приятеля чудеснейшего армейского бурбона, добрейшей души доктора Самойленко – просит денег:

– Удрать в Петербург!

Но за ним следит сухой и четкий энтузиаст науки, геолог фон Корен. Он ненавидит таких людей, как Лаевский, он издевается над ними, мстит ему как только может. И тут же Надежда Федоровна, милое, легкомысленное и доброе существо, которое запуталось тоже в грязно-романтической цепи. Наконец между фон Кореном и Лаевским вспыхивает ссора, начинается дуэль. Вернувшись вечером накануне дуэли домой, Лаевский видит воочию, как изменяет ему его Надежда Федоровна, а кроме нее-то – у него никого и нет!.. Дуэль состоялась, окончилась благополучно, но Лаевского не узнать… И, когда осенью, в мрачный холодный и дождливый вечер, когда фон Корен уезжал – на пароход – он зашел проститься к Лаевскому и пожать ему руку.

По пути к Лаевскому фон Корену говорит милый доктор Самойленко:

– Так бедняга и не уехал никуда! А помнишь, как хлопотал!..

– Да, он сильно скрутил себя, – сказал фон Корен. Его свадьба, эта целодневская работа из-за куска хлеба, даже это новое выражение на его лице, его новая походка – это в такой степени необыкновенно!..

Значит, не уезжать надо, а надо скрутить себя, и работать, работать. В своих последних произведениях, вроде «Крыжовника», «Вишневого сада» – Чехов позволяет себе оставить этот четкий язык бесспорных образов… Он в устах своих героев влагает мысли, и какие это яркие, светлые, энергичные мысли:

– Человеку надо не три аршина земли, – говорит герой «Крыжовника». – Три аршина нужны трупу, а не человеку!.. Уходить из города, из борьбы, от житейского шума, прятаться – это не жизнь, это эгоизм, это монашество без подвига!.. Человеку нужно не три аршина земли, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог проявить все свои свойства и все особенности своего свободного духа.

И эта же гордая, смелая, решительная тенденция к созидательному творчеству, а не к бродяжничеству, не к удиранию от самих себя – куда угодно, в сон, в усадьбу, в Москву, в пьянство – проповедуется в «Вишневом саде», в этой лебединой песне Чехова. «Вишневый сад» подытоживает все его творчество.

Кто герой «Вишневого сада»? старое или молодое? Гаев, Любовь Андреевна, или Лопахин и студент Петя?

Принято считать героями первых, принято считать, что это гимн уходящей русской жизни… что же это – панихида? Нет, не панихида! «Вишневый сад» начинается в роскошное весеннее утро, когда цветет вишня, и заканчивается в плодоносную осень под бодрые звуки топора, рубящего вишневый сад, чтобы широко развернуть возможности идущей русской жизни.

– Человечество идет вперед, – говорит студент Петя, – совершенствует свои силы. Все что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным; только вот надо работать, надо помогать тем, кто ищет истину! У нас в России работают только немногие…

И этот напев подхватывает Лопахин:

– Иной раз, когда не спится – я думаю: – Господи, Ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и живя тут, мы сами должны были бы быть великанами!..

* * *

Не пугаться страшным образам, поднятым Гоголем, а бороться с ними – вот что учил Чехов.

И когда в далекой моей юности – пришел Чехов и показал, что героизм и подвиг не только в Америке, в Индии, не только в срыве «существующего порядка», не в опускании «на дно», а именно они имманентны самой жизни, казалось бы, такой простой и бескрасочной, но такой сильной, подлинной, настоящей русской жизни…

Литература человечества рисует нам картину, как тот или другой народ ловит свою голубую птицу Счастья, но ни у одного народа не оказывается эта птица Счастья столь близкой, как у русского народа.

Русский верит в существование Великой Правды, великой святости, великой честности с собой и с другими, верит в то, что эта правда и эта святость не там где-то, за горами за долами, за великими морями, но вот тут, здесь рядом… Потому то русское общество и тоскует той великой «чеховской тоской», что тоскует только тогда, когда чуют, что то, о чем тоскуют – где-то тут рядом!.. О том, что недостижимо – не тоскуют… И ни один другой народ, а только русский – не мог так хватать в своем сердце именно это великое веяние правды. И воплощение этой правды – есть русская культура.

Беззлобно, безнапорно, но сурово и прямо по существу говорил Чехов свои слова, абсолютно безропотные и нужные. Но он видел, что на этом пути культуры лежит много, очень много испытаний…

– Москва – город, которому придется много страдать! – говорит Ярцев, – глядя на утренний Алексеевский монастырь, когда они с приятелем, бессонные бредут с дач в Москву.

– Почему? – спрашивает тот.

– Так. Люблю я Москву! – отвечает Ярцев. (Три года).

Тридцать лет прошло со дня смерти Чехова, с того времени дня, как я читал отцу газету, как он положен в Новодевичьем монастыре, куда привез его из Баденвейлера вагон «для перевозки устриц»… Но не умерло дело писателя, оно растет и ширится, Чехов не умер, Чехов жив, веселый, умный, мудрый, незлобливый, Чехов – хороший хозяин, любитель садов, Чехов упорный, Чехов – мягкий и добрый врач не только тела, но и духа, который с такой ясностью и выразительностью поставил диагноз русской будущности:

– Музыка играет так весело и бодро, так хочется жить! – говорит одна из трех сестер. – О, Боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса, и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут тогда добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, наша жизнь еще не кончена! Мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем!

Любовь человека будущего: статья о Чехове

В письме к Суворину, относящемуся к 1895 году, А.П. Чехов пишет определенно: «Я женюсь хоть сейчас, но дайте мне такую жену, которая, как луна, не каждый бы день появлялась на моем небе» \

Слова очень характерны для сдержанного, замкнутого Чехова, для Чехова, творца таких жестоких женских типов, как Наденька, как Душенька, как жена профессора в «Скучной истории» и др. Трезвый, четко относящийся к действительности, зоркий Чехов не мог не видеть, какую трудную проблему обыкновенной человеческой жизни представляет из себя брак. Положим, эта проблема предстоит всем, но ведь именно все и решают ее неправильно. Это-то и ужасно! О браке много говорится, в смысле его святости, почтенности, говорится о том, что он «основа государства». Но какой брак? Брак, в котором сплошные ссоры, в котором одна сторона обрекает себя на рабское служение другой стороне. Женщина чернит зубы, чтобы намеренно быть безобразной – все это едва ли тот брак, который считают «основой» того строя, к которому надо теперь возвратиться.

Чехов был человеком огромного ума, огромной выдержки, человеком, который видел все эти проблемы в их обыденном массовом значении. Правда, он не писал прямо про них, но зато он сам переживал их. Вот почему столь захватывающе-интересно проследить, как сам Чехов прошел этот искус, какова была его любовь, каков был брак Чехова.

На этот вопрос дают нам любопытный ответ «Воспоминания» О. Л. Книппер-Чеховой – супруги писателя, в которых имеются ее письма Чехову, как и письма великого нашего мастера пера. Молоденькой барышней, немного чопорной, хорошо воспитанной, не из чисто русской семьи («ах ты, моя немочка!») – называет ее Чехов в одном письме, Ольга Леонардовна вошла в труппу Художественного театра. Театр, один театр казался ей способным заменить всю жизнь.

И вот роковая записка Вл. Ив. Немировича-Данченко – говорит Ольге Леонардовне:

«Завтра 9 сентября Чехов будет на репетиции “Чайки” в Охотничьем клубе»2.

Было это в 1898 году.

Книппер играет «Чайку», и, как известно, «Чайка» проходит триумфально, опозоренная и провалившаяся в Александринке. За два года перед тем Книппер попадает в фокус внимания Чехова. После «Чайки» она гостит три дня в чеховском имении под Москвой – «Мелихове», и затем начинается длительная, нежная «чеховская переписка».

Сперва о любви ни слова, но развивается и разгорается то, что издавна так выразительно именуется «amour». И когда Чехов уезжает в 1899 году в Ялту, молодая Ольга Леонардовна пишет ему просто, по-человечески:

«С вокзала на извозчике я ревела всю дорогу»3.

Но Чехов, милый, веселый и тонкий Чехов, ничего не замечает. Вернее – не хочет замечать. «Милая актриса», «великолепная актриса» – вот чем пестрят его письма. И по существу даже не «актриса». У Чехова ведь беспощадно обрисована эта порода людей – «актрис». Она, Книппер, пленяет Чехова как женщина талантливая, сильная, столь вдумчиво относящаяся к искусству, тому искусству, которое Чехов любил – к театру. Но с другой стороны – он боится за себя, за то, что он может потерять свободу, свой размеренный, творческий уклад.

Эта осторожность Чехова продолжается, но чувство Ольги Леонардовны растет, и в феврале месяце 1900 года она пишет ему такие глубоко обиженные строки, в которых чувствуется пушкинская Татьяна:

«Что это значит, мой дорогой писатель? Вчера слышала от Марии Павловны [сестра Чехова], что вы уезжаете за границу на целое лето. Этого не может быть – слышите! Невероятно жестоко делать такие вещи! Сию же секунду отвечайте мне – ведь лето мы будем вместе?!»4

О<льга> Л<еонардовна> не выдерживает. О<льга> Л<еонардовна> прорывается. Но Чехов отписывается шуточками, и только когда в апреле месяце этого года Художественный театр театр едет в Ялту, то О<льга> Л<еонардовна> выезжает раньше, с Марией Павловной, то вялое чувство Чехова подогревается, спадает осторожность, его боязнь потерять самостоятельность.

«Напишите мне хорошее, искреннее письмо, не отделывайтесь, пожалуйста, фразами»5, – пишет Чехову после этой встречи, после проведенной в Ялте Пасхи О<льга> Л<еонардовна>. И Чехов очень скоро приезжает в Москву, к ней, связанной с Художественным театром, с напряженной работой, приезжает всего через две недели. Но по-прежнему Чехов неуловим. Правда, в августе того же 1900 года они переписываются уже на «ты», но вот горький отрывок из письма О<льги> Л<еонардовны>, который показывает, что Чехов по-прежнему скрытен и неясен в своих действиях для Книппер:

«Меня тут все спрашивают в Художественном Театре – когда ты придешь? А я что могу ответить!»6

Чехов пишет, но подписывает свои теплые и грустно-нежные письма чуть юмористически – «Антонио». Но опять ни слова о будущем. Книппер волнуется, но как умная женщина, сдерживает себя: только отдельные фразы ее писем говорят об ее чувстве, о том, к чему направлены ее мысли:

«Ну, как же все-таки будет? – пишет она. – Мы так много с тобой про это говорили. Ах, ты мой человек будущего!»7

В этой горькой шутке виден, однако, большой смысл. Чехов – действительно «человек будущего». Осторожно, ощупью идет он, чтобы не ввалиться в то, что может быть названо «наследием прошлого», чтобы не попасться в брак, как «кур во щи», как какой-нибудь «Кинкулькин».

О<льга> Л<еонардовна> пишет об общей неловкости своего положения, о нелегкости по отношению к семье, и своей, и Чехова, но Чехов отвечает так:

«Я скучаю и злюсь! Денег выходит чертовски много, я разоряюсь, я вылетаю в трубу. Сегодня жесточайший ветер, буря, деревья сохнут. Дуся, мне скучно!»8

Письмо решительно «не на тему». Не на тему и следующее письмо Чехова:

– Я уеду в Париж, вероятно, в Ниццу, в Африку, если в Африке не будет чумы, – пишет Антон Павлович.

И добавляет:

– Сердишься на меня, Дуся? Что делать! Мне темно писать, свечи мои плохо горят. [Чехов всегда писал при свечах.] Милая моя, прощай, будь весела! Пиши чаще^9.

В своих воспоминаниях Книппер говорит об этом тягостном периоде ее жизни: – Я часто тогда думала – да нужна ли ему жена? Я чуяла в нем человека-одиночку.

Чуяла и все же наступала. Боролась за женское свое счастье.

– Отчего ты не пишешь, Антон? – читаем мы в письме О<льги> Л<еонардовны> в Ялту осенью 1900 года. – Не понимаю прямо. Или у тебя нет потребности видеть меня? Что тебе мешает? Почему ты не едешь? Здесь в Москве тепло, хорошо, мы могли бы быть вместе. Я не вынесу зимы, если не увижу тебя. Ведь у тебя нежное, любящее сердце, зачем ты его делаешь черствым? Мне ужасна мысль, что ты сидишь один и все думаешь, думаешь! Или ты не хочешь соединить нашу судьбу? Напиши же мне все откровенно!10

А. Чехов по-прежнему верен себе. По-прежнему он ускользывает:

– Милая моя Оля, славная моя актрисочка, почему этот тон, эти жалобы, это кисленькое настроение? Я тебе говорил уже 10000 раз, что тебя люблю и больше ничего!11

Зиму Чехов проводит за границей, как и решил, а весной 1901 года зовет О<льгу> Л<еонардовну>к себе в Ялту на Пасху.

Книппер ему отвечает:

– А на Пасху я все-таки не приеду! Подумай и пойми, почему. Это невозможно! Зачем я приеду? Скрываться от твоей матери? Это тяжело, поверь! До каких же пор мы будем скрываться? И к чему это? Из-за людей? Люди скорее замолчат и оставят нас в покое, раз увидят, что все – совершившийся факт. Понял?12

И снова, снова «не понимает» Чехов. Он пишет, что ему хочется побывать на Пасху в Москве. Что он едет в Москву.

Тогда О<льга> Л<еонардовна>, зная его плохое здоровье, решительно телеграфирует, сдавая свои позиции:

– Выезжаю завтра. Ольга.

Через две недели она вернулась в Москву, и опять-таки ничего. Чехов пишет по-прежнему «свои» письма:

– Дуся моя, каждый день в Ялте дождь! Что ты делаешь в Москве? Напиши, не ленись, что в Москве. Без тебя скучно. Сегодня принимаю «олеум рицини»13.

– Боже мой! Приезжай же ты, и повенчаемся, будем жить вместе, – на это «олеум рицини» отвечает Книппер. – Да, милый Антоша?14

О<льга> Л<еонардовна> не знает, что делать. Она мечется. История зашла слишком далеко; но вот мать ее хочет менять квартиру, и той нужно знать – одна будет дочь или нет? Это просто – «мелочи жизни», но которые вынуждают то или иное решение. Что делать! Что делать!

И наконец-то в одном письме, в конце, среди разных поклонов и новостей, Чехов пишет:

– Если ты дашь слово, что ни одна душа в Москве не будет знать о нашей свадьбе до тех пор, пока она не совершится, то я повенчаюсь с тобой хоть в день приезда. Ужасно почему-то боюсь венчания и поздравлений, и шампанского, которое придется держать в руке и при это неопределенно улыбаться. Из церкви хорошо бы уехать не домой, а прямо в Звенигород^15.

Чехов приехал, они повенчались 25 мая 1901 года и прямо уехали, но не в Звенигород, а по Волге, Каме, Белой – в Уфимскую губернию, на кумыс.

И действительно, жена Чехова, О<льга> Л<еонардовна> Книппер была для него «луной». Она появлялась у Чехова лишь летом, работая все зимы в Художественном театре, а Чехов изредка наезжал по состоянию здоровья из Крыма.

– Я приеду в Москву в сентябре, – пишет он вскоре после отъезда жены из Ялты, – как только напишешь. Без тебя очень скучно, я привык к тебе, как маленький, без тебя неуютно и холодно. Я счастлив с тобой^16.

Луна появлялась лишь на лето. Но их уже мало оставалось, этих лет! В июльскую ночь в Баденвейлере в 1904 году почил Чехов на руках О<льги> Л<еонардовны> вечным сном, заканчивая эту мучительную, но вечно острую и крепкую «любовь издали», любовь «человека будущего».

П. Трубников

Об увлечениях Чехова. Виновна Книппер или

невиновна? Почему Чехов не торопился с браком?

Увлечения, связи, романы, имена близких женщин, «дон-жуан-ские списки» известных людей всегда притягивали внимание, рождали любопытство, вызывали на свет целые исследования. Не всегда молчали и сами избранницы. Пожалуй, это – самые недостоверные мемуары, где неизменно преувеличена роль героини.

О записках Елены Деннигес, вспоминавшей свой быстротечный роман с Лассалем^1, критик Михайловский^2 написал умные слова: есть нечто подлое в этих, даже самых точных воспроизведениях сцен, слов и признаний, связанных с самыми интимными минутами знаменитого человека.

Так или иначе – окружающая среда знает, – точно или приблизительно, – романы своего героя. Иногда они сами не скрывают своих кружений. У Блока было 300 связей, у Пушкина 113 или 114, известны романы и жены Некрасова. Совсем без «дон-жуан – ского списка», по-видимому, прожили и Гаршин^3, и Надсон^4, и Федор Сологуб, зато увлечений было мало, напр., у Брюсова.

В последней книге «Современных записок» М. Курдюмов^5 взял соблазнительную тему: любовь Чехова. О его молодых увлечениях мы ничего не знаем. Наиболее приметным именем в этой области у него была и осталась Лика Мизинова^6. Это знают все, об этом может узнавать всякий, если прочтет письма Чехова. М. Курдюмов утверждает, что и у Чехова, конечно, были увлечения, были случайные связи. Все это осталось его личной тайной.

Скажу так: самая болтливая среда – это наш маленький литературный мир. Пальму первенства в этом отношении он может отдать актерам. В литературной и, особенно журнальной, среде знают все всё обо всех. Но чеховские увлечения завуалированы. О них будто никто не слыхал. Близкие ему женщины остались под маской, их имена – под секретом. Никого не может назвать и М. Курдюмов, а он занимается Чеховым, работал над его книгами, совсем недавно выпустил исследование о религиозности Чехова («Сердце смятенное», Париж, 1934)7, – об этой книге мы в свое время писали. Словом, М. Курдюмову нужно верить. Правда, его выводы не дают ничего поразительного или нового. Но это не требуется, и этого никто не ждет.

Должна заинтересовать неожиданность чеховского романа, а потом брака с О. Л. Книппер. Этим вопросом надо было давно заняться. К сожалению, не было достаточных материалов. Кое-кто склонен и сейчас ее укорять за будто бы мало внимательное отношение к больному Чехову. Как можно было оставаться на сцене, играть, жить в Москве, оставлять в одиночестве чахоточного мужа, чувствовавшего себя в Ялте будто в ссылке! О. Л. Книппер-Чехову многие готовы были обвинять.

Скоро появятся ее письма. До сих пор мы знали только письма Чехова к ней. Ольга Леонардовна Книппер вышла из хорошей семьи, была строго и чопорно воспитанной барышней, серьезно занималась музыкой, пением, иностранными языками. Тянуло на сцену, – запрещал отец. Он умер, «и, вот, наконец, я – у цели, я достигла того, о чем мечтала, – пишет она в своих воспоминаниях, – я, актриса, да еще в каком-то необычном, новом театре»8. Для нее это был серьезный шаг. В театре она искала не только осуществления своих давних мечтаний, – на сцену она шла, как на подвиг и на исцеление: О. Л. Книппер пережила трагедию первого юного чувства.

Едва началась эта дорога, как на ней появился Чехов. И до сих пор, на всю жизнь, остался памятным тот день, когда он приехал на репетицию «Чайки». МХТ тогда играл в Охотничьем клубе на Воздвиженке: собственное здание в Каретном ряду еще было не готово. Во время спектакля в уборную Книппер пришла сестра писателя, – М. П. Чехова^9, – так началось знакомство, потом сближение, затем настала общая жизнь. Когда-то «Чайка» в Александрийском театре провалилась. Это был едва ли не самый большой удар во всей чеховской жизни. Сейчас пьесу возобновляли, – своей игрой Книппер Чехову очень понравилась. Она, вообще, была талантлива, молода, прекрасно воспитана, очень культурна. В семью Чеховых внесла совсем новую атмосферу, не похожую на дух обычной актерской богемы. Завязалась переписка, пошел обмен письмами, случилась встреча в Новороссийске, потом поездка на пароходе в Ялту, и в Москву возвращались вместе. О любви не было еще сказано ни одного слова. Книппер не хотела таиться. «Мне было грустно, когда вы уехали», – писала она Чехову, – так тяжело, что если бы не Вишневский^10, который провожал меня, то я бы ревела всю дорогу»11. В семье Чеховых она стала постепенно своим человеком.

В их московской квартире ей особенно нравился кабинет писателя. Она рассказывала ему в письме: «В вашем кабинете стоит диван, висит ваш большой портрет, уютно там, хорошо, и я абонировалась на угол дивана, прямо против портрета, буду приходить и сидеть».

В ближайшем будущем все эти письма Книппер увидят свет, но и приведенные отрывки раскрывают многое, освещают взаимные отношения Чехова и Книппер иным новым светом. Она его любила, была смелей его, женским чутьем понимала то, что оставалось для него все еще неясным. Скрытность Чехова ее удивляла. Свою любовь он таил от всех. Странно: даже такие важные в любви события, как свой отъезд за границу, он готов был не скрывать от других, и молчал об этом Книппер. Она недоумевала. Ее это и огорчало: она хотела провести с ним все лето вместе. Курдюмов правильно подметил, что у Книппер бывала тоска по Чехову, его самого терзала скука. Это большая разница.

Чехов замедлял и женитьбу. С Книппер он взял слово, что об этом никому не будет известно: «Если ты дашь слово, что ни одна душа в Москве не будет знать о нашей свадьбе до тех пор, пока она не совершится, то я повенчаюсь с тобой хоть в день приезда»12. Что-то удерживало Чехова от брака. На это он шел и не решался. О.Л. Книппер такое промедление было ясно и неясно. Потом она припомнила, как Чехов, еще в 1895 году, писал А. С. Суворину о браке. Он хотел, чтоб все оставалось так, как было. Если б он когда-нибудь женился, то его жена должна была бы жить в Москве, а он – в деревне (тогда – в Мелихове), – и к ней он часто ездил. «Счастья же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, – я не выдержу». Он обещает быть великолепным мужем, но хочет, чтоб жена, как луна, появлялась на его небе не каждый день^13.

Иные говорили и готовы повторять сейчас, что Книппер должна была бросить театр, переехать в Ялту, жить около мужа. Это было не легко. Надо сказать, что она сама сильно подумывала об этом, хотела расстаться с театром, – тут же вставал вопрос: нужна ли Чехову жена, оторванная от живого дела? Он не допускал ломки своей жизни, не стал бы ломать и чужой. Кроме того, Чехов дорожил связью с МХТ, и эта близость так удобно и счастливо устанавливалась через О. Л. Книппер.

Сколько раз в этих письмах жены прорывается самое нежное, самое глубокое чувство: «я не вынесу этой зимы, если не увижу тебя», – пишет она. Ей хотелось выйти замуж, она торопила свадьбу. Это был искрений порыв любящего сердца. В нем она признавалась скромно и нерешительно. Как-то написала целое письмо и только в конце прибавила: «приезжай в первых числах и повенчаемся, и будем жить вместе. Да, милый Антоша?»14. М. Курдюмов поясняет: «откровенного ответа О. Л. и на этот раз от Чехова не дождалась».

Чехов боялся не только перемен в своей жизни, но и самого обряда. Его смущала торжественность брачной церемонии, он предвидел свой растерянный вид, сознавался: «боюсь венчания и поздравлений, и шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться»15. Для Чехова это характерно. Публичных выступлений он не терпел, их не выносил, их избегал. Смущенным чувствовал себя в таких случаях всегда.

В конце концов, уже сейчас надо сказать, что никакой вины за О. Л. Книппер не было, укоры, обращенные к ней, неосновательны и несправедливы. Ее письма раскроют роль и положение второго участника всей этой пленительной и печальной истории, – ее нужно было бы назвать драмой чеховской жизни вообще.

А. Амфитеаторов

Подсознательный мистицизм

Старинная аттестация (Достоевским: устами Шатова) русского народа «богоносцем» в настоящее время едва ли может в ком-либо, наблюдающем по непосредственной видимости, найти иной отклик, кроме горького смеха.

Затянутый в атеистическую революцию, русский мужик к изумлению мира, даже не «во щах Бога слопал», как раньше издевалась над ним собственная его пословица, но прямо-таки скормил Его большевикам, яко псам. Как будто всецело оправдал Белинского, когда тот, в пресловутом своем письме к Гоголю уверял, будто русский народ «самый атеистический народ в мире».

Ан, правы-то в конце концов все-таки Гоголь и Достоевский. В том-то и дело, на том-то и срываются сейчас большевики, что русский человек, будучи весьма способным и к многоверию, и к еретичеству, и к кощунству – беспокойный сектант, страстный обожатель свободомысленных исканий, капризный «богостроитель», рьяный богоборец, великий охотник «пройтись насчет Небесного Царя» (Пушкин), – в то же самое время совершенно неспособен к чистому атеизму. Цельный, глубокий, беспримесный материализм – величайшая редкость в русском человеке.

На нас, интеллигенцию конца XIX века, покорность материалистическому мировоззрению легла толстым и густым слоем. Сейчас из этой покорности многие выбились, бросив ее, как изношенную и вышедшую из моды одежду. Великое множество вольнодумцев, под влиянием возраста и обывательского опыта, теряет охоту и вкус к религиозному свободомыслию.

Страх неведомого за порогом смерти, потери и скорби, претерпенные в жизни, жажда утешения и надежды, – потребность утопающего хвататься за соломинку, – приводят, если не прямо к покаянному канону, то к подготовительной декламации. Что, «есть много, друг Горацио, на небе и земле, о чем не смеет грезить наша мудрость». И яды спиритуалистов густеют от притока новобранцев.

Но это, так сказать, отступники и беглецы от материализма, которых его суровые учителя вправе преследовать насмешками и укорами, как оробевших дезертиров.

Однако что, если проверить своих учителей? Много ли найдется между ними так-таки вот цельно и непреложно уверенных в себе, что в них под толщею материалистического убеждения и навыка не лежит тайно «порода» основной мистической формации?

Лежит до времени безмолвно, недвижно, словно бы ее и нету. Ан, вдруг, – подошли обстоятельства, копнувшие невзначай в самую глубь, и, глядь, порода-то, с позволения сказать, поперла наверх и возобладала. Спорит с познаниями, с «убеждениями», отталкивает своими требованиями вкоренившийся образ мыслей привычную проповедь слов, усвоенные примеры действий.

Проверяя памятью старших себя, шестидесятников, семидесятников и своих ровесников, восьмидесятников, я каждый раз прихожу к убеждению, что цельного, безупречно беспримесного материалиста не встречал я между русскими, хотя бы и на вершинах интеллекта и эрудиции. Всех нас хоть немножко да ушибла в детстве мистическая мамка, и рано или поздно ушиб сказывался неожиданными проявлениями, помимо нашего произвола.

Подсознательный мистицизм присущ нам настолько органически, что мы о нем не думаем, не замечаем его в себе, даже отрицаем, когда нам на его наличность указывают. Если против нашей воли творящаяся работа подсознательного мистицизма прорывается в нас каким-нибудь косвенным клапаном, мы не хотим верить, что это он выскочил, стараемся приписать его проявление какой-либо иной рациональной силе.

И очень бываем обижены, когда кто-нибудь прозорливый, поймав нас на интересе или пристрастии, не очень-то согласующемся с позитивным правоверием, уличает:

– А ведь в существе-то, сударь мой, вы все-таки немножко мистик.

От подсознательного и противовольного мистицизма не были свободны самые цельные, умные, последовательные русские материалисты, из близко мне известных. Г. В. Плеханов, Антон Чехов, шлиссельбуржец Герман Александрович Лопатин^1, знаменитый московский профессор экономист, «отец русской статистики», дядя мой Александр Иванович Чупров, – все они были убежденнейшими врагами мистицизма.

И все они, однако, носили в себе незаметную и не подозреваемую коломийку «мистических микроорганизмов», которая время от времени давала знать о себе, если не бунтами, то гримасами трагикомической непоследовательности.

Я хорошо знал Г. В. Плеханова. Можно ли вообразить себе позитивиста более цельного, последовательного, искреннего? Но когда я впервые пришел к нему в Женеве, то с изумлением увидал, что стены его рабочего кабинета обвешаны фотографиями Мадонн эпохи Возрождения и знаменитых картин религиозного содержания.

Скажут: потому что Плеханов любил и хорошо понимал искусство. Несомненно, что потому. Да ведь в искусстве есть много чего и помимо Мадонн. Если Георгий Валентинович из безграничной возможности художественных пристрастий выбрал именно это, значит, был у него вкус именно к религиозной живописи, жил в нем интерес именно к религиозной экспрессии существа человеческого. А такой интерес и вкус (в особенности вкус) и суть результаты и признаки той подсознательной мистической подкладки духа, о которой я говорю, что нет русского, от нее вполне свободного.

А Чехов Антон Павлович? Я его и в глаза, и за глаза звал «внуком Базарова», и это ему нравилось. Непоколебимая твердость его материалистического мировоззрения засвидетельствована и его письмами, и воспоминаниями его ближайших друзей. Во имя материалистического правоверия он отказался сотрудничать в «Мире Искусства» Дягилева^2 только потому, что к редакции близко стоял писатель мистического склада Д.С. Мережковский.

А сколько раз мне лично «влетало» от него, насмешника, за юное пристрастие к фантастическим сюжетам с видениями, экскурсиями в неведомое, с вмешательством таинственных сил. Он всех своих сверстников отучил от игры в условность «загадочного», беспощадно уличая наши промахи против реальной правды-красоты, допускаемые в угоду эффектам театральной лжи-красивости.

Сейчас, когда спиритуализм^3 опять забирает в обществе свою давнюю, долго дремавшую, силу, очень многим спиритуалистам, но любителям Чехова-художника, хочется, разными натяжками, пристегнуть его к своему приходу. Но это покушения с негодными средствами. В сознательной мысли и деятельности убежденность, твердость, ясная последовательность, научная доказательность чеховского материализма не подлежит сомнению.

Мало что Чехов был врачом по образованию, но еще врач московской школы конца семидесятых годов, слушатель и ученик Захарьина^4, Бабухина^5, Склифосовского^6. В беспримесно физиологическом отношении к явлениям окружающей жизни Антон Павлович иной раз, особенно смолоду, даже «утрировал», пожалуй, бывал слишком прямолинейно, медицински грубоват. До странности в таком мягком и тонко чутком человеке, психологе «атомистических» движений души.

Можно было бы рассказать немало неожиданного (по несогласное™ с усвоенным в обществе его образом) об его «базаровских» взглядах на любовь, женщину, супружескую верность, ревность и т. п. Одному неврастенику, который плакался ему на свои нелады с молодой женой по несходству убеждений, Чехов, вместо совета, – молча, – написал рецепт средства, усиливающего половую энергию. И мало ли было подобного!

Но при всем том разве писатель, лишенный подсознательной мистической подкладки, в состоянии был бы создать «Свирель»? послушника Иеронима в «Святой ночи»? «Студента»? «Черного монаха»? «Архиерея»? «Сонино небо в алмазах»? Разве тот, кто каждою клеточкою своего организма – материалист, мог бы находить величайшее наслаждение в том, чтобы проводить пасхальную ночь на Москворецком мосту, безмолвно глядя и слушая, как Кремль светится и во все колокола гудит заутренею – «Христос Воскресе»!

Подобно дядям моим, братьям Александру и Алексею Ивановичам Чупровым^7, тоже убежденным и стойким материалистам, Чехов чудесно знал богослужение, ветхий и новый завет, писания святых отцов, акафисты и т. п. Но Чупровы были семинарского воспитания, им нетрудно было набраться всего этого на школьной скамье поневоле.

А ведь Чехов-то вышел из гимназии, да еще и как раз в то первое десятилетие классической системы, когда мы, ее мученики, уже из одной ненависти к ее программам отрицали вколачиваемую в нас, вместо религии, зубрежку «Закона Божьего» по Филарету^8 и Рудакову^9 и все поголовно старались перещеголять друг друга в пренебрежении к этому несносному предмету.

Нет, тут сказалась уже не неволя, но охота пуще неволи. Любопытство заглянуть чувством в отрицаемое рассудком. То есть опять и опять: мистическое подсознание «славянской души», под предлогом эстетического восторга, всплывало наверх и торжествовало над логическою силою и привычкою сознания.

Еще пример. Ближайший друг мой с 1907 по 1918 год, шлиссельбуржец Герман Александрович Лопатин, прожил у меня в доме, дверь в дверь с моим рабочим кабинетом, шесть лет (за исключением кратковременных поездок то в Париж, то в Швейцарию).

В этот срок ни я от него, ни он от меня не имели ничего тайного, и переговорили мы столько, что вспоминать – надо жизнь начать снова: оставшихся мне лет не хватит.

Воспитанный шестидесятыми годами, натуралист по образованию, переводчик нескольких естественно-исторических трудов и Марксова «Капитала», личный приятель Маркса и восторженный поклонник его как человека и мыслителя (хотя отнюдь не «марксист»: таковым, по его словам, и сам Маркс не был бы) – Герман Александрович производил впечатление материалиста именно до последней клеточки организма.

Свое мировоззрение он пронес непоколебленным через 22 года одиночного заточения в Петропавловске и Шлиссельбурге. С совершенною искренностью и откровенностью говорил, что из всей российской интеллигенции «не вмещает» только два крайних типа: мистиков и анархистов (включая и П. А. Кропоткина^10, которого он, по своему пристрастию давать всем клички, звал «Князь-скоробрешка»).

Не находил общих точек соприкосновения. С анархистами – шутил он – потому что ни один анархист не мог сколько-нибудь удовлетворительно объяснить ему, кем и чем будет управляться общество, никем и ничем не управляемое. С мистиками, потому что отказывался понимать, как человек, будучи в здравом уме и твердой памяти, и стоя на уровне достигнутого девятнадцатым веком естествознания, в состоянии хранить катехизическое «уверение вещей не видимых, яко видимых, уповаемых и чаемых, как настоящих».

Г. А. Лопатин был человек хорошего воспитания, снисходительный, мягкий по существу, хотя и на редкость упрямый. Чужие убеждения и верования он уважал. Даже при встречах с полудикими фанатиками-панами нашего итальянского глухого захолустья умел себя держать так, что они отнюдь не проникались к нему, еретику, ненавистью, но, напротив, считали его приятнейшим и любезнейшим собеседником.

Но каждое мистическое покушение на свою духовную свободу он принимал как личное оскорбление и ощетинивался свирепо.

В Шлиссельбурге начальство делало пробы обращать заключенных Неверов к религии окольными подходами. Лопатин, чуть ли не единственный из всех заключенных, ни разу не поддался соблазну принять посещение митрополита, на что другие узники обычно соглашались, – не для компромисса между своим неверием и миссионерским усердием иерарха, но просто из любопытства и от тюремной скуки.

Особенно усердствовала в качестве миссионерки престарелая княгиня М. А. Дондукова-Корсакова^11. Женщина, должно быть, очень хорошая, потому что Герман Александрович говорил о ней с большим уважением и не без досады вспоминал, что своим миссионерским упорством она довела его атеистическое упорство до очень грубого поступка, совсем непохожего на его обычную деликатность.

Крепкого отрицательного духа был этот человек. Но почему же он, когда жил у меня в доме, ни одному отделу моей огромной в то время библиотеки не посвящал столько внимания, как оккультизму, магии и… богословию?

Почему и он, подобно Чупровым и Чехову, мог загонять текстами любого начетника, цитируя их наизусть с точностью, изумлявшей не только нас, дилетантов по божественной части, но и бывшего профессионала, Гр. Сп. Петрова^12? Почему единственный печатный очерк его «Не наши» (за перепечатку которого был в 1911 году конфискован 1-й номер «Современника» под моей редакцией)13 был посвящен мистической секте? Почему одною из самых частых тем для споров (а спорщик он был неукротимый) он выбирал телепатические явления?

Однажды Лопатин особенно удивил меня своею осведомленностью по мистической литературе. Есть забытая книга «La mort et le Diable» («Смерть и Дьявол» (фр.)) (Paris, 1880) – монументальный труд некоего Помпейо Жене^14, правовернейшего позитивиста, благословленный предисловием самого Э. Литре.

Правду сказать, добросовестно и кропотливо фактическая книжища эта, густо нагруженная боевыми снарядами для полемики с мистицизмом, пожалуй, не менее удобна для того, чтобы напитаться мистическою казуистикою.

Герман Александрович, увидав этот том, обрадовался ему, как старому знакомому, и много порассказал мне об ее авторе, которого он, оказалось, очень хорошо знал когда-то в Париже. Между прочим, объяснил мне, что читать надо не «Жене», но «Геннер», так как сей Помпейо был испанец. В книге же его Лопатин с большою живостью и удивительною памятливостью указал мне несколько страниц, особенно любопытных по «фактам».

Конечно, можно припомнить возражение, что Никитушка Рахметов, материалист из материалистов в «Что делать?» Чернышевского, знакомясь, – не помню, с чьею библиотекою, – тоже проходит без внимания мимо целого ряда, казалось бы, интересных для него сочинений, согласно мыслящих авторов, но с жадностью берется за «Толкования на Апокалипсис» Ньютона. «Потому что, – объясняет он, – ему любопытно изучить логическую головоломку столь оригинального ума над такою несвойственною для него темою».

Так-то оно так, но ведь это обычное объяснение – самоизвинение всех, пойманных на интересе к книге, несогласной с исповедуемым ими направлением. А в действительности, не была ли в Никитушке-то Рахметове тяга на Апокалипсис свидетельством приглушенной мистической склонности, которая инстинктивно копошилась на дне души, под толстыми слоями убежденно накопленного, позитивного знания и мышления?

По крайней мере, о самом творце Никитушки Рахметова, возведшем его в идеал материалистического мыслителя-подвижника, – о Н. Г. Чернышевском, – случалось мне не раз слыхать, что в последний саратовский период его жизни в нем сильно засквозил религиозный интерес – атавистический результат ряда духовных предков, включительно до родного отца Чернышевского, протоирея саратовского же собора.

Л. Арнольдов

Антон Павлович Чехов

А. П. Чехов остается близок, хотя прошло столько лет с того дня, когда, на германском курорте Баденвейлере, на руках жены О. Л. Книппер, скончался этот замечательный, неповторимый, все еще не до конца нами оцененный и изученный русский писатель.

Несмотря на то, что слава Чехова распространилась далеко за пределы России и его пьесы все время пытаются ставить на подмостках иностранных театров в Ниппон, в Англии, в Америке, – Чехов остается прежде всего и всего больше русским писателем.

Это писатель, который насквозь видел нашу дореволюционную интеллигенцию и горько порой усмехался над интеллигентами, но слава его и его обаяние были взлелеяны именно русскими интеллигентами, и кто же станет сейчас спорить, что ни в какой другой среде не мог бы развиться чеховский талант и сам Чехов не мог бы жить и дышать без русской интеллигенции.

Разве мы можем вообразить себе А.П. Чехова такого, каким все мы его знаем и тепло и стойко любим, в придворном,

например, кругу или среди иностранцев, как любил жить Тургенев или, подобно Бунину, в бесконечных и постоянных странствиях по далеким краям, на океанских пароходах.

Чехов был одиноким, это тем более странно, что он никогда не был мизантропом и всегда жил, окруженный и семьею, и друзьями, и близкими знакомыми.

И все-таки Евгений Замятин подмечает правильно, когда пишет:

«Как я буду лежать в могиле один, так, в сущности, я и живу одиноким». «Это, – продолжает Замятин, – коротенькая, неизвестно к кому относящаяся заметка из записной книжки Чехова, опубликованной после его смерти. И можно думать, что он написал это о себе: именно с ним было так, всю жизнь он прожил один». «Приятелей у него было много, но друзей – таких, которым бы он настежь открыл дверь в свою душу – таких друзей у него не было». «Было в нем какое-то особое целомудрие, заставлявшее его тщательно прятать все, что глубоко, по-настоящему, волновало его. Оттого так трудно установить линию внутреннего его развития, биографию его духа»1.

Замятин говорил правильно. Чехов отдавал людям свои художественные произведения, но он сокровища своей души берег для себя.

Прошло тридцать семь лет со дня смерти Чехова.

Многие из его литературных сверстников вошли уже в ряды признанных русских писателей, и самые условия жизни русского писателя, как тех, кто находится в эмиграции, так и тех, кто остались или вновь создались на родине, совсем не похожи на условия, привычные Чехову. Но и теперь мы ощущаем его духовный аристократизм, его отчужденность от шумихи, его доброту и порядочность, высокий строй его души.

Чехов был не только одиноким, он был и как человек единственным, столь же значительным, как и писатель. Он таким бы остался и сейчас, и мы доподлинно знаем, чего и в беженстве можно было бы ждать от Чехова и чего именно он никогда бы не сделал, как мы доподлинно знаем, чем есть и должен быть Бунин, на что он согласится и что отвергнет.

Не надо доказывать, что Чехов не пошел бы служить к большевикам и Максим Горький никогда не мог бы рассчитывать на чеховское рукопожатие. Еще меньше симпатии было у Чехова к Алексею Толстому. Но вряд ли Чехов переменил бы, как Арцыбашев^2, перо писателя на перо журналиста и вряд ли он вообще писал бы политические статьи, как писали их и Куприн, и Мережковский, и Гиппиус, Иван Шмелев и даже Борис Зайцев, не говоря уже про Алданова^3 или А.В. Амфитеатрова. Боже избави заподозрить Чехова в политическом индифферентизме – но у него были свои пути, как говорил В. В. Розанов, свои «выговаривания» и он чуждался всяких громких слов, хотя бы и самых благородных, и никогда не шел он за толпой только потому, что все идут.

В годы расцвета его славы толпа русской интеллигенции шла за социалистами и за либералами. Кроме Н. К. Михайловского, у нее были в фаворе П. Б. Струве, П. Н. Милюков^4, марксисты вроде Г. В. Плеханова, М. Ковалевский^5, В. Г. Короленко, а Чехов работал в «Новом времени» и дружил со стариком Сувориным.

Он не был враждебен или открыто чужд левой общественности, но он никогда не признавал обязательных знакомств, как и обязательных направлений и искал прежде всего человека. Вот почему от него мы вряд ли услыхали бы гневные речи, вроде политических выступлений Бунина и не прочли бы написанную нарочито к моменту повесть, вроде «Солнца Мертвых»6. Точно также Чехов никогда не написал бы возражения, которое появилось за подписью Бунина в ответ на замечание одного критика на автобиографичность бунинского романа «Жизнь Арсеньева». И никогда Чехов не играл бы роли «Царя Ивана» от литературы, равно, как никогда не шил бы, подобно Толстому, сапог и не клал бы печей, хотя Толстого он не только любил и чтил, но перед ним преклонялся.

В эмиграции он держался бы как можно дальше от центров политики, жил бы внутри себя.

Чехов смолоду, бросив писать юмористические рассказы, понял, что мы живем, как говорит Джон Голсуорси^7, в «ироническом мире», и не Чехов ли сказал, что: «Никто не нуждается в оправдании»8. Он был очень независим в мыслях, очень честен перед собою и очень духовно бесстрашен.

Чехов, словом, был замечательный человек, жизнь которого стоило бы изучать подробнее, если бы даже совсем не было в библиотеках его повестей и рассказов, и если бы Чехов не был замечательный писатель.

Его трафаретная биография всем известна, но все-таки для подросшей в беженстве молодежи небезынтересно узнать, что Чехов родился 19 января 1860 года в городе Таганроге, том самом, который сейчас в пламени войны, на Монастырской улице, где у его отца, Павла Егоровича, была суконная торговля.

Детство Чехова прошло в этом тихом и, казалось, всеми забытом городе, на поросшей травой улице, в двухэтажном уездном домике, где в нижнем этаже находилась торговля. Чехов, происходя из крестьянского рода, воспитывавшийся вместе с четырьмя другими братьями и сестрами, держался отцом в строгости и в страхе Божием. Мальчики, сообщает его биограф, должны были неукоснительно соблюдать посты и выстаивали длинные церковные службы. Отец Чехова был и любитель, и знаток церковного пения и когда сыновья подросли, он составил из них настоящий хор и пел с ними на клиросе в церкви.

Начальной грамоте Чехов обучался в церковно-приходской школе, а потом его отдали в гимназию. Учился Чехов, как и многие русские писатели, неважно, в третьем и пятом классе оставался на второй год, а в последнем, выпускном классе, из 23 учеников Чехов был одиннадцатым.

Держался Чехов в младших классах особняком, и товарищи дразнили его «бабой» и «головастиком», но после пятого класса Чехов быстро меняется и внешне, и внутренне. Он становится большим мастером на веселые выдумки и затеи. Ко времени, что Чехов был в старших классах, относятся его первые литературные опыты. Положение семьи тем временем ухудшилось настолько, что родители покинули Таганрог. Чехов остался один оканчивать там гимназию и с 16 лет был принужден сам зарабатывать себе кусок хлеба.

По окончании гимназии Чехов поступает в Москве на медицинский факультет, и со второго курса начинается его литературная работа. Это, собственно, была даже не работа, а «поденщина». Писать заставляла нужда – для того, чтобы семья не голодала.

«Пишу в самых гнусных условиях, – говорит он в одном из писем, относящихся к этому времени. – Предо мной моя не литературная работа, хлопающая немилосердно по совести. В соседней комнате кричит детеныш приехавшего погостить родича. В другой комнате отец читает матери вслух “Запечатленного ангела”. Для пишущего человека гнуснее этой обстановки и придумать трудно что-либо другое»9.

Чехов подвизается в юмористических журнальчиках: «Будильник», «Стрекоза», «Развлечение». Подписывает он свои произведения «Чехонте».

В 1882 году издатель Н. А. Лейкин^10 приглашает Чехова работать в журнале «Осколки». С этого, собственно, и начинается его настоящая литературная карьера.

В 1884 году Чехов сдает государственные экзамены и получает диплом врача.

В 1885 году Чехов, при содействии Лейкина, приглашен в «Петербургскую газету»11.

Его рассказ «Егерь» обратил на себя внимание литературных знаменитостей, и Д. В. Григорович ему пишет письмо, в котором говорит: «У вас настоящий талант, выдвигающий вас далеко из круга литераторов нового поколения».

«Я едва не заплакал, разволновался, – писал в ответ Григоровичу Чехов, – я как в чаду. Теперь я вдруг почувствовал обязательную потребность спешить скорее выбраться оттуда, куда завяз»12.

«Выбраться оттуда, куда завяз», очень помог Чехову А. С. Суворин, который пригласил Чехова около 1886 года работать в «Новом времени». Это и тогда была одна из крупнейших и популярнейших русских газет, и в литературном отношении «Новое время»13 стояло и высилось, как Монблан, по сравнению со всеми бульварными изданиями, в которых подвизался Чехов.

Суворин, большой знаток и ценитель литературных талантов, не требовал от А. П. Чехова юмористики во что бы то ни стало, и вместо Чехонте Чехов превращается в того писателя, который занимает ныне место наряду с такими великими творцами русской современной литературы, как Гоголь, Толстой, Достоевский, Тургенев и Гончаров.

Работа в «Новом времени» не только утвердила за Чеховым литературную славу, но и дала ему полное материальное обеспечение, а по тем временам, даже и богатство. Отныне он вращается в среде, где царят Глеб Успенский, Лесков, Короленко, Полонский, Плещеев и др.

«Старшие богатыри» русской литературы приняли Чехова ласково, чему много способствовала и нежная любовь, которую проявил к молодому писателю старик Суворин. «Я чувствую себя на седьмом небе, – писал Чехов брату, – умных и порядочных людей столько, что хоть выбирай, каждый день знакомлюсь»14.

Весной 1897 года состоялось знакомство Чехова с Л. Н. Толстым.

И в то же время у Чехова обнаружились первые признаки страшной болезни, сведшей писателя в могилу. Во время дружеского обеда в одном из московских ресторанов у него обильно пошла горлом кровь. Приблизительно с этого времени и начались поездки Чехова на юг, в Ялте он строит себе дом. Знаменитый, впоследствии столь многократно воспетый чеховский дом в Ялте, с огромным окном на море.

Осенью 1903 года Чехов писал свою последнюю, по мнению некоторых критиков, свою лучшую пьесу «Вишневый сад», которая была поставлена в Художественном театре 17 января 1904 года. Это представление превратилось в торжественное чествование Чехова. Публика устроила ему овацию, ему подносили цветы, многие выступали с приветственными речами.

Чехов, бледный и измученный, с трудом стоял на ногах.

– Сядьте, – кричали ему из публики. – Пусть Антон Павлович сядет.

Пододвинули кресло, он сел.

Замятин отмечает: «Во всем этом празднике чувствовалась печаль последнего целования»15.

2(15) июля того же 1904 года Чехов скончался в Германии на курорте.

Последними его словами были:

– Их штербе.

Тело писателя доставили в Москву в товарном вагоне для устриц: жизнь – ирония. Чехов это понимал лучше других.

Тень чеховского дарования легла явственно и широкой полосой на поколение писателей, вышедших вместе с ним на литературную дорогу. Но как бы ни подражать Чехову в простоте образов, в глубине и искренности мысли, – достигнуть его мастерства никому не удалось.

Есть писатели калибром не ниже Чехова, теперь до таких пределов вырос Бунин, но Бунин, посвятивший Чехову много влюбленных страниц, явление совсем не чеховское в русской литературе, как бы сильно не влиял талант Чехова на творчество молодого Бунина периода московских «Сред».

О том, что именно дал русской литературе и русской мысли А. П. Чехов, много говорилось, еще больше писалось. Собраны все его письма, свежие, простые, милые, в которых так и трепещет жизнь, так и брызжет тонкий, неумирающий юмор. Написаны горы воспоминаний о Чехове, и все-таки никто не смог создать законченным его портрет: Чехов слишком сложная тема для его современников.

Не только писатель, но и замечательный человек.

Л. Хаиндрова

А. П. Чехов. К исполнившейся сегодня 28-й годовщине его смерти

Таганрог, маленький городок типа уездных русских городов, весь заросший зеленью, засыпанный цветами и крошечными домиками, где тихо по провинциальному течет жизнь, где не ждут никаких взлетов и падений. Потому, что какие же взлеты и падения в городке, так далеко отстоящем от сердца России. Но последние да будут первыми. Дважды тихий и провинциальный городок России.

Таганрог, где заканчивается бурная блестящая жизнь царственного человека, ставшего затворником своей славы и одиночества – Александра 1 – победителя непобедимого. Именно между Таганрогом и Петербургом метались когда-то запыленные курьеры с важными донесениями.

И из Таганрога в 1825 году двинулся печальный кортеж, везущий останки того, кто был владыкой 6-й части земли.

Так в первый раз в двери Таганрога постучалась судьба…

И снова как будто надолго задремал городишко, – успокоился – на скрижалях истории записано и его имя.

Снова в 1860 году проснулся он великим и знатным, но о своем величии и знатности узнал только 44 года спустя. Тогда, когда Россия хоронила Антона Павловича Чехова, родившегося в Таганроге.

Того самого мальчугана, который бегал гимназистом по его тихим улочкам, и в церковном хоре по праздникам, под наблюдением строгого религиозного отца, вместе с братишкой Колей – давясь от затаенных на всю жизнь запомнившихся слез, пел церковные песнопения, под умиленными взглядами таганрогских жителей – не подозревавших о буре, царившей в их маленьких сердцах. За то, что старшие посягнули на их маленькую свободу и выставили напоказ.

Так во второй раз постучалась судьба в маленький заброшенный Таганрог.

Таганрог может гордиться тем, что ничем как будто бы незамечательный скромный юноша Чехов некоторое время учился на стипендию города, так как семья Чеховых испытывает материальный затруднения. Потом, уже будучи известным писателем, а не скромным застенчивым юношей далеких таганрогских дней, – Чехов по-царски отблагодарит родной город – он посылает всю свою огромную ценную библиотеку, которой он гордился и любовно собирал, состоящую частью из книг с авторскими надписями, в дар городу Таганрогу, основывая книгохранилище, и всю жизнь заботится об увеличении ее книжных богатств. Благодаря А.П. Чехову – знаменитый скульптор Антокольский поставил свой памятник Петру и подарил голову Христа – «Последний вздох» – Таганрогу^1.

Потомок крепостных – еще дед его отца был крепостным дворян Чертковых^2 – он получает высшее образование на медицинском факультете.

Д-р А. П. Чехов – гласит карточка на дверях. Но вскоре же эта карточка снимается, и как будто бы навсегда молодой Чехов расстается с медициной – т. к. излишняя впечатлительность и душевность отталкивают от этого поприща – и причиной этому – смерть на его руках тифозной больной.

Только напрасно юный Чехов думал, что, сняв карточку, он расстался с медициной и так легко сможет забыть присягу, данную когда-то.

Все те годы, которые прошли вне города, в имениях: «Бабкино», в «Мелихове», у Линтваревых^3, наполнены больными, лекарствами, многоверстными поездками с врачебной помощью.

Где бы он ни появлялся, всюду разносится весть, что он доктор – и, как следствие, вереница жителей окрестных деревень, идущих за помощью к чудесному барину, у которого сердце было огромным и таким же добрым, как и прекрасные глаза за стеклами блестящих очков.

И вот отвергнутая Чеховым медицина мстит за себя, и необыкновенный барин признается: «медицина – моя законная жена, а литература – незаконная – обе, конечно, мешают друг другу»4.

Странными путями идет жизнь человека – в этом некогда убедился и Чехов, никогда не мечтавший о литературной славе – он и писать стал потому, что литературой в то время легко было заработать деньги. А деньги были нужны – была большая семья, состоящая из отца и матери, сестры и нескольких братьев – и была почти всегда острая нужда в деньгах. А ведь он еще в 25 лет писал одному из братьев, о том, каковыми должны быть воспитанные люди: «Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы. Живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: “С Вами жить нельзя”. Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних. Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Они ночей не спят, чтобы помогать платить за братьев студентов, одевать мать»5.

Эти слова характерны для внутреннего Чехова и служат стимулом всей жизни.

Занятия литературой поглощают все больше и больше времени, и Чехов, не подозревая своего чудесного дарования, разбрасывает свои очаровательные рассказы, новеллы, написанные с присущей только ему глубиной и наблюдательностью в маленькой ничтожной прессе.

И так продолжается довольно долго. Напряженная бесконечная работа – по мере этой кропотливой непрекращающейся работы – подкрадывается слава, и однажды он просыпается известным писателем – и слава, о которой он не мечтал, подобно тому, как мечтают о ней посредственности, – начинает, как погремушка, звенеть над ним.

Пушкинская половинная премия, полученная в 1888 году за 2-й сборник рассказов^6, открывает окончательно путь к известности и к требованиям со всех сторон все новых и новых произведений, за которые и платят огромные гонорары.

Страстный путешественник, ему не сидится на месте, он колесит по всей России, побывал на Сахалине, дважды на Кавказе, мечтает о далеких заграничных путешествиях, рвется в Африку, Корсику, на Канарские острова.

А в промежутках между литературными и медицинскими занятиями, путешествиями основывает родное гнездо – приобретая имение Мелихово, которое вскоре же после покупки руками самого Чехова и его семьи видоизменяется чудесным образом.

И здесь сказывается натура Чехова – любовь к порядку, к чистоте и красоте. Там, где появляется Чехов, там пустыня превращается в рай – жизнь принимает новое содержание.

Трудно было бы познать Чехова, все его необыкновенные душевные качества, если бы не оставшиеся после него письма, написанные в разное время родным и друзьям. Дар писать письма не многим дан – Чехов этим даром обладал в совершенстве – путем вчитываний в его письма даже можно определить точно начало чеховского недуга, так тщательно скрываемого от всех.

Уже в 1884 году, в год окончания Московского Университета, у Чехова было первое кровохарканье. Но занятый исключительно помыслами о работе, о добывании денег – он не обращает внимания на этот первый симптом, он утешает себя, как неискренний враг, тем, что нет какой-то совокупности, по которой можно назвать болезнь началом туберкулеза.

Ему некогда, огромная семья, которую он содержит с 19-летнего возраста, литература, без которой он дышать не может, путешествия, новые творческие замыслы и бесконечная окрыленная работа над собой, над каждой строчкой своего литературного письма, над эволюцией собственной души, работа, которая поднимает его, плебея по рождению, потомка крепостных – выходцев из Воронежских недр – Острогорского уезда – до аристократа духа и пера.

Но и расплата за аристократизм в понимании высшей культуры и благородства была необычайной – он заплатил самым ценным для человека – собственной жизнью.

И через 10 лет находясь в Вене – в осенний сентябрьский день, он пишет любимой девушке пронзительные строчки: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, и здоровье я прозевал так же, как Вас»7.

А с 1897 года нет никаких человеческих сил скрыть болезнь. Начинаются строгие докторские предписания, жизнь в туберкулезных клиниках – поездки в Биарриц, Ниццу и роковым образом сбываются беспокойные мечты о путешествиях, но в какой обстановке. И еще сбываются роковые слова: «Я знаю, что я умру от болезни, которой не буду бояться».

После заграничной поездки ему запрещена жизнь на любимом севере. И вот нелюбимый юг – наводящая на писателя грусть Ялта становится его тюрьмой на долгие месяцы и годы, откуда под мерный шум дождя и рокот моря он рвется, как еще ненаписанные им «Три сестры»: «в Москву, в Москву».

Совершенно особенную роль суждено было сыграть театру в его жизни, не только литературной, но и личной. Однажды на репетиции «Чайки» в 1898 году он обратил внимание на даровитую артистку Художественного театра, Ольгу Леонардовну Книппер – и впоследствии ему пришлось увидеть ее в других ролях – их жизненные пути стали пересекаться и артистке Книппер суждено было потушить в сердце Чехова его былую романтическую влюбленность в другую молодую и блестящую артистку Комиссаржевскую^9. Пути жизни артистки О. Л. Книппер и А. П. Чехова окончательно скрестились 25 мая 1901 года, в день их венчания. На котором присутствовали самые необходимые лица и не было даже близких родных.

Чехов мог с горькой усмешкой вспомнить свое шутливое письмо старику Суворину на его совет жениться: «Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день».

Это пожелание исполнилось – Чехов был прикован недугом к Ялте, а жена из-за своей сценической успешной деятельности к Москве. Оба рвались друг к другу, оба тосковали…

Финал этой не затянувшейся человеческой жизни, оборвавшейся в самом расцвете сил, разыгрался в маленьком немецком курорте Баденвейлере, в душный июльский день 1904 года.

В Москве на кладбище Новодевичьего монастыря 9 июля похоронили Чехова.

«Хочу любви больше, чем славы»10, – когда-то обмолвился Чехов. Справедливость утверждается в мире необыкновенными путями – и Чехов, хотевший любви больше, чем славы – получил и то, и другое, но любовь только тогда, когда догорала жизнь, а славу в расцвете ее.

Что лучше удавалось Чехову, драматические произведения или беллетристика, невозможно сказать. Его драгоценный дар не знал срывов и слабостей. Срывы, конечно, были, не только в начале литературной деятельности. Но тогда, когда на него начинают обращать внимание такие люди, как писатели Григорович^11, Короленко^12, Плещеев^13, старик Суворин и др., он спохватывается и начинает строго следить за всем тем, что выходит из-под его пера. Кто-то назвал Чехова Левитаном литературы.

Особенности Чеховского языка, тонкости стиля и сжатость литературной передачи еще долгое время не будут иметь соперника. На чеховских произведениях воспитывались и воспитываются поколения русских писателей.

С какой зоркостью и внимательностью следила вся читающая Россия за всем, что писал Чехов. Его произведения не только читались, но и обсуждались и служили центром для кипучих литературных дискуссий – так случилось, например, с «Палатой № 6», с «Мужиками», с «Черным монахом», с «Моей жизнью», с «Невестой» и др.

Можно смело сказать, что если успех его повестей и рассказов был так необычен, то не в меньшей мере, если не в большей, каждая его новая пьеса имела огромный разнообразный успех. Его «Иванов», неудачный «Леший» – переделанный впоследствии в «Дядю Ваню», «Чайка» – так трагически не понятая при первой постановке, «Три сестры» и, наконец, «Вишневый сад» – это драгоценная лирика и высшее достижение сценического искусства. Чеховский театр властвовал над лучшими умами России – Чеховский театр внес гамму тончайших, благороднейших переживаний, которые и не снились до него драматургам.

Это Чехов через своих «скучных и хмурых» героев, не уставая, твердит нам: «Проходите, проходите люди, вереницы людей, но помните, что вы нужны для мира, потому что каждый из вас таит в себе хоть малую, но ценную часть добра, красоты».

<…>

Пусть снова один из наших гениев – Антон Павлович Чехов – заглянет в наши души чеховскими усталыми глазами, и напомнит людям, которые, кажется, забыли о прекрасном, как нужно любить и понимать красоту.

Н. Байков

Встреча с Антоном Павловичем Чеховым

Весной 1901 года я ездил из Вильно в Петербург, хлопотать об ускорении моего перевода в Маньчжурию. Рано утром поезд стоял на станции Двинск, что-то около часу, и от скуки я вышел из вагона на перрон, подышать свежим воздухом и размять уставшие от бездействия члены.

Весна была в полном разгаре. Цвела сирень в садах, окружавших станцию, и наполняла теплый весенний воздух своим тонким ароматом. Высоко, в глубине небесной лазури реяли ласточки, и веселое щебетанье их заглушало шум паровозов и мерный стук вагонных колес.

Среди пассажиров, садившихся в поезд, я заметил элегантного человека, средних лет, с небольшою бородкой, в пенсне с широкою тесьмой за ухо. На нем был серый летний костюм и на голове соломенная шляпа с черной лентой. На левой руке был перекинут клетчатый плед. За ним шел носильщик с большим чемоданом желтой кожи.

Новый пассажир прошел мимо меня и, поднявшись по ступенькам, скрылся в том же вагоне, где помещался и я. Мне показалось его лицо знакомым, в особенности, когда он посмотрел на меня сквозь стекла пенсне.

Вскоре прозвучал второй звонок, и я, не торопясь, направился к своему вагону, поднялся на площадку и стал там в ожидании отхода поезда. За мной стоял новый пассажир, в пенсне, и когда поезд, после третьего звонка, тронулся с места, снял шляпу и перекрестился. Черты лица его и вся его худощавая изящная фигура несомненно были мне знакомы, но я никак не мог припомнить, где видел его раньше.

Когда поезд начал развивать скорость и угольная пыль из трубы паровоза закрутилась вихрем над моей головой, я пошел в вагон и сел у окна, на свое место, стал читать взятую с собой газету «Виленский Вестник»1. На скамейке, прямо против меня, лежал, свернутый вдвое, тот самый плед, который я заметил на руке господина в пенсне, а наверху, в сетке, виднелся его чемодан желтой кожи. Очевидно, он занял место против меня. В купе мы были вдвоем, хотя оно было четырехместное.

Минут через пять открылась дверь купе, и в него вошел новый пассажир в пенсне. Он держал платок у правого глаза, и золотое пенсне болталось на его жилетке, на широком черном шнурке. Сев против меня на свое место, он усиленно стал тереть себе глаз, который покраснел, слезился и был воспален. Было очевидно, что в его глаз попал уголек из трубы паровоза. Прервав чтение и видя, что он не может никак извлечь уголек из глаза, я предложил ему свои услуги, на что он охотно согласился, открыв пальцами больной глаз. Под веком, в углу глаза, чернел предательский уголек, который был извлечен мною концом спички.

– Не знаю, как и благодарить вас за такую услугу! – проговорил незнакомец, пожимая мне руку и рекомендуясь: – Позвольте представиться: Чехов, Антон Павлович! – Разрешите узнать вашу фамилию!?

Я был поражен. Назвав себя, я произнес, стараясь подавить свое волнение: «Позвольте. Вы тот самый Чехов, великий писатель земли русской, которого с увлечением читает вся культурная Россия!?»

– Да, вероятно это я и есть! – отвечал он, улыбаясь и прикрывая больной глаз платком. – Однако надо пойти промыть его и освежить холодной водой, проклятый уголек из паровоза едва не выжег мне глаз!

Сказав это, Чехов вышел из купе.

Теперь только я сообразил, почему черты его лица показались мне знакомыми: его портреты помещались во многих журналах и газетах.

– Так вот он какой, Чехов! – думал я, оставшись один в купе, в ожидании его возвращения.

Вскоре он вернулся с глазом, завязанным платком, и, сев на свое место, сказал, смотря на меня здоровым глазом:

– Вот я и наказан за свое легкомыслие и любопытство! Хотел полюбоваться природой и подышать ароматом полей и лесов! И в результате едва не ослеп! Не засматривайся на красоту на ходу поезда! Это известно каждому гимназисту, а мне, старому дураку, впредь наука! Теперь весна! Хочется дышать полной грудью, а здесь, в вагоне, мне душно, не хватает воздуха!

Проговорив эти слова, Чехов закашлялся, и на его бледных щеках вспыхнул яркий румянец. Тогда я вспомнил, что у него чахотка, и мне стало так жалко этого талантливого писателя, что я не мог смотреть на него без слез, поэтому я и вышел поскорее в коридор, чтобы успокоиться и взять себя в руки.

Обедали мы вместе, в ресторан-вагоне, причем Чехов ел очень мало и выпил со мной бутылку пива.

Узнав, что я еду хлопотать о переводе в Маньчжурию, он сказал:

– Счастливый вы человек! Молодость и здоровье у вас налицо! Край, куда вы едете, очень интересен и еще не исследован! Я с удовольствием поехал бы туда, но здоровье мое приковало меня к месту, как каторжника к его тачке! Моя тачка – южный берег Крыма, мои тюремщики – врачи! В Питер я еду по делам, оттуда в Москву, а затем в Крым, который уже надоел мне хуже горькой редьки! Он красив, это верно, и климат там хорош, но там нет нашей русской природы, нет наших еловых и сосновых лесов, нет наших многоводных рек и ковыльных степей! Что там красиво – это море, но оно однообразно и непонятно душе русского человека! Мы, русские – народ континентальный, обитатели лесов и полей! Наша великая русская равнина для нас милее всех морей, океанов и снежных альпийских гор! Мы выросли на этой равнине и создали свое великое российское государство, равного которому нет во всем свете! Сибирь, по существу, также русская равнина, отделенная от европейской части поясом Уральского хребта. Смотря на карту России, мне представляется, что спит богатырь. Голова, плечи и грудь его на западе, талия подпоясана Уральским хребтом, а ноги на востоке, левая упирается в Берингов пролив, а колено правой ноги в берега Тихого Океана.

Судя по вашим словам, вы большой любитель природы и охоты, и там, на Востоке, найдете для себя обширное поле деятельности! Да, вы счастливый человек: ваша жизнь впереди для вас желанная и красивая! Завидую вам! Хотя зависть и осуждается прописной моралью!

После этого Чехов стал смотреть в окно на мелькавшие мимо нас картины и пейзажи русской природы, с ее лесами, полями, пустошами, бревенчатыми избами, крытыми тесом и соломой, плетнями и полуразрушенными изгородями, выгонами, по которым бродил домашний скот и стреноженные кони.

Лицо Антона Павловича было печально и даже грустно. Повязку с больного глаза он снял, чтобы лучше видеть. Правый глаз его все еще слезился, и он вытирал его платком.

О чем думал в это время великий писатель земли русской, один Бог знает, но мне было жаль его от всей души.

Во время стоянок поезда на станциях мы выходили из вагона и бегали по платформе, вдоль поезда, для моциона, причем Антон Павлович часто покашливал и задыхался. Поздно вечером мы приехали в Питер и с сожалением распрощались. Крепко пожимая мне руку, Чехов сказал:

– Очень рад знакомству с вами! Я вижу, что вы живой и сильный человек! Таких я уважаю и люблю! Желаю вам счастья в новых местах! Прощайте!

На этом мы расстались. Вскоре я уехал на Восток, часто вспоминая эту встречу со славным русским писателем. Через три года его не стало: он умер от туберкулеза, в самом расцвете своих творческих сил и растущей славы.

Я вспомнил то, что было сорок с лишним лет тому назад, но мне кажется, что это было совсем недавно! И образ Чехова стоит перед моими глазами, как живой.

XII. «Он созерцал свою Россию, через Голгофу, идущую к воскресению»: А. Блок

К. Арабажин

Двенадцать (Что хотел сказать Блок своей поэмой)

Из альбома Пушкинского Дома.

– Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду

Помоги в немой борьбе!

Блок – наш национальный поэт. «Когда он начинает говорить о России, то совершенно неизгладимые ноты звучат в его поэзии» (слова А. Белого). Россия, какая бы она ни была, – пьяная, преступная, страшная, – Блоку «всех краев дороже». Коварство, честь, тупость человеческая – все простит. Блок, вспоминая близкие ему «леса, поляны и проселки, и шоссе – наши русские дороги, наши туманы, наши шелесты в овсе…»:

Тебя жалеть я не умею!

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пуская заманит и обманет,

– Не пропадешь, не сгинешь ты.

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты^1.

Блок – чадо нашей городской интеллигенции, цвет новой русской поэзии, роднящей его с лучшими европейскими поэтами неоромантического и символического направления.

Романтик, поставивший свое «нет» тусклой действительности, А. Блок был создан для той поэзии, которой он сделался лучшим представителем.

Его поэма «12» захватила всех, вызвала бурю восторгов и негодования, и в вихре кривотолков и натяжек, понеслась по России и заграницей в переводах на многих языках.

А. Луначарский, эстет и тонкий, защищая достижения революции, утверждал с большим пафосом на литературном митинге в Петербурге, что все ужасы и разрушения революции, все страдания и потоки крови оправданы самим фактом появления такого произведения, как поэма «Двенадцать»…2

Это, конечно, гипербола. Но и многие друзья Блока, именно так же понимая поэму, не хотели подавать руки поэту.

3. Гиппиус очень тонко и изящно выразила это в стихотворении, которое посвятила Блоку и А. Белому, – где рассказывает, что Христос созвал к себе всех любимых детей, но двух не досчитался…3

Но Блок не забыл Христа. И поэма Блока была неверно понята.

* * *

Нужно ознакомиться с основными чертами творчества Блока, – поэта города, проследить особенности его стиля, нужно понять его музу, вдохновляющуюся «лакированием тротуара», «цепь фонарей», протянувшихся «сквозь улицы сонные», пьяные от криков и шума; нужно жить в столице, чтобы понять эти мелькания городской суеты, в ее внешней связности и кажущейся случайности, этот неопределенный гул лихорадочной жизни – и тогда нам сделается ясен замысел Блока.

В городе все живо и призрачно. Блок любит его бессвязность и беспорядок. Чем меньше последовательности, тем больше настроения. Отсюда и особенности стиля.

Фраза должна быть кратка, оборвана, обломана, неясна.

Не нужно подлежащего, – и так догадаются.

Блеснуло в глазах. Метнулось в мечте.

Прильнуло к дрожащему сердцу,

Красный с козел спрыгнул^4.

* * *

Ступила на светлый тротуар,

Исчезла в толпе.

Что блеснуло? Кто ступала? Кто красный?5

Эту краткость Блок заимствовал еще из Фета, над которым так издевались «радикальные» Добролюбовы и Писаревы.

Блок любит криптограммы и все загадочное. Пусть догадываются избранные…

Блок и воспринимает действительность какими-то особыми постижениями ее внутреннего смысла. Но он заворожен уличными шумами, таинственной суетой города и лихорадочным движением толпы. Это опьяняет его и возбуждает к работе. Одинокий в своем романтическом идеализме, – он реагирует и на грубую жизнь кабака, улицы, рынка, бушующей толпы.

* * *

Душа поэта не могла не отозваться радостью в первые минуты угарного ликования. Но он не любит буржуазию, не как социалист, а как тонкий человек, – поэт Божьей милостью, романтик. Еще в 1908 году Блок писал обывателю-читателю:

Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцой, —

А вот у поэта – всемирный запой,

И мало ему конституций^6.

Модернистскую антипатию к буржуазии усиливала и поддерживала психика русского человека с его любовью к шири, к беспредельному и необъятному, новому.

Но в своей поэме «Двенадцать» Блок отрицал и сознательно, и бессознательно весь ужас совершившегося. Этой революции Блок не принял.

* * *

Поэма написана в обычном Блоку стиле переживаний, впечатлений, мелькающих образов. Он не писал политические поэмы. «Во время и после окончания “Двенадцати”, – пишет он, – я несколько дней ощущал физически, слухом, большой шум вокруг – шум слитный… Кто видит в “Двенадцати” политические стихи, – или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи… Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги встали радугой над нами. Я смотрел на радугу, когда писал “Двенадцать”, – оттого в поэме осталась капля политики».

Эта капля, думает Блок, «не убьет смысла поэмы».

И Блок готов относиться ко «всему этому» только с иронией. Это подлинные слова Блока, опубликованные недавно А. Белым^7.

В поэме «Двенадцать» картинки – блики, голоса, шумы, отдельные фразы, типы, черточки. Все на фоне белого снега, окрашенного кровью, громадных плакатов – «вся власть Учредительному Собранию», непрерывных выстрелов «Трах-тах-тах» и – дикого разгула людей, сломавших все перегородки.

Снежная метель звучала уже не раз в стихах Блока и стала «привычным ландшафтом его души».

Черный вечер.

Белый снег.

Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек!

Вот старушка плачется, убивается – зачем такой большой плакат. Вот кто-то (из интеллигентов) говорит вполголоса:

– Предатели! – Погибла Россия!

Вот красноармеец издевается над «товарищем попом» и его «брюхом». Вот «барыня в каракуле» упала, и веселые голоса озорников насмешливо звучат: «Ай, ай! Тяни подымай!»

Вот сиплым голосом проститутка сообщает другой: «и у нас было собрание в большом здании. Обсудили, постановили брать десять – на время, а на ночь – двадцать пять». Тоже приобщилась к революции…

Вот пьяный! Голодный! Кто-то властно кричит: проходи!

И уже из опечаленной души Блока вырываются слова:

Черное, черное небо.

Злоба, грустная злоба

Кипит в груди.

Черная злоба, святая злоба.

Вот идет отряд новых, красных солдат; они поют залихватскую песню вперемежку с жалобами, на «горе-горькое, рваное пальтишко». Конец песни взят Блоком с плаката, который действительно висел на стенах Петроградских улиц:

– Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем.

А последние слова: «Господи благослови» екнули в чьей-то душе, перепуганной тем, что творится вокруг. Выходят двенадцать человек:

– В зубах – цыгарка, примят картуз.

На спину бы надо бубновый туз!

Это – Блок! Так думает он, и все, кто видел этих молодцов. Выстрел и залпы победителей, как нельзя кстати, являются ответом на предыдущие слова.

Без креста! Эти слова повторяются у Блока в поэме несколько раз.

Великолепно вставлено в поэму дикое разгулье Ваньки с Катькой, – проституткой, – мотив, уже давно использованный Блоком в его цыганских песнях. Ревнует, любит, убивает и мстит целому миру.

– Эту девку я любил!

В Ваньке есть что-то карамазовское и звериное.

* * *

Блок во многом находится под влиянием Достоевского. Фраза: «Товарищ, винтовку держи, не трусь! Палнем-ка пулей в святую Русь» – напоминает рассказ Достоевского «Влас» («Дневник писателя»).

Крестьянин направляет ружье на причастье – и в минуту свершения святотатства «дерзости небывалой и немыслимой», – является крест и на нем – Распятый:

Влас пошел по миру и потребовал страдания.

Появление Христа впереди двенадцати имеет связь с рассказом Достоевского. Но конец поэмы получает еще более глубокий смысл, вероятно, стихийно, интуитивно вызванный образным мышлением поэта. Где-то в глубине воспоминаний таился образ «бунтаря» из рассказа Достоевского, и образ Распятого выплыл перед духовным взором поэта.

Так идут державным шагом —

Позади – голодный пес,

Впереди – с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди – Иисус Христос.

Мы подчеркиваем слово «кровавым флагом» и обращаем внимание читателя, что в поэме всюду стоит красный флаг и только в этой заключительной картине «кровавый флаг».

Типичен и «голодный пес». В другом месте поэмы это символ «буржуа» «старого мира»; голодный пес влечется за двенадцатью разбойниками в ожидании добычи. Доплетется и до Генуи и Гааги, спокойно взирая на крестные страдания народа.

Две тысячи лет назад мы уже видели Христа в такой же обстановке.

Он и тогда шел уже впереди разбойников. Правда, их было двое, а не двенадцать.

Он шел на Голгофу. За грехи мира…

И, изнемогая от страданий, нес на плечах самое позорное, что только считалось тогда таковым – крест, – орудие пытки.

Теперь он несет на своих плечах – кровавый флаг…

Такова мысль поэта, выплывшего из глубинных бездн бессознательного.

Поэма Блока по своей проникновенности – бессмертная картина ужасов русской революции.

Л. Н

Памяти А. Блока

Туда, в далекую Россию на свеже-набросанную могильную насыпь хочется возложить венок грустно-благоговейных дум, посвященных памяти поэта. Наша грусть тем более глубока и безотрадна, что в лице А. Блока мы теряем не только талантливого поэта… Мы потеряли в нем последнего романтика, последнего мечтателя, украшавшего наш жестокий и кровавый век цветами грез. Блок был одним из немногих «рыцарей Духа», тосковавших о голубом цветке. Умер хранитель эстетических заветов новой, но все-таки еще нашей России, хранитель бесценного сокровища красоты.

Он не отошел от мученичества всероссийской Голгофы, а приял его, оставаясь верным самому себе, т. е. воспринимая Голгофу через объектив эстетизма и делая попытку ее оправдания указанием на то страдание, которое неизбежно должны испытывать творящие действительность.

Поэт мужественно принял то мучительство советской обыденщины, которого удалось избежать многим, упрекавшим его в широкой политической терпимости. И надо думать, что для его тонко-восприимчивой организации это мучительство длительного голодания, унижений, нищеты и грязи – было особенно тяжким. И от тяготы этого, добровольно принятого страдания он освободился только в гробу. Каким страдальчески-бледным было, вероятно, его прекрасное лицо!

Были ли венки у его гроба? Были ли слезы в печальном кортеже? Шумный, суетный и кровавый век, оценил ли он в полной мере тонкую красоту души поэта, который сказал когда-то:

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!1

И он был прав. В суете мятущегося века он был одиноким романтиком, тоскующим о прекрасном. Он один окутывал романтическим флером жуткую быль современности.

То сокровище, которое хранилось в душе поэта, – влекло его к идеализированию действительности. Как бы безотрадна она ни была, он все идеализировал ее. В этом было его поэтическое кредо, требование его натуры. К этой задаче он склонялся всем складом ума, всей колоритностью таланта. И поэтому-то, даже в век попрания романтических идеалов, Блок все-таки продолжал считать свое поэтическое призвание – священным культом, благоговейным служением религии Красоты. Для него поэзия не изящно-чувственный культ бога Аполлона^2, а религиозное служение Неведомому. Он говорит про «сокровище» своей души, про свои поэтические откровения:

Я их хранил в приделе Иоанна,

Недвижный страж хранил огонь лампад…

И вот Она… и к Ней моя осанна.

Венец трудов превыше всех наград.

Она – это Прекрасная Дама, Муза утренней зари его творчества. Он видит ЕЕ в ореоле прекраснейших цветов романтики, видит чистой, величественной, несущей светлый огонь восторгов. И поэт-фантастик, упоенный светлой красотой ее лика, отвернулся от суеты жизни и весь отдался мечтам и созерцанию. Долго он жил в тишине своего уединения, где ковал звено за звеном ожерелья прекрасных строф:

Я скрыл лицо, и проходили годы…

Я пребывал в служеньи много лет.

И вот, зажглись лучом вечерним своды,

Она дала мне царственный ответ.

И услышав этот «царственный ответ», поэт точно очнулся от заколдованного сна и разом бросил в потемки жизни сверкающую россыпь своих строф. Они рассыпались такие прекрасные, мерцающие такой красотой недоговоренности и тайны, что в них заключалось очарование непобедимое. Поэт сам упивается их красотой, взлелеянной долгими годами уединения, и с гордостью говорит о том, что он один является творцом и властителем этих откровений. Вспоминая свое уединение, он говорит:

Я здесь один хранил и теплил свечи, Один – пророк – дрожал в дыму кадил. И в оный день – один участник встречи, Я этих встреч ни с кем не разделил^3.

В этом мистически-грустном фрагменте – поэтическое кредо Блока. Здесь он высказал свой взгляд на поэтическое призвание, которое он мыслит религиозным служением. И чувствует, что в таком приятии поэзии – он одинок. И потому его строфы проникнуты такой неотходной грустью, такой печальной красотой обреченности.

Жизнь имеет свои законы. Коллизия романтизма с реальностью жизненной практики – неизбежна. Отзвуки жизни ворвутся рано или поздно нестройным гулом в священную тишину поэтического уединения. Поэту придется признать, что ему нельзя долго пребывать в уединении, что жизнь даже в грубой цветистости быта, в переливности своих настроений тоже имеет свою красоту. Реализм помимо воли захватывает его мощью своих сказаний. Жизненные бездны манят своей глубиной, заставляют откликнуться на реалистические зовы. И поэт уже не стремится уйти от них, а, покоряясь неизбежному, – откликается на них всей чуткостью своего восприятия. Он чувствует, что его Музе придется сбросить с себя романтические покровы, сбросить вуаль тайны и явиться в новом облике, в новых ризах. И задумавшись над жуткой проблемой жизни, он говорит прежней Музе:

Ты в поля отошла без возврата,

Да святится имя Твое…

Снова красные копья заката

Протянули ко мне острие… 4

Так поэт прощается с той, которую приветствовал когда-то радостным криком «осанна», пред которой возжигал свечи восторгов и умилений. Он знает, что светло-тихая Муза ушла от него без возврата, так как не могла Она, нежная и тихая, пребывать там, куда протянули свое острие «красные копья заката»…

Романтическую Музу, тихую и прекрасную, сменила Муза нового века, про которую поэт говорит:

И коварнее северной ночи,

И хмельней золотого Аи,

И Любови цыганской короче

Были страшные ласки твои.

Эта Муза обретает над ним страшную, роковую власть, заставляет его отречься от прежних святынь, от прежних идеалов. Он признается:

И была роковая отрада

В попираньи заветных святынь…

И безумная сердцу услада —

Эта горькая страсть, как полынь.

И доныне еще безраздельно,

Овладевши душою на миг,

Он ее опьяняет бесцельно,

Твой неистовый, дивный твой лик.

Для поэта этот надлом – огромная, интимная трагедия. Он отдается чарам новой Музы, сознавая ее гибельное очарование, горькое как полынь. И он знает, что в песнях этой новой Музы он не найдет отрады и очарования. В своем обращении к новой Музе он говорит:

Есть в глубинах твоих сокровенных

Роковая о гибели весть,

Есть проклятье заветов священных,

Поругание счастия есть.

И такая влекущая сила,

Что готов я твердить за толпой,

Будто ангелов ты низводила,

Соблазняя своей красотой^5.

Каждый из нас в той или иной форме переживал подобную же трагедию, которая безмолвно совершается в глубинах духа. Перемена сложившегося мировоззрения, в сущности такая естественная, всегда влечет за собой душевную ломку, всегда оставляет после себя какое-то томящее чувство утраты и неловкости, какую-то неясную боль… И вот наличностью этой интимной драмы, рассказанной так нежно и в то же время так красочно – нас и пленяет у Блока «поэзия перелома».

Мы видим, что поэт уходит из тишины и уединения, уходит на шумные пути жизни, в ее суету и смятение. Но от приятия нового поэтического исповедания не изменилась ни душа поэта, ни склад его психики. Вступив на торные пути жизни, он остался тем же романтиком и все низменное, нечистое, что он видел в низинах жизни – все он окутывает дымкой романтической красоты, вне которой он не может жить. И он рисует такую картину из жизни большого города, больного всеми недугами разнузданной плоти:

И каждый вечер, друг единственный

В моем стакане отражен

И влагой терпкой и таинственной,

Как я, смирен и оглушен.

И каждый вечер, в час назначенный,

(Иль это только снится мне?)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно пройдя меж пьяными.

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука… 6

Если передать эту картину в реалистических тонах, то получится сценка в духе теньеровских жанров^7, – колоритная, совершенно лишенная налета романтики. А Блок набрасывает этот жанр нежными штрихами пастели, смягчая резкие тона, и образ трактирной Незнакомки обрисован так нежно, так трогательно, что она, медленно проходящая «меж пьяными», является в сущности той же Прекрасной Дамой, о которой поэт мечтал и грезил на заре своей поэтической юности.

Художественное значение Блока нами еще не осознано, не оценено в конечном смысле. Но, несомненно, что он является творцом нового направления поэзии, создателем «школы». Когда минет помрачение безумия, охватившего Россию, когда опротивеют кривлянья имажинистов, футуристов и пр., тогда грядущее поколение обратится к кристальным источникам поэзии Блока и в их течении будет утолять жажду прекрасного. Модернистские течения русской поэзии подготовляли утверждение новых сказаний, постепенно разрушая академичность старых канонов. Русская поэзия долгое время пребывала в строго замкнутом кругу непреложных догматов. Эти догматы требовали чеканной ясности слова и мысли, чистоты рифмы. В классических стихотворениях пушкинской школы не допускалось недоговоренности, туманности образов, никакой эскизности, штриховки. Эта четкость обусловила собой некоторую окаменелость эпитетов, метафор, монотонность ритмики и фонетики стиха. Русская поэзия, как Спящая Царевна, спала глубоким сном в заколдованном саду. Многие и многие подходили к ней со сладкой мечтой разбудить ее. Какую россыпь звенящих созвучий бросил Бальмонт к ее ногам! Эта россыпь звенела, блестела, переливалась, но в ней не было глубинных откровений, не было «сокровища тайны». Бальмонт сам говорил о себе:

Я – изысканность русской медлительной речи,

Предо мною другие поэты – предтечи,

Я впервые открыл в этой речи уклоны,

Перепевные, гневные, нежные звоны…

В этом поэтическом «манифесте» Бальмонт сам себе произнес приговор. В его поэзии – только «звоны», перепевные, гневные, нежные, но… в них нет глубинной мысли, очарования тайны, задумчивой грусти о Неизречимом… И от этих «звонов» Царевна проснулась на мгновение, прислушалась к ним, но они не увлекли, не очаровали ее. Она ждала кого-то другого… И этим «другим» был Блок, с его влекущим культом романтической женственности, таинственной красоты. Она доверилась ему и последовала за ним по путям новых откровений. Он вывел ее на просторы жизни, на пути вольного, смелого творчества. И, быть может, он почувствовал ее смущение, ее трепет, но он сумел успокоить и покорить ее заветами новой красоты.

В цикле произведений Блока стоят особняком стихи, посвященные России. В них Блок не отразил огромной, эпической мощи ее облика. Он не дошел до того постижения «лика России», до которого так неожиданно поднялся М. Волошин в своем стихотворении «Святая Русь». В своих стихах о России Блок эскизен более, чем в других произведениях. Он задумчиво стоит около того сфинкса, которым от века и во веки была Россия, и тревожно вдумывается в толщу ее сказаний. И до годин великой бури он не может постигнуть глубь ее лика, ее судеб. И потому, говоря о России, он пребывает в сфере чисто пейзажных мотивов:

Выхожу я в путь, открытый взорам,

Ветер гнет упругие кусты,

Битый камень лег по косогорам.

Желтой глины скудные пласты.

Разгулялась осень в мокрых долах,

Обнажила кладбища земли,

На густых рябин в проезжих селах

Красный цвет зареет из дали.

Вот оно – мое веселье пляшет,

И звенит, звенит, в кустах припав,

И вдали призывно машет

Твой узорный, твой цветной рукав^8.

Эта картинка – национальна, поэтична. Но это только картинка, только эскизный набросок… А вот картина далекого прошлого, когда Россия была «Святой», простой и смиренной:

Русь опоясана реками

И дебрями окружена,

С болотами и журавлями

И с мутным взором колдуна.

Где разноликие народы

Из края в край, из дола в дол

Ведут ночные хороводы

Под заревом горящих сел.

Где ведуны с ворожеями

Чаруют злаки на полях,

И ведьмы тешатся с чертями

В дорожных, снеговых столбах^9.

Но чуть только до слуха вещего коснутся раскаты грозы, – душа его трепещет и на миг тайна Неуязвимого открывается очам его. В 1905 году написаны строфы:

Еще прекрасно серое небо,

Еще безнадежна серая даль,

Еще несчастных, просящих хлеба

Никому не жаль, никому не жаль!

И над заливом голос черни

Пропал, развеялся в Невском сне,

И дикие вопли: свергни, о, свергни!

Не будят жалости в сонной волне…

И в небе сером холодные светы

Одели Зимний Дворец царя,

И латник в черном не даст ответа

Пока не застигнет его заря.

Тогда алея над водной бездной,

Пусть он угрюмый опустит меч,

Чтоб с дикой чернью в борьбе бесполезной

За древнюю сказку – мертвым лечь!..10

Здесь уже вещее прозрение грядущего. В двух словечках «еще не» – весь ужас второй русской революции, взявшей начало от истоков 1905 года. Стоя в преддверии войны 1914 года, он пишет:

Петроградское небо мутилось дождем,

На войну уходил эшелон.

Без конца, взвод за взводом и штык за штыком

Наполнял за вагоном вагон.

В этом поезде тысячью жизней цвели

Боль разлуки, тревоги, любви,

Сила, юность, надежда… В закатной дали

Были длинные тучи в крови.

И садясь, запевали «Варяга» одни,

А другие не в лад «Ермака»

И кричали «ура!» и шутили они,

Рот смеялся… крестилась рука… 11

В этих волнующих строках набросан пролог той великой драмы «Гибель России», которая теперь дошла до тупика отчаяния и горя. Постепенно, день за днем, поэт следил за всеми ее перипетиями, волновался, горел и, наконец, произнес роковое «свершилось», благословив Революцию в своей поэме «Двенадцать». Для Блока – романтика была той же Прекрасной Дамой, той же Незнакомкой, которая всегда оставалась таинственной и чарующей, даже проходя меж пьяными. И ради грядущей красоты Блок отпустил многие грехи октябрьской революции. Он верил в то, что апостолы ее, даже проходя среди потоков крови, сумеют сохранить нетленными и чистыми идейные заветы. Он старался верить в эти заветы, вопреки многим и многим зловещим предзнаменованиям. Он пожелал во что бы ни стало освятить революцию, освятить кровь, проливаемую во имя грядущего блага. И с этой целью написал «Двенадцать», где изобразил неистовство апостолов революции, их богоборчество и странную тревогу души, ощущающей смутный страх от низвержения Бога. И для него, убежденного в святости революции, не было кощунственным присутствие Христа во главе страшного кортежа красных апостолов. Он хочет сказать, что в неистовстве революции есть какая-то закономерность, какой-то тайный, пока еще никому неведомый смысл.

Черный вечер,

Белый снег, —

Комментаторы «Двенадцати» не останавливались, кажется, на этих начальных строках поэмы, которые сразу вводят нас в утверждение святости совершающегося. Свет Божий, несмотря ни на что и потому – все творимое в его пределах – тоже Божье?.. Как бы непостижимо ужасно оно ни было – оно Божье… И те апостолы новой веры, которые идут «без креста», ко всему готовые, которым ничего не жаль, – они… тоже Божьи, сами того не зная… Но вся тягота их кровавых дел, их черной злобы как-то давит это «Божье». В него трудно поверить. И вот потому-то во главе кортежа Блок помещает Христа, в белом венчике из роз, с красным флагом в озябших руках. Те двенадцать, которые идут за ним – не видят его. Они отринули Христа, отринули крест, символ христианства, заменив все красным флагом. Идут они «державным шагом», и что-то внушающее тревогу чудится им впереди. Они видят только красный флаг и их смущает мысль, кто же несет его?

Кто еще там? Выходи!

Это – ветер с красным флагом

Разыгрался впереди.

Они идут к «углублению святой революции», к утверждению торжества новой веры. Старый мир рисуется в виде «голодного пса», который ковыляет позади. И они грозят ему, дряхлому, бессильному:

Отвяжись ты, шелудивый,

Я штыком пощекочу!

Старый мир, как пес паршивый,

Провались, поколочу!

И все-таки всматриваются туда, в черные дали, запорошенные белой пылью снегов:

– Кто там машет красным флагом?

– Приглядись-ка, эка тьма!

– Кто там ходит беглым шагом,

Хоронясь за все дома?..

– Все равно, тебя добуду,

Лучше сдайся мне живьем!

– Ей, товарищ, будет худо,

Выходи, стрелять начнем!

Так грозят они невидимому для них Христу. И потом стреляют в него, не зная, что это Христос. Но если бы и знали – все равно стали бы стрелять, ибо они – без Бога, без креста. А Он, по мысли поэта, воплощая «святое» в революции, идет с ними потому, что они жалкие, слепые в своей ярости – все-таки Божьи. Он не выпускает из своих дрожащих рук красного флага потому, что Он вынужден принять насилие и кровь, как некогда пролил Свою кровь. В этом – Его новая Голгофа, Его муки, Его духовное распятие. И белый венчик головного убора говорит что-то о великой печали Христа за мир, не ведающий бездны творимого.

Огромность идейного содержания поэмы умаляется нарочитой грубостью формы, затемняется ею, заставляет видеть в декоративности поэмы ее конечный и примитивный смысл. И быть может, этот уклон в сторону реализма является ошибкой поэта, так как эта грубая, аляповатая «позолота» погасила мерцание мистической святости, так проникновенно и восторженно зажженной поэтом.

Как известно теперь, на склоне дней Блок отринулся от искания «святого» в революции и, быть может, даже скорбел за невольно совершенное поругание кроткого образа Христа, Которого он заставил идти среди «жемчужной россыпи» вьюги, с красным флагом в руках во главе державного шествия апостолов революции… Но в такой переоценке революции Блок не был одиноким. Вся интеллигенция повторила за ним и благословение революции и проклятие ей…

Н. Устрялов

Россия в поэзии Ал. Блока

Любовь одна, всегда одна…1

3. Гиппиус.

…Вспоминается его холодное, красивое лицо, замкнутое в себя, такое спокойное, так мало шедшее московскому религиозно-философскому обществу^2 в доме Морозовой^3, в этой небольшой уютной зале с врубелевским «Фаустом»4 на стене, с привычными силуэтами Г. А. Рачинского, кн. Е. Н. Трубецкого,

С. Н. Булгакова, Н. Бердяева, С. Н. Дурылина^5 – за зеленым столом… Он быль гость, и словно чужой. И он молчал весь вечер…

Он – «сам с собой». Он всю жизнь был так прикован к миру, жившему в нем, что казался всегда лишь слушающим его неизбывную музыку -

О, сколько музыки у Бога!..

Какие звуки на земле!..6

Отсюда – странное на первый взгляд несоответствие между поэзией Александра Блока и его «сухою» осанкою «истого петербуржца», равнодушно-строгого поэта.

С неразгаданным именем Бога

На холодных и сжатых устах…7

Раскрывается его глубокая душа, его многогранная и изумительно усложненная духовная натура, конечно, лишь в тех «звуках», которые он слышал и передал нам…

В мире звуков, открывшихся ему, неумолчно и явственно звучал на музыку переложенный лик России. Среди душевных изломов и надрывов, столь характерных для его творчества и подчас приводивших его к провалам и срывам («в тайник души проникла плесень»8), среди ядовитых отзвуков его бесплодной, угарной эротики, в которых мало-помалу растворялся ранний образ Прекрасной Дамы, – чутье России, мотивы России дышали всегда подлинно очищающе и оздоровляюще. Она воистину жила в нем – «та Россия, которую видели в устрашающих и пророческих снах наши писатели; тот Петербург, который видел Достоевский; та Россия, которую Гоголь назвал несущейся тройкой»…9

И что бы ни случилось с ней, чем бы ни билось ее буйное, своенравное, из противоречий сотканное сердце, – душа поэта полна ею и в сердце его отзывается каждое биение ее сердца. И знает он, что есть высший смысл в ее судьбе, в ее долгой дороге, узорно вьющейся по миру:

Тебя жалеть я не умею,

И крест свой бережно несу…

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, —

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты…

Ну, что ж? Одной заботой боле —

Одной слезой река шумней,

А ты все та же – лес, да поле,

Да плат узорный до бровей…10

Все несказанное очарование, всю «смиренную красоту» тютчевской России («эти бедные селенья, эта скудная природа») до конца постиг Блок. Близки, бесконечно дороги ему образы родных палестин, и за душу хватают его строки, им посвященные…

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые, —

Как слезы первые любви!..

Вот осенняя Россия с ее ветром, гнущим упругие кусты и распевающим псалмы, с битым камнем по косогорам, придорожными ветлами, ржавыми кочками и пнями, – «и густых рябин в проезжих селах красный свет зареет издали»…11 Вот «убогая финская Русь»12 – ресницы мхов, опушенные непробудной тенью, «бескрайная топь», петербургские болота – «полюби эту вечность болот, никогда не иссякнет их мощь!»… 13 Вот господствующий, всепроникающий мотив – «страшный простор пред очами, непонятная ширь без конца»14. Отошедшая в поля без возврата – да святится имя Ее!.. А вот они, задебренные лесом круги, – «когда-то там, на высоте, рубили деды сруб горючий – и пели о своем Христе»…15

И часто, часто созерцание России, русской природы приводит поэта к Христу, опять-таки касание к правде Тютчева, узревшего «в рабском виде Царя Небесного», исходившего, благословляя, землю родную.

Не только деды о нем пели, не только старушка Божия приложилась к мощам у Троицы и все дальше идет на восток, – но и болотные попики, мохнатые карлики, выглянувшие из кустов, чтят своего, полевого Христа, лобызают его подножия. И сам поэт, на фоне огорода капустного, лежащего на пригорке, в оправе березок и елок, бегущих в овраге, в простом окладе синего неба – созерцает Агнца Кроткого в белых ризах, в цепях и розах, единого, светлого, немного грустного – Христа… Мистическое чувство русских пространств:

Над печалью нив твоих заплачу,

Твой простор навеки полюблю^16,

– у Блока, как и у Белого -

Исчезни в пространство, исчезни,

Россия, Россия моя!17

– служит основой и опорой веры в своеобразный смысл России, могущий быть в известной мере осознанным и логически («разум территории»). Уже в 20-м году, в проникновенной статье своей «Крушение гуманизма», разительно совпавшей в некоторых интуициях с вещею книгою Шпенглера^18, недаром пишет Блок: «У нас нет исторических воспоминаний, но велика память стихийная; нашим пространствам еще суждено сыграть великую роль. Мы слушали пока не Петрарку и Гуттена, а ветер, носившийся по нашей равнине; музыкальные звуки нашей жестокой природы всегда звенели в ушах у Гоголя, у Толстого, у Достоевского».

Русская природа – первый документ России, первое откровение ее лика. Красноречив и русский быт, выходящий из природы и уходящий в нее, органически с нею слитый. Любо поэту слушать голос Руси пьяной, отдыхать под крышей кабака, в «далях необъятных» обрести приют. Любо вникать в разговор гусиных стай, взором пристальным следить за журавлиным летом, внимать шелестам в овсе. Отрадно в тайне дремотной прозревать родные образы – одежду родной страны, все эти реки, болота и дебри.

Где разноликие народы

Из края в край, из дола в дол

Ведут ночные хороводы

Под заревом горящих сел.

Где ведуны с ворожеями

Чаруют злаки на полях,

И ведьмы тешатся с чертями

В дорожных снеговых столбах.

Где все пути и все распутья

Живой клюкой измождены,

И вихрь, свистящий в голых прутьях,

Поет преданья старины…19

Но радостно вместить в себя вместе с шумом песни и дикой метелицы – и сельскую темную церковь, и монастырский крест – «да и что за жизнь без клобука?», – и дыхание ладана синего и росного – «глас молитвенный, звон колокольный, за крестами – кресты и кресты»… Так рядом с древнею скифскою Русью – За море Черное, за море Белое

В черные ночи и белые дни

Дико глядится лицо онемелое,

Очи татарские мечут огни^20.

– любовью, широкой, как море, объемлет поэт и тихую Россию молитв, крестов, восковых церковных огней -

Сквозь земные поклоны да свечи

Ектеньи, ектеньи, ектеньи…

Но – что это? Вдруг новые ноты слышны в русской симфонии: – Степь, да ветер, да ветер, – и вдруг многоярусный корпус завода, города из рабочих лачуг… Уж не вьются там по ветру чубы, не пестреют в степях бунчуки, – там чернеют фабричные трубы, там заводские стонут гудки…

Казалось бы, глубоким диссонансом должны были отозваться эти «американские» мотивы в душе поэта-романтика, даже и в падениях, и в горьких отступничествах своих сохранявшего память о голубом «цветке нездешних стран»21, по собственному признанию, не утратившего «прежний свет» ни в страстной буре, ни в долгой скуке. Казалось бы, должны его испугать, оттолкнуть стоны заводских гудков и копоть фабричными труб. – Но, нет, верный себе, упоенный Русью, певец осеннего ветра, журавлей, болот и крестов приемлет и новые звуки, ибо претворяет в себе все черты дорогого лица. В новой одежде, в рождающемся шуме фабрик и шахт чует он все ту же, несравненную свою Возлюбленную, прекрасную всегда и во всем:

На пустынном просторе, на диком

Ты все та, что была, и не та,

Новым ты обернулась мне ликом,

И другая волнует мечта.

Черный уголь – подземный мессия,

Черный уголь – здесь царь и жених,

Но не страшен, невеста, Россия,

Голос каменных песен твоих!

И непосредственно рядом с тютчевскими струнами, рядом с мотивами из Достоевского, не заглушая и не перебивая их, вдруг звучат у Блока фабричные трубы, закопченные дымом:

Уголь стонет, и соль забелелась,

И железная воет руда…

То над степью пустой загорелась

Мне Америки новой звезда!22

Это – она, это – Россия, и этого достаточно. Сердце поэта ей не изменит, не смутится, каким бы ликом она ни обернулась, какому бы чародею ни отдала разбойную свою красу. Сердце поэта ее поймет и оценит, угадает единую правду ее скитаний и метаморфоз. Она всегда прекрасна, всегда необычайна – грезящая ли в электрическом сне наяву, почивающая ли в тайне, буйствующая или молящаяся, работающая, или хмельная….

Вслед за Достоевским, вскрывшим «две бездны» русской души, вслед за Вл. Соловьевым, учившим о «темном корне»23 лучших плодов бытия, Блоку доступны, внутренне близки все противоречия, заложенные Богом в душу России. Прикованный к ней, сам чувствующий ее в своей собственной душе, он влюблен во все изгибы ее духовного существа, во все изломы ее природы. За ними вдохновенной интуицией провидит он какую-то благую основу, какую-то великую правду: счастливый дар любви, этого мудрого, высшего знания, совлекающего внешние покровы, обличающего душу живу. Это именно любовь, и только она говорит устами поэта, созерцающего смутные движения, сумбурные причуды, иррациональные порывы и срывы русской души:

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне!24

Блоку суждено было жить в «испепеляющие годы», когда родина подошла к заповедному какому-то рубежу, когда музыка ее души превратилась в сплошной, потрясающий «гул набата», многих оглушивший, испугавший, духовно опустошивший. «Мы – дети страшных лет России», «от дней войны, от дней свободы – кровавый отсвет в лицах есть», и «роковая пустота»25 готова пронизать собою сердца, еще недавно восторженные…

Но – поэт верен себе. Слух его и в рокоте громов ловит знакомый мотив, лик родины близок и ясен ему по-прежнему. Знает, слышит он, что и в страданиях своих, даже в безумии своем Россия остается собой, – больше того, в дерзании безмерном и страшном осуществляет некую от века ей положенную, вдохновенную миссию.

Он чувствовал величие старой России – мистически близок ему был царственно-чугунный гигант, «веселый царь»26, бредящий над Невой на змее, – постиг глубинный смысл и новой. И в той, и в другой он видел в конце концов одно – все те же раскосые, жадные очи, а за ними, как-то странно преображающий, смиряющий их, все тот же Образ в белом венчике…

Идут века, шумит война,

Встает мятеж, горят деревни,

А ты все та ж, моя страна,

В красе заплаканной и древней…27

Но одеяния различны, разнохарактерны и формы проявленности Единого Лика, пути его воплощения, мера его торжества.

В годину первой борьбы, когда толпы «несчастных, просящих хлеба»28 осаждали Зимний Дворец царя, – двоился слух поэта, как двоилась душа России. В многострунном голосе черни, тающем над сонной волной, чуялась правда грядущего дня, «неизведанных бездн», еще туманная, еще не воплощенная в четкие звуки, – в «латнике черном», мечом охраняющем дворец, жили зовы «древней сказки», затихающие с новой зарей. Свершится неизбежное и

Тогда, алея над водной бездной,

Пусть он угрюмый опустит меч,

Чтобы с дикой чернью в борьбе бесполезной

За древнюю сказку мертвым лечь…29

Однако, чем шире разливался ропот черни, наполняя воздух, – ухо поэта начинало различать в нем какую-то гармонию, какой-то лад. Что-то родное, что напевают ветровые песни, о чем гудели суровые предки, что навевают березки и болота, – послышалось ему и в звоне «цепей тягостной свободы». Новым обликом обернулась к нему родина, раскрывая новые тайны своей неисчерпаемой души, и опять узнал он ее, – «ты все та, что была, и не та»…

Вот его «Митинг» (1905 г.), бледный предтеча «Двенадцати». Оратор со смелыми огоньками в тусклых, без блеска, зрачках, с бородою, мерно качающейся «в такт запыленных слов»: – «и серый, как ночные своды, он знал всему предел, – цепями тягостной свободы уверенно гремел»… Но вот, овеянный смертным веянием, вдруг просиял тусклый лик, и тихо вздохнул над ним Кто-то ночным дыханием подлинной, вечной свободы:

И в тишине, внезапно вставшей,

Был светел круг лица.

Был тихий Ангел пролетавший

И радость без конца…30

Касание быта и бытия… In memoria aeterna^31 оправдан возлюбивший свободу, несмотря на свои тусклые зрачки и запыленные слова…. И из серого стал светлым…

Перед духовным взором поэта мимолетно мелькнули очертания новых образов, и за необычными внешними покровами, такими неприглядными и серыми, вдруг еще глубже и интимнее узнал он душу России, как всегда причастную мирам горним и высшим, светлой радости без конца…

С тех пор тревожное ощущение предопределенности грядущей бури не оставляло поэта. Голос черни, развеявшийся в невском сне, пробудил его, заставил вслушаться в Россию, почувствовать ее и привязаться к ней (кажется, все его стихи о России написаны после 1905 года). Но вместе с тем его уже не покидало предчувствие каких-то тяжелых, мучительных, мрачных дней, нависших над всеми нами:

О, если б знали вы, друзья,

Холод и мрак грядущих дней!..32

И лирика его, прежде такая единообразно вершинная и чистая, замутилась, оземлилась, подернулась холодком усталости, разочарования, неверия. Снизошла на нее та трагическая расщепленность сознания, та двойственность, которую единодушно отмечали писавшие о Блоке критики и о которой говорит он сам в статье «Народ и интеллигенция»: «Нас посещают все чаще два чувства: самозабвение восторга и самозабвение тоски, отчаяния и безразличия». Словно «роковая пустота» повеяла в душу поэта, и наряду с мотивами прежней веры в жизнь, прежнего приятия жизни, послышались в его творчестве страшные ноты безнадежности, надрыва, бесплодной и злой тоски, почти отчаяния. Много было тому причин, имманентных «сложной, трудной и праздничной» жизни поэта, но одна из них пребывает, несомненно, в тесной связи с «глухими годами», тогда переживавшимися Россией.

Это были годы «великих канунов»33, это было перед «началом высоких и мятежных дней»34, когда, как перед грозой, все тяжелее и труднее становилось дышать. Накоплялась энергия исторического зла, физиологическое ощущение которой изумительно передано в «Ямбах» третьей книги стихов Блока. Здесь поэт доходит воистину до силы подлинного духовно-физического ясновидения…

На неприглядный ужас жизни

Открой скорей, открой глаза,

Пока великая гроза

Все не смела в твоей отчизне!..35

Повсюду встают ночные призраки, какие-то кошмарные блики, тайными ночными тропами пробираются образы замученных, над ними слетаются упыри… «Все сбились с панталыку, все скучают от безделия»… 36 Кругом – гроба, наполненные гнилью… Кругом – лживая жизнь, покрытая жирными румянами, которые нужно, нужно стереть! И нет отрады, нет покоя – летит, жужжит, торопится волчок…

Пускай зовут: Забудь, поэт!

Вернись в красивые уюты!

Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой,

Уюта – нет. Покоя – нет^37.

И окруженный метелями, пронзенный пустотой, погруженный в бредь и мрак, поэт, не забывший незабвенное, прибегает к Ней, знающей «дальней цели путеводительный маяк», и просит помощи, творческой защиты,

Чтобы распутица ночная

От родины не увела…38

И, конечно, она его не увела от родины – эта тяжкая ночная распутица, эта «мгла ночная и зарубежная»39, которую он ощущал, но не хотел бояться. И уже через насколько лет, овеянный освободительным дыханием войны, первой молнией начавшейся грозы, – недаром с радостной, тихою грустью признается он:

Да, ночные пути роковые

Развели нас и вновь свели,

И опять мы к тебе, Россия,

Добрели из чужой земли!..

Сквозь пустоту и холод грядущих дней в его глазах мерцает луч благого обетования. Он верит – новый век взойдет средь всех несчастных поколений. Вспоенная кровью, созреет новая любовь. Как начинается пора цветенья земных злаков, так всколосится и поле истории – «не миновать Господня лета благоприятного – и нам»…40

Пустота этих душных годов предгрозовья была, в сущности, напряженной тоской ожидания, «неотступным чувством катастрофы». «Ангел бури – Азраил» – непрестанно жег своими светящими очами мистическое сознание поэта, жившего Россией, музыкою русского духа. Недаром же за девять лет дореволюционного циклона, закрутившего Россию, доклад свой «Стихия и культура», прочитанный в петербургском религиозно-философском обществе^41, Блок заканчивает следующими пророческими строками:

«…Мы переживаем страшный кризис. Мы еще не знаем в точности, каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа. Мы видим себя уже как бы на фоне зарева, на легком, кружевном аэроплане, высоко над землею; а под нами – громыхающая и огнедышащая гора, по которой за тучами пепла ползут, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы».

«Если только возлюбит русский Россию, – возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь сам Бог». Гоголь. (Процитировано Блоком в статье «Народ и интеллигенция»).

Таков психологический фон, на котором, несравненным, гениальным рисунком выступают «Двенадцать» и «Скифы».

Один из первых и немногих сразу постиг А. Блок всю ширь и глубину духовных масштабов великого русского кризиса, Великой Русской Революции. С четкостью небывалой и потрясающей уловив отражение ее в «исторически-календарном» плане быта -

В зубах – цыгарка, примят картуз,

На спину б надо бубновый туз^42,

– он в то же время с исключительной напряженностью проникновения воспринял музыку ее в плане бытия. В бредовых и ночных мотивах ее, кажущихся похоронными для безмузыкальной цивилизации:

Черный вечер,

Белый снег,

Ветер, ветер!

– он услышал скифской расцвет, он увидел пылающую кровь, новую Смену человечества. Как медиум, он передал нам то, что ему открыла душа России, скрытая от нас за развалинами рухнувшего быта, за шумом всеобщего сотрясения, за ворчанием длинноволосых витий и очкастых интеллигентов:

Да, скифы мы. Да, азиаты мы

С раскосыми и жадными очами!43

Потом, когда голос Откровения уже прозвучал в его поэтическом восприятии, он смог осознать почувствованное, дополнить непосредственный опыт логикой: – «Варварские массы оказываются хранителями культуры, не владея ничем, кроме духа музыки, в те эпохи, когда обескрыленная и отзвучавшая цивилизация становится врагом культуры, несмотря на то, что в ее распоряжении находятся все факторы прогресса – наука, техника, право и т. д…» («Крушение гуманизма»).

Живую Идею несет собою русский Сфинкс, новую культуру в обесцвеченный мир. И живую интуицию, творческую и действенную, – «любовь, которая и жжет, и губит». Пусть разнуздался хаос разгульных инстинктов, пусть трагична русская судьба, – подлинная трагедия всегда рождается из духа музыки, а музыка – единственное, что есть истинно нетленного на землю. «Вы мало любили, – обращается поэт к маловерам, смутившимся ужасами эпохи, – вы мало любили, а с вас много спрашивается… в вас не было хрустального звона этой музыки любви, вы оскорбляли самую душу народную»…44

И опять, и снова созерцает поэт свою Россию, через Голгофу, идущую к Воскресению. И – странное, дивное дело! – вдруг в звуках «варварской лиры»45, в «этих диссонансах, этих ревах, этих звонах»46 революции, взрывающей мир, в сонме монгольских и скифских криков – он слышит что-то светлое и тихое, что-то знакомое, давнее, вечно-русское… После грозы, «опоясанной бурей»47, по-новому сверкнуло вечное Солнце…

В самом деле. Пусть сквозь вьюгу воронкой завившегося снега «идут без имени святого все двенадцать вдаль», соблазненные призраками мнимого люциферианства, «эх, эх, без креста», – если устами своими и не чтут Его, то сердце их недалеко отстоит от Него… А вот и сам Он:

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз…48

Да, это Он, Тот Самый, Кто когда-то в окладе синего неба, на фоне березок и елей стучался в душу поэта. Тот, о Ком пели деды у сруба горючего на кругах, задебренных лесом. Тот, Который в рабском виде, удрученный ношей крестной, исходил, благословляя, землю родную. Он с нею, Он не покинул ее, и не для того ли загорелась ее душа полымем мировой метелицы, чтобы вернуть к Нему усталое, в пышных пустынях гуманизма заблудившееся человечество?..

Опять та же Россия, снившаяся Гоголю, Тютчеву, Достоевскому. Нерушимая опора против волн мещанства, заливающих «старый» мир, еще «томящийся мукой сладкой»49, но уже ступивший на край гибели. Опять та же Россия, еще недавно немая, стоявшая

У перепутного креста,

Ни Зверя скипетр нести не смея,

Ни иго легкое Христа^50.

На полный тревоги вопрос Вл. Соловьева, на жгучие сомнения современников своим вдохновенным видением откликается Блок. То же, что Достоевский прочел в глубинах русского духа, Ал. Блок слышит в реве революционного потока, вырвавшегося на Солнце из подземных глубин: «мир и братство народов» – вот о чем ревет этот поток^51.

К великому призвана Россия и в муках рождает это великое. «Она глядит на нас из синей бездны будущего и зовет туда»…52

С дерзновением великим, с безумием, с одержимостью бросилась она в очистительный пламень, в купель страданий неслыханных, неисчислимых… В бездну страшных соблазнов и падений, но и невиданных взлетов… В царство фальшивых огней – «кругом огни, огни, огни»53, – но и света истинного, невечернего… Презрев все пределы, забыв всю мудрость века сего, – ведь «радость, страданье – одно!»54

И оправдалось старое предчувствие одного из чутких и вдумчивых ее писателей^55.

Два напутствия сопровождали ее «у порога»:

– Дура! – кричали и кричат еще ей тысячи голосов разумных и размеренных, ставших озлобленными и глухими, пылью расплывшихся по всему миру…

– Святая! – прошептал ей ее верный поэт и рыцарь… И в поля отошел без возврата…56

Да святится же имя Ее на его тихой могиле…

О. Штерн

Душа нации. А. Блок и общественность

Седьмого августа исполнилось десять лет со дня смерти Александра Блока. Десять лет – срок небольшой, а в обстановке современной русской действительности и совсем ничтожный. И все же в истории нашей общественной мысли десятилетие это подобно целой эпохе. За этот краткий промежуток времени в умах русской интеллигенции произошел колоссальный сдвиг, или, как теперь выражаются – «переоценка ценностей».

Страшный и все же благотворный опыт революции научил нас многому. Навсегда поблекли старые идеалы и умерли «великие слова», сошли с пьедесталов и рассыпались в прах «герои» и «властители дум» нескольких поколений. Самая интеллигенция наша «взята под подозрение» и жестоко освистана. Но обаяние, великое значение А. Блока, как национального русского поэта предреволюционной эпохи, не только не уменьшилось, но стало еще более ясным и непререкаемым, несмотря на ожесточенные, а подчас и яростные нападки.

А. Блок уже стал «классиком». Имя его неотделимо от истории русской культуры и общественной мысли. В пантеоне нашей литературы ему принадлежит его собственное, неоспоримое место.

Предреволюционное десятилетие является одной из самых блестящих и интереснейших эпох в истории русского искусства и особенно поэзии.

Наше художественное слово окончательно созрело и заиграло всеми цветами спектра. Впервые были изжиты до конца вредные предрассудки, моды и направления. Такой интенсивной жизни, такого обилия дарований мы не сыщем на протяжении многих десятилетий.

Теперь уже с полной очевидностью можно сказать, что время это, расцениваемое незадачливыми критиками типа Буренина^1, как окончательное завершение упадка, начавшегося еще в 60-х годах, было в действительности периодом блестящего расцвета русской поэзии. В эти годы на поэтическом небе сразу засияло несколько звезд первой величины.

Из этого периода можно назвать не менее десятка имен, могущих претендовать на роль великого поэта своего времени. И все же ни проникновенный Вяч. Иванов, ни великолепный Брюсов, ни мистический Сологуб, ни Бальмонт, А. Белый или Гумилев, – а Блок и притом только, – Блок заслуживает наименования подлинного национального поэта и новейшего классика. Разгадку этого нельзя искать только в мастерстве или личной одаренности, ибо именно с этой стороны А. Блок имел немало достойных соперников.

Значение его именно в том, что он лучше и полнее всех других представлял свою эпоху и общество. Блок – плоть от плоти представитель русской интеллигенции, со всеми ее достоинствами и недостатками. Отсюда и проистекает его исключительная роль и неумирающее обаяние.

Кто-то из критиков назвал его «готическим»2, и в этом сказалось величайшее непонимание современника. Блок является одним из замечательнейших носителей коллективной «русской души», во всей ее антиномичности и «всемирности».

В творчестве и духовных переживаниях Блока, которые тесно связаны между собой, или лучше – представляют одно целое, изумительно ярко сказались все «проклятые вопросы», пугавшие русскую мысль на протяжении многих десятилетий.

Ради России и гражданских обязанностей он спускается со своих серафических^3 высот на грязные петербургские улицы, впадает в тяжелые крайности, отрекается от мистического служения «Прекрасной даме» и даже берется за весьма посредственную публицистику.

Все это до такой степени русское, что не может быть чуждо никому из нас.

По своему душевному складу Блок, несомненно, самый русский из всех новейших русских поэтов. Он носил в своей душе все откровения и проклятия русского гения и до конца разделил его печальную судьбу. В нем есть что-то от Толстого и Достоевского.

Нет поэта более насыщенного современностью. Для него поэзия была не убежищем, а «живой жизнью», отзывающейся на все голоса, все шорохи, все переживания его трагической предзакатной эпохи.

Форма поэзии Блока, до некоторого времени, заслоняла от нас ту основную особенность его творчества, которую можно назвать глубочайшей искренностью. Но было бы ошибкою думать, что Блок когда-либо был стилистом, всецело погруженным в красоты собственного поэтического языка. Как это ни странно на первый взгляд, но поэзия его вовсе не чужда «общественным началам».

А. Белый справедливо отмечает, что Блок, в сущности, не был мистиком в обычном значении этого слова. Правда, одно время, в молодости, он как будто весь во власти мистических откровений и экстазов. Но земная жизнь со всеми ее «злобами» и «мелочами» настойчиво стучится к нему, и этот серафический поэт оказывается ей вовсе не чуждым. Недаром его мистическая «Незнакомка» так чудесно оборачивается Россией, приобретая все более и более реальные черты, до «толстомордень-кой» Катьки из «Двенадцати».

Россия, ее тайна, мессианская роль и грядущие судьбы, – заветная мысль Блока, как и каждого русского интеллигента. В этом особенно ярко сказались чисто национальные черты характера. Через основную русскую проблему о народе и интеллигенции, покаянные настроения дворян и православие Достоевского, он приходит к мечте о революции, как искупительной жертве интеллигенции. Недаром в плеяде своих современников-поэтов, отравленных всеми ядами тонкого европеизма, Блок оставался старовером, которому претила эстетика и которого пугал мистицизм, как счастливое эгоистическое переживание.

Жертвенность и пусть – книжное, но искреннее народолюбие и всегдашняя совестливость русского человека влекли его на площадь и проселочную дорогу, где бродят русские странники и проповедуют русские святые. Отсюда: неприятие личного счастья, тяжелый внутренний разлад, бунтарство, надрыв и даже хула на возлюбленную Россию и наивные мечты о какой-то «счастливой Америке», – то есть как раз то, что теперь так часто ставят в вину Блоку. Но поздние обличители забывают, что, заблуждаясь, он заблуждался всегда искренно, и, унижая Россию, делал это лишь от великой любви, никогда не изменяя ей, даже в самые черные свои минуты.

Блок, безусловно, является идеалом русской гражданственности и патриотизма. Пусть и гражданственность, и патриотизм его – особые, не удовлетворяющие казенных националистов. Они глубоко русские, и в этом секрет магической власти его поэзии.

Ведь только он достиг того жертвенного претворения «келейного» в «соборное», о котором когда-то мечтал Вяч. Иванов, и блестящая поэзия его уже растащена по романсам и «песенкам настроений», где сделалась достоянием толпы, всех и каждого. Пройдет еще немного времени, и она станет народной, в полном значении этого слова, ибо, несмотря на всю свою обособленность и своестранность, – она является истинным продуктом нашей национальной культуры, в недрах которой уже нет пропасти между народом и интеллигенцией.

А. Несмелов

А. Блок в русской поэзии

Только сейчас, то есть через 10 лет после смерти Александра Блока, можно в полной мере выяснить и подытожить все то, что дал этот поэт новой русской поэзии. Он как бы тот рубеж, тот водораздел, от которого начинают свое течение все реки и ручейки современного русского стихотворного искусства, и как бы ни были они различны в своем последующем полноводье, исток их один – Блок.

Даже такие творческие школы, как футуризм и акмеизм, объявившие войну символизму, знаменосцем которого Блок был до последних дней своей жизни, даже они во многом выросли и воспитались на дрожжах блоковской поэзии.

Здесь не место вдаваться в формальные доказательства этого положения.

Скажем лишь, что такие специалисты теории поэзии, как, например, проф. Жирмунский^1, еще при жизни Блока доказывали, что гиперболика образов Маяковского находится в прямой генетической связи с катахрезами^2 Блока, вроде, скажем, следующей:

Над бездонным провалом в вечность

Задыхаясь, хрипит рысак^3.

Ирационализация поэтического стиля, противоречие между реальным значением слова и его метафорическим смыслом («паровая конка», «красные чернила») столь излюбленные ранним футуризмом, – в русскую стихотворную речь вводились уже Блоком и, следовательно, в этом отношении Маяковский является его учеником.

Акмеисты формально никогда не уходили далеко от Блока.

Они враждовали с ним лишь как с символистом, то есть – с поэтом определенного мироощущения. Они требовали ясности, вещности слова, ратовали за возвращение последнему функций прозаической речи.

Но, борясь с музыкальностью, вводимой в стихи в ущерб ясности, то есть, другими словами, поднимая бунт против основных начал поэзии романтической, – акмеисты нашли в стихах Блока то, что было как хлеб насущный нужно их школе.

Я говорю о переходе русского стихосложения на тонический строй, в чем решающая роль, несомненно, принадлежит Блоку.

Тяга к тоническому строю русских поэтов – давняя. Силлабо-тоническая система была привита русской поэзии в значительной степени искусственно (Тредиаковский и Ломоносов)4 уже былины давали образцы чистого тонического стиха, «ударниками» пробовал писать Державин, ими же много стихотворений написал Тютчев. Многих из них на метрику «выправил» Тургенев.

Необходимость этой реформы русского стиха, видимо, носилась уже в воздухе. И вот явился Блок. «Впервые у Блока, – пишет проф. Жирмунский, – свободные тонические размеры зазвучали, как нечто само собой разумеющееся, получили своеобразную напевность, законченный художественный стиль»5.

Акмеисты, главным образом Ахматова и Гумилев, широко использовали в своем творчестве это художественное открытие Блока, которое для русской поэзии не менее важно, чем для промышленной техники умение применять пар и электричество к работе машин.

Такое сравнение взято не для красного словца.

Необходимость считаться только с числом ударяемых слогов, не обращая внимания на число слогов неударяемых, заключенных между первыми, – открыла стихотворцам двери к неведомым еще до того ритмическим возможностям нашего языка. Оказалось, что при допущении тонического стихосложения, при канонизации его известные доселе школьные размеры могут образовать друг с другом небывалые еще сочетания и звучать сильно и напевно.

Перед раскрепощенным от школьной указки русским стихотворным ремеслом открылись новые горизонты. Лишь в силу этого появились такие поэты, как Маяковский, Есенин, Марина Цветаева и Сельвинский^6, бытие которых немыслимо без предшествования Блока.

Именно Блока, а не символистов.

Брюсов, Бальмонт, Вяч. Иванов, Андрей Белый… Они сделали для русского искусства очень много, но Бальмонт продолжал тяготеть к традиции Фета, Брюсов всю свою жизнь оставался искателем, изменяя школам, и, в конце концов, пошел за победителями, то есть за теми, кто сам вырастал, перерабатывая в себе Блока. Особняком стоит Белый, сдвинувший изучение русской метрики с мертвой точки, много предвидевший, многое предчувствовавший…

Блок более поэт, чем все они.

Символизм, как теорию, даже как своеобразную «философию» потомки будут изучать по трактатам Белого и Вяч. Иванова, но символизм, как своеобразный рецидив романтической поэзии в начале XX века, будущий историк поймет, лишь вчитываясь в стихи А. Блока.

Деканонизируя старую систему стихосложения, разрушая старое и вводя новое в области «формы» – Блок сущностью своего звучания и очарования, актуальностью своей поэзии, – был целиком в прошлом, в мире грез тех провансальских певцов, что у подъемных мостов феодальных замков пели о Пресвятой Деве или о рыцаре, на щите своем унесшем в Палестину цвета своей дамы^7.

Но это прошлое, может быть, и есть извечное, никогда не стареющее, что одно только и оправдывает существование в наш рационалистический век паладинов стихотворной строчки.

XIII. Поэзия, «созвучная настроениям русской эмиграции»: Н. Гумилев

Б. Глебов

Слава Гумилева

Десять лет нет уже Гумилева, но все внятнее звучат торжественным и чудным строем медные колокола его стихов. Все мечты его жизни сбываются, когда уже нет ни жизни, ни мечты. Гумилев становится учителем, знаменем, певцом нового поколения, грезящего новым выстраданным, простым и суровым романтизмом.

Гумилев не был гением, но своей жизнью и стихами он отчеканил светлый образ спокойного мужества и преданной добру силы. Как бы ни менялись люди, всего им милее простой и чистый подвиг, который каждому тайно снится и на который каждый способен.

Сам Гумилев понимал, почему он будет нужен людям. Он говорил, что не оскорбляет их неврастенией, не унижает душевной теплотой, но когда вокруг свищут пули, когда волны ломают борта, он учит их, как не бояться, не бояться и делать, что надо. И вот несутся, как теплый ветер, стихи о войне, об охоте, путешествиях и открытиях, о быстрокрылых капитанах, об открывателях новых земель, о высоких палатках и о сладком воздухе неведомой страны.

Ему чуждо всякое упадочничество и мудреные, смешные рыцари в перелинах. Он любит только сильных, злых и веселых, убивавших слонов и людей, умиравших от жажды в пустыне, замерзавших на кромке вечного льда, верных нашей планете, сильной, веселой и злой. В этом героизме нет ни отчаяния, ни бунта. Он знает: человеку грешно гордиться, человека ничтожна сила. Созидающий башню сорвется, разрушающий будет раздавлен. Гумилев не поет о титанах. Ему мила эта грешная земля и простые люди, странствующие по ней. Он не может наглядеться, как араб в пустыне, припадает к воде и поет.

Эта милая земля для него – приют Божий, и светлел праведностью подвиг мореплавателей и стрелков. Грубая сила его никогда не увлекала. Недаром он – поэт и знает великую силу слова. Он помнит, как солнце останавливается словом, словом разрушали города. Большой и смелый мастер, он знает, как разнообразно применение словесной стали, которая может быть нежнее, чем ветер в розовой аллее, и страшнее расплавленного свинца.

Печальна участь поэтов российских. Свою судьбу Гумилев знал. Не напрасно пророчил себе смерть в болотине проклятой или в какой-нибудь страшной щели. Большевиков он открыто и брезгливо презирал. Поднял большие спокойные глаза, гневно крикнул навстречу ружьям, когда утро расстрела настало. О чем думал он? Об утре, унесшем Пушкина? Или Лермонтова? Или о мгле, готовой поглотить Блока, Есенина, Маяковского? Или о том ослепительном желанном дне, когда взойдут, ясны, стены нового Иерусалима на полях его родной страны?

России предстоит еще много и много жить. Новые придут в жизнь поколения, которые вникнут в сокровища былых мечтаний и песен. Среди других воителей и певцов выделят они Гумилева, верного ратника земли отечества и вечной правды.

А. Яблоновский

Все проходит

Годовщина Гумилева еще раз напомнила старую истину, – что «настоящая» революция не может не убивать ярких, слишком ярких людей. В каждой «великой» революции непременно преобладает злой дурак, который действует во имя «равенства»:

– Равенства в нищете, равенства в убожестве мысли, равенства в злодействе и в ничтожестве….

– Почему он умнее меня? Почему поэт Божьей милостью считается выше комиссара милостью пролетариата?

– Не знаю, читали ли вы протоколы допросов, снятых с Андрея Шенье^1, но это, может быть, самые яркие страницы «великой» революции.

«Злой дурак» допрашивал и сам не знал, что он хотел. Дурак – махровый, тупорылый, от головы до пят – дурак.

Если бы Андрея Шенье допрашивала лошадь, самая обыкновенная лошадь, а не люди революции, то, может быть, протоколы были бы умнее.

Допрашивала революция и нашего поэта Н. С. Гумилева. И русский «злой дурак» оказался не выше французского. Это один тип, выработанный на всю вселенную, одного поля ягода, одного штампа.

Но и в том и в другом случае, впечатление от дурака и его допроса было одно и то же. Такое впечатление, что людям становилось противно жить на свете, что самая жизнь, великий дар Творца, казалась ошейником с шеи раба, высеченного плетью. Вот как почувствовала эту оскорбительностью жизни поэтесса М. Цветаева:

Андрей Шенье взошел на эшафот,

А я живу, и это – смертный грех.

Есть времена – железные для всех,

И не певец, кто в порохе поет.

И не отец, кто с сына у ворот,

Дрожа, срывает воинский доспех…

Есть времена, где солнце – смертный грех^2.

Эти «железные времена», однако, проходят. «Все приходит к концу, как угодно Творцу», и «злой дурак», сказавши свое глупое слово в истории, исчезает потом бесследно, как исчезают в природе мертвые звери.

Кто видел мертвого волка или мертвую гиену?

Но зато как только «злой дурак» сгинет, взрыв раскаяния сотрясет душу человечества и люди начнут воздвигать памятники убиенным и замученным. Ах, сколько памятников будет в свое время на улицах и площадях русских городов…

Я не обольщаюсь, я знаю, что слава в прихотях вольна и, может быть, найдутся потомки, которые где-то воздвигнут монументы и «злому дураку» и «Дураку»3, который ушел из жизни, так и не успевши «приговорить мечту к расстрелу».

Но я думаю, что в России будут преобладать памятники убиенным и замученным. Никакие потомки не вырвут из своего сердца этой скорбной памяти, потому что имя убиенным – легион.

Будет памятник и Гумилеву. Это был тот, кто в «железные времена» всеобщего растления не забыл о человеческом достоинстве и умер смелым и гордым человеком…

Какая это радость в «железные времена» – гордый человек.

Г. Савский

Поэт воинственного дерзания. Двадцать лет со дня смерти Николая Степановича Гумилева

Двадцать лет тому назад, пасмурной ночью, 1 сентября нового стиля 1921 года, по обвинению в принадлежности к заговору «Таганцевской группы» был расстрелян один из величайших поэтов нашей трагической эпохи – Николай Степанович Гумилев.

Оправдались его предсказания, умер он «не на постели, при нотариусе и враче, а в какой-нибудь дикой щели», умер от пули, умер так, как предугадал:

Упаду. Смертельно затоскую,

Прошлое увижу наяву.

Кровь ключом захлещет на сухую,

Пыльную и смятую траву…1

Смерть Гумилева целиком соответствует всей его жизни: романтической, бурной, полной героизма и приключений.

Он родился 3 апреля 1886 года, в семье морского врача, в Кронштадте, с первыми дыханиями вдохнул он соль моря и, может быть, тогда же навеки проникся любовью

К той, чей дух – крылатый метеор,

Той, чей мир в святом непостоянстве,

Чье названье – Муза Дальних Странствий^2.

Навсегда, на всю жизнь остался он верным паладином этой музы. До Великой войны ездил в Африку охотиться на львов, проникал в недоступные дебри, шел путем воспетых им «открывателей новых земель»; а чуть только вспыхнуло пламя войны – все бросил, пошел вольноопределяющимся в лейб-гвардии уланский полк. Казалось, только этого и ждал всю жизнь, всю жизнь «мечтал об огнезарном бое, о рокочущей трубе побед». И мог поэт сказать о самом себе:

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но Святой Георгий тронул дважды

Пулями нетронутую грудь^3.

А попутно, рядом с этой бурной жизнью, шло поэтическое творчество. Тоже – своим путем. В поэзии он воспевал то, чем жил: благородство, мужество, силу. На фоне туманных прозрений символистов полнокровная, живыми корнями связанная с самой что ни на есть мужественной жизнью, поэзия Гумилева, может быть, многим казалась грубой. Но он заставил прислушаться, понять себя и тогда стало ясным, что поэзия его не шаг назад от символистов – к примитиву, а шаг вперед – из туманной мистики к осознанной, прочувственной романтике и, если хотите, – классике.

Еще гимназистом, выпустил он книжку стихов «Путь конквистадоров». Стихи были еще местами слабы, без Гумилевского медного звучания, но он уже наметил дальнейший путь и следующие сборники: «Романтические цветы», «Жемчуга», «Чужое небо», «Колчан», «Шатер», вплоть до последних – «Огненный Столп», «Костер», даже до посмертного сборника, изданного друзьями поэта – только развивают, до небывалой широты, все те же темы. Гумилев остался верен себе.

Верен себе он и в своей работе, как глава новой школы поэтов – акмеистов. Акмеисты, объединенные Гумилевым, создали «Цех поэтов» и издательство «Гиперборей», но, в сущности, так различны были они по своему дарованию и по манере письма, – от Ахматовой до Мандельштама, – что никакой строгозамкнутой школы не получилось и чистый акмеизм воплотился в одном вожде его – Гумилеве, неподражаемом и вполне самобытном.

«Акме» – значит «вершина». Акмеизм, прежде всего, стремится к завершению, к возведению до предельной высоты техники стиха. Но, по учению Гумилева, по его статьям и книге его «Письма о русской поэзии», ясно, что одной техники все же мало. Форма стиха должна соответствовать его содержанию. Вот почему Гумилев делит стихотворение на части – метрическую, фонетическую и эйдолологическую, т. е. внутреннюю, тематическую, и требует, чтобы они строго соответствовали друг другу.

Практически, акмеизм явился реакцией, и реакцией здоровой, на крайний отход поэтов-символистов от жизни, на их «заворачивание в пустоту», как говорила Гиппиус. Протест этот отнюдь не был ниспровержением: прекрасен Блок с его неясностями, символами и туманностью, но, если, подражая ему, – неподражаемому, – все начнут писать туманно – что получится? Заумь. Поэтому – назад, к классицизму, к «прекрасной ясности» Кузьмина. А для Гумилева это значило еще – к новым, мужественным, волевым темам, к бодрой поэзии борьбы, подвига, исканья.

Ясно выражено все это в стихах поэта, в поэмах его: «Капитаны», «Дитя Аллаха», «Открытие Америки», «Гондла» и огромной по замыслу «Поэме Начала», из которой написанной осталась лишь первая часть – «Дракон».

Это поэзия – поэзия живописующая. Его картины – ясны, жизненны. У него нет туманностей, мистической недоговоренности, но зато много человеческого чувства, человеческих страстей.

Так сложился образ Гумилева, поэта, вполне соответствующий Гумилеву-воину и путешественнику. Образ мужественный, яркий и героический. Таким, именно таким, полюбила его и Анна Ахматова, ставшая его женой, и хотя не вполне удачен был этот брак – до конца оставшаяся верной.

Чтобы глубже понять Гумилева, надо остановиться на последнем периоде его жизни и творчества. В «Посмертном сборнике» включено несколько отрывков, писанных в 1921 году, незадолго до смерти. Здесь Гумилев как-то перерастает сам себя, доходит до предельной мудрости:

Я часто думаю о старости своей,

О мудрости и о покое…

А я стою в саду иной земли,

Среди кровавых роз и влажных лилий,

И повествует мне гекзаметром Вергилий

О высшей радости земли^4.

Это написано незадолго до смерти. Вернувшийся в объятую пламенем революции Россию, поэт не мог оставаться бездеятельным: есть свидетельства, что он принимал горячее участие в Кронштадтском восстании, сам агитируя в наиболее опасных местах; он – весь энергия, весь – жизнь. Но высшее поэтическое прозрение уже говорит ему о близости неизбежной гибели, пророчеством звучит отрывок, помеченный 21 годом:

Колокольные звоны,

И зеленые клены,

И летучие мыши.

И Шекспир и Овидий

Для того, кто их слышит,

Для того, кто их видит, —

Оттого все на свете

И грустит о поэте^5.

Да, грустит… Уже подходят сроки. Вот уже он арестован, и еще через несколько дней, когда друзья поэта бросились в кровавую Чрезвычайку, какой-то курчавый брюнет бросает им небрежно:

– Гумилев? Какой Гумилев? Такого нет. Был у нас Гумилевич, да он расстрелян…

Нелепо? Но разве не все было нелепым в эти кровавые годы? Во всяком случае, думается, что сам Гумилев был доволен своей смертью, он высоко ценил «несравненное право – самому выбирать свою смерть».

И умер он от пули, как предсказал сам в своих несравненных строках: «Все его товарищи заснули, только он один еще не спит: все он занят отливаньем пули, что меня с землею разлучит». Только, увы! Русским рабочим «в блузе светло-серой» была отлита эта роковая пуля, «разлучившая с землею» поэта, так умевшего понимать все земные радости и горести.

Почему-то часть биографов, – а их так мало, и так скудны все сведения о последних днях Гумилева, – старается доказать, что только роковою ошибкою было причисление поэта к участникам «Таганцевского заговора», что на самом деле Гумилев последних лет был далек от политики и от контрреволюционной работы!

Но достаточно понять эту бурную натуру, чтобы даже без особых доказательств понять, что это неправда. Не мог такой деятельный и убежденный человек остаться в стороне от событий нашей грозной эпохи. Всю свою жизнь Гумилев был человеком дела, был из тех, кто «дерзает, кто хочет, кто ищет», почему же именно в эти последние годы мог он измениться и отойти от активной работы в обывательскую тину?

Конечно, этого не могло быть! Гораздо правдоподобнее образ Гумилева, лично распространяющего написанные им агитационные летучки среди кронштадтских матросов, Гумилева, являвшегося душою «таганцевского заговора», сознательно идущего к опасности и только скрывающего свою кипучую контрреволюционную деятельность под маской скучающего, слегка разочарованного эстета. Именно такой образ дают нам некоторые друзья поэта.

И, конечно, так оно и было!

Таков был Гумилев – один из лучших сынов России и один из величайших ее поэтов, учивший бодрости и мужеству. Вспоминая его, хочется закончить настоящий очерк его замечательным «Утешением», так подходящим к нашему времени, когда порою опускаются руки:

Я, что мог стать лучшей из поэм,

Звонкой скрипкой, или розой белою,

В этом мире сделался ничем:

Вот живу и ничего не делаю!

Ничего я в жизни не пойму,

Лишь твержу: пусть плохо мне приходится,

Было хуже Богу моему

И больнее было Богородице!6

Г. Гинс

Мятущаяся душа. К двадцатилетию со дня смерти Н. С. Гумилева

В январе 1921 года закончил свою беспокойную скитальческую жизнь талантливый Н. С. Гумилев. Вдумчивый и своеобразный поэт, с большим дарованием, был расстрелян по обвинению в заговоре против советской власти.

Имя Гумилева стало известно со времени появления первой книжки его стихов – «Жемчуга», в 1910 году. Популярности его способствовало сотрудничество в журнале «Аполлон»1, с самого момента его возникновения в 1913 году. Гумилев примкнул к этому журналу, который поставил своей задачею служение искусству, без той надуманности, мистики, изощренности, которые увлекали в то время большинство молодых поэтов.

Красочность и прозрачная ясность влекли к себе прямого и энергичного Н. С. Гумилева, и он, обладая сильною волею и независимостью, стал скоро главою «цеха поэтов», отказавшегося от символизма и обнаружившего тяготение к классической простой форме и ясности мысли.

Группа поэтов этого направления присвоила себе название «акмеистов», от слова «акме», означающего расцвет, высшее развитие организма. Таким образом, покойный поэт стал главою «акмеистов».

В стихах Гумилева отразилась его беспокойная, неусидчивая натура, мужественная, самостоятельная, жаждущая необычного и стремящаяся к подвигу.

Его тянуло в тот мир, где человек чувствует себя слабым существом, где повсюду подстерегают человека грозные силы природы, непреодолимая стихия, страшные чудовища, звери. Он осознал слабость плоти и силу духа, и его не пугала смерть. Он любил жизнь, но не хотел подчиняться плоти, чтоб не утратить самостоятельности своего духа, жаждавшего странствий и подвижничества.

В молодые годы он ездил в Абиссинию охотиться на лесного зверя. Из Африки он привез в Петербург ценные этнографические коллекции и мотивы экзотической поэзии, которыми полны многие его поэтические произведения, собранные в сборниках «Колчан», «Шатер» и др.:

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он воздух сладкий

Белому неведомой страны^2.

А как только началась война, Гумилев, в то время уже тридцати лет от роду, пошел добровольцем вольноопределяющимся на фронт, был зачислен в петергофские уланы и вернулся с фронта георгиевским кавалером, с правом на производство в офицеры:

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

Об этом он пишет в стихотворении «Память» (сборник «Огненный Столп»):

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь.

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею нетронутую грудь.

Пребывание на фронте дало ему новые сюжеты. Он издал «Записки Кавалериста» и написал много прекрасных стихов, прославляющих воинский подвиг и внушающих спокойное отношение к смерти:

Есть так много жизней достойных,

Но одна лишь достойна смерть,

Лишь под пулями, в рвах спокойных

Веришь в знамя Господне, в твердь.

В стихотворении «Война» Гумилев пишет:

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови^3.

В стихотворении «Наступление» он воспевает Победу:

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Когда настала революция, Гумилев, в чине корнета Александрийского гусарского полка, был откомандирован во Францию, в русские войска и там находился, в качестве ординарца, при военном комиссаре. Однако его тянуло в Россию и, после большевистского переворота, он через Англию пробрался в Архангельск и потом в Петроград.

Это путешествие в связи с георгиевскими крестами на груди и офицерским чином погубило Гумилева. Он был заподозрен в участии в заговоре и был, как уже сказано, расстрелян.

Поэзия Гумилева очень созвучна настроениям русской эмиграции. Тем, кто много скитался, подвергался опасностям, привык больше ценить свободу духа, чем тленную свободу жизни, – стихи Гумилева и понятны, и близки. Они отражают их собственные настроения и наполняют их души успокаивающей примиренностью:

Не верь, что неслыханным горем

Россия дотла спалена, —

То волны бушуют над морем,

Но дремлет его глубина^4.

В своем предсмертном сборнике «Огненный Столп» (1921) Гумилев, подобно Пушкину в его «Памятнике», дает собственную оценку своему поэтическому творчеству. Он говорит о своих читателях:

Старый бродяга в Адис-Абебе,

Покоривший многие племена,

Прислал ко мне черного копьеносца

С приветом, составленным из моих стихов.

Лейтенант, водивший канонерки

Под огнем неприятельских батарей,

Целую ночь над южным морем

Читал мне на память мои стихи.

………………………………………………….

Много их, сильных, злых и веселых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда.

Верных нашей планете,

Сильной, веселой и злой,

Возят мои книги в седельной сумке,

Читают их в пальмовой роще,

Забывают на тонущем корабле.

Что же нравится его читателям, что заставляет их искать его стихи? Поэт сам объясняет это:

Но, когда вокруг свищут пули,

Когда волны ломают борта,

Я учу их, как не бояться,

Не бояться и делать, что надо.

И когда женщина с прекрасным лицом,

Единственно дорогим во вселенной,

Скажет: «я не люблю вас», —

Я учу их, как улыбнуться,

И уйти, и не возвращаться больше.

А когда придет их последний час,

Ровный, красный туман застелет взоры, —

Я научу их сразу припомнить

Всю жестокую, милую жизнь,

Всю родную, странную землю,

И, представ перед ликом Бога

С простыми и мудрыми словами,

Ждать спокойно Его суда^5.

* * *

Не всякому понятно увлечение экзотикою. Но тот, кому пришлось в яркий солнечный день отдыхать от томительной жары в юрте кочевника и проснуться под звон бубенцов мимо проходящего каравана верблюдов, кто видел, как они, один за другим, мерно покачиваясь, солидною, важною поступью двигаются длинною цепью, послушно связанные продетыми сквозь ноздри веревками; кому приходилось видеть проводников этих караванов, в пестрых халатах, или – библейские фигуры на улицах восточных городов, или углубиться в молчаливые ущелья диких недоступных гор, – тому понятно, что здесь душа соприкасается с чем-то извечным, более древним, чем вся наша культура, и более близким бесконечному мирозданию и неумирающей природе.

Неведомые ранее ощущения как-то вдруг подымают на высоту, с которой маленький и беспокойный человеческий мир кажется жалким и суетливым. Там соприкасаешься с вечностью, подобно тому, кто, по словам Тютчева, «посетил сей мир в его минуты роковые».

Эти необычайные ощущения познал наш поэт в Абиссинии:

Между берегом буйного Красного моря

И суданским таинственным лесом видна,

Разметавшись среди четырех плоскогорий,

С отдыхающей львицею схожа, страна.

Север – это болота без дна и без края,

Змеи черные подступы к ним стерегут,

Их сестер-лихорадок зловещая стая,

Желтолицая, здесь обрела свой приют.

А над ними насупились мрачные горы,

Вековая обитель разбоя, Тигрэ,

Где оскалены бездны, взъерошены боры

И вершины стоят в снеговом серебре^6.

Страсть к путешествиям овладела душою поэта. Он не мог спокойно представить себе, что кто-либо другой, а не он, будет вдохновляться представлением дальнего странствования:

Что до природы мне, до древности,

Когда я полон жгучей ревности:

Ведь ты во всем ее убранстве

Увидел Музу Дальних Странствий.

(«Отъезжающему»)

Но пребывание в тропическом мире дикой природы и диких людей не может дать полного и постоянного удовлетворения человеку с высокими запросами духа; мир дикой природы начинает казаться ему скучным; но, зато мир европейской культуры – жалким:

Но проходили месяцы, обратно

Я плыл и увозил клыки слонов,

Картины абиссинских мастеров,

Меха пантер, – мне нравились их пятна, —

И то, что прежде было непонятно,

Презренье к миру и усталость снов^7.

* * *

Из своих путешествий Гумилев вынес ощущение вечности, перед которой кажется мелким все временное и личное. Описывая Египет, он говорит:

Там, взглянув на пустынную реку,

Ты воскликнешь: «ведь это же сон!»

Не прикован я к нашему веку,

Коли вижу сквозь бездну времен^8.

Попадая в страны, история которых насчитывает тысячелетия, начинаешь жить вне времени. Самое странствие разрушает представление о днях и годах:

Мы видим горы, леса и воды.

Мы спали в кибитках чужих равнин,

Порою, казалось, – идем мы годы.

Казалось порою, – лишь день один.

(«Возвращение»).

С другой стороны, теряется представление о пространстве, и человек начинает ощущать яснее беспредельность:

Я чувствую огромные моря,

Колеблемые лунным притяженьем,

И сонмы звезд, что движутся, горя,

От века предназначенным движеньем^9.

В человеке, который почувствовал величие вселенной и ощутил в себе связь с бесконечностью во времени и пространстве, – душа становится сильнее тела. Человек этот не только равнодушен к смерти, но равнодушен и к телу. Недаром Восток создал особую психологию, чуждую европейскому материализму, недаром Восток был родиной всех великих религий.

Гумилев проникся этой психологией борения духа с телом и победы духа:

Расцветает дух, как роза мал,

Как огонь, он разрывает тьму.

Тело, ничего не понимая,

Слепо повинуется ему.

(«Солнце духа»).

И все идет душа, горда своим уделом,

К несуществующим, по золотым полям,

И все спешит за ней, изнемогая тело,

И пахнет тлением заманчиво земля.

(«Разговор»).

Солнце духа, ах, беззакатно,

Не земле его побороть,

Никогда не вернусь обратно,

Усмирю усталую плоть.

(«Снова море»).

Однако томление духа, прикованного к плоти, бесплодно, ощущение огромного мира и вечности выше слабых человеческих сил и рождает потребность в какой-то новой способности восприятия. Гумилев почувствовал это ощущение:

Как мальчик, игры позабыв свои,

Следит порой за девичьим купаньем

И, ничего не зная о любви,

Все ж мучится таинственным желаньем,

Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуя на плечах

Еще не появившиеся крылья, —

Так век за веком, – скоро ли, Господь? —

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для шестого чувства^10.

* * *

Не надо думать, что Гумилев был чужд человеческим страстям и вкуса жизни. Временами возвращался он к обыкновенным человеческим чувствам и переживал их со всею силою здорового порыва:

Я – вольный, снова верящий удачам,

Весь мир мне дом.

Целую девушку с лицом горячим

И с жадным ртом.

(«Стансы»).

И тогда ему мила самая простая бесхитростная и непритязательная жизнь:

И порой мне завидна судьба

Парня с белой пастушеской дудкой

На лугу, где девичья гурьба

Так довольна его прибауткой.

В эти минуты поэту все мило:

Люблю в соленой плескаться волне,

Прислушиваться к крикам ястребиным,

Люблю на необъезженном коне

Нестись по лугу, пахнущему тмином.

И женщину люблю… когда глаза

Почти прикрытые целую

Так пьяно, будто близится гроза,

Иль будто пью я воду ключевую.

В эти минуты Гумилев ищет обычной земной любви:

Ведь отрадней пения птиц,

Благодатней ангельских труб

Нам дрожание милых ресниц

И улыбка любимых губ^11.

Эти обычнее человеческие переживания освящены у Гумилева религиозным сознанием:

Есть Бог, есть мир, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога,

Но все в себя вмещает человек,

Который любит мир и любит Бога^12.

* * *

Земная жизнь поэта не удалась ему. Он любил, и его любила, прелестная телом и душою, жена его, талантливая поэтесса Анна Ахматова. Но любовь их была трудна, и виною тому был Гумилев. В автобиографических «Пятистопных Ямбах» он, вероятно, передает подлинные переживания своей жизни, когда говорит:

Ты, для кого искал я на Леванте

Нетленный пурпур королевских мантий,

Я проиграл тебя, как Дамаянти

Когда-то проиграл безумный Наль,

Взлетели кости, звонкие, как сталь,

Упали кости, – и была печаль…

Сказала ты, задумчивая, строго:

«Я верила, любила слишком много,

А ухожу, не веря, не любя,

И пред лицом Всевидящего Бога,

Быть может, самое себя губя,

Навек я отрекаюсь от тебя».

Твоих волос не смел поцеловать я,

Ни даже сжать холодных, тонких рук.

Я сам себе был гадок, как паук,

Меня пугал и мучил каждый звук,

И ты ушла, в простом и темном платье

Похожая на древнее распятье.

Что послужило причиною взаимного непонимания супругов, из их произведений недостаточно ясно, но лирические излияния Ахматовой свидетельствуют, что виновен в этом был ее вечно неудовлетворенный, исполненный неясных порывов муж.

Супруги-поэты были постоянными посетителями литературного кабачка-подвала «Бродячая Собака»13, что был близ Михайловского театра против Европейской гостиницы в Петербурге. Сюда съезжался по ночам слушать новых поэтов петербургский свет. Стены кабачка были пестро расписаны Судейкиным^14, окошки его были наглухо забиты и не пропускали света извне.

Ахматова описывает свое совместное с мужем пребывание в этом кабачке:

Все мы бражники здесь, блудницы,

Как невесело вместе нам!

На стенах цветы и птицы

Томятся по облакам.

Ты куришь черную трубку, —

Так странен дымок над ней,

Я надела узкую юбку,

Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:

Что там, – изморозь иль гроза?

На глаза осторожной кошки

Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует,

Не смертного ль часа жду?

А та, что сейчас танцует,

Непременно будет в аду^15.

Из этих стихов видно, что Ахматова томилась в этой обстановке шумной богемы, где все проходило, как на сцене, что ей мила была тихая семейная жизнь, которой не хотел или не понимал Гумилев.

И Ахматова тоскует по простой безыскусственной жизни:

Лучше 6 мне частушки выкликать,

А тебе на хриплой гармошке играть,

И уйдя, обнявшись, на ночь за овсы,

Потерять бы ленту из тугой косы.

Лучше 6 мне ребеночка твоего качать.

А тебе полтинник за день выручать

И ходить на кладбище в поминальный день,

Да смотреть на Божью белую сирень^16.

Но несмотря на то, что и Гумилев был способен понимать эти переживания, он не откликался на материнские позывы жены, и любовь их осталась бесплодной, о чем с горечью пишет Ахматова:

От меня не хочешь детей

И не любишь моих стихов…17

Но к мужу она относилась с глубоким уважением, отвечающим ее глубокому чувству. Она просит сберечь ее письма, -

Чтобы нас рассудили потомки,

Что отчетливей и ясней

Ты был виден им, мудрый и смелый,

В биографии славной твоей^18.

А поэт в то же время писал:

Еще не раз Вы вспомните меня

И весь мой мир, волнующий и странный,

Нелепый мир из песен и огня.

Но меж других единый необманный.

Он мог стать Вашим тоже, и не стал, —

Его Вам было мало или много,

Должно быть, плохо я стихи писал

И Вас неправедно просил у Бога.

И надломленная душа поэта ищет благостного покоя:

Есть на море пустынном монастырь

Из камня белого, золотоглавый.

Он озарен недремлющею славой,

Туда б уйти, покинув мир лукавый,

Смотреть на ширь воды и неба ширь —

В тот золотой и белый монастырь^19.

Но не так суждено было закончить жизнь поэту. Остается и у нас только мечтою этот желанный, но не существующий монастырь душевного мира и беззлобия.

В. Обухов

Гумилев и его школа

Примечание редакции. Помещая статью В. Обухова, мы даем к ней добавление о наиболее интересующем нас вопросе: что роднит динамический реализм с акмеизмом и в чем новое течение ему чуждо.

Акмеизм, как отчасти и говорится в статье В. Обухова, явился реакцией против двух главных тенденций символизма: во-первых, против мистики и туманностей, его стремления к непонятному, его «оракульских и жреческих» задач, а, во-вторых, против его увлечения музыкальной, чисто звуковой основой стиха, свободного от смысла и содержания, – стиха, низведенного на роль побрякушки.

В том же смысле, что акмеизм возвращал поэзию «к земле», к реализму, – он родственен нам. Но в сущности акмеисты мало отличались от символистов по своему романтическому отношению к миру. Реально походя к вещам, они все-таки только любовались ими. Они не делали реальных выводов, не будили активного отношения к ним. Для них мир статичен, красота – в спокойствии, в неподвижности. В этом смысле динамический реализм диаметрально противоположен акмеизму. И только поэзия Гумилева в творчестве акмеистов занимает совершенно особое место. Динамичность гумилевского патриотизма, его стихи о войне уже выходят из рамок школы акмеизма. Действенность, волевая напряженность этих стихов Гумилева – бесспорны. Он говорил: «Всякое направление испытывает влюбленность к тем или иным творцам и эпохам. Дорогие могилы связывают людей больше всего»1. Поэтому нам дорого все, что служит прогрессу русского искусства.

В остальном статья вполне заслуживает внимания читателей.

Припоминаю: много лет тому назад, – в одном из номеров «Новой Русской Книги» (критико-библиорафический журнал, выходивший в начале двадцатых годов в Берлине) я натолкнулся на статью Минского^2, в которой приводился разговор автора с Гумилевым на тему о новой русской поэзии.

Гумилев говорил Минскому:

– К концу прошлого столетия определились два пути в русской поэзии. Один путь – путь «народников», неряшливых, пивших водку, распевавших «Гаудеамус»3 и презиравших французский язык… По-другому шли те, кто читал Леконт де-Лилля^4, Бодлера^5, Теофиля Готье^6 и презирал первых за грязное белье и невежество. Прошло каких-нибудь 10–15 лет, и результаты оказались налицо: «народники» – просто навоз, никому уже более ненужный, а из якобы прогнивших декадентов вышла вся сегодняшняя литература (цитирую по памяти).

Резко осудив псевдо-граждаские мотивы «народнической» поэзии, Гумилев и те, кто разделял его взгляды, не остановились в своем развитии и на очередном этапе русской поэзии – символизме, – не растворились в его музыкальной романтике.

В 1913 году в петербургском «Аполлоне» Гумилев и Городецкий^7 выступили со статьями, в которых объявили, что символизм умер и что на смену ему идет новое направление, долженствующее явиться «достойным преемником своего достойного отца».

Обе эти статьи произвели некое подобие скандала в поэтических кругах Петербурга. Особенно были возмущены Вячеслав Иванов, Александр Блок и др., которые никак не могли согласиться с тем, что «родоначальник нашего символизма – символизм французский» и что его главная заслуга состоит в выдвижении «на первый план чисто литературных задач: свободный стих, более своеобразный и зыбкий слог, метафора и теория соответствий»8.

Русский символизм нес на себе печать религиозного мистицизма (поэзия Александра Блока), религиозно-философских исканий (Вячеслав Иванов), а также мог рассматриваться как попытка создания религиозно-философской школы (Валерий Брюсов).

Несмотря на свой формальный подход к русскому символизму, Гумилев и Городецкий, попутно обнаруживая его положительные стороны, указывая на них, пожалуй, правильно утверждали, что символизм изживает себя.

Конструктивной частью их выступления в «Аполлоне» являлось провозглашение мужественно-твердого взгляда на жизнь – «адамизма». Этим и открывается направление в русской поэзии, пришедшее на смену символизму, которое Гумилев называл также «акмеизмом», производя это слово от «АСМЕ», что означает цветущую пору, цвет или высшую степень чего-либо.

Можно по-разному относиться к этому направлению и в соответствии с этим давать ему положительную или отрицательную оценку.

Так, например, Ипполит Удушьев^9 относит акмеизм к разряду тех направлений, которые явились на смену «золотому веку» русской поэзии, и, следовательно, свидетельствуют о наступлении «века серебряного». Можно также (это делают эпигоны Гумилева) рассматривать акмеизм, как подлинный поворот к классицизму. Можно, наконец, высказываться о нем и так, как высказался несколько лет тому назад некий советский критик, объявивший акмеизм «поэзией русского колониального империализма»10.

Словом, сколько критиков, столько и оценок.

Однажды, читая книгу, посвященную Гумилеву, мне пришлось в четырех или пяти статьях, помещенных в ней, натолкнуться на диаметрально противоположные оценки личности и творчества Гумилева. Одни подвергали его беспощадной критике. Другие – превозносили.

Но любопытно то, что оценка Гумилева у массового читателя его стихов не подходит ни под одну из оценок профессиональных критиков. Гумилева просто любят. И читателю, в общем, нет никакого дела до того, что такое акмеизм – прогрессивное ли это направление или нет, лучше оно, чем символизм, или хуже и т. п. Он проходит мимо всяческих «измов» и требует одного «настоящего». И это «настоящее» читатель или слушатель у Гумилева безусловно находит.

Так, в свое время потянулась к Гумилеву молодежь, признавшая его «мэтром». Так слушали его матросы и рабочие во «Всемирной литературе»11. И были они немало потрясены, когда однажды узнали, что «их власть», «рабоче-крестьянская власть» расстреляла такого созвучного им «писателя».

Люди, неискушенные в теоретизации литературно-художественных произведений, воспринимающие таковые непосредственно врожденным чутьем, а не привитыми художественными вкусами, свободно приемлют поэзию Гумилева, и никому не приходит в голову мысль, что Гумилев снижает свое поэтическое достоинство чрезмерной склонностью к эстетизму, пристрастием к красивой позе, образу, декоративности и т. п. Большая певучая сила, свежесть, искренность, – вот что подкупает в Гумилеве рядового читателя, не успевшего подпасть под влияние профессиональных критиков.

В глазах же такого большого поэта, как Александр Блок, Гумилев являлся поэтом холодным, рассудочным, «гармонию проверяющим алгеброй». Рассудочность и отсутствие непосредственности – так характеризует поэзию Гумилева автор стихов о Прекрасной даме.

Можно ли согласиться с этой оценкой Блока?

Нет, нельзя. Мистик и романтик Блок был предубежден против Гумилева, не мог быть объективным в своем отношении к нему. Гумилевскую строгость к самому себе, большую вдумчивость и личную и литературную дисциплинированность Блок называл рассудочностью, усматривал в этом отсутствие непосредственности. «В стихах Гумилева, – пишет Блок, – есть что-то холодное и иностранное, что мешает его слушать…»12

Блок и Гумилев… По очень меткому замечанию Гомербаха^13, оба они были антиподами одного и того же периода. Отсюда все их различие. Отсюда такое предубеждение со стороны Блока в адрес акмеистов. И в то же время оба поэта шли к одной и той же цели, которая всегда будет в сознании или в подсознании стоять перед каждым подлинным и значительным поэтом.

Эта цель – преодоление хаоса, преображение жизни. Блок, идя к этой цели, шел к ней путем романтического захлестывания чувством и настроением. Гумилев же – путем сурового цехового мастерства.

Хорошо это или нет, но ступив на этот путь, Гумилев как бы возвестил о приближающемся новом стиле и форме жизни. Всякая человеческая деятельность в наше время перестает носить исключительно индивидуальный характер, она группируется по корпорациям, союзам, ассоциациям. Это как бы возрождение цеховой организации человеческого общества. Цех налагает на своих членов свой особый отпечаток, предъявляет к ним специфические требования, ставит перед ними особые задачи.

И гумилевский «Цех поэтов»14 предъявил к своим членам немало суровых требований. Они, эти требования, никак не могли импонировать Александру Блоку. «Цех» требовал от поэтов специфического темперамента, противоположного романтическому захлестыванию символизма. «Цех» в лице «великого мастера» требовал, чтобы члены «Цеха» «равномерно и наиболее интенсивно напрягали свои человеческие способности для миропонимания. Внимание поэта должно было направляться на все явления жизни во Вселенной и распределяться между ними по их удельному весу»15.

Поэт должен быть одновременно обращенным ко всем сторонам, ко всем явлениям жизни, интуитивно или сознанием проникать в них, и силою своего творческого гения преображать их.

Первое, что ставит перед собой поэт, это преображение самого человека, превращение его из низшего типа в высший:

Могущественная сила поэта – слово.

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

Этим инструментом поэт научается владеть, изучая законы версификации, теорию и практику стихосложения, так же, как музыкант изучает музыку, как архитектор зодчество и его законы и т. п.

Акмеистическая теория стихосложения распадается на:

1) фонетику – учение о закономерном сочетании гласных с согласными, что влечет за собой звуковую гармонию, музыкальность. Она имеет предметом исследование ритм, т. е. смену повышений и понижений голоса, инструментовку, т. е. качество и связь между собой различных звуков, науку об окончаниях, и, наконец, науку о рифме с ее звуковой стороны;

2) стилистику – изучение впечатления, производимого словом в зависимости от его происхождения, возраста, принадлежности к той или иной грамматической категории, места во фразе, а также впечатления, производимого группой слов, составляющих как бы одно целое, например, сравнение, метафора и т. п.;

3) композицию, имеющую дело с единицами идейного порядка, и изучает интенсивность и смену мыслей, чувств и образов, вложенных в стихотворение. Кроме того, к ней относится учение о строфах, так как строфы оказывают большое влияние на ход мыслей поэта;

4) эйдологию – науку об образах и темах в поэзии, отношение к ним поэта.

В творческом процессе все эти четыре части сливаются или незаметно переходят одна в другую. И если в отношении всех этих частей наблюдается в одинаковой силе или степени напряжение всех сторон словесного материала, то Гумилев считает это признаком акмеизма.

Безукоризненность формы, сочетающаяся с тематикой и идейной стороной – таковы формальные требования акмеизма.

Дм. Невский

Таинственный дар поэтов (к годовщине смерти Гумилева)

Древние считали поэтов вещими. «Поэт и пророк – одно», – говорит старая восточная пословица…

Как часто приходят эти мысли на ум именно в наше время! Недавняя годовщина смерти Гумилева еще раз заставляет вспомнить о таинственном даре поэтов предвидеть свою судьбу и пророчествовать о будущем.

В творческом «вдохновении», сущность которого, кстати сказать, совершенно не выяснена, перед духовным взором поэта приоткрывается завеса будущего. Нигде нет так много запротоколенных случаев «предвидения», как в поэзии. Сколько изумительных фактов в этой области дает нам ее история.

Гумилев был одним из наиболее уравновешенных и «земных» поэтов нашего времени. Но как настойчиво и упорно возвращался он к ужасающе-правдивым картинам своей смерти:

Упаду, смертельно затоскую,

Прошлое увижу наяву,

Кровь дождем захлещет на сухую,

Пыльную и смятую траву…

Читатель может возразить, что смерть свою Гумилев рисовал в военной обстановке. Но обстановка эта казалась ему лишь наиболее реальной. И потом, разве еще незадолго до войны он уже знал, что умрет «не на постели при нотариусе и враче»… Гумилев предвидел свою судьбу и, как великий Пушкин, знал, что умрет от пули…

Случайное совпадение, – скажут скептики. Но почему обратных примеров поэзия почти не знает? Ведь и Шелли^1 «случайно», вероятно, обмолвился фразой, что «сердце его не сгорит даже в пламени погребального костра» и судьбе угодно было, чтобы эта пышная метафора исполнилась с буквальной точностью, хотя и самое сожжение тела поэта на костре и странная случайность, по которой сердце его не обратилось в пепел, было чем-то совершенно необычайным и выходящим из ряда вон, так что говорить о «совпадении» здесь не приходится.

Впрочем, поэзия знает и еще более удивительный случай «предвидения в квадрате», о котором упоминает, между прочим, Вл. Соловьев.

В изумительном стихотворении «В полдневный жар в долине Дагестана» Лермонтов видит себя лежащим «с свинцом в груди». И в то же время ему «снится» «далекий пир в родимой стороне», на котором одна из знавших его женщин, как бы впадая в сомнамбулический сон, видит картину его смерти.

Содержание этого стихотворения необыкновенно сложно. И что же? В день смерти поэта женщина эта действительно падает в обморок на балу и, приходя в себя, рассказывает, что ей «пригрезилась» страшная картина: она увидела Михаила Юрьевича лежащим на песке с простреленной грудью…

Тот же Лермонтов, будучи почти ребенком, пишет свое поразительное пророческое стихотворение «Настанет год, России черный год, когда царей корона упадет», делая к нему странную, необычайную приписку: «Это мечта».

Что хотел выразить здесь поэт этим словом? В прямом, современном значении его нельзя понимать. Ясно лишь, что стихотворение было написано под каким-то особым, исключительным впечатлением.

Подобные примеры можно приводить без конца. Пушкин знал, что будет убит на дуэли, умерший так рано Веневитинов^2 чувствовал, что жизнь его будет коротка, молнией промчится. Вл. Соловьев оплакивал поражение России на Востоке в апогее ее могущества.

Немало таких примеров дает и блестящая предреволюционная поэзия: она вся насыщена предгрозовыми настроениями.

Особенно много их у Блока. Нависшую над Россией катастрофу он чувствует непрестанно. Еще задолго до войны и революции, в стихотворении «На поле Куликовом» он «узнает» «Начало высоких и мятежных дней». Как это ни странно, но и стихотворение «И пусть над нашим смертным ложем взовьется с криком воронье» написано во время, казавшееся, вероятно, многим счастливым и мирным.

Всю поэзию Блока можно назвать пророческой. А приблизительно за год до его смерти Марина Цветаева уже оплакивает самого поэта: «Умер теперь певец, плачьте о мертвом Ангеле»…

Так таинственными путями истинным поэтам открываются тайны будущего.

XIV. «Забытые годовщины»

К. Зайцев

Князь П. А. Вяземский

Было бы грехом перед памятью князя Петра Андреевича Вяземского не упомянуть его в настоящем году, когда истекло сто пятьдесят лет со дня его рождения, хотя очень вероятно, что мало кто вспомнит об этом необыкновенном человеке, при жизни уже себя пережившем и после смерти славы новой не приобретшем. Такова судьба многих людей, личность которых является более значительной, чем их произведения, и которые, возвышаясь над своим веком, утрачивают контакт со своими современниками, но через головы их не становятся вождями грядущих поколений.

Вяземский не был ни гением, ни даже исключительно большим талантом, а к тому же был большим барином, способным работать и любящим работать, но все же несклонным и неприспособленным к дисциплинированному труду, профессиональному. Это был человек громадного ума, импонировавшего даже Пушкину, широкого образования, большой эстетической культуры и незаурядного литературного дара, как прозаического, так и поэтического. Жил он в тот век, когда понятие «образованное общество» и понятие «общество светское» совпадали почти полностью. Когда же эти понятия слишком уж решительно стали расходиться, лишним человеком оказался и Вяземский, у которого реакция чуткой совести совпадала с чувством грансеньерской^1 брезгливости к разливавшемуся широкой рекой интеллектуальному мещанству. Вяземский мог еще быть сановным деятелем в начале царствования Императора Александра II, но новая Россия пореформенная была чужда убежденному старому консерватору либеральной складки, и он кончил дни за границей^2, глубоким стариком (в 1878 г.), живя долгие годы памятью ума и сердца, заново переживая свою богатую жизнь.

Было что вспомнить этому старшему другу, постоянному собеседнику и советнику Пушкина, тратившему обильные дары своей богатой и даровитой натуры в общении с лучшими людьми того времени, когда ум, образованность и талант были лучшими украшениями светского человека, и когда весь относительно небольшой круг этого «высшего» (в точном смысле!) света находился в постоянном общении друг с другом, взаимно шлифуясь друг об друга, щеголяя друг перед другом, соревнуясь в метком слове, в изящном изречении, в блестящем стихе. Не случайно лучшее, что бывало написано такими людьми, относится к литературе эпистолярной и мемуарной, заменявшей тогда современные формы публицистики.

Впрочем, у Вяземского, помимо его стихов, есть еще один жанр писательства, в котором он преуспел и в котором мог бы, будь у него другой склад характера, составить себе большое имя: это – область литературной критики. Вот к чему у него было подлинное призвание и для чего у него были все данные. Его книга о Фонвизине, в отрывках известная еще Пушкину, но оконченная и увидевшая свет больше чем через десять лет после кончины великого поэта^3, справедливо была восхвалена им, как замечательное, совершенно новое в русских условиях произведение. Она до сих пор остается основным сочинением о нашем сатирике и имеет шансы вернуться на книжные полки в обновленной России, как одно из неумирающих произведений русской критики. Не умрут и многие иные критические статьи и замечания, характеристики и воспоминания Вяземского, разбросанные в его наследии. Его «Старая записная книжка» уже стала достоянием широкого круга читателей. Можно думать, что из двенадцати громадных томов^4, в которых собраны его сочинения и письма, будут в свое время составлены выборки, которые станут популярной книгой среди русских книгочеев. Сами же эти фолианты, равно как и успевшие быть опубликованными тома богатейшего архива кн. Вяземских, хранившегося в знаменитом Остафьеве^5, где Карамзин писал свою историю^6, и где перебывала у гостеприимного хозяина чуть не вся пишущая братия его времени, останутся неисчерпаемым кладезем для всякого изучающего русскую культуру XIX века.

Верным, достойным сыном этой культуры был князь Петр Андреевич. На таких людях, как он, можно измерить всю утонченность этой культуры, необыкновенный ее чекан, подлинное ее братство, широкое и размашистое. Вождем будущих поколений Вяземский не станет, как не стал он и вождем современников. Но как собеседник, умный, находчивый, остроумный, всегда приятный и легкий, а нередко назидательный и глубокий, он не умрет и, можно думать, будет расширять круг своих почитателей.

Памяти Константина Аксакова

Константин Сергеевич Аксаков родился первенцем, сто двадцать пять лет тому назад, (29 марта 1817 г.) в семье знаменитого (впоследствии) писателя Сергея Тимофеевича Аксакова^1. К отцу своему, мягкому, доброму, житейски-мудрому, Константин привязался так, что пережить его оказался не в силах. Богатырь, – «печенег», по отзыву современной медицинской знаменитости, – он зачах и захирел, потеряв отца, и пережил его немногими лишь месяцами. Но обликом нравственным вышел не в отца, а в мать^2.

Взятая двенадцати лет при осаде Очакова, была она дочерью турчанки из рода эмиров, производящего себя от Магомета. Попала она в семью генерала Воинова и получила там воспитание. Пленница привлекла внимание небогатого помещика, сподвижника Суворова, который и женился на ней. Мария была красоты необыкновенной, да и духом своим была человеком незаурядным. Умерла она молодой, 30 лет. «В семействе долго сохранялась ее турецкая шаль, ее чалма, а также русская азбука с турецким текстом, изданная при Екатерине»3 (специально для обучения военнопленных).

Старшая дочь красавицы Марии и была матерью Константина Аксакова. Она выросла в обществе старика – отца, почерпнув от него тот дух доблести, которым резко отличалась от других женщин. Живой образ Суворова, памятью о котором жил ее отец, сплелся в ее воображении с образцами античного мужества. «Мать Гракхов, Муций Сцевола были ее героями»4. Ее основным свойством была нравственная несгибаемость: даже мужу неспособна она была подчиниться там, где это подчинение сталкивалось с ее нравственным долгом. «У нее (по словам сына Ивана) не было никакой эластичности, а сойти со своей точки зрения и стать на чужую, отрешиться от своей личности, чтобы понять чужую, ей было трудно»5.

Константин был в мать. Нравственный строй его существа, возвышенность помыслов и стремлений, суровость к себе, строгость требований, элементы доблести и героизма – все это было заложено в него матерью. У нее он четырех лет от роду научился читать. Первой книгой была «История Трои» – переложение Илиады^6.

Константин вырос в деревне в Оренбургской губернии. Семейно-патриархальная идиллия благостного, но и сурового помещичьего быта, понятная и памятная всем знакомым с автобиографическими повестями С. Т. Аксакова, была фоном, на котором крепли в душе Константина возвышенные помыслы, питаемые как влиянием матери, так и чтением героической литературы: Державина, Хераскова^7, Княжнина^8, Ломоносова. С переездом в Москву литературные интересы отца стали и интересами семьи. Константин, хотя еще и ребенок, обнаружил себя сразу же личностью, свойства и темперамент которой сказались в новой среде с силой необыкновенной. Попав в руки прекрасных учителей, Константин охотно и успешно проходил греческий и латинский языки, географию, историю. Но «русское» было его единственной страстью. Карамзин^9 пробудил в мальчике интерес к русской истории – интерес не отвлеченный, но деятельный. Уже в детской Константин чувствовал себя вождем и пропагандистом. Многочисленные младшие его братья и сестры были его послушной аудиторией и преданной партией. 12 лет он сочинил песнь в честь древнего борца с германизмом полулегендарного Вячко^10, и эту песнь дети пели 30 ноября, в праздник, установленный Константином в честь героя Куксгавена^11.

Запоемте, братцы, песню славную,

Песню славную, старинную,

Как, бывало, храбрый Вячко наш…12

Русская история сменялась рыцарскими романами, но уроки, и из чужой литературы извлекаемые, неизменно перелагались на русский лад: все иноземное извергалось из быта беспощадно. Записки на французском языке, заменявшем русский в тогдашних салонах, детьми собирались, как нечто подлежащее посрамительному уничтожению: они прокалывались ножами, взятыми из буфета, и сжигались под звуки песни: «Заклубился дым проклятья…»

15-ти лет Константин попал в университет, на словесный факультет. С головою окунулся он в умственно-бурную жизнь тогдашнего студенчества. Станкевич и Белинский оказали на него глубокое влияние – но ненадолго. Когда Белинский пошел налево, Константин столь же решительно пошел направо. Разрыв с Белинским означал для него возвращение, уже окончательное и полное, в семью. Вся кипучая и разнообразная деятельность Аксакова отныне протекает в домашнем кругу и уюте. Даже Европа не способна была его заинтересовать: попав за границу, он стремится домой и возвращается восвояси, не побывав даже в Париже. Отношения его к женщинам не идут далее преходящих увлечений. Ни разу ему не приходило на ум решение связать себя браком. Внебрачная же связь с женщиной претила его нравственному чувству. Он умер девственником.

Деятельность Константина Аксакова была разносоставна. Университет толкнул его на поприще научное. В 1845 г. была одобрена к напечатанию, а в 1847 г. публично защищена Константином обширная его диссертация: «Ломоносов в истории русской литературы и русского языка» – громадная книга, написанная на гегелевском тарабарском языке и лишенная сколь-нибудь значительных научных достоинств. Не отрывается и впоследствии Константин Аксаков от научно-филологических интересов. Доброжелательные к автору филологи готовы признавать за его рассуждениями о русской грамматике значение философское. Во всяком случае, не эти труды составили имя Аксакову. Наоборот, одно лишь имя его побуждает отнестись к ним со вниманием.

Сильнее критические его опыты, хотя и тут критическое чутье занимает подчиненную роль, а потому легко изменяет автору. Особое место занимает написанный ровно сто лет тому назад очерк, посвященный только что вышедшим «Мертвым душам» Гоголя^13. Напечатанный отдельной брошюрой, он затерялся и был «открыт» Венгеровым^14 и им перепечатан в его известной монографии о Константине Аксакове.

В свое время это произведение не вызвало ничего кроме улыбок. Сам Гоголь не мог простить его автору – так оно казалось даже ему искусственно повышенным в тоне и не отвечающем предмету^15. Сейчас оно звучит серьезно. Уподобление Гоголя Гомеру и возведение его скорбно-насмешливой «поэмы» на степень эпоса уже не кажется смешным преувеличением.

Неизмеримо большее значение имеют исторические опыты Аксакова^16. Не являясь в этой области профессиональным ученым, он, движимый в значительной мере полемическим задором, противопоставил господствовавшему в то время течению исторической мысли, наиболее яркое выражение находившему в Соловьеве^17, те основные мысли, которые стали с той поры железным инвентарем национально-почвенной историософии славянофильства.

Преклонение перед древней Русью и отталкивание от России Петровской, исказившей незакатную красоту русского национально-религиозного идеала; превознесение «земского» начала в противовес началу государственному, как внешнему, формальному, жизнь свою получающему от «земли»; оттенение мирского начала, общинного, как своеобразно-прекрасной формы проявления русской земской жизни – все это было впервые не просто сказано, а отчеканено Константином Аксаковым в формулах ударно-публицистических, горящих убежденностью и исполненных не только национально-патриотического, но и религиозного духа.

Несмотря на некоторые явные чрезмерности и предвзятости, исторические статьи Аксакова (собранные в первом томе его сочинений)18 в целом сохранили свежесть. Каждый русский историк, который своеобразие русской истории видит в неотделимости России от православия и останавливается на свойствах русского характера и русской личной и общественной жизни, этим обусловленным, не может не видеть учителя и предшественника в Константине Аксакове, как бы решительно этот историк не отмежевался от некоторых суждений и мнений этого основоположника славянофильства. А каждый русский человек, размышляющий над прошлым своей родины, должен знать, что некоторые мысли и утверждения, кажущиеся ему самоочевидными, впервые с полной ясностью высказаны были Константином Аксаковым.

«Простота» русской истории! Не только раньше всех, но и лучше всех сказал об этом Константин Аксаков. «Не встретите вы в ней ни одной этой красивой лжи, которая заставляет человека любоваться собою в своем собственном порыве, говорить фразы, щеголять нарядом тела и души. В русском мире нет ничего гордого, ничего блестящего, ни единого эффекта. Все просто. Слово скупо, вы встретите его столько, сколько нужно для дела. Совершаются великие дела без щегольства и хвастливости… Все кажется некрасивым и не видно для неглубокого взгляда тому, кто не заметит великости смирения и внутренней силы, для того нужной. А кто заметит, кто увидит его, перед тем побледнеют все иллюстрированные картинки, которыми так богаты истории других народов.

В самом деле, какая может там быть красивость и блеск, где нет поклонения человеку, где человек не любуется сам собою, где он христианин, постоянно сознает себя греховным и недостойным и смиряется, молясь, перед Богом. Здесь высшая духовная красота, не многим понятная»19.

Значение крещения Руси! «Народ легко отдал принятые им кумиры и так же легко принял и христианство – но оно глубоко проникло в его душу и стало необходимым условием его существования. Христианин и русский стали одним словом. Русь как земля христианская именуется святой, и вся последующая история показала, что ни соблазны, ни насилия не могут лишить нас духовного блага веры. Отдавая на терзание свое тело, русский не отдавал души, и терпеливый во всем, он не переносил оскорбления веры: история казаков, история польского нашествия показывают нам это, являют нам этот спасающийся на земле народ, падающий, как грешный человек, но не слабеющий в вере, не отчаивающийся, всегда кающийся и восстающий покаянием…»

Наконец, общая характеристика духа русского народа и его истории – разве не ее Константин Аксаков впервые дал ей лапидарное и точное выражение? – «История русского народа есть, единственная во всем мире, история народа христианского не только по исповеданию, но по жизни своей, по крайней мере, по стремлению своей жизни»20.

Пробовал свои силы Константин Аксаков и в области изящной литературы. Начав с водевилей, он написал затем историкопублицистическую драму: «Освобождение Москвы в 1612 году», вещь слабую, хотя и нравившуюся простым людям. Снята она была с репертуара после первого же представления по политическим соображениям: слова «глас народа – глас Божий» вызвали шум в зале…21 Другим значительным драматическим его произведением была пародия на помещиков «сивилизаторов» «Князь Луповицкий»22. Эта драма может представлять, как прообраз «Плодов просвещенья»23, интерес для историков литературы, но самостоятельной ценности и она не имеет.

Почти то же самое можно сказать и о стихах Константина Аксакова. Некоторые из них приобрели широкую известность, но тщетно было бы искать в них литературного мастерства и подлинного поэтического вдохновения. Сила их в мыслях и чувствах, в них выраженных, и в той искренности и глубине убеждения, которая в них дышит и их оживотворяет. Потрясающая мощь обличения, доходящая до пафоса, проникает стихотворение, посвященное Петру Великому^24. Пламенным гимном свободе звучит «Свободное слово»25. Такие стихи Константина Аксакова способны и сейчас трогать сердце, возбуждать ум, задевать человека за живое – в этом отношении они существенно отличаются от его драматических произведений.

* * *

Мы видим: не наука, не литература, не поэзия, не литературная критика были подлинным призванием Константина Аксакова, а что-то другое, чему он хотел заставить служить и науку, и литературу, и поэзию, и критику. Поскольку это призвание прорывалось в литературном делании Константина Аксакова, оно-то и придавало ему жизнь, силу, способность ударять по сердцам, овладевать умами, делало Аксакова властителем дум, вождем, лидером. Это призвание сказалось в беспримесном виде в неподписанных произведениях его пера, которые только после смерти автора были признаны, как бесспорные его произведения, и которые из всего литературного наследия Константина Аксакова с наибольшим правом могут притязать на наименование «шедевров».

Это небольшие передовые статьи, писавшиеся для еженедельника «Молва»26. Здесь Аксаков мог дать волю своему темпераменту пропагандиста любимых идей своих. Здесь он мог не «писать», а «говорить» со своим читателем – и живой голос Константина Аксакова слышится здесь так, как нигде в другом месте. Недаром Гоголь, отрицавший за своим молодым другом подлинное писательское дарование, советовал ему, когда он вздумает писать, сажать перед собою хотя бы родную сестру и записывать живую речь, которая у нее польется из уст…

Вот в извлечениях одна такая передовая статья, самим своим заголовком бросавшая вызов официальной России: «Опыт синонимов: публика – народ»27.

«Было время, когда у нас не было публики… Возможно ли это? – скажут мне. Очень возможно и совершенно верно: у нас не было публики, а был народ. Это было еще до построения Петербурга. Публика – явление чисто западное и была заведена у нас вместе с разными нововведениями. Она образовалась очень просто: часть народа отказалась от русской жизни, языка, одежды и составила публику, которая и всплыла над поверхностью. Она-то, публика, и составляет нашу постоянную связь с Западом, выписывает оттуда всякие, и материальные и духовные, наряды, преклоняется перед ним, как перед учителем, занимает у него мысли и чувства, платя за это огромной ценою: временем, связью с народом и самой истиною мысли…»

«Народ не подражает и совершенно самостоятелен, а если что примет чужое, то сделает его своим, усвоит. У публики свое обращается в чужое. Часто, когда публика едет на бал, народ идет ко всенощной, когда публика танцует, народ молится…»

«Публика преходяща, народ вечен. И в публике есть золото и грязь, и в народе есть золото и грязь: но в публике грязь в золоте, в народе – золото в грязи… Публика у нас почтеннейшая, народ православный».

«Публика, вперед! Народ, назад» – так воскликнул многозначительно один хожалый.

Этот последний афоризм уже раньше был вычеканен Аксаковым. «“Публика, вперед, народ назад” – это может стать эпиграфом к истории Петра», – писал он однажды^28. Теперь он распространял его значение на всю современную Россию. Статья вызвала неудовольствие властей. Государь нашел, что она написана в дурном смысле. Остряки спешили поднять ее на смех. Ходил анекдот острослова Муханова^29: «У Аксакова, автора статьи Публика и Народ, украли в церкви часы и вместо них положили в карман записку, в которой написано: пока Публика молилась, Народ украл у вас часы».

Можно как угодно оценивать содержание этой статьи, можно не соглашаться с автором, можно даже, соглашаясь с ним, признавать наличие в статье оттенка демагогического, уловленного и укоризненно оттененного Государем. Но нельзя отрицать публицистического блеска статьи, ее отточенности, меткости. Это именно та бьющая по чувствам животрепещущая речь, в образе которой только и доходит до широких масс глубокая мысль. Это та высшая форма публицистики, которая преходящую эфемериду^30 газетного слова превращает в длящуюся литературную ценность.

Аксаков «нашел себя», когда дни его были сочтены – да и нашел себя в том жанре писательства, который только нарождался в России. «Свободное слово»31 – вот стихия, родственная душе Аксакова.

Не случайно вылился из-под пера Аксакова единственный в русской литературе по своей патетической убежденности стихотворный дифирамб «свободному слову». Не случайно в начале нового царствования, на обеде в честь актера Щепкина, Аксаков, отвечая экспромтом на тост, провозглашенный его отцу, поднял бокал, неожиданно для всех, а может быть, и для себя – «в честь общественного мнения», чем вызвал положительную сенсацию^32. Не случайно, воссоздавая картину древней Руси и призывая к возвращению к ее идеалам, он на первый план выдвигал право народа свободно выражать свое «мнение» и обязанность власти к этому «мнению» прислушиваться. Не случайно лебединой песнью его была записка, поданная Государю, в которой, после патетически-обличительного изображения русской действительности, Аксаков умолял Царя обратиться к стране и созвать Земский Собор, на котором она могла бы в полный свой голос высказать свое «мнение»…33

Высшей марки политический публицист, который умеет сочетать легкость и ударность выражения с глубиной мысли, выношенной в тайниках сердца, и которой под «словом» разумеет «действие», гарантируемое собственною головою – вот чем был Константин Аксаков. И что бы он ни писал, в каких бы литературных формах ни выражал своих мыслей, он всегда оставался публицистом-бойцом. Поскольку он не мог говорить – он действовал символическим примером. Смешон был его культ одежды и бороды. Даже родной брат иронизировал над Константином, нарядившимся в якобы русскую мурмолку и русский зипун. «Итак, Константин снял с себя дагерротип в русском костюме: истый москвич с татарской фамилией и нормандского происхождения (Аксаковы ведут свой род от Шимоно-Варяга. К. 3.) в костюме 17 столетия, сшитом французским портным… Но от смешного до великого не больше расстояния, чем от великого до смешного^34. В одной передовице «Молвы» Аксаков выразительно и умно защищал ношение русской одежды, как форму проявления свободы^34. Старик-отец сочувствовал сыну и понимал его. «Тяжело мне, – писал он, – смотреть на Константина, у которого отнята всякая общественная деятельность, даже своим наружным видом. Мы решаемся закупориться в деревне навсегда». С русским платьем была связана и русская борода, Константин кротко подчинился запрету ее носить. Старик, сбривая свою седую бороду, считал себя глубоко оскорбленным и этого не скрывал^35. Так ли это все было смешно? Даже брат Иван, считавший себя выше этих внешних знаков проявления своих антизападнических убеждений, с глубоким чувством писал о поездке брата в деревню: «там – надеялся он – отдохнет его больная и грустная душа»36.

Эта «больная и грустная душа» вложена была Богом в геркулесово тело. Она рвалась вылиться в слове убеждения, призывавшем Россию отказаться от слепого поклонения пред Западом и вернуться «домой». Она способна была находить в себе великие силы для действия. Но всю силу духа, вложенного в это громадное тело, можно измерить, лишь учитывая болезненную хрупкость его и какие-то особые свойства психофизической природы Константина Аксакова, разительно контрастирующие с видимостью мощи здоровья. Наружное проявление деятельности, систематический, методический труд, выполнение заданной себе работы – все это было для Аксакова связано с огромной затратой волевой энергии, все это требовало героического преодоления тяги к безделью, почти необоримой. Лень Константина Аксакова была притчей во языцех. Его неспособность выйти из семейного уюта, раскрепостить себя от связи с домашним очагом, расширить круг деятельности за пределы привычного окружения, казалась со стороны чуть не маниакальной слабостью и уже во всяком случае изнеженностью распускающего себя человека. Негодующие обращения друзей и близких в письмах к Константину Аксакову имеют характер постоянного припева: «Стряхните с себя пустоту и праздность вашей жизни, перед вами поприще великое, а вы дремлите за бабьей прялкой», – писал ему Гоголь, называвший Константина Аксакова «юношей, полным сил и всякой благодати»37.

Но не каприз, не блажь, не своенравие баловня-первенца, не обломовщина воспитанного в атмосфере беспечального, беззаботного помещичьего уклада барича лежали в основе этих странных явлений, а органические свойства личности.

Аксаков, в сущности, за всю свою жизнь не вышел из детской, продолжал оставаться взрослым ребенком. В этом была неотразимая его привлекательность, в этом была и его непреоборимая слабость. Детской была его правдивость: соврать он не мог даже в мелочах – велев, например, сказать, что его нет дома. Детской была его серьезность в отношении к любимым и почитаемым предметам; самых безобидных шуток над русским «миром», над «общиной» он не терпел, глубоко обижаясь на них и негодуя. Детской была его прямолинейность в отстаивании убеждений, в идейных разрывах с друзьями, которые и, расходясь с Аксаковым, не могли поэтому сердиться на него. Детской была манера спорить: «ах, какое дельное возражение» – воскликнул он на университетском диспуте по поводу его книги с такой детской искренностью и с таким невольным движением к волосам, что вся аудитория разразилась смехом^38. Детским был деспотизм, с которым он подчинял семью своим идеям – деспотизм, который распространился и на старика отца, с любовной радостью подчинявшегося «самодержавствующему» (по выражению Погодина) сыну. Детской была непреклонность, с которой он проводил свои убеждения. Кроткий и мягкий, он становился грозно-требовательным максималистом, когда речь заходила о том, в чем он видел Правду. «Свирепый агнец», – говорил о нем Хомяков^39. Детской была и та ограниченность горизонта, которая не позволяла ему видеть чужой правды и возвыситься над своими убеждениями. Он был в этом своем свойстве в мать – но ведь и та была весь век взрослым ребенком, не знающим жизни. Жизни не знал и Константин – и это ясно понимали его близкие и лучше всех его отец.

Нянькой был ему отец, и дитятей чувствовал себя всю жизнь по отношению к нему сын. «Хотя бы гостиная была полна гостей, вспоминал брат Иван, он так же целовал руки у отца и ласкался к нему, как бывало в детстве»40. Надо ли удивляться, что когда не стало отца, сломилось что-то в Константине. Тут дело было не только в уходе привычной ласки. Окруженный заботливым вниманием знаменитого отца, который общепризнанным своим авторитетом, свободно подчинявшимся обожаемому сыну, создавал сочувственный, подымающий, умиротворяющий резонанс вокруг его домашне-публицистической деятельности, Константин привык жить в некой спасительной «ватке», освобождавшей его от соприкосновения с внешним миром. Не стало отца – и Аксаков вдруг почувствовал себя одиноким, покинутым, беспомощным, ненужным, безнадежно осиротевшим. Ушла из мира могучая и нежная опора, и он потерялся, внутренне съежился, утратил интерес к жизни. Он писал о себе одному близкому другу (Вицыну): «Вы знали Константина Сергеевича, который удит, курит, с восхищением радуется жизни и природе в каждом ее проявлении, будь то зима или лето, будь то палящее солнце или дождь, промачивающий насквозь, Константина Сергеевича, который любит слышать в себе силы именно тогда, когда неудобство, стужа или что-нибудь подобное их вызывает, которые в восхищении и крепнут на телеге, прыгающей по камням или под дождем, его всего обливающим, – Константина Сергеевича, который 28 верст проходит не присаживаясь, выпивает сливок, потом квасу и отправляется еще, взвалив на себя громадные удилища – удить. Теперешний Константин Сергеевич не удит, не курит, смотрит и не видит природы или болезненно ее чувствует и даже отворачивается от нее… Все для меня кончилось…»41.

В этих словах нет преувеличения, Аксаков таял и угасал. Врачи определили чахотку. Никакие их усилия не могли изменить положение больного, хотя все возможное делалось родными, не жалевшими ни денег, ни забот. Поездка за границу к авторитетам западной медицинской науки ничего не принесла. По совету одного из них повезли Аксакова на остров Занте Греческого архипелага. Так довелось ему и кончить дни свои – в ночь с 6 на 7 декабря 1860 г. Священника русского, конечно, не оказалось. Едва нашли грека, с трудом говорившего по-французски. Тот был изумлен исповедью, причащением, кончиной, протекавшим столь необычно. По словам его, он не видел примеров такой веры. «Праведник скончался», – говорил он…42

Близкие записали последние слова, сказанные Аксаковым в предсмертном забытьи.

«Я успел исповедоваться и причаститься, слава Богу – но я получил поддержку на причастии. Бог милостив, но что бы то ни было, все будет милость и воля Божья. Я вовремя причастился. О Россия, Россия! Но все равно. Православие распространится по всем. Я вижу сам апостолов и сам я посреди них, но мне никогда не сравниться с ними. Божественный Алексей Степанович (Хомяков), мы соединены семейной любовью, но любовь детей к родителям это выше всего. Я хотел бы передать свои мысли о браке – как в браке дети дают ему полное значение – судьба вырвала перо из рук. Страшно! Аллилуйя, аллилуйя».

Тело Аксакова привезли в Москву и похоронили в Симоновом монастыре^43. Обычно перед телом усопшего бойца умолкают страсти. В отношении Аксакова в этом не было нужды: враждебные страсти погашались его и живым обликом. У него не было врагов, а были лишь противники. Те, кого не покорял натиск его властного, непримиримого, нетерпимого энтузиазма, продолжали, даже расходясь на всю жизнь для борьбы, чувствовать влечение к этому человеку, в котором – благородство, по слову Белинского, было инстинктом натуры и который, по слову Герцена, «за свою веру пошел бы на площадь, пошел бы на плаху»44.

Личность Константина Аксакова в высокой степени примечательна. Дарования его не шли в сравнение с дарованиями отца, который был Богом отмеченной литературной силой, по праву занявший одно из первых мест в кругу русских писателей и с течением времени лишь растущий в своем значении. Уступал он дарованиями и своему брату Ивану, который не только как поэт стоит неизмеримо выше Константина, но и по уму, образованию, литературному дару и даже публицистическому блеску и огню должен был бы оставить его в тени. И, тем не менее, как при жизни был, так остался и после смерти Константин Аксаков ведущей личностью во влиятельной семье Аксаковых, а место, им занятое в иерархической лестнице, по которой располагаются властители дум 19 века, несомненно, выше, чем то, которое принадлежит и творцу несравненной «Семейной Хроники» и влиятельному редактору «Дня»45. Равным образом должна бы побледнеть и увянуть фигура Константина Аксакова рядом с такими колоссами слова и мысли, как Иван Киреевский^46 и Хомяков^47 – ближайшими соратниками Константина Аксакова. Но и здесь выдержала испытание личность Константина Аксакова, и у свежей могилы его Герцен мог с полным основанием сказать о всех троих друзьях, почти одновременно ушедших в лучший мир: «с них начался поворот русской мысли»48. Равноправным триумвиратом остаются они и в глазах потомков: в равной мере им трем принадлежит заслуга возглавления наиболее влиятельного и плодотворного духовно-умственного течения, когда-либо возникавшего в русском образованном обществе послепетровской эпохи.

Нас не должно удивлять это после всего вышесказанного. Давно известно, что жгут и опаляют души человеческие только слова, исходящие из самой глубины человеческого духа, как исповедание истины, не просто умом принятой, а всем существом усвоенной. Даром такого именно слова обладал Константин Аксаков, и оно продолжает звучать с прежней убедительностью и в настоящее время, произведя какое-то особое впечатление не только необыкновенной собранностью в нем мысли, так и бьющей в одну точку, но и до сих пор неостывшей горячностью, способностью разогреть читателя даже в наш холодный век.

Вождем остается Константин Аксаков по сей час. Многое по-новому видим и чувствуем мы сейчас, и во многом уроки нашего опыта расходятся с тем, чему учил и куда нас звал Константин Аксаков. Не разделим мы с ним той силы негодования, которая подымала его против Петра, и его анафематствования Петербурга. Не разделим и того упрощенно-идиллического восприятия древней Руси, которое облегчало ему его полемику с Петровской Россией. Далеки мы от возвеличивания общинного начала в русском земельном строе. А главное, далеки мы от той детски-оптимистической оценки «народа», которая вдохновляла славянофилов на борьбу с петровской Россией и делала их оппозиционерами российской Императорской власти. «Все, что я только имею, чем Господь меня наградил, готов я посвятить истине и отечеству: и то и другое для меня нераздельно, да и необходимо». Всегда ли однаково в унисон говорят Истина и Отечество? Мы знаем, что нет. Для Константина же Аксакова «отечество», к тому же в вопросе обладания Истиной, сливалось с «народом», покрывалось «народом» – и именно простым народом. Славянофилы были не только патриотами, не только народолюбцами, но и «народниками» – то есть людьми, которые идеализировали народ и создавали из него кумира, ища в нем сосредоточения Истины, которые верили, что народ погрешить не мог, поскольку его не вводило в грех «правительство», «государство», «право», те элементы формальной государственности, значение которой славянофилы естественно недооценивали и существо которой даже не вполне понимали.

Император Николай I не особенно доверял славянофилам, и он был со своей точки зрения прав. Своим государственным разумом он ощущал в них силу, способную принести немалый вред своей пристрастностью. Для него публицистика славянофилов была во многом ребяческой и крикливой. Он видел многое, что было в полной мере недоступно не только не знающему жизни Константину Аксакову, но и многознающим и мудрым его товарищам по триумвирату – Хомякову и Киреевскому… Понимал Государь, что нет места для того безграничного оптимизма, которым дышала речь славянофилов и, в особенности, речь Константина Аксакова в отношении к народу. Просто было бы вести государственный корабль, если бы действительно достаточно было для того, чтобы узнать Истину – спросить «мнение» страны, за собою оставляя лишь бремя выполнения этого «мнения». Поскольку славянофилы, и в первую очередь Константин Аксаков, толкали общественную мысль в этом направлении, они колебали власть и действовали безответственно, движимые доктринерской самоуверенностью, а не здоровым государственным разумом…

Все это нам теперь ясно, но все это не умаляет того положительного содержания, которое присуще учению, проповеди, публицистике Константина Аксакова и его друзей. Чрезмерности и предвзятости неотделимы от всякого делания человеческого. Эти чрезмерности и предвзятости с особой силой сказываются в литературном наследии Константина Аксакова по известным нам свойствам его натуры. Но эти же свойства его натуры делают в его изложении наиболее доходчивыми и ударными золотые мысли, которые впервые с полной ясностью были высказаны именно им и которые до сих пор остаются программными лозунгами русского национального самосознания.

Глеб Успенский. 1840–1940

Мало кто читает в настоящее время Глеба Успенского. Правда, не легок он, «громоздок» для чтения. Правда и то, что лежит нередко на его сочинениях отпечаток тенденциозности, отталкивающий для русского человека, пережившего революцию и по-новому увидавшего Россию. И все же жаль, что мало знакомятся с произведениями этого писателя – жаль по многим соображениям. Тот, кто не знаком с Успенским, не может сказать, что он знает русскую литературу. Ведь был он писателем «почти что» великим! И по манере письма, сочетающей фламандскую «мелкопись» с громадностью записываемых полотен, и по направленности взгляда, обращенного на стороны жизни, лежащие часто за пределами кругозора наших любимых классиков прозы, и по зоркости этого взгляда, правдиво вскрывающего даже то, что не укладывается в мировоззрение автора, ему противоречит и его обличает, и, главное, по трепетной страстности изложения, делающей подробное, как бы протокольное (по предметному содержанию) изображение будничной действительности моральной проповедью, дышащей болью, негодованием, жалостью – сочинения Успенского являются чем-то незабываемым. Не только, однако, не может сказать о себе тот, кто не знаком с Успенским, что он знает русскую литературу: не сможет он сказать, что знает и русскую действительность!

Успенский для познания былой России даст иногда больше десятков и сотен томов научных и публицистических исследований: светочувствительная пластинка его «почти что» гениального репортажа сохранила нам такие воспроизведения русского быта, которые – вопреки собственным толкованиям автора – показывают нам Россию такой, какой она была, и с темными, и со светлыми ее сторонами.

Но, может быть, еще интереснее, чем творения Успенского, сам автор их. На нем можно изучать самые больные, самые глубокие, самые острые проблемы русского общественного самосознания.

Успенский есть воплощение той болезни русской совести, которая угнетала и поедала лучшие душевные силы русской интеллигенции второй половины девятнадцатого века и которая, никого почти не оставив незадетым, наиболее влиятельное выражение получила в Толстом-моралисте.

В чем же заключалась эта болезнь? В ослаблении, помутнении или даже атрофии религиозного сознания, в его здоровых ясных церковно-дисциплинированных формах, в намеренном, полусознательном, или даже бессознательном отвращении, и иногда в отказе от жизни духа, в попытках в деятельности рассудка или в жизни чувств, в рационализме или в эмоциональности обрести «эрзац» духу. В чем выражалась эта болезнь? В повышенной чувствительности к злу, сочетаемой с полным непониманием подлинной природы зла и действенных орудий борьбы с ним. Люди, зараженные этой болезнью, способны были с огромной силой чувствовать зло, рассеянное в мире, и порою буквально исходить жалостью к меньшим братьям, страждущим и изнемогающим, но они страдали сами такой духовной близорукостью или даже слепотой, что безнадежно и беспомощно пытались мировое зло или до конца понять своим ущербленным человеческим умом, или до конца изжить своими человеческими чувствами, или до конца побороть человеческими учреждениями. Бывало, что такие люди полностью отрицали христианство и делались адептами социалистических учений, стремившихся рай на земле осуществить путем установления человеческого общества и полного его перевоспитания. Бывало, что такие люди создавали своего рода «варианты» христианства, отмечающие все, в большей или меньшей степени, по признаку «розовости» (по замечательному определению Леонтьева^1), то есть подслащенности и сентиментальной идил-личности. Бывало, что такие люди вместо двусмыслимых, хотя и недомыслимых идеалов церковной веры, искали идолов в области народного быта…

Эта последняя форма болезни русской общественной совести, так называемое «народничество», то есть подделывание под народ, наиболее крупного своего представителя и имело как раз в образе Глеба Успенского. Народниками были или бывали многие, отдавая дань этому поветрию и в этой именно форме, страдая указанной выше болезнью совести, но Успенский был народником насквозь. Вера в народ была, действительно, его религией…

Основное свойство души Успенского была жалость. Он непереносимо страдал чужими страданиями, переживал их, как свои собственные, и всеми силами своей души готов был негодовать против того зла, которое их породило. Это зло Успенский, однако, искал лишь в тех конкретных причинах, общественных, житейских, личных, которые составляют беду каждой отдельной жизни – и ими хотел исчерпать сущность зла! Не должно быть зла в мире, не может его быть, кто-то виноват в том, что оно есть – и прежде всего виновата власть, порядок, существующий строй. Ненависть к упорядоченной государственной власти, столь характерная для народничества вообще, в Успенском доходила до подлинного пафоса. Он видел, как изменяется, распадается былая русская жизнь, он чувствовал интуицией безошибочной, как много зла было в тех новых веяниях, под напором которых рушится старая жизнь. Но он не способен был обособить, отделить духовные ценности, которыми жила старая жизнь и которые подвергались ударам со стороны новых форм культуры, проникавших в русскую действительность, от бытовых условий жизни, которые, если и имели ценность, то лишь отраженную и, во всяком случае, относительную.

Воочию видя ту органическую связь, которая в русском патриархальном быту наблюдалась между крестьянином и землею, с необыкновенной яркостью, свежестью и силою воспроизводя атмосферу сельской патриархальности, Успенский духовные основы этой патриархальности воспринимал, как чисто психологический фон народного быта – конечно, в каком-то смысле ценный и подлежащий уважению, но совершенно лишенный того горнего смысла, который он имеет в сознании народном, то есть смысла обладания живой Истиной. Вера в Бога, послушание Царю, подчинение помещику, зависимость от домохозяина – все это для Успенского были одинаковые и равноценные элементы чего-то однозначного, смутного, туманного – той стихийно-бессознательной власти земли, которая, в представлении Успенского, составляла своеобразную религию русского народа, но которая была лишь мифотворчеством самого Успенского. Пусть отдельные детали гигантской картины, рисуемой Успенским, дышали правдою и были таковой – в целом она была надуманной стилизацией народной жизни, характерной для самого автора, для значительной части русского образованного общества, но не для русского народа.

Глеб Успенский прожил жизнь надрывную: пиво, вино, табак, крепчайший чай, ночь, обращенная в день, безудержная слепая доброта, неуемная жалость, слезы больного восторга (однажды пред Венерою Милосской!)2, надрывный труд – какое здоровье, даже железное, могло бы выдержать такое душевное хозяйствование? Жизнь Успенского – тяжелая интеллигентская драма, слишком обычная, но кончившаяся не совсем обычно: душевною болезнью. Будем надеяться, что в плане вечности эта болезнь послужила ему во спасение! В нашем же земном плане и творческие достижения Успенского, и жизненный путь его дают нескончаемую пищу для размышлений не только о прошлом, но и о настоящем и будущем нашей Родины; дают они пищу и для размышления о так называемых «проклятых вопросах», вне которых не умеем мы – к счастью! – размышлять ни о чем.

Дм. Невский

Забытая годовщина. К 125-летию со дня рождения К. С. Аксакова

В переживаемое время великих событий, под шум военной непогоды, совершенно незамеченным прошло исполнившееся на днях 125-летие со дня рождения Константина Аксакова – дата, которая при других условиях, несомненно, была бы отмечена русской зарубежной печатью.

Роль Константина Аксакова в истории русской культуры бесспорно весьма значительна, хотя этот исключительно талантливый человек, имевший такое огромное влияние на умы своих современников, «не сказался» полностью в своих печатных произведениях ни как оригинальный мыслитель, ни как интересный поэт.

Личность и труды Константина Аксакова, как одного из столпов и основоположников славянофильства, конечно, не могут быть охарактеризованы в короткой газетной статье. Для этого нужна специальная монография. Но, с другой стороны, не отметить вовсе годовщину рождения этого замечательнейшего человека, представляющего собой такую яркую и колоритную фигуру в истории русской общественной мысли, также совершенно невозможно, тем более, что славянофильские идеи еще отнюдь не изжили себя в наше время и русская интеллигенция снова и снова фатально возвращается к ним.

В сущности, классический спор между «западниками» и «славянофилами», начавшийся более ста лет тому назад, в каких-то новых формах, не прекращается до сих пор, уводя нас к известной русской проблеме о народе и интеллигенции, Европе и России, Петербурге и Москве, реформах Петра 1 и православном московском царстве.

Время внесло в него значительные коррективы, но самый спор не может и не хочет перестать, причем сказанная уже в XX веке фраза о том, что «время славянофильствует»1, не утратила своего смысла и в переживаемые дни.

Славянофильство как политическая концепция имеет множество слабых, легко уязвимых мест, но как историософская и даже религиозно-философская идея она в значительной мере сохраняет свою актуальность.

Разумеется, самый термин – «славянофильство» совершенно не отражает его внутреннего содержания. Славянофилов, а в том числе и К. С. Аксакова, гораздо проще и правильнее было бы назвать просто – «русофилами», если уж и здесь нельзя обойтись без иностранного термина.

Именно славянские чаяния и прогнозы славянофилов, кажется, не оправдались ни в какой мере, будучи самыми легковесными идеями о их богатейшем умственном багаже.

Но и здесь, даже в этой области, поднятый ими вопрос сохраняет свое значение в качестве проблемы взаимоотношений России и славянских народов…

Во всяком случае, для своего времени он представлял значительный прогресс по сравнению со старой пушкинской формулой «славянских ручьев и русского моря»2, не могущей встретить сочувствия в славянских странах.

В свете исторической перспективы ошибки и увлечения славянофилов теперь стали совершенно очевидны. Но нам дорого это умственное течение, как естественная реакция против обмельчения России, как пробуждение подлинного национального самосознания русского общества и первая попытка научно обосновать его, наконец, просто как протест против тогдашней официальной исторической версии, начинавшей историю России с Петра 1 и низводившей русскую национальную культуру и государственность до уровня какого-то «небытия».

В этом отношении зачатки славянофильства можно проследить со времени петровских реформ, сначала в едва осознанных мечтах ревнителей старины, затем в выступлениях «русской партии», а позже в политических симпатиях декабристов.

Однако от «дум» и «русских завтраков» Рылеева до стройных теоретических построений К. С. Аксакова, Хомякова, Киреевского и др. славянофилов «первого призыва» – уже лежит дистанция огромного размера.

После появления Истории Карамзина русское общество быстро проделало эволюцию в сторону обретения почти утраченного одно время национального самосознания и, конечно, не случайно славянофильство откристаллизовалось в определенные формы в тот момент, когда «западничество» завело русскую интеллигенцию в тупик, из которого так и не нашел выхода Чаадаев и др. его единомышленники, не могшие разрешить эту проблему по способу Печорина и других культурных бегунов, «не помнящих родства».

Славянофильство оказалось необычайно плодотворной идеей, оно открыло перед образованным русским обществом новые горизонты, «прорубило окно» в те края, где оно вновь должно было встретиться с народом и обрести утраченное национальное единство на почве, возделанной Достоевским и «светскими богословами», от которых идет какая-то преемственность к В. Соловьеву, «Проблемам идеализма»3, Религиозно-философскому обществу^4, и даже религиозным исканиям Мережковского, годами состоявшего в деятельной переписке с заволжскими сектами, хорошо знавшими его по свидетельству Пришвина.

Зато политическому славянофильству, ясно, не повезло, не спасло его даже приятие уваровской триады – «Православие, самодержавие, народность». И не случайно, конечно, славянофилы были вовсе не в чести у правительства Императора Николая Павловича, справедливо усматривавшего в них старую дворянскую оппозицию.

Какова же роль Константина Аксакова в развитии славянофильских идей, почему сочинения этого замечательного человека, которого единомышленники когда-то вовсе не шутя называли «Константином Великим», читаются теперь так мало и плохо?

Ответ на этот вопрос нужно искать в самой личности К. С. Аксакова – человека большого личного обаяния, замечательнейшего собеседника, постоянно вдохновлявшего и согревавшего окружающих, вдумчивого мыслителя, талантливого философа, но довольно посредственного писателя и поэта…

Впрочем, иначе и не могло быть. Отцветающая дворянская культура нашла в лице К. С. Аксакова самое крайнее выражение. Более «кабинетного», не приспособленного к самостоятельной жизни человека трудно себе и вообразить. Он органически не мог жить вне привычной культурной обстановки своего дома, семьи и страстно любимой им Москвы.

Идеалист и мечтатель, он, видимо, лучше говорил, чем писал и был неприспособлен к систематической работе. Проблески гениальности трогательно сочетались в нем с полной беспомощностью в личной жизни, исключительной душевной мягкостью и какой-то внутренней робостью перед действительностью.

Такой человек менее всего подходил к роли вождя и проповедника. Он был вождем и «Константином Великим» лишь в своем дружеском семейном кружке, где щедро расточал богатства своего ума и сердца. Но в своих печатных произведениях – он не высказался весь и до конца дней так и не обрел взаимного понимания и подлинного единения с народом.

Чаадаев зло смеялся, говоря, что простой народ принимал К. С. Аксакова за «персиянина» за его русский кафтан, доставивший ему немало неприятностей и хлопот, т. к. власти усматривали в этом костюме признак неблагонадежности и потрясения основ. Долгое время ему так и не разрешали носить русскую бороду.

Было в этом стремлении вождя славянофилов принять настоящий русский облик что-то донельзя наивное и трогательное. В этом большом человеке глубокого ума и широчайшего умственного кругозора до конца дней жила детски-чистая, непосредственная, женственно-мягкая душа. Как мало похож он в этом отношении на своих предков, так мастерски описанных Сергеем Тимофеевичем в его семейной хронике.

Из них, по своему душевному складу, он, пожалуй, был ближе всех к своему кроткому деду, как его описал Сергей Тимофеевич, зато в нем нет ничего от Степана Михайловича Багрова.

В Константине Сергеевиче Аксакове старая дворянская семья достигла предельного культурного цветения и вместе с тем угасания. Как известно, он не смог пережить смерти своего нежно любимого отца, войдя в мрачную меланхолию, и умер на 43 году он чахотки, вдали от обожаемой Москвы, на острове Занте, под рокот голубых волн Ионического моря, под небом святой земли – Эллады, родины красоты, которую он умел так понимать и чувствовать.

Роль К. С. Аксакова, как первого теоретика славянофильства, общеизвестна. Он дал блестящее философское обоснование этого учения, противопоставив духовно свободную Россию – порабощенному римской государственной идеей Западу и усмотрев характернейшие особенности русской истории в общинном строе и земских соборах. Блестящие, хотя и порой парадоксальные, мысли К. С. Аксакова были позднее развиты Данилевским^5 и Ю. Самариным,6 и получили широкое распространение, главным образом благодаря брату его Ивану Сергеевичу, бывшему неутомимым пропагандистом и организатором славянофильства.

Научные, теоретические построения К. С. Аксакова далеко не бесспорны, его филологические труды теперь устарели, литературные произведения довольно слабы и в значительной мере забыты. Но духовный облик этого замечательного человека всегда будет привлекать и очаровывать нас своей глубиной и целостностью, а мысли, высказанные им о русской истории и русском народе, никогда не утратят своего значения и великого обаяния на умы и сердца русских людей, верящих в провиденциальную миссию России…

Н. Резникова

Е. Баратынский. Из литературных зарисовок

Пушкин назвал когда-то Баратынского нашим «Гамлетом», больше того, читая его стихотворения: «Притворной нежности не требуй от меня”, он воскликнул: «Баратынский – прелесть и чудо. “Признание” – совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий»1.

Поэзия Баратынского подлинно полна очарования, хотя надо признать, что наше поколение Баратынского знает едва ли не по одному из его переложенных на музыку стихотворений: «Не искушай меня без нужды, возвратом нежности твоей»2.

В будущем году исполнится столетие со дня его смерти, наступившей в 1844 году на сорок четвертом году жизни поэта.

В поэзии Баратынского сплелись литературные влияния Батюшкова, Жуковского, французских классиков. В ранних стихах его сильный налет эротики, эпикурейства даже, но во втором периоде своего творчества он становится более самостоятельным. В зрелых стихах его элементы разочарования и глубокой грусти преобладают и, если в первый период, увлекаясь изяществом и красотой формы, он писал любовные стихи без необходимой «капельки крови», о которой только позднее говорил Блок, его любовная лирика явилась отражением смутных любовных настроений и веяний, впоследствии все изменилось.

Баратынский был человек благородный, стремящийся к чистой, нравственной и красивой жизни, сердце его было нежным и печальным, душа чувствительна и лирична. И эту душу задела и больно ранила эксцентричная красавица, вдохновившая и Пушкина, который называл ее «беззаконной кометой», – Аграфена Федоровна Закревская^3.

Баратынский влюбился в А. Ф. Закревскую, встретив ее в 1824 году в Финляндии, где ее супруг был в Гельсингфорсе генерал-губернатором. Она была хороша собой, молода и известна своими необыкновенно многочисленными похождениями.

Заинтересованный ею Пушкин в 1828 г. писал ей стихи и в них говорил не только о «страстях безумных и мятежных», но и о ее «пылающей душе».

Как много ты в немного дней

Прожить, прочувствовать успела!

В мятежном пламени страстей

Как страшно ты перегорела!4

Баратынскому, чувствительному и нежному, любовь к этой женщине принесла много страданий, но явилась вдохновением и наполнила содержанием и кровью его прежде бледные стихи.

«Аграфена Федоровна обходится со мной очень мило, и хотя я знаю, что опасно и глядеть на нее, и ее слушать, я ищу и жажду этого мучительного удовольствия»5, – писал он приятелю и еще: «Вспоминаю общую нашу Альсину с грустным размышлением о судьбе человеческой. Друг мой, она несчастна, эта роза, эта царица цветов, но поверженная бурею»6.

Раба томительной мечты

В тоске душевной пустоты,

Чего еще душою хочешь?

Как Магдалина, плачешь ты

И как русалка, ты хохочешь^7.

Вздыхал поэт о ней же. В 1826 году, освободившись от роковой и трудной любви, он признался тому же Н.В. Путяте: «До сих пор еще эта женщина преследует мое воображение, я люблю ее и желал бы видеть ее счастливой»8.

Образ Закревской оживает во многих стихах Баратынского. Мы находим его в поэме «Бал», написанной в 1825 г., стихах: «Страшись прелестницы опасной», «Так не сочувствия прямого могуществом увлечена…». К ней же обращено: «Как много ты в немного дней», «Нет, обманула вас молва», «Порою ласковую Фею» и др. Два последних стихотворения к ней напечатаны были с указанием 1830 г., но согласно литературным изысканиям, относились к 1828-29 гг., когда любовь Баратынского к Закревской вспыхнула с новой силой, хотя он уже был женат и счастлив в браке.

Нет, обманула вас молва:

По-прежнему дышу я вами,

И надо мной свои права

Вы не утратили с годами,

Другим курил я фимиам,

Но вас носил в святыне сердца,

Молился новым образам,

Но с беспокойством староверца^9.

Это последние строфы к странной, несчастной и влекущей к себе женщине, которая сама не была счастлива, ни другому не могла дать покоя и счастья. Но разве покоя просит мятежное сердце поэта? Разве не вечной иллюзии и недоступного ищет вообще каждый человек в любви?

Мы уже отметили, что Баратынский был счастлив в браке. Его мягкой, благородной натуре семейная жизнь подходила, и своей жене Анастасии Львовне Энгельгардт он писал прекрасные строфы, в которых воспевал свою верную подругу:

Ты, смелая и кроткая, со мною

В мой дикий ад сошла рука с рукою, —

Рай зрела в нем чудесная любовь.

О, сколько раз к тебе, святой и нежной,

Я приникал главой моей мятежной,

С тобой себе и небу веря вновь^10.

Эти строчки написаны в 1844 г., в год смерти поэта, и они опровергают крепко вкоренившееся во всех нас убеждение, будто человек искусства не может найти счастья в спокойной и будничной семейной жизни.

Жизнь и творчество каждого поэта неразрывно связаны, глубоко связана любовная лирика с жизнью сердца поэта и, заглядывая в ушедшее чувство, навсегда закрепленное стихами, не научаемся ли мы не только понимать отдельного поэта вообще, но лучше понимать себя и непостижимую, вечную, стремящуюся вперед жизнь. Вот отчего нельзя считать нескромным современное стремление проанализировать скрытую сторону жизни людей искусства, вот почему детальное изучение биографии не только интересно, но и поучительно.

Н. Петерец

О Тютчеве

Русская литература не может быть понята без учета ее устремленного, непреодолимого, эротического, конечно, в самом глубоком, философском значении этого слова – тяготении к Пушкину. Русская литература – это уже второе столетие длящийся роман с Пушкиным. Начиная с «побежденного учителя» Жуковского и даже раньше – помните:

Старик Державин нас заметил

И, в гроб сходя, благословил.

Через Лермонтова и непосредственных учеников гениального поэта, к Фету и Майкову, к Тургеневской речи и – особенно! – к речи Достоевского, к Блоку, Брюсову, Гумилеву, Маяковскому – нарастает это любовное томление, иногда обожествление, иногда требующее ниспровержения:

А почему не атакован Пушкин?

Но всегда мучительное, страстное, будто – в самом деле – не холодное северное солнце, а далекое знойное солнце Африки, занесенное – как миф, как мечта, предком поэта в снежную Московию, растопило ее льды, срослось с ней, победило. Пушкин – солнце русской литературы – эта фраза давно перешла в пропись, но действительно ли – он так близок нам, как мы говорим об этом? Не объясняется ли наша – иногда! – чересчур уж подчеркнутая восторженность, чересчур явное благоговение к отцу поэзии русской не только его непревзойденным гением, но и тем, что где-то в самых затаенных уголках нашей души нами осознается какой-то разлад с ним, тем, что его солнечность, его гармоничность, его здоровье слегка раздражают и не всегда из зависти. Эта коллизия – от Писарева до марксистских критиков наших дней – была, есть и – наверное, будет наиболее сильным стимулом притягиваний и отталкиваний – к Пушкину и от Пушкина, так как в этом противоречии, в этом несходстве – своеобразный соблазн, непередаваемая чара великого обворожителя. Пушкин может вызывать любовь или ненависть, но, несмотря на все старания преподавателя словесности, он не становится безразличным. И все-таки умирающий русский ученый просил прочесть ему не Пушкина, а Лермонтова – бессмертные строфы «Ангела»; а все-таки в минуты наиболее высоких переживаний – в моменты последнего одиночества и тоски, когда не мозг, а дух ропщет, не раскрываем мы пушкинских ямбов, не вчитываемся в «Полтаву», не задумываемся над величайшей поэмой его – «Медный всадник». И это – естественно, от возлюбленного многое скрывают, и в основе самой искренней любви всегда кроется ложь.

Аксаков, всецело погруженный в атмосферу «пушкиниан-ства», в своей книге, посвященной Тютчеву, упорно старается доказать связь последнего с Пушкинской школой… Стремление вполне естественное для той поры, когда присоединение к Пушкину было единственным возможным, единственным мыслимым утверждением поэтической ценности того или иного творца. Однако более правильным кажется нам мнение Брюсова, признающегося, что «Тютчев кое-что воспринял у Пушкина, но в целом его стих крайне самостоятелен, самообычен. У Тютчева совершенно свои приемы творчества и приемы стиха, которые в его время, в начале 19 века, стояли совершенно особняком»1. Расширяя это положение, касаясь уже не внешнего, а внутреннего онтологического в поэзии тютчевской, мы подходим к осознанию его неродственности с Пушкиным, его противоположности. Быть может, в некотором высшем аспекте Тютчев в еще большей мере, чем Лермонтов, должен рассматриваться как пушкинская антитеза. Пушкин – день, солнце, творчество; Тютчев – ночь, месяц (он сам любил это сравнение), анализ, вникновение, уход в себя:

Не рассуждай, не хлопочи!

Безумство ищет, глупость судит;

Дневные раны сном лечи,

А завтра быть тому, что будет.

Живя, умей все пережить:

Печаль, и радость, и тревогу.

Чего желать, о чем тужить?

День пережит – и, слава Богу!2

Тютчев органически вошел в нашу жизнь, и теперь, как много лет тому назад, мы можем охарактеризовать его словами его биографа: «Не переставая быть “современнейшим из современников” по своему горячему сочувствию к совершающемуся кругом него жизни, он среди диссонансов новейшей поэзии продолжал дарить нас гармонией старинного, но никогда не стареющего “поэтического строя”» (И. Аксаков). Современность Тютчева, кстати, и форма его не так старинна, как утверждается в цитате, является, пожалуй, одной из интереснейших особенностей его творчества. Поэт, заслуживший в детстве одобрение Мерзлякова^3, младший сверстник Пушкина, друг Гейне, в юности обласканный Гете, человек, которому Фет, Полонский и Майков посвящали свои стихи и о котором в середине XIX века писал Жуковский – этот поэт не только не «устарел» для нас, а – наоборот – сделался еще ближе и еще понятнее.

Книга Булгакова «На пиру богов» с подзаголовком «Современные диалоги»4 начинается эпиграфом из Тютчева на титульном листе:

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые,

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был,

И заживо, как небожитель,

Из чаши их бессмертье пил^5.

Бердяев в книге «Новое средневековье», не лишенной и посейчас политической остроты и злободневности, обосновывает центральную идею книги – свое понимание ночной стихии цитатами из Тютчева. И это – не случайность, т. к., говоря словами Бердяева, «Тютчев, великий поэт ночной стихии, поведал нам тайну сношения дня и ночи»6:

Над этой бездной безымянной,

Покров наброшен златотканый

Высокой волею богов.

День – сей блистательный покров.

…Настала ночь:

Пришла и с мира рокового

Ткань благодатную покрова,

Собрав, отбрасывает прочь…

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ней и нами:

Вот отчего нам ночь страшна^7.

…Тютчев называет ночь «святой» и вместе с тем говорит, что в час ночи

.. Человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь и немощен и гол

Лицом к лицу пред этой бездной темной…

И чудится давно минувшим сном

Теперь ему все светлое, живое,

И в чуждом, неразгаданном, ночном

Он узнает наследье роковое^8.

Ночь метафизичнее, онтологичнее дня. Дневной покров не только в природе, но и в истории не прочен, он легко скрывается, в нем нет глубины. И весь смысл нашей эпохи, столь несчастливой для внешней жизни отдельных людей, – в обнажении бездны бытия, в стоянии лицом к лицу перед первоосновой жизни, в раскрытии «наследия рокового». Это и означает вступление в ночь:

Как океан объемлет шар земной,

Земная жизнь кругом объята снами.

Настанет ночь – и звучными волнами

Стихия бьет о берег свой.

То глас ее: он будит нас и просит.

Уж в пристани волшебный ожил челн…

Прилив растет и быстро нас уносит

В неизмеримость темных волн.

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины,

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены^9.

Тютчева принято считать поэтом природы, ее ночной стихии. Стихи его, посвященные истории, совсем иные, они написаны еще при свете исторического дня. Но Тютчев глубже, чем думают. Он – вещее явление. Он предшественник ночной исторической эпохи – провидец ее. Поэтом наступающей ночи был и А. Блок. «Развязаны дикие страсти под игом ущербной луны»10. Он видел не «зори», как думает про него и про себя А. Белый, а наступающие сумерки ночи.

Мнение Бердяева о близости Тютчева к символистам утверждается и – противоположным ему во всем – Коганом. По словам последнего, Тютчев «поэт, которого можно назвать величайшим из русских символистов. Наш модернизм имел в его лице великого предшественника и учителя»11. Об этом, же говорит и Валерий Брюсов, замечая, что «только в конце XIX века нашлись у Тютчева истинные последователи, которые восприняли его заветы и попытались приблизиться к совершенству им созданных образцов»12. Общее признание духовной родственности Тютчева и Блока ставит – теперь на очередь – более глубокое изучение их параллелизма, объясняемого своеобразной духовной диффузией. Не менее интересно выяснить связь между тяготением «Чисел»13 к «вечным вопросам» и тютчевской философской лирикой. Однако этим – влияние Тютчева на нашу жизнь далеко не исчерпывается. Так, например, в тютчевских словообразованиях – «громокипящий, тиховейно, огнецветный, мглисто-лилейно» с полным вероятием можно утверждать прообраз тех словосочетаний, которые были доведены до карикатуры в северяниновских «поэзах». Философско-поэтическое прозрение М. Волошина, указывающее на разрыв человека с истинными силами природы и отмечающее его рабство от машин, как в эмбрионе, заключается в одном из юношеских стихов Тютчева:

Нет веры к вымыслам чудесным,

Рассудок все опустошил

И, покорив законам тесным

И воздух, и моря, и сушу,

Как пленников – их обнажил;

Ту жизнь до дна он иссушил,

Что в дерево вливало душу,

Давала тело бестелесным^14.

В этой тесной связи Тютчева с нашим временем, связи, как видите, гораздо более прочной, чем та, что соединила его с современным ему обществом, кроется загадка, которую мы попробуем разрешить. Внешний ключ к ней мы находили в стихах Полонского:

Так и к тебе, задумчивый поэт,

К огню, что ты сберег на склоне лет,

Счастливец не придет…

Но я – я бедный пешеход,

Один шагаю я, никто меня не ждет…

Глухая ночь меня застигла…

Где б ни горел огонь, иду к нему, и рад —

Рад верить, что моя пустыня не безлюдна,

Когда по ней кой-где огни еще горят^15.

Напрашивающаяся параллель между «бедным пешеходом» и эмиграцией – не глубинно, а плоскостно – разрешает вопрос о современности Тютчева. Внося в стихи Полонского более глубокий смысл, именно понимая выражение – «глухая ночь меня застигла» в аспекте вышеприведенной цитаты Бердяева, мы раскрываем истинную посылку растущего тютчевского влияния. «Меня удивляет одно в людях мыслящих, – пишет Тютчев в год своей смерти, – то, что они недовольно вообще поражены апокалиптическими признаками приближающихся времен. Мы все без исключения идем навстречу будущего, столь же от нас скрытого, как и внутренность луны. Этот таинственный мир – быть может, целый мир ужаса, в котором мы вдруг очутимся, даже не приметит нашего прихода»16. В свете этого пророчества, не только как литературный прием, а как нечто более, гораздо более глубокое, воспринимаем мы теперь тютчевское «Видение»:

Есть некий час всемирного молчанья,

И в оный час явлений и чудес

Живая колесница мирозданья

Открыто катится в святилище небес.

Тогда густеет ночь, как хаос на водах;

Беспамятство, как Атлас, давит душу,

Лишь Музы девственную душу,

В пророческих тревожат боги снах.

Мы – пусть смутно и расплывчато! – начинаем теперь прозревать то, что он видел, и естественно становимся более способными к вникновению в его символическую поэзию. Вот почему Тютчев сделался нам более понятным. Внимательней, чем когда-либо вслушиваемся мы в его слова:

Стоим мы слепо пред судьбою,

Не нам сорвать с нее покров.

Я не свое тебе открою,

А бред пророческих духов.

Еще нам далеко до цели:

Гроза ревет, гроза растет, —

И вот в железной колыбели,

В громах родится Новый год…

Не просто будет он воитель,

Но исполнитель тяжких кар, —

Он совершит, как поздний мститель,

Давно обдуманный удар.

.. Но для кого? Одна ли выя

Народ ли целый обречен?..17

Это стихотворение заставляет терять чувство исторической перспективы. Кажется, не на новый 1885 год написаны эти стихи, а на новый – 1933.

Влияние Тютчева на элиту Русской Нации в наше время, конечно, не может быть охарактеризовано в одном очерке. Ограничимся поэтому простым констатированием все возрастающей роли Тютчева среди наиболее культурного слоя эмиграции, как идеологического явления первостепенной важности.

Переходя к характеристике самого Тютчева, мы начнем ее словами его зятя И. Аксакова. Тютчев «был поэтом по призванию», которое было могущественней его самого, но не по профессии. Он священнодействовал, как поэт, но, не замечая, не сознавая своего священнодействия, не облекаясь в жреческую хламиду, не исполняясь некоторого благоговения к себе и своему жречеству». Это, быть может, объясняется своеобразие его творчества: «Он не писал стихов, а только записывал. Они не сочинялись, а творились. Они сами складывались в его голове, а он только ронял их на бумагу, на первый попавшийся лоскуток. Если же некому было припрятать эти лоскутки, то они пропадали. У Тютчева сделанного нет ничего, все творится. Оттого нередко в его стихах видна какая-то внешняя небрежность, попадаются слова устарелые, встречаются неправильные рифмы». Эти утверждения не вполне справедливы. В частности, форму Тютчева берет под свою защиту такой строгий формалист, как Валерий Брюсов. Вообще, современная критика, признавая непосредственность тютчевского творчества, отмечает все-таки неоднократную переделку Тютчевым своих стихов, выявляя тем самым – неправильно отрицаемый Аксаковым момент работы. Разбираемую сторону Тютчевского дарования правильно характеризует Горнфельд. «Автор Silentium! – пишет этот критик, – он творил почти исключительно для себя, под давлением необходимости высказаться перед собой и тем уяснить себе самому свое состояние. В связи с этим он исключительно лирик, чуждый всяких эпических элементов». «Вообще – дарование Тютчева, так охотно обращавшегося к стихийным основам бытия, само имело нечто стихийное»18. Удачное определение тютчевской поэзии Коганом может служить, иллюстрацией к этим словам. «Его поэзия – богатый источник для понимания тонких движений души, ищущей в самой себе гармонии, не обретенной в реальном мире. Тютчев живет в ином мире, он видит его сокровенную жизнь, и он говорит о явлениях природы только как о проявлениях этой высшей жизни. Тютчев – творец эстетической религии. В его стихах сжатость библейских изречений. В его мыслях – глубина ума, укладывающегося в краткие догматы, религиозные порывы миллионов сердец»19. Но полней всего выражен этот мотив в бессмертном, глубинном «Silentium!» самим Тютчевым:

Молчи, скрывайся и таи

И чувства и мечты свои —

Пускай в душевной глубине

Встают и заходят оне

Безмолвно, как звезды в ночи, —

Любуйся ими – и молчи.

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи, —

Питайся ими – и молчи.

Лишь жить в себе самом умей —

Есть целый мир в душе твоей

Таинственно-волшебных дум;

Их оглушит наружный шум,

Дневные разгонят лучи, —

Внимай их пенью – и молчи!..

Анализ этого стихотворения – одного из лучших образчиков тютчевской лирики – поможет нам уяснить ее своеобразие. Строгий четырехстопный ямб, скованный мужской рифмою, ни одного лишнего слова или кричащего образа. Для испорченного сильными ощущениями вкуса – образность «Silentium!» может даже показаться бледной и только при многократном вчитывании прелесть его композиции и интеллектуальнонеопределимая гармоничность содержания и формы начинает постепенно раскрываться перед читателем. Мы замечаем, что основная идея стиха – идея микрокосма – проникает его вполне, и в связи с этим сопоставление чувств и мечтаний со звездами, а мыслей с ключами перестает оцениваться нами только как сравнение, вырастая в символ. Становится понятной мужская рифма – замыкающая, стягивающая и подчеркивающая мысль. Оправдывается чеканный метр. Особенно рельефно выявляется это своеобразие, если сопоставить Тютчева с Маяковским, большинство образов которого при повторном прочтении переходят в область чисто интеллектуальной оценки. Мы не хотим сказать этим, что у Тютчева нет оригинальных образов, но они требуют для своего вскрытия известной подготовки, иногда и сотворчества читателя. В качестве примеров можно указать на завороживший Бицилли^20 образ:

А там, в торжественном покое,

Разоблаченная с утра, —

Сияет Белая Гора,

Как откровенье неземное.

В этой строфе – «вещество слова у Тютчева как-то одухотворяется, становится прозрачным». Двойной смысл слова – «разоблаченный» – освобожденный от облаков и вскрытый, выявленный – дает этому стихотворению настолько углубленную трактовку, что его можно отнести к наиболее сокровенным местам тютчевской поэзии. Прекрасен образ вечно летнего неба.

Но особенно подчиняет – поистине магически – стихотворение, озаглавленное «18 августа 1865 г. Дорогой»:

Одни зарницы огневые,

Воспламеняясь чередой,

Как демоны глухонемые,

Ведут беседу меж собой.

При разборе тютчевских стихов необходимо учитывать, что «русская речь служила Тютчеву только для стихов, никогда для прозы, редко для разговоров, так что сам материал искусства – русский язык – сохранился для него в более целостном виде»21. Этим отчасти объясняется общепризнанная скупость тютчевского языка – бесспорное достоинство, в значительной мере, однако, задерживающее проникновение Тютчева в массы. «Как и предсказывал Тургенев, замечает Гонфельд, он остался, до сих пор, поэтом немногих ценителей. По существу, он остался все тем же “неопошлимым”, могучим в лучших, бессмертных образцах своей философской лирики, учителем жизни для читателя, учителем поэзии для поэтов»22. Таков Тютчев – при схематической характеристике, обуславливающей дальнейшее рассмотрение его поэзии, в частности, его философии.

Н. Резникова

А. А. Фет. К 50-летию со дня смерти

Пятьдесят лет тому назад скончался Афанасий Афанасьевич Фет, которого волшебная музыкальность стихов так же, как истинная поэтичность их, сделали бессмертным.

Каждая песня Фета – это один удар сердца, выраженный полно и гармонично, это одна мысль, одно настроение. В чистейшую поэзию обращает поэт мелочи жизни, и стихи его разнообразны и многолики, как сама жизнь.

Фет прекрасно сознавал, что между жизнью и поэзией существует полная противоположность, – его собственная жизнь тому порукой.

Фет пел почти накануне своей смерти, до конца не изменила ему его утешительница муза. Страдания не мешали ему петь потому, что поэт покорил свои страдания. Для музы из всякого страдания возникает радость, которая незнакома «ожесточенному и черствому душой», и в одном из последних стихов Фета его муза, отказываясь идти на призыв не понимающих ее поэтов, говорит:

Страдать! Страдают все,

Страдает темный зверь

Без упованья, без сознанья;

Но перед ним туда навек

Закрыта дверь,

Где радость теплится страданья^1.

Прежде, чем обратиться к краткому историческому обзору лирики Фета, скажем несколько слов о жизни поэта.

А. А. Фет родился 23 ноября 1820 г. в Новоселках. Его отец, ротмистр в отставке, А.Н. Шеншин, принадлежал к старинному роду Шеншиных и был богатым помещиком. Мать поэта, Шарлотта Фет, была дочерью обер-кригс-комиссара К. Беккера, носившая фамилию Фет по своему второму мужу, с которым развелась и от которого имела дочь. Она имела большое влияние на сына. Немецкий язык, наравне с русским, стал родным языком ребенка.

То, что лютеранское благословение на брак не имело в России законной силы, а православное было совершено после рождения будущего поэта, привело к тому, что он не мог носить фамилию отца, имело большое значение в жизни Афанасия Афанасиевича. Ему пришлось выслужить себе дворянские права, поэтому он, кончив курс в университете, принялся ревностно служить^2.

До 14 лет Фет учился дома, затем был отвезен в пансион в Лифляндию, где провел три года, в 1837 году его перевезли в Москву и поместили к известному историку М. Н. Погодину^3. Через полгода он поступил сначала на юридический факультет, а затем перевелся на филологический, который кончил в 1844 г.

В университете Фет попал в блестящую среду, в числе профессоров его были: Шевырев, Грановский, Крюков, Крылов, Редкин; покровителем поэта стал Шевырев, обративший внимание на его дарование. Среди друзей его были: Аполлон Григорьев, Я. П. Полонский, К. Д. Кавелин, кн. Черкасский^4 и др. Почти все студенческое время Фет прожил в семье Григорьевых. Аполлон Александрович сразу стал горячим его поклонником, собирал его стихи.

Под влиянием похвал друзей, Фет решил издать свои стихи отдельной книжкой: «Лирический Пантеон А. Ф. Москва 1840», но сборник не имел успеха несмотря на то, что был благосклонно встречен критикой. В 1842 г. в «Москвитянине» помещали стихотворения Фета, и А.Д. Галахов^5 проявил смелость, перепечатав несколько из них в свою «Хрестоматию» (1843).

С поступлением на военную службу у Фета началась новая полоса жизни. В 1845 г. он был принят унтер-офицером в кирасирский «Военного Ордена» полк, был произведен в корнеты (1846), в поручики (1849) и штаб-ротмистры (1851). Во время Крымской войны в 1854–1855 гг. он находился в составе войск, охранявших границы Эстляндии. В 1856 г. был уволен в отпуск, на 11 месяцев, а потом бессрочный, а в 1858 г. вышел в отставку штаб-ротмистром.

Таким образом, в жизни поэта были совершенно две разные полосы: помещичья жизнь и военная служба николаевских времен, с ее пониманием власти и обязанностей. Годы военной службы были годами его поэтической деятельности. В 1850 г. в Москве вышли стихотворения А. Фета, встреченные критикой восторженно, но расходившиеся плохо. Перейдя в гвардию, он познакомился с петербургским кружком «Современника»6, Некрасовым, Панаевым, Дружининым, Логиновым, Анненковым, Гончаровым, Языковым, тут же встретил прежних своих знакомых Тургенева и Боткина, позднее у Тургенева познакомился с Толстым. Уже тогда Тургенев высоко ставил Фета, в письме к нему он писал: «Что вы мне пишете о Гейне? Вы выше Гейне, потому что шире и свободнее его»7.

Оставив военную службу, Фет отправился за границу и женился на сестре своего старого друга Боткина, М. П. Боткиной^8. Через три года после брака А. А. Фет, с согласия жены, решил посвятить себя сельскому хозяйству и в 1869 г. купил за 20 тысяч (приданое жены) хутор Степановку в 200 десятин. Тут А.А. жил 17 лет, лишь зимою выезжал в Москву.

Десять с половиной лет (1867–1877) был он мировым судьей, писал статьи о сельском хозяйстве и не писал стихов. Он копил свое имущество, которое постепенно сделало его богатым человеком. Высочайшим указом 1873 г. за Фетом была утверждена отцовская фамилия Шеншина со всеми связанными с ней правами. В 1877 г. он бросил Степановку и за 105 тысяч рублей купил Воробьевку в Курской губернии, в 10 верстах от известной Коренной Пустыни. Соловьи, красота этой местности отразились в стихах последнего периода жизни Фета.

Тут началась его новая жизнь. Он занялся опять литературной работой, писал и много переводил. Он перевел «Мир как воля и представление» Шопенгауэра^9, «Фауста» Гете, Овидия^10, Вергилия^11, Катулла^12, Тибулла^13, Марциала^14. Все труды свои подписывал он именем Фета, как бы желая провести твердую грань между поэтом и человеком. В 1881 г. в Москве на Плющихе приобрел он дом, где проводил зиму, а ранней весной возвращался в деревню, где жил до последних чисел сентября.

Последний период жизни Фета – время довольства и покоя, время спокойной литературной деятельности. Он задумал в этот период и оставил после себя две книги «Мои воспоминания» и «Ранние годы моей жизни» 1893 г. (посмертное издание).

В 1889 г. 28 и 29 января торжественно праздновали в Москве пятидесятилетие литературной деятельности Фета, вслед за тем 26 февраля Государь пожаловал юбиляру звание камергера. Фет был уже стар. Лет тридцать страдал он одышкой (в стихах мы не раз находим жалобы «на трудное дыхание»), за десять лет до смерти он заболел хроническим воспалением век. В 1892 г. приехав в Москву, он схватил бронхит, поправился, а 21 ноября неожиданно скончался, не дожив двух дней до 72 лет.

Фет пел, как соловей на заре своих дней, – в молодости, и на закате, – в старости. Характерно, что полдень его жизни ознаменовался изучением Шопенгауэра, оттого последние произведения Фета имеют глубокий философский смысл.

Один из критиков Фета заметил, что «из всех лирических поэтов доселе живших, ни один до такой степени не сумел себе усвоить чисто философский дух и остаться при этом исключительно поэтом, как Фет. Этот великий художник, какое-то золотое звено, связующее красоту с истиной, золотой мост между философией и поэзией»15.

В глазах Фета «прозренье в сущность вещей», цель художественного творчества:

«В ваших чертогах мой дух окрылился,

Правду провидит он с высей творенья»16, – обращается он к поэтам.

По стихам Фета ясно, что мыслитель и поэт идут к одной цели разными дорогами. В одном из своих стихов Фет противопоставляет безгласного мудреца умеющему все выразить в порыве наивного вдохновения поэту:

Как беден наш язык: хочу – и не могу…

Не передать того ни другу, ни врагу,

Что буйствует в груди прозрачною волною.

Напрасно вечное волнение сердец,

И клонит голову маститую мудрец

Пред этой ложью роковою.

Лишь у тебя, поэт, крылатый слева звук

Хватает на лету и закрепляет вдруг

И темный бред души и трав неясный запах:

Так, для безбрежного покинув скудный дол,

Летит за облака Юпитера орел,

Сноп молнии неся мгновенный в верных лапах!!!

Сам Фет писал только по вдохновению, его стих изумительный по музыкальности и выразительности, иногда небрежен, иногда слаб.

Поэзия Фета почти не знает действия, она вся в порывах духа, в созерцании. Эфирность, чистота и духовность поэзии Фета выделяет его из всех и позволяет утверждать, что по складу ума и темпераменту он стоит ближе всего к философам. Героические элементы чужды поэзии Фета, – он прежде всего художник в своем творчестве. Искусство для Фета – исцеление от муки бытия:

Пленительные сны лелея наяву,

Своей божественною властью

Я к наслаждению высокому зову

И к человеческому счастью.

К чему противиться природе и судьбе?

На землю сносят эти звуки

Не бурю страстную, не вызовы к борьбе,

А исцеление от муки^17.

Пожалуй, ни один поэт в мире не обладал той энергией, той любовью к жизни, которые характерны для Фета. Старческие стихотворения Фета дышат юношеским пылом его ранних стихов, потому что в старости Фет жил глазами юности:

Все, все мое, что есть и прежде было,

В мечтах и снах нет времени оков;

Блаженных грез душа не поделила:

Нет старческих и юношеских снов^18.

Но далекий от культа смерти, Фет спокойно встречает ее появление, и даже в молодости весенние грезы и настроения заставляли его думать о ней. Через всю жизнь, через все творчество мысль о смерти не изменяет ему. Мечтая о будущем, он писал:

Там, наконец, я все, чего душа алкала,

Ждала, надеялась, на склоне лет найду

И с лона тихого земного идеала

На лоно вечности с улыбкой перейду^19.

В своем стихотворении «Никогда», он с неслыханной поэтической смелостью эстетически оправдывает смерть. Он утверждает, что умереть, исчезнуть – это эстетически необходимое свойство индивидуума.

«Куда идти, где некого обнять?» – спрашивает поэт. Восполняющим освещением этого вопроса является пьеса Фета – «Смерти».

Я в жизни обмирал, и чувство это знаю,

Где мукам всем конец и сладок темный хмель,

Вот почему я вас без страха ожидаю,

Ночь беспросветная и вечная постель!

И дальше обращался к смерти:

Покуда я дышу – ты мысль моя, не боле,

Игрушка шаткая тоскующей мечты.

В этих словах торжество человека над смертью, выраженное сильно и искренно; воля к жизни в нем огромна и прекрасна.

Фет отзывался, как совершенный инструмент, на каждый призыв музы, а для этого он должен был обладать бодрой и ясной душой. Мы не находим у Фета никаких надломов, язв и душевного нездоровья. Ему чужда была современная неудовлетворенность, разлад между собой и миром, тоска. Недаром он питал глубокую любовь ко всему античному, в нем самом антично здоровый дух, и все демоническое глубоко ему чуждо. Даже в самые горькие минуты жизни он чудесно владеет собой и умеет быть трезвым.

По яркости и законченности, широте диапазона и свежести поэзия Фета явление единственное и неповторимое, и мы можем гордиться этим поэтом, причислив стихи его к образцам истинной неумирающей поэзии мира.

В. Обухов

Природы праздный соглядатай

Пушкин – радуга по всей земле.

Лермонтов – путь млечный над горами,

Тютчев – ключ, стремящийся во мгле,

Фет – румяный луч во храме…

Вл. Сирин

Кто из русских поэтов и когда отличался в творчестве таким аристократизмом, как Фет – штаб-ротмистр Кирасирского «Военного Ордена» полка, затем – поручик Лейб-гвардии уланского, а впоследствии – камергер Двора Его величества, Афанасий Афанасиевич Шеншин, 50-летие со дня кончины которого мы здесь отмечаем.

«Фет был самый аристократичный из поэтов»1, – пишет о нем один из его критиков.

Следует сказать, что он при жизни никогда не пользовался широкой популярностью в массах, оставаясь любимым поэтом ограниченного круга людей, но зато в подлинном смысле слова – лучших людей своего времени. В одном из писем, адресованных Фету И. С. Тургеневым, последний говорит: «Что вы мне пишете о Гейне? Вы выше Гейне, потому что шире и свободнее его..»2

Тургенев, Языков, Панаев, Толстой, Некрасов, Боткин, Лонгинов^3, Анненков, Гончаров и др. были горячими поклонниками Фетовой музы, хотя некоторые из них в то же время никак не могли примириться с «крепостническими» консервативными взглядами Фета.

Радостное светлое настроение, присущее душе Фета, запечатлелось в его чистейшей воды лирике, неподдельной и сверкающей, благоуханной, как «розы в вечном храме», о которых он пел.

Как мы живем, так мы поем и славим,

И так живем, что нам нельзя не петь!

Н. Страхов писал о Фете: «Для него внешний мир есть только повод к поэзии… Больше всего у Фета поразительна именно та легкость, с которою он поднимается в область поэзии. Эта область у него граничит, по-видимому, с самыми обыденными предметами и мыслями. Обыкновенно он не воспевает жарких чувств, отчаянья, восторга, высоких мыслей, – всего того, что считается почти непременной принадлежностью поэзии. Нет, он часто останавливается на чем-нибудь самом простом, на первой встретившейся картине природы, на переменах дня и ночи, на дожде и снеге или же на самом простом движении мысли и чувства и вдруг магическим стихом он преображает все это в яркую красоту, в чистое золото поэзии. В этом отношении он величайший чародей, несравненный поэт; чтобы отделиться от земли, ему не нужно никакого прыжка, почти вовсе не нужно усилия…»4

С этой оценкой, данной Фету много десятилетий тому назад, и в наше время трудно не согласиться.

С легкостью «ласточки стрельчатой над вечеряющим прудом» возносится вдохновенное сердце поэта в выси поэтической фантазии, и тогда мир, вся действительность представляются Фету преисполненными праздничного ликования.

Пленительные сны лелеял наяву,

Своей божественною властью,

Я к наслаждению высокому зову

И к человеческому счастью.

В творческом порыве Фет открывает то нездешнее, тот изумительный гармонический мир звуков и красок, который никогда не будет доступен тем, кто не сбросил с себя цепей повседневности, кто видит смысл жизни в одной лишь изнурительной борьбе за существование.

Только поэт особого стиля, «лишь избранный певец» обладает магической способностью

Одним толчком согнать ладью живую

С наглаженных отливами песков,

Одной волной подняться в жизнь иную,

Учуять ветр с цветущих берегов,

Тоскливый сон прервать единым звуком,

Упиться вдруг неведомым, родным,

Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам,

Чужое вмиг почувствовать своим,

Шепнуть о том, пред чем язык немеет,

Усилить бой бестрепетных сердец, —

Вот чем певец лишь избранный владеет,

Вот в чем его и признак, и венец!

Призыв к «высокому наслаждению» есть призыв к эстетическому восприятию мира, и уже одно это вводит Фета в ряды тех поэтов, которые являются представителями чистого искусства и для которых природа и жизнь – лишь слабый отсвет высшей гармонии мира нездешнего, потустороннего, самодовлеющего и абсолютного.

Фет был совершенно равнодушен к темам «гражданской скорби», и его поэзия свободна от каких бы то ни было социальных тенденций и содержания.

Это влекло к тому, что у Фета было много недоброжелателей и врагов из среды либеральной и радикальной общественности, и даже Тургенев не удержался от того, чтобы не назвать Фета «закоренелым и остервенелым крепостником и поручиком старого закала…»5

Но цель, которую ставил перед собою поэт, была – красота. Но средство, к которому прибегал поэт в творческом призвании своем, была она же. И не потому ли, укрывшись в прекрасном саду, где «луна и солнце», где «зеленью шумя, деревьев хоровод ликует жизнью и трепещет», он пишет Тургеневу в стихотворении, ему посвященном:

Ни резкий крик глупцов, ни подлый их разгул

Сюда не досягнут, я слышу лишь из саду

Лихого табуна сближающийся гул,

Да крик козы, бегущей к стаду.

Здесь песни нежных муз душе моей слышней,

Их жадно слушает пустыня,

И – верь – хоть изредка из сумрака аллей

Ко мне придет моя богиня.

Вот здесь, не ведая ни бурь, ни грозных туч,

Душой, привычною к утратам,

Желал бы умереть, как утром лунный луч,

Или как солнечный – с закатом.

Массовому читателю трудно было полюбить великого русского лирика в ту пору, когда русская общественность весь смысл своего бытия усматривала в одних лишь политических и социальных преобразованиях. Полюбить и понять этого поэта могли только те, кто обладал способностью, по выражению Страхова, «чувствовать поэзию, разлитую вокруг нас и в нас самих», т. е. те, которые могли «видеть действительность с той стороны, с которой она является красотою».

Фет – это поэт будущих поколений, выразился о нем один из его современников. Фет, – пишет Б. Никольский в статье «Основные элементы лирики Фета», – до такой степени поэт будущего, что с полным правом мог бы во главе своих стихотворений поставить знаменитые слова Шопенгауэра: «через головы современников передаю мой труд грядущим поколениям».

Не только внешние обстоятельства обуславливали аристократизм поэта, но и самое настроение, а равно и содержание его пьес, самые темы их свидетельствуют, что это – поэт элиты.

Созерцая красоту мира, видя везде присутствие Бога, Фет совершил свой путь певца легко, без страданий, как бы ощущая на своем плече направляющую руку Провидения.

Ощущение в душе счастья и радости облегчило ему возможность все, что он созерцал, преображать в прекрасное. Он жил в обители простора и счастья, в «свежеющей мгле», «где беззаветно лишь привольно свободной песне и орлу».

* * *

Поэт родился 23 ноября 1820 года в Мценском уезде, Орловской губернии, в Новоселках – имении своего отца Афанасия Неофитовича Шеншина, представителя старинного рода, восходящего к XV веку. Общеизвестно, что поэт до 14 лет носил фамилию отца, а затем до 1873 года – фамилию матери – Фет. 26 декабря 1873 года последовал высочайший указ об утверждении за ним дворянских прав. Это странное, на первый взгляд, обстоятельство объясняется тем, что отец поэта, в бытность в Германии, женился на г-же Фет по лютеранскому обряду, и брак этот до рождения поэта не был освящен православною церковью.

Фет рос в уюте помещичьей семьи, в довольстве и безмятежности, среди многочисленных дворовых слуг, наслаждаясь обществом «сказочницы» Прасковьи и рассказами о прошлом из уст дедовского слуги Филиппа Агафоновича, этого русского Медрана, беспредельно любившего маленького барина.

У мальчика не было ни «фрейлин», ни «мадам», ни гувернеров. Образованием Фета в Новоселках ведали мать, обучавшая его русскому и немецкому языкам, и учитель-семинарист.

Очень рано он обнаружил склонность к стихам, разучивал их наизусть, и сам пробовал сочинять, как по-русски, так и по-немецки.

Из «воспоминаний» поэта мы знаем, какое огромное впечатление произвели на него поэмы Пушкина «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан».

В 1834 году отец отвез его в Верро, что вблизи Юрьева, и определил в пансион Крюммера. Фет проучился там до 1837 года, после чего отец забрал его из пансиона и отвез в Москву для подготовки к поступлению в университет. В Москве Фет проживал в семье Григорьевых, где и подружился с Аполлоном Григорьевым, будущим талантливым критиком, уже в юности проявлявшим большую чуткость к литературе и незаурядные способности.

Аполлон Григорьев объединил вокруг себя студенческую группу, куда входили такие, например, лица, как будущий историк С. Соловьев, К. Кавелин, Я. Полонский и др.

Помимо Григорьева, к которому Фет питал особую симпатию именно из-за обоюдной их любви к поэзии, он был очень дружен с Полонским, угадывая в нем поэтический талант.

Фет, по собственному признанию, не испытывал никакой напускной нежности в отношении к московскому университету, однако «не прочь был послушать теорию красноречия или эстетику у И. И. Давыдова, историю литературы у Шевырева или разъяснения красот Горация»6.

Он окончил университет лишь в 1844 году, т. к. на втором и третьем курсе просидел по два года.

Окончив университет по филологическому факультету, Фет поступает на военную службу: 21 апреля 1845 года он был зачислен унтер-офицером в кирасирский «Военного Ордена» полк.

Он оказался ревностным исполнителем служебных обязанностей. К тому побуждала его не столько любовь к военному делу, сколько стремление дослужиться до дворянского звания.

В полковой среде мы видим его добрым, нежным товарищем, способным остро переживать чувство утраты друга, о чем свидетельствуют прекрасные двустишия стихотворения «На смерть Бражникова», относящиеся ко 2 июня 1845 года:

Взвод вперед, справа по три, не плачь!

Марш могильный играй, штаб-трубач!

Словно ясная тучка зарей,

Ты погаснул, собрат молодой!

Как печаль нам утешить свою,

Что ты с нами не будешь в строю?

Гребень каски на гробе ведь наш,

Где с ножнами скрестился палаш, —

Лишь тебя нам с пути не вернуть!

Не вздохнет молодецкая грудь,

И рука, цепенея как лед,

На прощанье ничьей не пожмет…

Но, безмолвный красавец, в гробу

Ты дрожащую слышишь трубу,

И тебе и в земле не забыть

Как тебя мы привыкли любить!

Взвод вперед, справа по три, не плачь!

Марш могильный играй, штаб-трубач!

В 1846 году Фет был произведен в корнеты, через три года в поручики, в 1851 году в штаб-ротмистры. Позднее он был прикомандирован к лейб-гвардии Уланскому Его Величества полку, а в 1854 году получил чин поручика этого полка.

Во время Восточной войны Фет нес службу в рядах войск, охранявших побережье Балтики.

Его военная карьера окончилась в 1858 году выходом в отставку в чине штаб-ротмистра гвардии.

Еще в 1857 году, в одиннадцатимесячном отпуску, Фет побывал за границей. В Париже он сочетался браком с Марией Петровной Боткиной^7, сестрой своего друга и сотрудника по литературному кружку «Современника» Василия Петровича Боткина.

Вернувшись в Россию, Фет приобрел в Мценском уезде небольшое имение Степановку, решив посвятить свою дальнейшую жизнь сельскому хозяйству.

Как сельский хозяин, Фет оказался усердным и деятельным человеком. Это, главным образом, и повело к тому, что он в течение полутора десятков лет становится обладателем больших денежных средств. В 1877 году в Щигровском уезде Курской губернии он приобретает за 105 тысяч рублей большое имение Воробьевку. Еще через некоторое время покупает дом в Москве.

В жизни поэта – это период богатства и довольства. С ним совпадает расцвет его литературной деятельности. Именно в этот период своей жизни он переводит на русский язык классических поэтов: «Фауста» Гете, Шопенгауэра; издает четыре выпуска стихотворений: «Вечерние огни», пишет «Мои воспоминания» и «Ранние годы моей жизни».

К последнему периоду жизни Фета относится его сближение с поэтом К. Р. – Великим князем Константином Константиновичем.

После того, как в торжественной обстановке был отпразднован пятидесятилетний юбилей его литературной работы, император Александр III пожаловал юбиляра званием камергера.

Великий лирик умер в Москве, 21 ноября 1892 года, почти 72 лет от роду.

Он был похоронен в родовом имении Шеншиных, в селе Клейменове, в Мценском уезде Орловской губернии.

Близкие и друзья долго оплакивали уход из жизни замечательного певца, обладавшего таким чистым и нежным голосом, который не изменял ему даже в старческие годы, даже в ту пору, когда телесный недуг и старость отнимали у поэта жизненные силы:

Он был старик, давно больной и хилый, —

Дивились все, как долго мог он жить, —

Но почему же с этою могилой

Меня не может время примирить?!8

Так писал Владимир Соловьев, возвращаясь мыслью к месту вечного упокоения Фета.

* * *

В предисловии Фета к третьему изданию «Вечерних огней» мы находим поставленные в качестве эпиграфа слова Теренция Мавра (?):

– По разумению чтеца, свои судьбы есть у книжек^9.

Этот эпиграф следует ставить впереди каждого издания произведений поэта: в разное время разные люди по-разному воспринимают его творчество.

Выше мы определили Фета как поэта элиты. Несколько суживая наше определение, мы его уточняем: Фет был и остается «поэтом поэтов». В этом отношении очень характерным для него является стихотворение «Поэты».

Написанные на закате жизни, за два года до смерти, эти стихи как нельзя лучше освещают Фета в указанном выше смысле.

Сердце трепещет отрадно и больно,

Подняты очи, и руки воздеты;

Здесь на коленях я снова невольно,

Как я, бывало, пред вами, поэты,

В ваших чертогах мой дух окрылился,

Правду провидит он с высей творенья,

Этот цветок, что увял и свалился,

Золотом вечным горит в песнопеньи,

Только у вас мимолетные грезы

Старыми в душу глядятся друзьями,

Только у вас благовонные розы

Вечно восторга блистают слезами.

С торжищ житейских, бесцветных и душных,

Видеть так радостно тонкие краски;

В радугах ваших, прозрачно-воздушных,

Неба родного мне чудятся ласки.

Избранный певец, он же – певец избранных. Через тысячелетия и века Фет связан незримыми золотыми нитями с поэтами Эллады, Рима, Шираза, нового времени…

Наши позднейшие поэты, многие из них соединены с Фетом теми же нитями. Не только Блок и Бальмонт испытали на себе влияние золотострунной лиры Афанасия Фета, но также и акмеисты не безгрешны в этом отношении.

Даже поверхностное знакомство с ранними произведениями Блока убеждают нас в том, что поэзия Фета нашла отзвуки в романтической душе автора стихов о Прекрасной Даме.

Поэзию Бальмонта П. Коган называет дочерью беспечной Фетовой музы, и надо думать – не без основания, ибо Бальмонт, как и Фет, любит мимолетное, воспринимает вечное, как «сцепление мимолетностей». Красивые краски, музыкальные звуки Фета породили и отчасти воспитали творчество Бальмонта.

И все, что мчится по безднам эфира,

И каждый луч, плотской и бесплотный —

Твой только отблеск, о, солнце мира,

И только сон, – только сон мимолетный…

И так прозрачна огней бесконечность,

И так доступна вся бездна эфира,

Что прямо смотрю я из времени в вечность

И пламя твое узнаю, солнце мира…

Несмотря на все формальное различие между Фетом и школой Гумилева, мы все же находим у ее представителей некоторые черты, возникшие, несомненно, под влиянием лирики Фета. Многие образы, эпитеты, слова являются признаком этого влияния. «Гафизова» традиция у Гумилева, воспевающего «пчелу Шираза», «соловьи», «розы» и т. п., линия «иранских вдохновений» у Георгия Иванова, – откуда это у русских поэтов двадцатого столетия?

Мы склонны усматривать в этом элементы несомненного влияния нашего поэта на позднейшее поколение представителей русского Парнаса.

Фету принадлежит свыше девятисот оригинальных и переводных пьес. Это немалое поэтическое хозяйство.

Правда, как справедливо сказал кто-то, не все его пьесы можно признать удачными. Нередко среди них встречаются просто слабые стихотворения, которые не заинтересуют нас ни с внешней стороны, ни со стороны содержания. Но у какого поэта каждое из стихотворений являлось шедевром? Многие ли из повсеместно признанных метров могут безоговорочно поставить это себе в заслугу?

Тем не менее, из всего творчества Фета мы имеем возможность выбрать множество произведений, изумляющих нас своими превосходными формами, ритмически разнообразной версификацией, неподдельным лиризмом, глубиною мысли.

Всеволод Чешихин, не всегда и не во всем доброжелательный критик Фета, ставит поэту в особую заслугу наличие следующих элементов в его поэзии: лаконизм, символизм и аллегоризм.

«Стилистический лаконизм Фета тесно связан с поэтическим символизмом, этим красноречивым языком образов и картинных параллелей».

Следующее достоинство Фета, как поэта-лирика, – его аллегоризм: «Уменье точно обозначив в заглавии предмет песнопения, подбирать к нему удачные поэтические сравнения, оживляющие интерес к прозаическим явлениям».

Наконец, Фет замечательный мастер «небрежно набрасывать слова, картины и образы, не связывая их стилистически, в полной уверенности, что внутренняя связь даст в результате то, что называется настроением»10.

Это последнее качество вызывает исключительную музыкальность лирических стихотворений Фета и делает его самого избранным поэтом композиторов.

Чайковский говорил, что Фет напоминает ему Бетховена, но никогда Пушкина или Гете.

«Это не просто поэт, а скорее поэт-музыкант, как бы избегающий таких тем, которые легко поддаются выражению словами»11, – писал о Фете Чайковский.

Знаменитый композитор дал музыкальное оформление ряду стихотворений Фета, тем самым подтверждая свое мнение о нем. Так, например, он написал музыку к стихотворениям: «Я тебе ничего не скажу», «На заре ты ее не буди», «Не отходи от меня» и др.

Некоторые стихотворения Фета были иллюстрированы музыкой, написанной иностранными композиторами. Так, музыка к стихотворению «Шепот, робкое дыханье», «Я долго стоял неподвижно» и др. – принадлежат г-же Виардо.

Любовь к женщине, любовь к природе, наконец, любовь к человеческой мысли, способной схватывать многообразие явлений, окружающих человека – вот излюбленный мотив лирики Фета. Благоухание вечных роз исходит от этого возвышенного чувства, владевшего душой поэта и нашедшего отражение в его произведениях, в его чарующих песнях.

«Нежный, тонкий, нервный, незлобивый», – эпитеты, которыми В. Чешихин награждает Фета.

«Певец женщины и любви к ней».

«Его любовная лирика – область благоуханной идеалистической красоты».

«Трудно вообразить себе более рыцарственно-нежное поклонение перед женщиной, чем в стихах Фета».

Любовь в стихах Фета достигает высочайших степеней сублимации, преображаясь в любовь ко всему творению Божьему.

Как восхитительны строки стихотворения «Роза», подтверждающие этот взгляд:

У пурпурной колыбели

Трели мая прозвенели,

Что весна опять пришла,

Гнется в зелени береза,

И тебе, царица роза,

Брачный гимн поет пчела.

Вижу, вижу! Счастье сила

Яркий свиток твой раскрыла

И увлажила росой.

Необъятный, непонятный,

Благовонный, благодатный

Мир любви передо мной…

«Если, – пишут критики, – Лермонтов является поэтом мировой скорби, то Фет – певец мировой любви»12.

Об избранных Фет писал:

Нетленностью божественной одеты,

Украсившие свет,

В Элизии цари, герои и поэты…

К этим избранным, одетым божественною нетленностью, мы готовы отнести и самого Фета, украсившего свет непревзойденными образцами русской лирической поэзии.

С. Курбатов

Рассветы над Россией. Памяти Андрей Белого

Умер Андрей Белый.

В Москве 8 января опочил этот русский поэт, этот русский человек до мозга костей…

Перестал работать этот изумительный мозг, которого, если перефразировать Достоевского, – «всю жизнь мучила Россия»…

– Россия, нищая Россия!

Загадке России, ее возможностям, ее взлетам и падениям и посвятил Андрей Белый свои бесконечные труды.

Разрешил ли он загадку России? Не знаю! Загадку России разрешит только история.

Но Андрей Белый в своих изысканиях дошел до самых истоков, из которых льется многоцветная русская душа, льется то, что она создает в истории.

В Троицын и Духов день 1921 года Андрей Белый подписывает эпилог к своей поэме «Последнее свидание»1. Это гениальная вещь, которая изображает роковое перепутье русской души… 20-летие сознательной жизни, от Московского университета до Петрограда, тот таинственный миг, в котором складывается и переливается на творчество душа поэта – изображены там с четкостью совершенно потрясающей.

Эту поэму Москвы, снегов, философии, православия проницает пророческая фигура Владимира Соловьева, доселе неизвестного и неразгаданного русского единственного философа.

Бывало: – белый переулок

В снегу дымит; и снег – летит.

И Богоматерь в переулок

Слезою первою глядит.

Бегу Пречистенкою… Мимо!

Куда? Мета заметена,

Но чистотой необъяснимой

Пустая улица полна.

Кто там, всклокоченной шинелью,

Скрыв озабоченный свой взор,

Прошел пророческой мятелью —

(Седою головой – в бобер),

Взвиваясь в вой седоволосый,

Своей космою пурговой,

Снегами сеющий вопросы

На нас из Вечности самой?..

…

Проснулась на Девичьем поле

Знакомым передрогом – ширь:

– Извозчик, стой!

– Со мною, что ли?

– В Новодевичий монастырь!

– Да, чтоб тебя – сломаешь сани…

…

И снова зов знакомых слов:

– Там даль свиданий, даль восстаний!

– Кто ты?

– Владимир Соловьев!

– Воспоминанием и светом

Работаю на месте этом…

* * *

Москва 1900 годов – это целый вулкан мыслей, идей, прозрений, которые еще не реализовались, но которые явят когда-нибудь собой опознание русской души, утвердят русскую культуру…

У Белого бывали кроме близких друзей – поэты Бальмонт^2, Брюсов^3, Балтрушайтис^4, С.А. Соколов^5, литератор Поярков^6, художники Липкин^7, Борисов-Мусатов^8, Российский^9, Шестеркип^10, Феофилактов^11, Переплетчиков^12; музыканты – Танеев^13, Буюкли^14, Метнер^15, философы – Шпетт^16, Фохт^17, Гершензон^18, Бердяев, Булгаков, Эрн^19, Рачинский^20, иногда Вячеслав Иванов^21, Мережковский, академик Павлов^22, Каблуков^23, Астров^24, Морозов^25, Кистяковский^26 и др.

И Андрей Белый, стоявший в этой толще русской мысли, провидел ту необычайно богатейшую русскую культуру, которой пока еще нет, но которая, как заря – уже восходит и рано или поздно взойдет над необъятным горизонтом шестой части света…

– Помню Дедово, – пишет Белый, – там пролетают четыре незабвенных дня, проведенных там между экзаменами… «Тайны вечности и гроба» казалось поднимались в те дни… Помню ночь, которую мы с М. С. Соловьевым^27 провели на лодке посередине тишайшего пруда, при свете колеблющейся свечи. Подымался с востока рассвет… Потом обошли усадьбу, отмечая то место, куда были пересажены привезенные из пустыньки белые колокольчики Владимира Соловьева^28.

Этим хранителем белых колокольчиков и был Андрей Белый.

Примечания

Леонид Астахов. Памяти Гоголя.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 15 апр., С. 3.

Иликберг Александр Михайлович (литературный псевдоним – Саша Черный) (1880–1932) – поэт, прозаик, переводчик. Цитата из стихотворения Саши Черного «Смех сквозь слезы» (1909).

2 «Сатирикон» (1908–1914) – русский дореволюционный литературно-художественный журнал сатиры и юмора, издававшийся в Санкт-Петербурге еженедельно.

3Струве Петр Бернгардович (1870–1944) – русский политический деятель, экономист, философ, главный представитель «легального марксизма». После гражданской войны эмигрировал. В Праге, Париже редактировал издания право-кадетского направления.

4В. В. Розанов в «Опавших листьях. Короб первый» (1913–1915) писал: Ничего!!!

Нигилизм!

– Сгинь, нечистый!

Старческим лицом он смеется из гроба:

– Да меня и нет, не было! Я только показался…

– Оборотень проклятый! Сгинь же ты, сгинь! сгинь! С нами крестная сила, чем оборониться от тебя?

«Верою», – подсказывает сердце. В ком затеплилось зернышко «веры», – веры в душу человеческую, веры в землю свою, веры в будущее ее, – для того Гоголя воистину не было.

Никогда более страшного человека… подобия человеческого… не приходило на нашу землю.

5Франц Анатоль (1844–1924) – французский романист и литературный критик.

6 См. статью С. Курбатова «Национальные черты в русской литературе и эмиграция» в настоящем издании.

7Барбюс Анри (1873–1935) – французский писатель и общественный деятель.

8Роллан Ромен (1866–1944) – французский писатель, общественный деятель, ученый-музыковед.

9Иеремия – один из четырех великих ветхозаветных пророков, сын священника Хелкии из города Анафофа, близ Иерусалима, жил за 600 лет до Рождества Христова при израильском царе Иосии и четырех его преемниках. Пророк Иеремия написал книгу «Пророчеств», книгу «Плач» о разрушении Иерусалима и «Послание». У пророка Иеремии несколько иначе: «Горьким словом моим посмеюся».

10Цитата из поэмы А.С. Пушкина «Домик в Коломне» (1830).

11 3латовратский Николай Николаевич (1845–1911) – русский писатель. В рассказах 2-й пол. 70-х– н. 80-х Златовратский создает галерею излюбленных им крестьянских типов («Авраам», 1878, «Деревенский король Лир», 1880, «Горе старого Кабана», 1880, и др.). В публицистических и беллетристических произведениях этой поры – «Деревенские будни» (1897), «Очерки деревенского настроения» (1881), «Красный куст» (1881) – Златовратский реалистически показывал картины пореформенной деревни, с любовью рисовал общину.

12 3асодимский Павел Владимирович (1843–1912) – русский писатель, публицист. Наиболее известное произведение – роман «Хроника села Смурина» (1874) о противоречиях пореформенной деревни, отразивший опыт Засодимского как участника «хождения в народ» и высоко оцененный народниками, включившими его в список агитационной литературы.

13Измайлов Александр Алексеевич (1873–1921) – русский писатель, литературный критик, пародист. Сын дьякона.

14 Стихотворение ошибочно приписано А. Н. Некрасову. В действительности автором текста является Я. П. Полонский. Вот текст в полном виде (датируется 1865 г.):

Писатель, если только он —

Волна, а океан – Россия,

Не может быть не возмущен,

Когда возмущена стихия.

Писатель, если только он

Есть нерв великого народа,

Не может быть не поражен,

Когда поражена свобода.

См.: Я.П. Полонский. Стихотворения. Серия Библиотека поэта. Большая серия. 2-ое изд. Л.: Советский писатель, 1954.

С. Курбатов. Николай Васильевич Гоголь. К 125-летию дня рождения.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 15 апреля.

1 См. примеч. 4 к статье Л. Астахова «Памяти Гоголя».

2 Публий Овидий Назон (43–17/18 до н. э.) – древнеримский поэт. Впервые историю Филемона и Бавкиды описал Овидий в своей поэме «Метаморфозы».

3 Эллис, настоящее имя Кобылинский Лев Львович (1879–1947) – поэт– символист, теоретик символизма, критик, переводчик.

4 Сологуб Федор Кузьмич (1863–1927) – видный представитель старшего поколения русских символистов, поэт, прозаик. Роман «Мелкий бес» был напечатан в журнале «Вопросы жизни» за 1905 г.

5Юшкевич Семен Соломонович (1866–1927) – писатель, драматург, представитель так называемой «русско-еврейской литературы». «Леон Дрей» – роман в трех частях, полное издание которого состоялось в 1923 г. Части 1–2 были напечатаны в Санкт-Петербурге в 1914 г. Типы, выведенные автором, были настолько узнаваемы, что роман и его автор в итоге вызвали всеобщее негодование.

С. Курбатов. Тень «Шинели». Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 27 января.

1 возможно, имеется в виду 125-летие со дня рождения М. Ю. Лермонтова, которое совпало с 1939 годом.

2Пирогов Николай Иванович (1810–1881) – русский хирург и анатом, естествоиспытатель и педагог, создатель первого атласа топографической анатомии, основоположник русской военно-полевой хирургии, основатель русской школы анестезии. Вероятно, имеется в виду 125-летие со дня рождения ученого.

3В июне 1936 года исполнилось 125 лет со дня рождения В. Г. Белинского (1811–1848) – великого русского критика.

4В ноябре 1936 года исполнилось 125 лет со дня рождения русского народного поэта А.В. Кольцова (1809–1842).

5Бородин Александр Порфиръевич (1833–1887) – композитор, ученый-химик. В ноябре 1937 года исполнялось 105 лет со дня рождения композитора; в феврале того же года почтили память композитора в связи с 50-летней годовщиной со дня его смерти.

6Мусоргский Модест Петрович (1839–1881) – российский деятель культуры, композитор. Вероятно, имеется в виду 55-летняя годовщина смерти, которая отмечалась в марте 1936 года.

7Менделеев Дмитрий Иванович (1834–1907) – русский ученый-энциклопедист. В 1934 году отмечался 100-летний юбилей со дня рождения ученого. Возможно, имеется в виду 30-летие со дня его смерти, которое наступало в 1937 году.

8 Вероятно, ожидаемый в 1938 году 110-летний юбилей со дня рождения Л. Н. Толстого.

9 В январе 1935 года исполнилось 75 лет со дня рождения А. П. Чехова.

10Имеется в виду статья А. В. Амфитеатрова «Столетие “Миргорода^44». Статья для «Зари», опубликованная в этой газете 16 января 1935 года.

Н. П. Покровский. Российские настроения Н. В. Гоголя.

Публикуется по изданию: День русской культуры. Харбин, 1934.

1См.: Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями ⁄ Сост., вступ. ст. и коммент. В. А. Воропаева. М.: Советская Россия, 1990. С. 213.

2 См.: Гоголь Н. В. Духовная проза; Критика; Публицистика ⁄ Соб. соч.: В 9 т. М.: Русская книга, 1994. Т. 6. С. 126.

А. В. Амфитеатров. Столетие «Миргорода».

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 16 января, С. 3.

1 Янус – двуликий бог в древнеримской мифологии.

2См.: Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. М.: ГИХЛ, 1959–1962. Том 6. Критика и публицистика. С. 108.

3Щепкин Михаил Семенович (1788–1863) – первый артист русского театра, основоположник реализма в сценическом искусстве. С П. В. Гоголем и А. С. Грибоедовым репетировал первые постановки их пьес.

4Цитаты из «Развязки Ревизора» Гоголя. См.: Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 4.

5Цитата из поэмы А. К. Толстого «Иоанн Дамаскин»:

О, верь, ничем тот не подкупен,

Кому сей чудный мир доступен,

Кому Господь дозволил взгляд

В то сокровенное горнило,

Где первообразы кипят,

Трепещут творческие силы!

6Речь идет о брошюре К. С. Аксакова «Несколько слов о поэме Гоголя: “Похождения Чичикова или Мертвые души”», изданной в 1842 году в Москве.

7Писарев Дмитрий Иванович (1840–1868) – русский публицист и литературный критик. Проповедовал революционно-демократические взгляды, разделял идеи утопического социализма, вел революционную пропаганду, за которую был заключен в Петропавловскую крепость (1862/1866). Активно сотрудничал с журналом «Русское слово».

8Ср.: – Наладили! – вполголоса заметил Кряков. – И я-то связался спорить! Кто бы стал читать нового Гомера! Новый Гомер у нас – это Гоголь! См.: Гончаров И. А. Литературный вечер // Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 8 т. М.: Гос. изд-во худож. лит., 1952–1955. Т. 7. Очерки, повести, воспоминания. – 1954. С. 183. Впервые опубликован в 1880 г. в журнале «Русская речь», № 1. Затем с незначительными исправлениями напечатан в книге «Четыре очерка», 1881 г., и в восьмом томе собраний сочинений Гончарова 1884 г. и 1886 г.

9Де мод ок – в «Одиссее» Гомера почтенный слепой певец при дворе царя феаков Алкиноя.

10Феаки – в греческой мифологии сказочные обитатели острова Схерии. Богатый, веселый, беспечный, одаренный всеми благами роскошной природы феакийский народ вел блаженное существование. На остров феаков однажды был заброшен бурей Одиссей, здесь он встретил радушный прием у царя Алкиноя и его жены Ареты. Впоследствии феаки на своем быстроходном корабле благополучно доставили Одиссея на его родной остров Итаку.

11 Отрывок из истории Малороссии впервые была опубликован в 1834 г. в «Журнале министерства народного просвещения», в пору увлечения Н. В. Гоголя малороссийской историей. «Отрывок» по замыслу автора должен был стать его первой главой, о чем сообщает примечание. В начале 1834 г. в газетах «Северная пчела», «Молва» и в журнале «Московский телеграф» Гоголь опубликовал «Объявление об издании Истории малороссийских Козаков», в котором просил читателей присылать ему соответствующие исторические свидетельства. Однако, первоначально горячо взявшись за дело, уже весной 1834 г. Н. В Гоголь от него отходит.

12 Арабески – сборник сочинений Н. В. Гоголя в двух частях. Опубликован в первой половине января 1835 года. Сюда вошли его статьи исторического, эстетического, критического, философского, педагогического и беллетристического содержания.

13Шлецер Август Людвиг (1735–1809) – немецкий историк, филолог; на русской службе в 1761–1767 гг.

14Миллер Герхард Фридрих, или в русифицированном варианте Федор Иванович Миллер (1705–1783) – российский историограф немецкого происхождения.

15Гердер Иоганн Готфрид (1744–1803) – немецкий писатель, философ и богослов.

16Уланд Людвиг (1787–1862) – немецкий поэт, крупнейший представитель группы поздних немецких романтиков. Поэт, ученый и общественный деятель замкнутого и тесного мирка родной Швабии.

17Тик Иоганн Людвиг (1773–1853), немецкий поэт, прозаик и критик.

18Кулиш Пантелеймон Александрович (1819–1897 украинский поэт, прозаик, фольклорист и этнограф, переводчик, критик, редактор, историк, издатель. Один из первых биографов Гоголя («Записки о жизни Н. В. Гоголя…», СПб., 1856). Сравнение Гоголя с Гомером на какое-то время стало распространенным. П. О. Кулиш писал М. В. Юзефовичу 15 апреля 1843 г. о «подражании манере гомеровской» в «описании битв» во второй редакции «Тараса Бульбы»; на «гомерический дух», привнесенный автором в рассказ о «стычках казаков под Дубно с польскими войсками», указывал в Очерке истории русской поэзии (1847) А. П. Милюков. Гоголевские «гомерические прыжки» в «Тарасе Бульбе» раздражали польского критика М. А. Грабовского; «этой будто Илиадой» определил повесть архимандрит Феодор (Бухарев) и т. п. «Новым Гомером» полагал Гоголя и Ф. В. Булгарин (Северная пчела. 1846. 1 февраля. № 27). К. П. Массальский не преминул связать Тараса Бульбу вкупе с Мертвыми душами с Илиадой, начав «игру с именами», которая станет столь популярной в последующей критике: «… критики <…> произвели господина Гоголя за Тараса Бульбу <…> в Гомеры! <…> между Гомером и Гоголем есть сходство, обе эти фамилии начинаются, как видите, с Го… <…> Мы не понимаем, почему Мертвые души названы поэмой. Насмешники, пожалуй, скажут, что автор поверил критикам <.. > и назвал похождения Чичикова поэмою потому, что Гомерова Илиада называется поэмою» (Сын Отечества. 1842. № 6. С. 2, 5). Ср. с суждением К.С. Аксакова: «Да, это поэма, и это название вам доказывает, что автор понимал, что производил; понимал всю великость и важность своего дела».

19Имеются в виду «Записки о жизни Николая Васильевича Гоголя…» П. А. Кулиша, впервые изданные в 1856 году в двух томах и никогда не переиздававшиеся. Книга представляет собой первый опыт биографии Гоголя, написанный по воспоминаниям близко знавших его лиц. «Записки…» являются важнейшим первоисточником по изучению биографии и творчества Гоголя.

20Exageration (франц) – преувеличение, представление чего-либо в преувеличенных размерах.

А. В. Амфитеатров. Гоголь и черт. К столетию «Вия».

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 30 июня.

1 Цитата из письма Н. В. Гоголя А. О. Смирновой от 7 апреля 1844.

2Цитата из письма Н.В. Гоголя А. О. Смирновой от 20 мая 1847.

3Гр. Толстой Александр Петрович (1801–1873) – один из друзей Гоголя в последние годы жизни. Гоголь познакомился с А. П. Толстым за границей в начале 1840-х годов и сблизился с ним в 1844 г. в Остенде. В следующие годы Гоголь несколько раз встречался с Толстым и его женой за границей, в 1845 и 1846 гг. дважды приезжал к ним по их приглашению в Париж. После возвращения в Москву Н. В. Гоголь в конце 1848 г. поселился в доме, где жил Толстой, и прожил там последние годы жизни. Гр. А. П. Толстой отличался личной религиозностью. Поддерживал переписку со старцем Оптиной пустыни Амвросием, с известным ржевским проповедником Матвеем Александровичем Константиновским, с которым познакомил Н. В. Гоголя. Считается, что имел серьезное влияние на религиозные взгляды писателя. К А. П. Толстому обращен ряд писем Гоголя в «Выбранных местах из переписки с друзьями». Константиновский Матвей Александрович (1792–1857) – ржевский протоиерей, рекомендованный Гоголю А. П. Толстым. Своим религиозным убеждением сыграл решающую роль в последний период жизни Н. В. Гоголя. Отрицательно относясь к искусству и литературе, требовал от Гоголя отречения от театра, от Пушкина, как «грешника и язычника», от собственного творчества. Филиппов Тертий Иванович (1825–1899) – российский государственный деятель, сенатор (с 1 января 1883 года), действительный тайный советник (с 9 апреля 1889 года), Государственный контролер России (с 26 июля 1889 до 30 ноября 1899 года). Кроме того – публицист, православный богослов и собиратель русского песенного фольклора. Оставил «Воспоминание о графе Александре Петровиче Толстом», являющееся важным материалом для понимания взаимоотношений Гоголя с ржевским протоиереем отцом Матвеем Константиновским. Впервые опубликовано: «Гражданин», 1874. № 4. 29 января. С. 108–113.

4Цитата из труда Д. С. Мережковского «Гоголь и черт» (1906). Вторая публикация: «Гоголь. Творчество, жизнь и религия», 1909 г.

5Из письма Н. В. Гоголя С.Т. Аксакову от 16 мая 1844 года: «Итак, ваше волнение есть просто дело черта. Вы эту скотину бейте по морде и не смущайтесь ничем…»

6Цитата из Записок сумасшедшего Н. В. Гоголя. Аксентий Иванович Поприщин – герой повести.

7Неточная цитата. У Гоголя: «сплетня плетется чертом». См.: Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. 14. С. 154.

8Цитата из письма Н. В. Гоголя А. С. Аксакову от 3 июня 1848 г.

9Измайлов Александр Алексеевич (1873–1921) – беллетрист и один из видных литературных критиков своего времени. «Кривое зеркало. Пародии и шаржи» А. А. Измайлова, впервые опубликованное в 1908 году, по своей популярности превзошло все пародийные сборники, появлявшиеся в начале XX века. Книга неоднократно переиздавалась. В критическом шарже «Пятна на солнце», вошедшем в книгу, автор пародировал «неточности» в произведениях Н. В. Гоголя, И. С. Тургенева, А. К. Толстого и др.

10Кондратьев Александр Алексеевич (1876–1967) – поэт, прозаик, критик, автор мифологических стилизаций и реконструкций в стихах и прозе. В 1920 году эмигрировал в Европу. «На берегах Ярыни: Демонологический роман» был опубликован в Берлине (1930).

11 Ремизов Алексей Михайлович (1877–1957) – русский писатель. В 1921 г. Ремизов эмигрировал, до 1923 г. жил в Берлине, затем обосновался в Париже. «Тридцать снов Тургенева» были напечатаны в 7–8 книге журнала Воля России в 1930 году (Прага). В конце 1933 года статья вышла отдельным изданием во французском переводе в Париже.

123айцев Борис Константинович (1881–1972) – русский писатель и переводчик, одна из последних крупных фигур Серебряного века. Беллетризованная биография «Жизнь Тургенева» впервые напечатана в ежемесячном общественно-политическом и литературном журнале «Современные записки» (Париж, 1930, № 44; 1931, № 45–47). Первое книжное издание – Париж: YMCA-Press, 1932.

13Коринфская невеста – знаменитая баллада Гете. В ней проявилось отрицательное отношение автора к христианскому толкованию аскетизма. Молодой юноша-афинянин приходит в Коринф, чтобы встретиться со своей невестой. Но родители девушки, новообращенные христиане, отдали дочь в монастырь, где она умерла, не вынеся сурового устава монашеской жизни.

14Дзяды – романтически-драматическая поэма Адама Мицкевича в четырех частях. Первая часть – неоконченная, вышла в 1860 году, посмертно

15По Эдгар Аллан (1809–1849) – выдающийся американский поэт, прозаик, критик, создатель жанра «новеллы ужаса». Кошмары, преследующие героев его поэзии и прозы, во многом отражают навязчивую идею смерти у их автора. Многие его истории суть своеобразное раскрытие человеческой психики на грани безумия.

16Красинский Сигизмунд (1812–1859) – один из величайших поэтов польских. Первым крупным и оригинальным его произведением была напечатанная во Франкфурте-на-Майне в 1834 г. Небожественная комедия. Комедией названо оно по примеру Данте. Прилагательное «небожественная», данное для противопоставления Дантовской «Божественной», имеет тот смысл, что поэма изображает не загробную жизнь людей, но земную, т. е. современное европейское общество, печальное и ужасающее как ад.

17Начиная с начала 1860-х годов, И. С. Тургенев создает ряд произведений («Призраки», «Собака», «Странная история», «Стук… Стук… Стук!..», «Часы», «Сон», «Песнь торжествующей любви», «Клара Милич», «После смерти»), которые относят к циклу «таинственных повестей» писателя.

А. В. Амфитеатров. Ключ к запертой шкатулке. Гоголь, Андрей Белый, Мейерхольд. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 11 августа.

1 Садовский Пров Михайлович (старший) (1818–1872) – российский актер. В 1843 г. исполнял роли Анучкина и Подколесина в комедии Н. В. Гоголя «Женитьба», Осипа в «Ревизоре». В 1858 году получил роли Городничего в «Ревизоре» и Бурдюкова в «Тяжбе» Н. В. Гоголя. Мартынов Александр Евстафьевич (1816–1860) – российский актер. Первый исполнитель роли Подколесина (1842) в «Женитьбе» Гоголя; в разное время исполнял роли Ихарева («Игроки»), Бобчинского, Осипа, Хлестакова («Ревизор»). Васильев Павел Васильевич (1832–1879) – российский актер. В 1842 г. П. В. Васильев стараниями брата своего, Сергея Васильевича Васильева, был помещен в Московское театральное училище и через 5 лет на школьных экзаменах сыграл с успехом роль Осипа («Ревизор»). Васильев Сергей Васильевич (1827–1862) – российский актер. В 1852 г. исполнял роли Шпекина, Хлестакова в Ревизоре. Шумский Сергей Васильевич (1820–1878) (настоящая фамилия Чесноков) – российский актер. Исполнял роли Кочкарева в «Женитьбе» (1850), Загорецкого в «Горе от ума» (1850), Хлестакова в «Ревизоре» (1851). Самарин Иван Васильевич (1817–1885) – актер театра, драматург и педагог. Известен как исполнитель роли Хлестакова в «Ревизоре».

2 Писемский Алексей Феофилактович (1821–1881) – русский писатель и драматург. 14 апреля 1860 года в зале Руадзе на Мойке, 61 состоялся спектакль «для пособия» нуждающимся литераторам.

А. Ф. Кони вспоминал: «Литературным фондом были поставлены “Ревизор” и “Женитьба”, причем Хлестакова и Кочкарева играл П. И. Вейнберг; группу “аршинников, самоварников”, являющихся с жалобой к ревизору, составляли Тургенев, Островский, Дружинин и другие, а городничего и Подколесина играл Алексей Феофилактович Писемский. Он был превосходен в обеих ролях». См.: Кони А. Ф. Воспоминания о писателях. Сост., вст. статья и комментарии Г. М. Миронова и Л. Г. Миронова. М.: Правда, 1989. С. 180.

3Цитата из статьи А. Ф. Писемского «Сочинения Н. В. Гоголя, найденные после его смерти. Похождения Чичикова, или Мертвые души. Часть вторая». См.: Писемский А. Ф. Собр. соч.: В 9 томах. М.: 1959. Т. 9. С. 527.

4 См.: Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1952. Т. 4. С. 35.

5Цитата из книги «Мастерство Гоголя» А. Белого. В оригинале: «Гоголем по <… > Эсхилу». См.: Белый А. Мастерство Гоголя: Исследование ⁄ Предисл. Л. Каменева. – М.; Л.: Гослитиздат. 1934. С. 319.

6Генрик (Хенрик) Юхан Ибсен (1828–1906) – норвежский драматург, основатель европейской «новой драмы»; поэт и публицист; Морис Полидор Мари Бернар Метерлинк (1862–1949) – бельгийский писатель, драматург и философ.

7Религиозно-мистическими, символическими трактовками произведений Гоголя были отмечены работы: Д. Мережковский. «Гоголь и черт» (М., 1906); переиздана в 1909 году под названием «Гоголь. Творчество, жизнь и религия»; В. Я. Брюсов. «Испепеленный (К характеристике Гоголя)». Опубликована в журнале «Весы» (1909. № 4).

8Премьера спектакля «Ревизор» состоялась в декабре 1927 г. в Государственном театре им. В. Э. Мейерхольда. Постановка вызвала, с одной стороны, восторженные отзывы, а с другой – множество нареканий. См.: «Ревизор» в театре имени Вс. Мейерхольда: Сборник статей. [Переиздание 1927 года.] Спб., 2002. 151 с. («Библиотека классических трудов РИИИ»). Спектакль вызвал неоднозначные отклики и в эмигрантской среде, особенно в связи с гастролями театра Мейерхольда в Париже в мае 1930 г. См.: Купцова О. Н. Мейерхольд и пресса Русского Зарубежья (1927–1930) // Мнемозина. Документы и факты из истории отечественного театра XX века. 2014. № 5. С. 955–1122.

9См. об этом: Рудницкий К. Режиссер Мейерхольд. М., 1969; Федоров М. Л. Спектакль «Ревизор» В. Э. Мейерхольда в полемике Демьяна Бедного с представителями русского зарубежья // Грехневские чтения. Литературное произведение в системе контекстов. Выпуск. 7. Нижний-Новгород, 2017. С. 12–18.

10Имеется в виду раздел «Гоголь и Мейерхольд» пятой главы книги А. Белого «Мастерство Гоголя».

11Там же, с. 319.

12Там же, с. 314.

13Имеется в виду эмигрантская статья «Театр Мейерхольда» Ю. Л. Сазоновой (Слонимской), опубликованная в 2–3 книге «Числа» после гастроли театра Мейерхольда в Париже, во время которой был представлен спектакль «Ревизор». См.: Сазонова (Слонимская) Ю. Л. Театр Мейерхольда // Числа. Книга 2–3. Париж. 1930. С. 229–233.

14Там же, с. 230.

15Цитата из Развязки «Ревизора» Гоголя. См.: Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 131.

16Цитата из Развязки Ревизора. В оригинале: «Вдруг откроется перед тобою, в тебе же, такое страшилище, что от ужаса подымется волос». С. 131.

17Последняя фраза в цитации А. Амфитеатрова у Ю. Сазоновой предваряет анализ постановки «Леса» Островского и звучит так: «Ненависть и отвращение к человеку являются содержанием двух показанных в Париже постановок. Это особенно ярко чувствуется в “Лесе”». См. указ, работу. С. 231.

18Цитата из Развязки Ревизора. Гоголя. См.: Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 133.

19 Выражение на французском языке. Означает: «буквально», «дословно», «в буквальном смысле».

29 См.: Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений. Т. 4. С. 127–128.

21 Там же. С. 132. Из монолога «первого комического актера». В оригинале: «Ведь у меня в жилах тоже русская кровь, как и у вас. Смотрите: я плачу! Комический актер, я прежде смешил вас, теперь я плачу».

22Цитата из «Четырех писем по поводу “Мертвых душ” Н. В. Гоголя. См.: Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 78.

С. В. Кузнецов. В чем бессмертие гоголевского «Ревизора»?

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1936, 7 июня.

1«Отрывок из письма, писанного автором вскоре первого представления “Ревизора” к одному литератору» (Адресатом письма, принявшего форму статьи, был А. С. Пушкин. См.: Гиппиус В. В. Гоголь. Воспоминания. Письма. Дневники. М.: Директ-Медиа, 2014. С. 124.

2Там же. С. 131.

Н. С. Резникова. Н. В. Гоголь.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1942, 9 марта.

1 У Гоголя: «Часто сквозь видимый миру смех льются невидимые миру слезы». См.: Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений ⁄ АН СССР. Ин-т рус. литературы (Пушкин, дом). Т. 6. Мертвые души. [Ч.] 1 ⁄ [ред. Н. Ф. Бельчиков и др.]; [текст и коммент, подгот. В. А. Жданов и Э. Е. Зайденшнур]. 1951.

2Отсылка к словам Брюсова В. Я.: «После критических работ В. Розанова и Д. Мережковского невозможно более смотреть на Гоголя, как на последовательного реалиста, в произведениях которого необыкновенно верно и точно отражена русская действительность его времени», где речь идет о работах «Гоголь и черт» (М., 1906) Д. С. Мережковского и «Два этюда о Гоголе. Приложение к книге: Легенда о великом инквизиторе» (1 изд., СПб., 1893) В.В. Розанова. См.: Брюсов В. Я. Испепеленный к характеристике Гоголя доклад, прочитанный на торжественном заседании О-ва любителей российской словесности, 27 апреля 1909 г. М.: Издательство «Скорпион», 1910. С. 15.

3Должное и сущее – категории, в которых отражается существенная для морали противоположность между фактическим положением дел (поступком, психологическим, общественным состоянием) и нравственно ценным, положительным положением дел. Бердяев Н. А. отмечал, что ««этика начинается противоположением сущего и должного, и только вследствие этого противоположения она возможна».

4 См.: Белинский В. Г. О русской повести и повестях г. Гоголя // Н. В. Гоголь в воспоминаниях современников ⁄ Ред., предисл. и коммент. С. И. Машинского. М.: Гос. издат. художественной литературы, 1952. С. 340–348.

5Венгеров Семен Афансъевич (1855–1920) – русский литературный критик, историк литературы, библиограф и редактор.

6В книге «Очерки по истории русской литературы» (1907) С. А. Венгерова есть глава «Писатель-гражданин», но в ней отсутствует приведенная цитата. Она взята из более поздней редакции: См.: Венгеров С. А. Собр. соч. в 2 т. Т.2. Писатель-гражданин. Гоголь. СПб., 1913. С. 54.

7См.: Венгеров С. А. Гоголь совершенно не знал реальной русской жизни // Венгеров С. А. Указ. соч. С. 117–142.

8 Источник цитаты не найден.

9Языков Николай Михайлович (1889–1966) – русский поэт эпохи романтизма, один из ярких представителей золотого века русской поэзии. Эпистолярный диалог Языкова и Гоголя длился с 1841 по 1846 год. Известно 46 писем Гоголя к Языкову и 30 писем Языкова к Гоголю. С 14 июля 1842 года по 17 мая 1843 года поэт и писатель вместе жили в Риме. В письме Языкову Н. М. от 24 марта (5 апреля) 1845 Гоголь писал: «Нужно, чтобы в стихотворениях слышался сильный гнев против врага людей, а не против самих людей» // Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений ⁄ [ред.: Н.Ф. Бельчиков и др.]; АН СССР. Ин-т рус. литературы (Пушкин, дом). Т. 12. Письма. 1842–1845 ⁄ [ред. Г. М. Фридлендер]. [М.]: Изд-во АН СССР, 1952. С. 76.

10Смирнова Александра Осиповна (урожденная Россет, известная также как Россети и Смирнова-Россет) (1892–1941) – фрейлина русского императорского двора, знакомая, друг и собеседник А. С. Пушкина, В. А. Жуковского, Н. В. Гоголя, М. Ю. Лермонтова.

11Н. В. Гоголь – А. О. Смирновой, 6 декабря 1849 // Гоголь Н. В. Указ, соч. Т. 14: Письма 1848–1852. С. 95. В оригинале: «сплетня плетется чортом».

12Н. В. Гоголь – М. А. Константиновскому, 21 апреля 1848 // Гоголь Н. В. Указ. соч. Т.14. С. 36. В оригинале: «близко от нас искуситель».

13См.: Гоголь Н. В. Указ. соч. Т. 8. Статьи. С.126.

14Гоголь Н. В. – Языкову Н. М., 10 февраля 1842 г. // Гоголь Н. В. Указ, соч. Т. 12. С. 33.

15 Гоголь Н. В. – Шевыреву С. П., 27 апреля 1847 года // Гоголь Н. В. Указ. соч. Т. 13: Письма 1846–1847. С. 157.

16 Гоголь Н. В. – Шевыреву С. П., 25 мая 1847 г. // Гоголь Н. В. Указ, соч. Т. 13. С. 173.

17 Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями7/ Гоголь Н. В. Указ. соч. Т. 8: Статьи. С.224.

18 Цитата из повести «Невский проспект». См.: Гоголь Н. В. Указ. соч. Т. 3. Повести ⁄ [ред. В. Л. Комарович]. М.: Изд-во АН СССР, 1938. С. 195.

19См.: Мережковский Д. С. Гоголь. Творчество. Жизнь и религия. СПб.: Издательство «Пантеон», 1909. С. 116.

20Впервые высказал предположение, что под своим «приятелем, великим меланхоликом» Н. С. Тихонравов. Об этом См.: Вацуро В. Э. «“Великий меланхолик” в “Путешествии из Москвы в Петербург”» // Временник Пушкинской комиссии, 1974 ⁄ АН СССР. ОЛЯ. Пушкин, комис. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977. С. 43–63.

21 Гоголь Н. В. – Смирновой А. О., 7 апреля 1844 г. // Гоголь Н. В. Указ, соч. Т. 12. С. 175.

22 Шенрок Владимир Иванович (1853–1909) – русский историк литературы. Занимался главным образом изучением жизни и творчества Н. В. Гоголя. Наиболее значительная работа в этой области – «Материалы для биографии Гоголя» (1892–1898). Шенрок В. И. Материалы для биографии Гоголя. М., 1897.

23Данилевский Александр Семенович (1809–1888) – русский чиновник, ближайший и постоянный друг Гоголя. См.: Гоголь Н. В. – Данилевскому А. С., 20 декабря 1832 г. // Гоголь Н. В. Указ. соч. Т.10: Переписка 1820–1835. С. 158.

24Цит. по: Мережковский Д. С. Указ. соч. С. 96.

25 Там же.

26Цитата из повести «Записки сумасшедшего» Н. В. Гоголя. См.: Гоголь Н. В. Указ. соч. Т. 3. С. 195.

27Гоголь Н. В. Вий // Гоголь Н. В. Указ. соч. Т. 2. Миргород ⁄ ред. В. В. Гиппиус. М.: Изд-во АН СССР, 1937. С. 184.

28 Гоголь Н. В. – Смирновой А. О., 4 июня 1845 г. // Гоголь Н. В. Указ, соч. Т.12. С. 270.

29 Гоголь Н. В. – Гоголь М. И., конец 1851 г. // Гоголь Н. В. Указ. соч. Т.14.

С. 268. О набожности Н. В. Гоголя См.: Чиж В. Ф. Болезнь Н. В. Гоголя. М.: Типолитография товарищества И. Н. Кушнерев и К°. 1904. 216 с.

М. Шапиро. Трагедия Гоголя. Публикуется по изданию: Луч Азии. Харбин, 1945, 15 марта, С. 18–19.

1 Он недостаточно умен для своего гения, или слишком гениален для своего ума» – цитата из книги Д. Мережковского «Л. Толстой и Достоевский». (М., Наука, 2000., с. 193).

2Айхенвальд Юлий Исаевич (1872–1928) – литературный и театральный критик, переводчик, философ. Его статья «Гоголь», на которую ссылается М. Шапиро, вошла в книгу «Силуэты русских писателей». В 3-х выпусках. Вып. 3. М., 1906–1910.

3Виктор Мари Гюго (1802–1885) – французский писатель, произведения которого вошли в историю и стали бессмертными памятниками литературного достояния.

4Возможно, ошибка. В труде Ю. И. Айхенвальда это высказывание не найдено. Источник цитаты не установлен.

5Арабажин Константин Иванович (1866–1929) – литературовед, журналист, писатель. С 1920 года жил в эмиграции. Книга «Этюды о русских писателях» вышла в Санкт-Петербурге в 1912 г.

6Auto de fe (акт веры) – в Средние века в Испании и Португалии – торжественная религиозная церемония, включавшая в себя процессии, богослужение, выступление проповедников, публичное покаяние осужденных еретиков, чтение и исполнение их приговоров, как правило, сожжение на костре.

Александр Яблоновский. Убийца Лермонтова.

Публикуется по изданию: Заря. 1931, 9 сентября, № 247.

’По одной из версий к дуэли Лермонтова и Мартынова привела ссора, имевшая место 13 июля в доме Верзилиных. Поэт находился в доме генерала Верзилина. Там собрались гости и вели оживленную беседу. Лермонтов сидел на диване с дочерью хозяйки Эмилией Александровной. В другом конце залы на фортепиано играл князь Трубецкой. Рядом разговаривали Мартынов и Надежда Петровна Верзилина. Михаил Юрьевич сказал своей собеседнице шутливо, кивнув в сторону Мартынова, чтобы она проявляла осторожность при общении с этим страшным горцем. В «Лермонтовской энциклопедии» сказано: «13 июля 1841 (надежных свидетельств нет) на вечере у Верзилиных М. вызвал Л. на дуэль после ссоры, возникшей по ничтожному поводу».

2 Существует прямо противоположное мнение: по воспоминаниям современников (Я.И. Костенецкий, Н.П. Раевский, Е.Г. Быховец), М. был красивый, но незначительный молодой человек, обманувшийся в надеждах на быструю военную карьеру на Кавказе, всегда озабоченный успехами у женщин.

Н. Щеголев. Мысли по поводу Лермонтова. Публикуется по изданию:

Чураевка. Харбин, 1933. № 8(2), 7 февраля. Отдельные фрагменты статьи вошли в рецензию Н. Щеголева «Мир. В. С. Яновский. «Парабола», Берлин. 1931». См.: Николай Щеголев. Победное отчаяние ⁄ Сост. А. А. Забияко, В. А. Резвый. М.: Водолей, 2014.

1 Имеется в виду: Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений: В 5 т. ⁄ Под ред. и с примеч. Д. И. Абрамовича. Изд. Разряда изящ. словесности Ими. акад. наук. СПб., 1910–1913.

2Имеется в виду юношеское стихотворение М. Ю. Лермонтова «Молитва (Не обвиняй меня, Всесильный…» (1829).

3 Стихотворение М. Ю. Лермонтова «Перчатка» (1829).

4 Стихотворение М. Ю. Лермонтова «Пленный рыцарь» (1840).

5 Цитата из сочинения Н. В. Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями».

6Цитата из поэмы М.Ю. Лермонтова «Мцыри» (1840).

7 Эпиграмма А. С. Пушкина, известная под названием «Про себя» (1817–1820).

8 Стихотворение А. С. Пушкина «Труд» (1830).

С. Курбатов. Поэт-изгнанник. К 120-летию рождения М. Ю. Лермонтова. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 4 ноября.

1 Нащокин Павел Воинович (1801–1854) – русский меценат, коллекционер. Один из ближайших друзей Пушкина.

2Краевский Андрей Александрович (1810–1889) – воспитанник Московского университета, публицист, издатель ряда периодических изданий, в том числе «Отечественных Записок» (1839–1868); приятель поэта, приложивший немало сил для популяризации произведений Лермонтова.

3М. А. Дондуков-Корсаков (1820–1869) – выразил недовольство со стороны официальных властей по поводу некролога, напечатанного В. Ф. Одоевским в «Литературных прибавлениях» к «Русскому инвалиду». См. об этом: Мейлах Б. С. Жизнь Александра Пушкина. Л., 1972. С. 323.

4 «Чураевка» – литературное объединение, основанное в 1926 в Харбине и явившееся одним из наиболее значительных центров русской культуры в дальневосточной диаспоре.

5Цитата из «Литературных и житейских воспоминаний» И. С. Тургенева. См.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1989. С. 296–297.

6 Оммер де Гелль Адель (1817–1871) – французская писательница, путешественница; жена геолога Ксавье Оммер де Гелля (1812-48). В кон. 30-х гг. путешествовала с мужем по России, принимая участие в создании его 3-томного труда, посвященного изучению степного юга страны. Существует версия, согласно которой во время путешествия по России Оммер де Гелль встречалась с Леомонтовым. В 1887 П.П. Вяземский опубликовал «Письма и записки» Оммер де Гелль (пер. с франц.), в которых описаны ее встречи с Лермонтовым на Кавказе и в Крыму осенью 1840. В 1933 изд-во «Academia» выпустило полный текст дневников. Факт знакомства Лермонтова с Оммер де Гелль был подхвачен биографами Лермонтова и писателями (П. А. Висковатый, П. Е. Щеголев и др.), не возражала против него в своих воспоминаниях и Э. А. Шан-Гирей. Однако в 1934 Н. О. Лернером, а в 1935 П. С. Поповым был раскрыт подлинный автор «Писем и записок» – ее мнимый «переводчик» Вяземский. Включенное в текст стихотворения, якобы посвященное Оммер де Гелль, оказалось переделкой французского стихотворения Лермонтова «LAttente» из записной книжки В. Ф. Одоевского; действительный адресат его неизвестен. Стихотворение же самой Оммер де Гелль, будто бы адресованное Лермонтову («Le Rossignol» – «Соловей»), в действительности посвящено другому лицу, вероятно, Лемэру, ее одесскому знакомому. См. Лермонтовская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1980.

Михаил Осоргин. Записки убийцы Лермонтова. С кого списана лермонтовская Бэла? Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1936, 11 марта.

1 Мартынов писал стихи и прозу, о чем стало известно только после его смерти. Среди бумаг отца С. Н.Мартынов обнаружил незаконченное прозаическое сочинение «Гуаша», опубликованное А. Н. Нарцовым в 1904 году. И лишь в начале 2000 годов оно было воспроизведено в составе книги В.Захарова «Загадка последней дуэли». См.: Захаров В. А. Загадка последней дуэли. М.: Русская панорама, 2000 г. С. 274–282. Именно на сочинение С. Н. Мартынова опирается в своей статье М. Осоргин.

К. И. Зайцев. Памяти Лермонтова. Публикуется по изданию: День Русской культуры. Харбин, 1939, 21 июня.

1 Имеется в виду приближение 100-летней годовщины смерти М. Ю. Лермонтова, к встрече с которой готовились в «русском Харбине».

2В последней статье «О Лермонтове» (Новое время. 1916. 18 июля. № 14499) В.В. Розанов писал: «Мне как-то он представляется духовным вождем народа <…> Ах, и “державный же это был поэт”! Какой тон <... > Как у Лермонтова – такого тона еще не было ни у кого в русской литературе. <…> И он так рано умер! Бедные мы, растерянные».

3 Выражение из «Маленькой трагедии» А. С. Пушкина «Моцарт и Сальери» (1832):

О небо!

Где ж правота, когда священный дар,

Когда бессмертный гений – не в награду

Любви горящей, самоотвержения,

Трудов, усердия, молений послан —

А озаряет голову безумца,

Гуляки праздного?..

4В очерке «Русская литература» (1906) А. Блок писал: «Передо мною вырастают два демона, ведущие под руки третьего – слепого и могучего, пребывающего под страхом вечной пытки. Это – Лермонтов, Гоголь, Достоевский».

5Д. С. Мережковский посвятил творчеству Лермонтова очерк «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» (1908). Раздумья В.В. Розанова о Лермонтове нашли отражение в его статьях 1898–1916 гг.: «Вечно печальная дуэль», «М. Ю. Лермонтов (К 60-летию кончины)», «Домик Лермонтова в Пятигорске», «Пушкин и Лермонтов», а также в уже упомянутой его статье «О Лермонтове».

6«Судьба Пушкина» В. С. Соловьева была напечатана в 1897 году в журнале «Вестник Европы» (№ 9). Статья «Лермонтов» («Вестник Европы», 1901, № 2) была задумана Соловьевым как продолжение размышлений философа в «Судьбе Пушкина».

7Руссо Жан-Жак (1712–1778) – французский писатель и философ, представитель сентиментализма. Оказал большое влияние на русскую литературу XIX века.

8 Фридерик Шопен (1810–1849) – польский композитор, пианист.

9 Здесь К. И. Зайцев почти буквально повторяет мысль, отразившуюся в статье Вл. Соловьева «Лермонтов». Ср.: «…уже с детства, рядом с самыми симпатичными проявлениями души чувствительной и нежной, обнаруживались у него резкие черты злобы, прямо демонической».

10 В. И. Анненков писал о «черных глазах» поэта, сверкавших «мрачным огнем»; А. М. Меринский свидетельствует о черных, «как уголь», глазах Лермонтова, «взгляд которых» «был иногда тяжел». О «тяжелом взоре» «больших и неподвижно-темных глаз» Лермонтова свидетельствует И. С. Тургенев.

К. И. Зайцев. О «Герое нашего времени». Публикуется по изданию:

Лермонтов М. Ю. Герой нашего времени. Харбин, «Харбин», 1941 (серия: «Шедевры русской прозы», № 1). С. 1–8. Статья была опубликована в современной России в книге «Фаталист. Зарубежная

Россия и Лермонтов» (сост. М. Д. Филин), вышедшей в 1999 г.

в издательстве «Русский мир». В настоящей книге печатается с более подробными комментариями и примечаниями.

1 В 1941 г. К. И. Зайцев выступил редактором трех изданных в Харбине книг: «Шедевры русской поэзии», «Шедевры литературной критики», «Шедевры русской прозы». В последнюю вошел роман «Герой нашего времени» со вступительной статьей самого эмигранта.

2Цитата из статьи Н. В. Гоголя «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность», вошедшей в книгу «Выбранные места из переписки с друзьями» (1846 г.). См.: Полное собрание сочинений. Т. 8. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1952. С. 402.

3Цитата из статьи В. Г. Белинского «Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова». См.: Поли. собр. соч. М.: Изд-во АН СССР. 1953–1959. Т. 4. Статьи и рецензии. 1840–1841. С. 226.

4Фраза, приписываемая Ап. Григорьеву, заимствована у С. Н. Дурылина из его книги о Лермонтове (См. примеч. 5. к настоящей статье). Мысль Ап. Григорьева в цельной форме выглядит так: «Мы говорим здесь о даровании Лермонтова не как о великой возможности (потенции), говорим не о лирическом поэте, владевшем, в особенности в последних стихотворениях, медным литым стихом, не о писателе, лучше и проще которого не писал по-русски никто после Пушкина, мы смотрим с исторической точки зрения, смотрим на дело Лермонтова, взвешиваем то слово, которое завещал он миру, и, к сожалению, должны сознаться, что слово это далеко не так веско, каким оно казалось лет за несколько назад, что дело это, если станешь судить его, как всякое человеческое дело, по последствиям, далеко не так значительно (См: Русская литература в 1851 году (Статья вторая. Общий взгляд на современную изящную словесность и ее исходная историческая точка). В настоящее время источник цитаты можно найти по изданию: «Современник» против «Москвитянина». Литературно-критическая полемика первой половины 1850-х годов. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 188.

5Дурылин Сергей Николаевич (1886–1954) – поэт, прозаик, публицист, историк литературы и театра, последователь толстовства; в 1917 г. рукоположен во священники, в начале 1920-х гг. сложил сан. Указанный разговор с Л. Н.Толстым был записан им 20 октября 1909 г. Этот факт упоминается в том числе в книге: С. Н. Дурылин. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. Комментарии. М.: Ардис, 1940. С. 1

6 Эти слова А. П. Чехова были зафиксированы священником С. Н. Щукиным. См.: А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М., 1960. С. 463.

7Шевырев Степан Петрович (1806–1864) – прозаик, критик, историк литературы, издатель, профессор Московского университета, впоследствии академик. Сообщаемое наблюдение было сделано им в рецензии на роман Лермонтова, помещенной в «Москвитянине» (1841, № 2).

8Краевский Андрей Александрович (1810–1889) – См. примеч. 2 к статье С. Курбатова «Поэт-изгнанник».

9Айхенвальд Юлий Исаевич (1872–1928) – См. примеч. 2. К статье М. Шапиро «Трагедия Гоголя».

10Самарин Юрий Федорович (1819–1876) – философ, публицист, общественный деятель, один из вождей славянофилов, знакомый Лермонтова, издатель и собиратель его творческого наследия. Цитата из дневника Ю. Ф. Самарина. См.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1989. С. 381–383.

11 Имеется в виду программная статья Н. А. Добролюбова «Что такое обломовщина?» (1859).

12Имеются в виду мысли, высказанные Ап. Григорьевым в статьях «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1859) и «Лермонтов и его направление» (1862).

13Имеется в виду акварель М. А. Врубеля, созданная в 1890 г. Местонахождение оригинала ныне неизвестно.

14 Новому, «сверхлитературному», мистическому истолкованию личности и творчества М. Ю. Лермонтова начало положил философ, поэт-символист Вл. Соловьев, написавший статью «Лермонтов» (впервые напечатана в «Вестнике Европы», 1901, № 2, с. 441–459). Ответом на эту статью явилась работа Д. Мережковского «Лермонтов – поэт сверхчеловечества» (Русский мир. 1909. № 3. С. 1–32). В промежутке этого же времени вышли статьи В. Розанова «М. Ю. Лермонтов (К 60-летию кончины)» (1901), «“Демон” Лермонтова и его древние родичи» (1902), «Концы и начала, “божественное” и “демоническое”, боги и демоны (По поводу главного сюжета Лермонтова)» (1902), «Пушкин и Лермонтов» (1914), «О Лермонтове» (1916). Наиболее полно Блок высказал свои взгляды на Лермонтова в рецензии на книгу Н. А. Котляревского «Педант о поэте» (1906). В том же 1906 году А. Блок в статье «Безвременье» писал о двух демонах, Гоголе и Лермонтове, ведущих «под руки третьего», Достоевского, «пребывающего под страхом вечной пытки». Здесь же читаем: «Лермонтов восходил на горный кряж и, кутаясь в плащ из тумана, смотрел с улыбкой вещей скуки на образы мира, витающие у ног его».

15 Подразумевается Николай Федорович Туровский, мировой судья и директор Липецких минеральных вод, автор воспоминаний о встрече с Лермонтовым в Пятигорске в 1841 г. и о кончине поэта. Слова, которые якобы произнес Лермонтов во время дуэли (по воспоминаниям Н. Ф. Туровского), приведены в книге: Андроников И. Л. Лермонтов. Исследования и находки. М.: Художественная литература, 1977. С. 545.

К. И. Зайцев. К столетию смерти Лермонтова. Публикуется по изданию: Рубеж. Харбин, 1941, № 31. Статья воспроизводится по первой публикации.

1 Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Нет, я не Байрон, я другой…» (1832).

2Первое сообщение в печати о смерти Лермонтова появилось в «Одесском вестнике» (1841, № 63) в статье А. С. Андреевского, присланной из Пятигорска.

3Туровский Николай Федорович оставил воспоминания, в которых содержится характеристика «водяного» общества и Пятигорска 1841 г. См.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М., 1972.

4К. И. Зайцев не совсем точно цитирует Н. К. Туровского. Ср.: «Так провел я в последний раз незабвенные два часа с незабвенным Лермонтовым».

520 мая 1841 г. Лермонтов и А. А. Столыпин (прозвище Монго) приехали в Пятигорск, где жили вместе. Слова Лермонтова цитируются по воспоминаниям Петра Ивановича Магденко. См.: Воспоминания, с. 395.

6 Васильчиков Илларион Васильевич (1818–1881) – князь, мемуарист.

7Речь идет о письме (30 июля, 1841) И. В. Васильчикова к Юлию Константиновичу Арсеньеву (1818–1872), который с 23 марта 1840 г. состоял при канцелярии Комитета об устройстве Закавказского края;

в том же году встречался с Лермонтовым и его друзьями на Кавказских минеральных водах.

8 Свидетельство И. В. Васильчикова. См.: Воспоминания, с. 368.

9 Статья Леонида Соколова «Около смерти М. Ю. Лермонтова (По поводу столетнего юбилея со дня рождения поэта)» была напечатана в «Трудах Императорской Киевской духовной академии» (1916, т. 1.).

10Рощановский – пятигорский коллежский секретарь, показания которого датированы 10 октября 1842 г.

11 Цитата из воспоминания Рощановского.

12Имеется в виду священник Пятигорской Скорбященской церкви Василий Эрастов, который, как установил Л. Соколов (См.: «Около смерти М. Ю. Лермонтова (По поводу столетнего юбилея со дня рождения поэта)», по следственному делу об обстоятельствах погребения Лермонтова представил в Моздокское духовное Правление обширный рапорт от 22 марта 1843 года за № 7 с разбором всех обстоятельств дела. В рапорте говорилось, что «дуэлист М. Лермонтов действительно был погребен, честнее, потому что из церкви были взяты подсвечники, кадильница, ризница, словом – все потребное для погребения; протоиерей в священном облачении предшествовал гробу; диакон, подоспевши от вечерни и приим благословение для облачения у ворот квартиры, в стихаре и с кадильницей в руке сошествовал и клир, следуя в стройном чине, по начале от протоиерея воспевал Ангельскую песню “Святый Боже”. На подсвечниках ярко пылали свечи белояровые; толпа народа обоего пола, вызванная вечерней порой и редкостью таковой романической процессии, сопровождая, молилась под печальное пение. Погребен он, Лермонтов, отнюдь не вне кладбища или на госпитальном, но на градовом Пятигорском. Над телом Лермонтова предварительно производилось причетниками двое, если не все трое суток непрерывно чтение святой Псалтири. В деснице М. Лермонтова имеется разрешительная молитва, каковая ясно должна показывать, что обряд погребения совершен во всей его полноте».

13Воспоминания некоего К. А. (к сожалению, не удалось восстановить имя автора) были напечатаны в сборнике «День русской культуры» в 1939 году под названием «На открытии памятника Лермонтову в Пятигорске. 15 июля 1841 – 15 июля 1891 г.», там же, где вышла статья К. И. Зайцева «Памяти М. Ю. Лермонтова». Вот содержание воспоминаний, которые публикуются в наше время впервые:

«15 июля 1891 г. Пятигорск с раннего утра был в движении. Весь день с утра до позднего вечера предстояли юбилейные торжества, посвященные памяти М. Ю. Лермонтова.

В этот день исполнилось 50 лет со дня смерти поэта. Стоял жаркий день, какой только может быть в центре Кавказа среди лета, такой же жаркий и душный, как и 50 лет тому назад, как говорили об этом старики, которых было много в то время в Пятигорске. Разница та только, что 15 июля 1841 г. во второй половине дня разразилась гроза, а 15 июля 1891 г. весь день был ясный, и только на другой день, 16 июля, был ливень с грозой.

В этот день с утра предполагалось заупокойная литургия в Соборе, после нее панихида, а после панихиды крестный ход к памятнику Лермонтова, который должен был быть открыт и освящен, пущены в ход вновь устроенные фонтаны, а вечером в Лермонтовском сквере должен был состояться концерт хора Агренева-Славянского, для чего были нарочито воздвигнуты эстрада и раковина.

Гимназисту 1 класса, как полагается, нужно было все знать и во всем участвовать. Многое можно было бы и забыть за 48 лет, но этот день был слишком необычен…

За 50 лет со дня смерти Лермонтова город сравнительно мало изменился; целиком и без всяких изменений, как снаружи, так и внутри, сохранился домик Лермонтова, в котором он жил последние месяцы перед роковой дуэлью, сохранился и соседний с ним домик, рядом с которым и жил автор этих воспоминаний; усадьба Лермонтовского домика также сохранилась полностью, лишь только прибавилось за это время около десятка фруктовых деревьев.

Сохранился целиком от времен Лермонтова план города, остались мало тронутыми военный госпиталь, казенная гостиница, которая в лермонтовское время была местом сбора не только офицеров гарнизона, но и тогдашнего пятигорского всего общества. Сохранились и здания Николаевских серных ванн, разве что в них произведены были некоторые усовершенствования, да пристроено еще 2–3 здания. Самые бульвары, на которых протекала жизнь весь летний день, как в конце 19 ст., так и в лермонтовское время, мало изменили свой облик; но ко дню открытия памятника, ко дню 50-летия смерти поэта, бульвары подверглись значительному улучшению; перестроенные красивые и мощные фонтаны, лишь немного уступавшие Петергофским, должны были забить сразу в тот миг, когда спадет завеса с памятника. Самое открытие и освящение памятника назначено было на 1 час дня. Во время литургии, панихиды и на освящении памятника пел хор Агренева-Славянского, который, видимо, нарочито к этому дню приехал в Пятигорск. Интересен был и состав духовенства, служившего панихиду. На панихиду вышли о. Михаил, настоятель собора, который отказался отпевать Лермонтова, о. Игнатий, отец о. Михаила, который часто встречался с М. Ю. Лермонтовым и в те годы одно время служил в Пятигорске, а третьим священником был о. Павел, который 15 июля 1841 года рискнул отслужить панихиду, поставить прах поэта в военную церковь Скорбящей Божьей Матери, настоятелем которой тогда он был, рискнул и отпел, несмотря на строгие законы и на строгости того времени. О. Павел, видимо, на гибель Лермонтова смотрел, как на роковую случайность, возможную тогда и без дуэли. В 90-х годах в тех местах (железной дороги тогда еще не было) не каждая почта была застрахована от нападения горцев, а 50 лет назад не застрахованы были от нападения кабардинцев, которые жили вблизи Пятигорска, не только одиночные люди, но иногда и малые войсковые части. Поэтому, очевидно, военный священник и не побоялся взять на себя ответственность в столь щекотливом для него деле.

Как литургия, так и панихида прошли чрезвычайно торжественно: собор был полон, а хор Агренева-Славянского так пел, что многие и взрослые плакали. После панихиды большой крестный ход двинулся к памятнику поэта, окруженному большим сквером. Сквер был расположен вблизи собора на высоком месте, чуть повыше основания собора, на выровненной площадке, с которой открывался вид на южную и юго-западную часть города, на кавказский хребет и на Эльбрус. Над самым сквером, казалось, стояла гора Машук, и вдали виднелась тоже известная всем по Лермонтову гора Бештау. Сквер окружен был невысокой красивой решеткой. Как и полагается, на открытии говорили много речей, что утомило всех, – ведь вся масса народу стояла под палящими лучами кавказского июльского солнца. В момент падения завесы забили фонтаны; против памятника и в одно и то же время против собора забил мощный фонтан в 15 саж. высоты, называвшийся “Геркулес”. Лицом памятник был обращен на Кавказский хребет. Из всех памятников писателям в России он производил лучшее впечатление, разве только уступая памятнику Пушкину в Москве на Страстном бульваре.

Вечером состоялся в сквере же концерт, посвященный памяти поэта. Так как у автора этих строк рубля на вход на концерт не было, то был избран другой способ: знакомые солдаты перебросили через решетку сквера, и гимназист получил полную возможность послушать концерт знаменитого хора. Тут все было, что трогало русское сердце не только мальчика, но и взрослых людей: и замечательные русские костюмы хора, и выдающееся пение, и особенное в этот день настроение хора.

Как и в соборе, так и на концерте, много было стариков, современников поэта, с которыми родители автора этой заметки были в дружеских отношениях. Кроме упомянутых священников, особенно дружна с этой семьей была старушка Марья Петровна Федорова, долголетняя жительница Пятигорска, которая, вероятно, в свое время была влюблена в поэта, видимо, поэт в какой-то степени был заинтересован этой дамой, тогда еще барышней. Как это было принято в прежние годы, она вела дневник, выдержки из которого часто читались матери гимназиста, пишущего эти строки, но, к сожалению, общему для детей (у старушки была внучка 16 лет, которой впоследствии и достался дневник), как только дело доходило до дневника, то все высылались из комнаты.

В тот же день 15 июля 1891 г. часть духовенства проехала к месту дуэли, где также была отслужена панихида. В те годы на месте роковой дуэли Лермонтова стоял каменный простой крест на невысоком постаменте. Уже в этом столетии, незадолго перед войной, этот памятник был заменен более красивым, и к месту памятника была проведена шоссейная дорога, тогда как раньше проходила грунтовая, после дождя часто непроезжая.

До последнего времени оставались в Пятигорске не перестроенными церкви – военная Скорбященская, низкая и малая по размерам, и очень красивый собор в стиле Храма Христа Спасителя, только с синими куполами. Несмотря на нынешнее лихолетье, думается, что и сейчас многое может напомнить о жизни поэта в Пятигорске. Памятник и бульвары сохранились, вне сомнений; что касается церквей, то их уже нет; не действуют и фонтаны» (К. А. На открытии памятника Лермонтову в Пятигорске. 15 июля 1841 – 15 июля 1891 // День русской культуры. Харбин. 1939. С. 20–21).

14Цитата из биографии Джорджа Гордона Байрона, написанной Андре Моруа, первое издание которой на русском языке появилось в 1936 г. (перевод с французского М. Богословского).

15 Одоевский Владимир Федорович (1803/1804-1869) – русский писатель, философ, педагог, музыковед и теоретик музыки. Был одним из близких друзей М. Ю. Лермонтова. О религиозных спорах двух современников См.: Лермонтовская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1980.

16Деля писателей на литераторов (профессионалов) и «не литераторов», занятых в первую очередь нравственными проблемами, Л. Н. Толстой зачисляет во вторую группу только себя и Лермонтова (См.: Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников, т. 1, 1955, с. 236).

А. П. Вележев. Невысказавшийся гений. Печатается по изданию: Луч Азии. Харбин, 1941, № 83/7. С. 16–20.

Леневитинов Дмитрий Владимирович (1805–1827) – русский поэт романтического направления, переводчик, прозаик и философ. Козлов Иван Иванович (1779–1840) – русский поэт и переводчик с итальянского, французского, немецкого и английского языков. Надсон Семен Яковлевич (1862–1887) – русский поэт, популярный у современников.

2См.: стихотворение М.Ю. Лермонтова «Ангел» (1831):

И долго на свете томилась она,

Желанием чудным полна;

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

3Аполлон (Феб) – в греческой мифологии сын Зевса и Лето, бог-целитель и прорицатель, покровитель искусств.

4Дионис (Бахус, Вакх) – в греческой мифологии сын Зевса и Семены, бог плодоносящих сил земли, растительности, виноградарства и виноделия. Миф о Дионисе получил популярность в начале XX века благодаря Ницше, который сделал его главным символом мистерии человеческой жизни. Учение о Дионисе Ницше использовал для обоснования своей историософской концепции. Возведение поэзии A. С. Пушкина к аполлоновскому, а М. Ю. Лермонтова – к дионисийскому, было распространено в культурной жизни «серебряного века». См.: Волынский А. Литературные заметки: Аполлон и Дионис // Северный вестник. 1896. № 11; Иванов В.И. Ницше и Дионис // Весы. 1904. № 5; Иванов В. И. Религия Диониса: ее происхождение и влияние // Вопросы жизни. 1905. № 6. А. Вележев мог знать работы космиста Н.А. Сетницкого «О конечном идеале» (1932), «Заметки об искусстве» (1933). Обе были опубликованы в Харбине. Более подробно см: Варакина Г. В. Между Дионисом и Аполлоном: Очерки о русской культуре серебряного века. Рязань, 2007; Мехтиев В. Г. Художественность и литургия (об одной идее искусства) // Мехтиев В. Г. Эстетические и художественные грани классической традиции. Монография. Хабаровск. Издательство ТОГУ 2018.

5Ср.: «Пушкин – дневное, Лермонтов – ночное светило русской поэзии. Вся она между ними колеблется, как между двумя полюсами – созерцанием и действием». Цит. по: Мережковский Д. Лермонтов – поэт сверхчеловечества // М. Ю. Лермонтов: pro et contra I Сост. B. М. Маркович, Г. Е. Потапова, коммент. Г. Е. Потаповой и Н. Ю. Заварзиной. СПб.: РХГИ, 2002. (Русский путь). С. 349.

6Источник цитаты не установлен. Иванов Георгий Владимирович (1894–1958) – поэт, литературный критик, переводчик, прозаик, публицист, мемуарист. В 1922 г. эмигрировал вместе с женой И. Одоевцевой в Париж, где стал одним из самых известных поэтов русского зарубежья первой волны эмиграции. По воспоминаниям Ю. Терапиано, «Георгий Иванов боготворил Пушкина и всегда помнил о его страшном конце» (Русская мысль, 1963. 21 декабря). «Лермонтова он обожал. С ним его роднило общее ощущение мироздания, одинаковый вызов Богу, построившему такой жестокий, такой несправедливый и нелепый мир!» Яконовский Е. Принц без короны // Возрождение. Париж, 1958. № 82. С. 124.

7Ключевский В. О. Грусть. (Памяти М. Ю. Лермонтова). Впервые: Русская мысль. 1891. № 7. Ключевский Василий Осипович (1841–1911) – историк, публицист, педагог; автор многочисленных «исторических портретов», а также этюдов о русских писателях XVIII–XIX вв.

8Тут Николай Павлович Раевский приводил рассказ о том, как Лермонтов и Столыпин, будучи проездом в Воронеже, сказали друг другу, что пойдут побродить в одиночестве, и неожиданно, представляясь оба неверующими, встретились в соборе, куда каждый пошел втайне от другого. Столыпин принял удивленный вид и спрашивает: «Как ты сюда попал?» А Лермонтов смутился так и говорит: «Да бабушка велела Угоднику здешнему молебен отслужить! А ты зачем?» И когда Столыпин ответил, что и ему тоже бабушка велела, оба отвернулись. Так все же сильно это тогда было! (Примеч. В.П. Желиховской). См.: Лермонтов в воспоминаниях современников. М., Художественная литература», 1989. С. 425. Рассказ о дуэли Лермонтова (В пересказе В. П. Желиховской) был напечатан в журнале «Нива» (1885).

9 Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «1830 год. Июля 15-го».

10Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Есть речи – значенье…» (1840).

11Цитата из поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон» (1837).

12Цитата из поэмы М. Ю. Лермонтова «Аул Бастунджи» (1831).

13Цитата из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Нет, я не Байрон, я другой…» (1832). У Лермонтова:

Я раньше начал, кончу ране,

Мой ум немного совершит;

В душе моей, как в океане,

Надежд разбитых груз лежит.

14Цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова «1830. Мая. 16 число».

15Цитата из «петербургской повести» А. С. Пушкина «Медный всадник».

В. Горохов. Последние годы на Кавказе. Публикуется по изданию: Луч Азии. Харбин, 1941, № 83/7. С. 9–11

1Кахетия – край и историческая область на востоке Грузии. Нижегородский драгунский полк был расквартирован в ста верстах от Тифлиса – в местечке Карагач в Кахетии, куда и направился в апреле 1837 года Лермонтов к месту службы и прибыл туда лишь во второй половине октября.

2Шуша – город в азербайджанском Нагорном Карабахе, расположен в предгорьях Карабахского хребта. Имеются сведения о том, что Лермонтов бывал в Шуше, он сам в конце 1837 года писал в письме к своему другу Святославу Раевскому, осужденному вместе с ним за «непозволительные стихи», написанные им на смерть любимого им Пушкина, и сосланному в Олонецкую губернию. Письмо это не дошло до наших дней.

3Губа (Куба), Шемахе – города на севере Азербайджана. Путь Лермонтов в Нижегородский драгунский полк проходил через Губу и Шемахе. Есть гипотеза о том, что изучать азербайджанский язык Лермонтов начал в Шемахе.

416 февраля 1840 г. на балу у графини Лаваль, в ее особняке на Английской набережной в Петербурге, произошла ссора Лермонтова с Эрнестом Барантом, сыном французского посла при дворе Николая I. Согласно официальным показаниям, между Лермонтовым и его противником произошел следующий диалог:

Барант. – Правда ли, что в разговоре с известной особой вы говорили на мой счет невыгодные вещи?

Лермонтов. – Я никому не говорил о вас ничего предосудительного.

Барант. – Все-таки, если переданные мне сплетни верны, то вы поступили весьма дурно.

Лермонтов. – Выговоров и советов не принимаю и нахожу ваше поведение весьма смешным и дерзким.

Барант. – Если бы я был в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело.

Лермонтов. – В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и мы меньше других позволяем себя оскорблять безнаказанно.

Барант вызвал Лермонтова. См.: Герштейн Э. Дуэль Лермонтова с Барантом // М.Ю. Лермонтов. М.: Изд-во АН СССР, 1948. С. 389.

5Лаваль Александра Григорьевна (1772–1850) – хозяйка салона, собирательница произведений искусства и благотворительница. Дом Лавалей вошел в летопись культурной и общественной жизни Петербурга 1820-х годов. В салоне графини Лаваль бывали А. С. Пушкин, А. С. Грибоедов, П. А. Вяземский, И. А. Крылов, В.А. Жуковский, М. Ю. Лермонтов. Галафеев Аполлон Васильевич (1793–1853) – генерал-лейтенант, командир 20-й пехотной дивизии. В экспедиции 1840 г. командовал Чеченским отрядом, но не имел успеха. Л. был назначен в штаб отряда Г. 18 июня и участвовал в экспедициях в Малую и Большую Чечню, а также в походе в Темир-Хан-Шуру. Лермонтов упоминает Галафеева («генерал») в стихотворении «Валерик».

6Дорохов Руфин Иванович (1801–1852) – знакомый Лермонтова; сын героя Отечественной войны 1812 г. И. С. Дорохова. Питал дружеские отношения к Лермонтову.

7Столыпин Алексей Аркадьевич (1816–1858) – родственник (двоюродный дядя) и друг Лермонтова.

8Верзилин Петр Семенович (1993–1849) – сослуживец и соратник

А. П. Ермолова. См. более подробно: Лермонтовская энциклопедия.

9Трубецкой Сергей Васильевич (1815–1859) – князь, офицер; брат А. В. Трубецкого и М. В. Трубецкой. На последней дуэли Лермонтова был негласным секундантом.

10 Васильчиков Александр Илларионович (1818–1881) – князь, мемуарист.

11Глебов Михаил Павлович (1819–1847) – друг Лермонтова, секундант на последней дуэли.

12См.: Мартынов С. Н. История дуэли М. Ю. Лермонтова с Н. С. Мартыновым // Русское обозрение. 1898. № 1. С. 323.

А. Ребринский. Литературный ларец (О Лермонтове).

Публикуется по изданию: Рубеж. Харбин, 1941, № 36. С. 9–10.

1См.: Белинский В.Г. Полное собрание сочинений. 1841–1848: Документально-художественная литература. Т. 12. Письма. М.: Изд-во Акад, наук СССР, 1956. С. 31.

2Смирдин Александр Филиппович (1795–1857) – известный книгопродавец и издатель.

3Из письма В. Г. Белинского к Боткину от 16 апреля 1840 г.

4См.: Захаров В.А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова. М.: Русская панорама. 2003. С. 501

5Галафеев (Голофеев) Аполлон Васильевич (1793–1853) – генарал-лейтенант, командир 20-й пехотной дивизии. В экспедиции 1840 года командовал Чеченским отрядом, но не имел успеха.

6 Шамиль (1797–1871) – предводитель кавказских горцев.

7Прообразом лермонтовского князя Бей-Булата мог быть Бей-Булат Таймазов, имя которого встречается и в поэме «Измаил-Бей». Реальный Бей-Булат, пользовавшийся известностью на Кавказе, руководил военными действиями чеченцев, очень влиятельный человек в Большой Чечне.

8 Асланбек (Росланбек) Мисостов – подполковник русской армии, убит Измаил-беем.

9 Шапсуги, шапсыг (самоназвание) – народ группы адыгов.

10 Философов Алексей Илларионович (1800–1874) – русский военный, генерал-адъютант.

11 Краевский Андрей Александрович (1810–1889) – См. примеч. 2 к статье С. Курбатова «Поэт-изгнанник».

12Катков Михаил Никифорович (1818–1887) – русский публицист, издавал газету «Московские ведомости», а с 1856 г. – журнал «Русский вестник».

13Горбунов Кирилл Антонович (1822–1893) – русский художник. В последний приезд Лермонтова в Петербург (февр. 1841) по просьбе А. А. Краевского написал портрет Лермонтова в сюртуке Тенгинского пехотного полка, в котором он тогда служил

14Липперт Карл Роберт – переводчик произведений А. С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова на немецкий язык. Сотрудник журнала «Отечественные записки» в 1840– годах.

Г. Савский. Женщины в жизни великого поэта. Кого любил и кого воспевал М.Ю. Лермонтов.

Публикуется по изданию: Рубеж. Харбин, 1941, № 36. С. 7–7.

1 Алябьева Александра Васильевна (1812–1891) – знакомая Лермонтова, одна из первых московских красавиц. Известно стихотворение «Альябевой» (1831) из цикла «Новогодние мадригалы и эпиграммы».

2 Бартенева Прасковья Арсеньевна (1816–1870) – певица, фрейлина, придворная солистка. Лермонтов посвятил ей новогодний мадригал «Скажи мне: где переняла ⁄ Ты обольстительные звуки…». Существует предположение, что к ней же обращены стихи «Она поет, и звуки тают», «Как небеса, твой взор блистает», «Слышу ли голос твой» и «Есть речи – значенье».

3Столыпина Анна Григорьевна (1815–1892) – двоюродная сестра М.М. Лермонтовой. По предположению П. Висковатого, М. Яковлева, Б. Эйхенбаума, Анна Григорьевна Столыпина – предмет «второй» любви поэта. С ее именем связывают стих. «К гению», «К…» («Не привлекай меня красой…»), «Дереву».

4Сушкова (в замужестве Хвостова) Екатерина Александровна (1812–1868) – знакомая Лермонтова, мемуаристка. Ею в 1844 г. в «Библиотеке для чтения» был опубликован ряд стихотворений поэта.

5Верещагины – См.: Лермонтовская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1980.

6Лопухина (в замужестве Бахметева) Варвара Александровна (1815–1852) – одна из самых глубоких сердечных привязанностей Лермонтова. Образ ее в поэзии Лермонтова занимает очень большое место.

7Сам Лермонтов, касаясь своих взаимоотношений с Лопухиной, всячески старался увести читателя от разгадки имени любимой женщины (напр., переименовал Варвару в Веру в «Гнв», «Два брата», «Княгиня Лиговская»); зашифровывал портретное сходство: при описании наружности Веры в романе «Герой…» он зачеркнул упоминание о родинке под бровью, как это было в действительности, и написал: «на щеке».

8Шан-Гирей Аким Павлович (1818–1883) – троюродной брат и близкий друг Лермонтова. Лермонтов тяжело пережил эту, по его мнению, измену любимой женщины, и горечь утраченной любви надолго окрасила его творчество. Здесь приведена точная цитата из воспоминаний А. П. Шан-Гирея. См.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1989. С. 43.

9Шан-Гирей писал: «Она пережила его, томилась долго и скончалась, говорят, покойно, лет десять тому назад». См.: М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников. С. 46.

10 Смирно в а Александра Осиповна (1809–1882) – одна из выдающихся женщин петербургского светского общества, мемуаристка. Отличалась красотой, умом, образованностью и независимостью суждений. Была в дружеских сношениях со многими художниками и писателями. Личное знакомство ее с Лермонтовым произошло в ноябре 1838 у Карамзиных… Лермонтовская энциклопедия. С. 541.

11 Адель Оммер де Гелль (1819–1883) – См. примеч. 6 к статье К. И. Зайцева «Памяти Лермонтова».

12Верзилин Петр Семенович (1791–1849) – генерал-майор, наказной атаман Кавказского линейного казачьего войска.

13Быховец (в замужестве Ивановская) Екатерина Григорьевна (1820–1880) – дальняя родственница Лермонтова. Летом 1841 г. в Пятигорске была известна как «кузина» поэта. По мнению Быховец (См. в кн.: Воспоминания, 1972, с. 346–48), она напоминала поэту В. А. Лопухину. В день дуэли утром беседовала с Лермонтовым, потом ездила с поэтом и его друзьями на пикник в Каррас (Шотландку). Письмо ее от 5 авг. 1841 – взволнованный рассказ о взаимоотношениях Лермонтова с Мартыновым, о дуэли, смерти и похоронах поэта. Она адресат стихотворения «Нет, не тебя я так пылко люблю».

14Вероятно, часть распространенных мифов о гибели Лермонтова. О каком частном письме идет речь – не понятно.

М. Шапиро. Душа русской поэзии. М. Ю. Лермонтов. 1814–1841. Публикуется по изданию: Луч Азии. Харбин, 1939, № 61 ⁄ 9. С. 20–23.

1 Циата из стихотворения А. С. Пушкина «Родриг» (приблизительно 1835).

2Имеется в виду эпизод седьмой четвертой части второго тома романа Л.Н. Толстого «Война и мир»: «Где, как, когда всосала в себя из этого русского воздуха, которым она дышала, – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда взяла она эти приемы…? Но дух и приемы эти были те самые… русские, которых и ждал от нее дядюшка». Увидев это, Анисья Федоровна прослезилась, «глядя на эту тоненькую, грациозную, такую чужую ей… графиню, которая умела понять все то, что было и в Анисье, и в отце Анисьи, и в тетке, и в матери, и во всяком русском человеке».

3Герои одноименных юношеских поэм Лермонтова «Азраил» (1831) и «Ангел смерти» (1831).

4Несомненно, автобиографическим следует признать неоднократно подчеркнутое в романе «Жизнь Арсеньева» (1927-29, 1933) ощущение внутренней близости героя к Лермонтову, сходство «начальных дней» его и Лермонтова. По словам Бунина, его юность «прошла с Пушкиным. Никак неотделим был от нее и Лермонтов». Его стихи «пробуждали», «образовывали душу». Более подробно об этом См.: Лермонтовская энциклопедия.

5Алданов (настоящая фамилия – Ландау) Марк Александрович (1886–1957) – русский писатель. Эмигрировал из России в 1919 г.

6Мысль эта овеяна статьей Д. Мережковского «Лермонтов – поэт сверхчеловечества» (1911).

Р. Словцов. «Неистовый Виссарион».

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1929, 16 мая.

1 Кавелин Константин Дмитриевич (1818–1885) – историк, правовед, публицист, психолог, этнограф, общественный деятель. Его воспоминания о Белинском впервые опубликованы с сокращениями в составе 8-й главы работы А. Н. Пыпина «В. Г. Белинский. Опыт биографии» // Вестник Европы. 1875. № 4. С. 576–583.

2 Цитата из «Былое и думы» А. И. Герцена. См.: Герцен А. И. Былое и думы. Части 4–5. М.: ГИХЛ, 1958. Часть 4.

3Имеется в виду книга: В.Г. Белинский в воспоминаниях современников. М/Л: Academia. 1929.

4См.: В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1977. С. 452.

5См.: Тургенев И.С. Собрание сочинений. В 12-ти томах. М.: Художественная литература, 1976–1979. Т. 12. («Встреча моя с Белинским»).

6Об этом писал К. Д. Кавелин в своих воспоминаниях о Белинском. См. В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 179.

7Факт, известный по воспоминаниям К.Д. Кавелина. См. В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 182.

8По воспоминаниям К. Д. Кавелина. См. В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 176.

9Неточная цитата. В оригинале: «Не помню, в письме или в разговоре, Белинский отзывался об “Антоне Горемыке” Григоровича, который произвел огромное впечатление, – что чтение этой повести произвело на него такое же действие, как будто его самого отодрали кнутом». См.: В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 179.

10По воспоминаниям И. А. Гончарова. См.: В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 532.

11По воспоминаниям И. С. Тургенева. См.: В.Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 510.

12См.: В.Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 522.

13 См.: ВТ. Белинский в воспоминаниях современников. С. 102.

С. Курбатов. Виссарион Григорьевич Белинский. К 120-летию со дня рождения. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 9 июня.

1 В объявленной правительством Н.Г. Чернышевскому войне (арест, ссылка) В. Розанов усматривал недостаток в политической и экономической стратегии государства. В своей книге «Уединенное» (1912) он писал, что правительство виновато: умудрилось «не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства», что «было преступлением, граничащим со злодеянием… Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий, где найти “энергий” и “работников”, государственный механизм не воспользовался этой “паровой машиной”, или вернее “электрическим двигателем” – непостижимо. Что такое Аксаковы, Самарин и Хомяков, или знаменитый Мордвинов против него как деятеля, т. е. как возможного деятеля, который зарыт был где-то в снегах Вилюйска?»

2Станкевич Николай Владимирович (1813–1840) – русский мыслитель, литератор. Основатель литературно-философского кружка (1832), известного как кружок Станкевича.

3 Гегель Вильгельм Фридрих (1770–1831) – немецкий философ.

4Гофман Эрнст Теодор Амадей (1776–1822) – немецкий писатель, композитор и художник.

5 Шеллинг Фридрих Вильгельм Йозеф (1775–1854) – немецкий философ.

6Шиллер Фридрих (1759–1805) – немецкий поэт, философ, теоретик искусства.

7 «Молва» (1831–1836) – русская литературная газета, приложение к журналу «Телескоп».

8Сенковский Осип Иванович (1800–1858) – русский писатель, востоковед. Издавал журнал словесности, наук, художеств, критики, новостей и мод «Библиотека для чтения» (1834–1865).

9Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859) – писатель-беллетрист.

10 Но когда Белинский увлекся Гегелем, то он принял и тезис последнего о том, что «все действительное – разумно». Из этого Белинский делал вывод, что и мрачные, реакционные эпохи, каковой была эпоха Николая 1, представляют собой необходимый момент в русской истории. Поэтому наперекор своей нравственной совести он пытался дать философское оправдание реакции Николаевской эпохи в своей статье «Бородинская годовщина». Белинский в период «примирения» понял это положение как отождествление с действительным и разумным всего существующего. «Все, что есть, все то и необходимо, и законно, и разумно» См.: Белинский В. Г. Собр. соч.: в 9 т. М.: Художественная литература. Т. 3. С. 414. «Примирительные» настроения критика отмечены 1837-началом 1840 гг.

11 Маркиз Адольф де Кюстин (1790–1857) – дипломат и публицист. Автор путевых записок «Россия в 1839 году» (издано в 1843 г.).

12 «Отечественные записки» (1818–1884) – русский литературный журнал. Один из первых русских «толстых» журналов.

13 Краевский Андрей Александрович (1810–1889) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Поэт-изгнанник».

Н. Резникова. Великий русский критик.

Публикуется по: Заря. Харбин, 1943, 6 сент.

1 Некрасов Н. А. Памяти Белинского. Впервые опубликовано (1855).

2Тургенев И. С. Воспоминания о Белинском // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. ⁄ [редкол.: М. П. Алексеев (гл. ред.) и др.]; ИРЛИ. 2-е изд., испр. и доп. Т. 11. «Литературные и житейские воспоминания»; Биографические очерки и некрологи; Автобиографические материалы; Незавершенные замыслы и наброски, 1852–1883. М.: Наука, 1983. С. 45.

3 Кукольник Нестор Васильевич (1809–1868) – русский прозаик, поэт, переводчик и драматург первой половины XIX века, автор текстов популярных романсов.

4 Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Виссарион Григорьевич Белинский».

5 Письмо В.П. Боткину от 8 сентября 1841 // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. ⁄ редкол.: Н. Ф. Бельчиков (гл. ред.) и др. Т. 12. Письма. 1841–1848 ⁄ [подгот. текста и примеч. К.П. Богаевской; ред. Ю. Г. Оксман]; АН СССР; ИРЛИ. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 69.

6 Венгеров С. Великое сердце. Виссарион Григорьевич Белинский // Венгеров С. Очерки по истории русской литературы. СПб., 1907. С. 320.

7 Пирогов Николай Иванович (1810–1881) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Тень шинели».

8 Павлов Михаил Григорьевич (1792–1840) – русский агробиолог и натурфилософ, основоположник теории земледелия в России; ординарный профессор Московского университета.

9 Давидов Август Юльевич (1823–1886) – российский математик и механик, заслуженный профессор и декан физико-математического факультета Московского университета.

10Надеждин Николай Иванович (1804–1856) – русский ученый, критик, философ и журналист, этнограф, знаток раскола церкви и ее истории. Действительный статский советник, профессор Московского университета.

11 См.: И.И. Лажечников. Заметки для биографии Белинского// В. Г. Белинский в воспоминаниях современников. С. 47.

12Шеллинг Фридрих Вильгельм Йозеф (1775–1854) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Виссарион Григорьевич Белинский».

13Кружок Станкевича – литературно-философское объединение прогрессивно настроенной молодежи, группировавшееся вокруг Н. В. Станкевича. Кружок был создан в Московском университете в 1833 г. Среди его участников были молодые и талантливые студенты, из кружка позднее вышли западники и славянофилы: В. Г. Белинский, М. А. Бакунин, М. Н. Катков.

14Боткин Василий Петрович (1811–1869) – писатель, сотрудник «Отечественных записок», где он помещал статьи об искусстве и произведениях иностранной литературы, и «Современника», где были напечатаны его «Письма об Испании». Друг Герцена и Белинского.

15Бакунин Михаил Александрович (1814–1876) – деятель российского и международного революционного движения, теоретик анархизма, один из идеологов революционного народничества. В 30-х гг. член кружка Н. В. Станкевича.

16 См.: Пыпин А. Н. Белинский, его жизнь и переписка: Т. 1–2 ⁄ Соч. А. Н. Пыпина. СПб.: Вестник Европы, 1876. Т. 1. XIV. С. 109.

17Цит. по: Лернер Н. Белинский, Виссарион Григорьевич // Русский биографический словарь. В 25 томах. СПб.; М., 1896–1918.

18Тургенев И.С. Воспоминания о Белинском // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. ⁄ [редкол.: М. П. Алексеев (гл. ред.) и др.]; ИРЛИ. 2-е изд., испр. и доп. Т. 11. «Литературные и житейские воспоминания»; Биографические очерки и некрологи; Автобиографические материалы; Незавершенные замыслы и наброски, 1852–1883. М.: Наука, 1983. С. 50.

19Краевский Андрей Александрович (1810–1889) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Поэт-изгнанник».

20В. Г. Белинский – А. И. Герцену. СПб., 1846, января 2 // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т./ редкол.: Н. Ф. Бельчиков (гл. ред.) и др. Т. 12. Письма. 1841–1848 ⁄ [подгот. текста и примеч. К. П. Богаевской; ред. Ю. Г. Оксман]; АН СССР; ИРЛИ. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 252–253.

А. В. Амфитеатров. Кольцов и Есенин.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 18 ноября.

1 Знакомый с А.В. Кольцовым И. Г. Мелентьев рассказывал, что, когда Кольцов зашел к ним по последнему возвращению из Москвы, его вид, одеянье, особенно потертый картуз и шуба, изумили молодых людей.

– Алексей Васильевич! – приветливо воскликнули они. – Ну, можно ли литератору ходить в таком наряде!

– Какой я литератор! Я прасол, песенник, – был скромный ответ.

2Гуно Шарль (Gounod, Charles) (1818–1893) – французский композитор. Благодаря опере Фауст (1860), смог упрочить свое положение в театре. Премьера состоялась на сцене «Театр лирик» (1859). Новая редакция Фауста, завоевавшая симпатии публики, была поставлена в 1869 в Императорской академии музыки.

3Вагнер Рихард (Wagner, Richard) (1813–1883) – великий немецкий композитор.

4Глинка Михаил Иванович /1804-1857) – великий русский композитор. Автор таких известных произведений как: опера «Руслан и Людмила», «Камаринская» симфония и «Вальс-фантазия», «Патетическое трио» и многих других.

5Даргомыжский Александр Сергеевич (1813–1869) – русский композитор, чье творчество оказало существенное влияние на развитие русского музыкального искусства XIX века.

6 Рубинштейн Антон Григорьевич (1829–1894) – композитор, общественный деятель, педагог, артист. Одна из ярчайших фигур музыкальной и культурной жизни России второй половины XIX столетия.

7 Римский-Корсаков Николай (1844–1908) – русский композитор, педагог, теоретик, дирижер.

8Кюи Цезарь Антонович (1835–1918) – композитор, военный инженер и ученый.

9Мусоргский Модест Петрович (1839–1881) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Тень “Шинели”».

10Аренский Антон Степанович (1861–1906) – русский композитор и педагог.

11Гречанинов Александр Тихонович (1864–1956) – русский композитор, живший после 1925 во Франции и в США.

12Никитин Иван Саввич (1824–1861) – русский поэт. Никитин считается мастером русского поэтического пейзажа и преемником Кольцова. Главные темы в поэзии Никитина – родная природа, тяжкий труд и беспросветная жизнь крестьян, страдания городской бедноты, протест против несправедливого устройства жизни.

13 Суриков Иван Захарович (1841–1880) – даровитый поэт-самоучка, один из самых выдающихся представителей плеяды поэтов-самородков, поэтов-страдальцев, выросшей из народной среды и развившейся на русской почве в первые десятилетия пореформенной эпохи.

14Немирович-Данченко Василий Иванович (1844–1936) – русский писатель, путешественник, журналист, старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко. С 1921 года – в эмиграции: сначала в Германии, затем в Чехословакии. В эмиграции издал романы: «Рыцарь гор. Роман для детей старшего возраста» (Берлин, 1922), «Вольная душа (Из воспоминаний художника)» (Берлин, 1923), «Пленница гарема» (вместе с романом «Ироидин», Рига, 1935), В Париже было издано произведение «Она: роман моего друга»(1938), в Праге – роман «Бедная Инес».

15Цитата из стихотворения А.С. Пушкина «Подражание арабскому» (1835?):

Мы точь-в-точь двойной орешек

Под единой скорлупой. —

строки, заключающие стихотворения – перевод из «Полистана» Саади Ширазского: «Помню, в прежнее время я и друг мой жили, будто два миндальные ореха в одной скорлупе».

16Любовь Торцова – героиня комедии А. Н. Островского «Бедность не порок» (1853). Дуня Русакова – героиня комедии того же автора «Не в свои сани не садись» (1852).

17Лебедева Варвара Григорьевна (в девичестве Огаркова) – купеческая вдова Варвара Григорьевна Лебедева, урожденная Огаркова. Возлюбленной Кольцова в 30-х стала вдова, у которой была не самая лучшая репутация. Поэта нисколько не смущало, что женщину считали отверженной воронежским обществом. Весь город осуждал эту связь. При этом Василий Кольцов, отец, не давал сыну денег. Варвара рассталась с поэтом, когда состоятельный человек позвал ее к себе в поместье. Разрыв с любимой женщиной стал для Алексея Кольцова тяжелым ударом, от которого он так и не оправился. Расставание с Варварой случилось в 1841 году. См.: вступительная статья Арс. Введенского // Кольцов А. В. Полное собрание стихотворений и писем. С-Петербург. Б.г.

18Имеется в виду фрагмент стихотворения Кольцова «Поминки (Николаю Владимировичу Станкевичу») 12 декабря 1840:

Шумна их беседа,

Разумно идет;

Роскошная младость

Здоровьем цветет.

В письме В. Г. Белинскому от 27 февраля 1842 г. А. В. Кольцов отмечал, что «Поминки по Станкевичу» «тоже, кажется, вещь порядочная. Вы пишете, что не поняли, кто это пришел в кружок, мрачной гость, – тень Станкевича или другой кто? Нет, это не тень Станкевича, а загадочный гость, что мы называем смертью. Она – не новость, конечно, но в том кружке, который жил такой полной жизнью и так могуче и раздельно, вдруг нечаянно приходит к первому Станкевичу, берет за руку, – и он уснул. А что вам не нравится стих: “Роскошная младость здоровьем цветет”? Вы говорите: где же между нас здоровье? Я думаю об этом иначе. Мы здоровы если не телом, то, слава Богу, здоровы душой. Если ж оно вышло в образе телесном, ну что ж делать? – Не всякое лыко в строку».

19Иов – герой третьей книги Писаний, трактующей проблему страдания праведного.

20Дункан Айседора (1877–1927) – американская танцовщица-новатор, основоположник свободного танца. Жена поэта Сергея Есенина в 1922–1924 годах.

21По-видимому, имеется в виду стихотворение «Возвращение на родину», написанное С. Есениным в 1924 году.

22Имеется в виду герой стихотворного цикла А. В. Кольцова «Песни Лихача-Кудрявича» (1837).

23Мурашев Михаил Павлович (1884–1957) – журналист и издательский работник. В 1915 году жил в Петрограде, работал в редакции «Биржевых ведомостей», был связан с редакциями ряда других газет и журналов. Знакомство с Есениным, состоявшееся в марте 1915 года, быстро переросло в дружбу. После революции М. П. Мурашев переехал в Москву, где продолжал работать в различных редакциях и издательствах. Первые два мемуарных очерка М. П. Мурашева были опубликованы в 1926 году «Сергей Есенин в Петрограде» – в сб. Воспоминания, 1926 и «А. Блок и С. Есенин» – в сб. «Есенин. Жизнь. Личность. Творчество». М., 1926.

24Иванов-Разумник, Разумник Васильевич (1878–1946) – критик, публицист, журналист, историк русской литературы и общественной мысли, социолог.

25Цитата из «Виктории Павловны (Именины)» (первое издание -1903 г.) А. В. Амфитеатрова.

26Полежаев Александр Иванович fl805-1838) – выдающийся русский поэт. Сатирическая поэма Полежаева «Сашка», в которой изображались студенческие похождения и попойки, испортила всю его жизнь. Шуточная поэма очутилась в руках императора Николая Павловича, прибывшего в Москву на коронацию. Император приказал привести к себе Полежаева, который в его присутствии должен был прочесть свою поэму. Шутка Полежаева стала причиной его превращения из студента в унизительное положение унтер-офицера. Известен эпизод, когда Полежаев самовольно оставил полк и отправился пешком в Петербург. Сообразив, однако, все значение своего поступка, Полежаев вернулся с дороги и явился к начальству. Он был отдан под суд и приговорен к прогнанию сквозь строй, но приговор был государем смягчен, и Полежаев был разжалован в рядовые без выслуги. Всеми покинутый Полежаев пришел в отчаяние и запил. За оскорбление фельдфебеля он был опять отдан под суд и просидел в тюрьме, в ужаснейшей обстановке, в кандалах, почти целый год, имея в перспективе прогнание сквозь строй, но ему было вменено в наказание долговременное содержание под арестом. Исключительные обстоятельства жизни наложили резкую печать на поэзию Полежаева; она мрачна, как сама жизнь поэта.

27 Цитата из стихотворения Полежаева «Провидение» (между 1828 и 1829 гг.).

28Цитата из стихотворения Полежаева «Вечерняя заря» (между 1826 и 1828)

29Odiosa aunt nomin (лат.) – не будем называть.

30Инзов Иван Никитич (1768–1845) – генерал. Под начальством Ин-зова состоял Пушкин во время ссылки на юг России.

31Вяземский Петр Андреевич (1792–1878) – русский поэт, прозаик.

32Краевский Андрей Александрович (1810–1889) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Поэт-изгнанник».

33Панаев Иван Иванович (1812–1862) – русский писатель, журналист, общественный деятель.

34Языков Николай Михайлович (1803–1846) – См. примеч. к статье Н. Резниковой «Николай Васильевич Гоголь».

35Одоевский Владимир Федорович (1804–1869) – См. примеч. к статье К. И. Зайцева «К столетию смерти Лермонтова».

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Кольцов, Митроша и я.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 20 ноября.

1 Бернс Роберт (1759–1796) – шотландский поэт и фольклорист XVIII века.

2Ушинский Константин Дмитриевич (1823–1870) – русский педагог-демократ, основоположник научной педагогики в России. Книга «Родное слово», по словам самого Ушинского, назначалась исключительно для первоначального образования родному языку.

3Фрейд Зигмунд (1856–1939) – психоаналитик, психиатр, невролог.

4 Смирдин Александр Филиппович (1795–1857) – См. примеч. к статье Ребринского «Литературный ларец».

3Де-Пуле Михаил Федорович (1822–1885) – русский литературный критик, публицист и педагог. Автор труда «Алексей Васильевич Кольцов», написанного по случаю первого издания стихотворений поэта (С.-Петербург, 1846).

А. Вележев. А. В. Кольцов. Публикуется по изданию: «День русской культуры». Харбин, 1942. С. 31–35.

1 Цитата из рецензии В. Г. Белинского «Стихотворение Кольцова» (1835): «он владеет талантом небольшим, но истинным, даром творчества неглубоким и несильным, но неподдельным и ненатянутым, а это, согласитесь, не совсем обыкновенно, не весьма часто случается. Поспешим же встретить нового поэта с живым сочувствием, с приветом и ласкою…»

2А. Н. Полевой высоко ставил А. В. Кольцова как человека и мало ценил в нем поэта. В письме к своему брату от 30 марта 1838 г. он писал: «Это чисто добрая душа, которую не надобно смешивать с Слепушкиным. О даровании его ни слова, но я полюбил в нем человека». См.: Записки К. А. Полевого. СПб., 1888. С. 422.

3Письмо А. В. Кольцова В. Г. Белинскому от 28 октября 1838 г. «Субъект и объект я немножко понимаю, а абсолюта ни крошечки, – впрочем, о нем надо говорить долго, – а если и понимаю, то весьма худо; хорошо тогда понимать, когда сам можешь передать; без этого понятья не понятья». Известно и более раннее признание Кольцова из письма тому же В. Г. Белинскому (15 июня 1838 г.): «Я понимаю субъект и объект хорошо, но не понимаю еще, как в философии, поэзии, истории они соединяются до абсолюта. Не понимаю еще вполне этого бесконечного играния жизни, этой великой природы во всех ее проявлениях, – и меня ничего на свете так не успокаивает в жизни, как вполне понимание этих истин. Чорт ее знает, как худо работает моя голова: что хочется понять, не скоро понимает, а теперь, без вас, я сам собою вовсе не доберусь до этого».

4Цитата из стихотворения А. Н. Некрасова «Школьник» (1856).

5Цитата из стихотворения А. В. Кольцова «Юность моя была безотрадна» (1829). У Кольцова:

Скучно и нерадостно

Я провел век юности…

6Товарищ по уездному училищу А. В. Кольцова Варгин, рано умерший (в 1824 году), оставил своему другу в наследство библиотеку из семидесяти книг. Дату смерти Варгина А. Вележев указал неверно.

7Дмитриев Иван Иванович (1760–1837) – русский поэт, баснописец, государственный деятель; представитель сентиментализма.

8Кашкин Дмитрий Антонович (1793–1862) – владелец книжного магазина в Воронеже и библиотеки для чтения при нем. А. В. Кольцов познакомился с ним в 1825 году, тогда книгопродавец Д. А. Кашкин подарил шестнадцатилетнему поэту «Русскую просодию» и предоставил ему пользоваться своей библиотекой. Д. А. Кашкину Кольцов посвятил в 1829 году проникнутое большой теплотой стихотворение «Письмо к Д. А. Кашкину».

9Просодия – система произношения ударных и неударных, долгих и кратких слогов в речи.

10Дельвиг Антон Антонович (1798–1831) – русский поэт. Был соучеником Пушкина по лицею и его лучшим другом.

11Сребрянский Андрей Порфирьевич (1808–1838) – воронежский семинарист, основал в Воронежской семинарии литературно-философский кружок, куда входил юный Алексей Кольцов. Затем – студент Московской медико-хирургической академии. Умер от туберкулеза. Кольцов посвятил ему два стихотворения: «А. П. Сребрянскому» (1829) и «Стенька Разин. Памяти друга А. П. Сребрянского» (1838), бытовавшее в дальнейшем как народная песня.

12Цитата из стихотворения А. П. Сребрянского «Вино» (начало 1830-х годов):

Быстры, как волны,

Дни нашей жизни,

Что час, то короче

К могиле наш путь.

Вероятно, в уже упомянутом кружке впервые была спета эта песня, облетевшая затем всю страну.

13В 1829 году в Можайском А. В. Кольцов знакомится с профессором Воронежской Духовной семинарии Александром Дмитриевичем Вельяминовым, что нашло отражение в стихотворении «А. Д. Вельяминову». В воронежской семинарии А. Д. Вельяминов преподавал философию и физико-математические науки.

14См.: примеч. к статье А. В. Амфитеатрова «Кольцов и Есенин».

15«Литературная газета» – русская газета, выходившая в Петербурге с 1 января 1830 г. по 30 июня 1831 г.

16См.: переписку П.А. Вяземского и А.И. Тургенева от 23 января 1836 г.: «Кольцов – воронежский мещанин, торгующий скотом, до десяти лет учившийся грамоте в училище и с того времени пасущий и гонящий стада свои в степях. Он здесь по делам отца своего. Дитя природы, скромный, простосердечный!». Переписка князя П. А. Вяземского с А. И. Тургеневым. 1824–1836 // П. А. Вяземский. СПб., 1908.

17Ср.: «Кольцов, человек проницательный и осторожный, умевший, как я узнал впоследствии, сдерживать себя и таивший перед петербургскими литераторами свои убеждения, заметив мой энтузиазм к Белинскому, заговорил со мною довольно откровенно». См.: Панаев И. И. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 141.

18Боткин Василий Петрович (1810–1868) – См. примеч. к статье Н. Резниковой «Великий русский критик».

19М.Н. Катков оставил воспоминания о А. В. Кольцове. См.: «Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова» // «Русский вестник». 1856. Т. 6. Кн. 1. С. 169–171.

20См. примеч. к статье А. В. Амфитеатрова «Кольцов и Есенин».

21Отец отнесся к смерти сына более чем равнодушно. Сын для него давно уже не существовал. Впоследствии старик поставил на могиле А. В. Кольцова скромный памятник с такой надписью: «Просвещенный без наук природой награжден Монаршей милостию скончался 33 годов и 26 дней в 12 часу брака не имел». В 1880 г. этот памятник был заменен новым, на нем вырезаны три строфы из стихотворения «Расчет с жизнью» (1840):

Жизнь! зачем ты собой

Обольщаешь меня?

Почти век я прожил,

Никого не любя.

В душе страсти огонь

Разгорался не раз,

Но в бесплодной тоске

Он сгорел и погас.

Моя юность цвела

Под туманом густым —

И, что ждало меня,

Я не видел за ним.

22Памятник А. В. Кольцову в одноименном сквере является одним из старейших в Воронеже. Инициатором его создания являлась родная сестра поэта. Она же выступила организатором сбора пожертвований. Автором памятника выступил скульптор из Санкт-Петербурга итальянского происхождения Августино Трискорни по эскизу воронежского художника А. А. Кюи. Памятник был изготовлен из белого каррарского мрамора и выполнен в виде бюста на высоком постаменте в традициях классицизма. Торжественное открытие памятника состоялось 27 октября 1868 года.

23Могила А. В. Кольцова сохраняется в Литературном некрополе недалеко от Воронежского цирка. На надгробии ошибочно приведена дата смерти Алексея Васильевича. На самом деле он умер не 19, а 29 октября.

24Именем А. В. Кольцова названы сквер, гимназия, библиотека, Воронежский государственный академический театр драмы и улица в Воронеже.

25Лященко Аркадий Иоакимович (1871–1931) – российский историк литературы, педагог, библиограф. Ему принадлежит издание сочинений А. В. Кольцова с максимально точно воспроизведенным текстом и подробнейшими комментариями (СПб., 1911). В книгу вошли стихотворения 1827–1842 гг., письма, юношеские произведения, рукописи Алексея Васильевича, русские пословицы, поговорки, присловия, собираемые поэтом, переводы стихотворений на иностранные языки, песни и биографический очерк.

26См.: Белинский В. Г. О жизни и сочинениях Кольцова // Собрание сочинений в трех томах. Т. I. Статьи и рецензии. 1834–1841. ОГИЗ, ГИХЛ, М., 1948.

27А.В. Кольцов, по мнению Вал. Майкова, ограничивается верным изображением национальных русских черт – неподвижности и удальства, – а выдвигает то общее, что ставит его выше времени. Общечеловеческое у Кольцова Вал. Майков видит в своеобразном пуританизме его натуры – в трудолюбии, бережливости, смелости, в цельном, не разъеденном рефлексией характере и спокойствии, с каким он пробивает себе дорогу. Эта основная черта оценки художественного произведения отличает Вал. Майкова не только от Белинского, но и от всей критики 40-х гг. Валериан Майков, почти современник Кольцова, попытался определить масштаб кольцовской поэзии в перспективе и провозгласил Кольцова поэтом будущего: «Он был более поэтом возможного и будущего, чем поэтом действительного и настоящего». См.: В. Н. Майков. «Стихотворения Кольцова» (1847) // В.Н. Майков. Литературная критика. Л., 1985. С. 67–177.

28Имеются в виду соображения Г. И. Успенского, изложенные им в очерке «Поэзия земледельческого труда». См.: Успенский Г. И. Избранные произведения. М.: ГИДЛ, 1958. С. 319.

29 Веселовский Алексей Николаевич (1843–1918) – русский литературовед; брат академика Александра Николаевича Веселовского. Специалист по западноевропейской литературе: широкой популярностью пользовались работы А. Н. Веселовского о Мольере и байронизме. Ему принадлежит работа: Памяти Кольцова. СПб., 1910.

30Мюллер Вильгельм (1794–1827) – один из ярких лириков позднего немецкого романтизма; выступал также как переводчик, эссеист, издатель, критик.

31Соболевский Алексей Иванович (1856/1857-1929) – российский и советский лингвист, палеограф, историк литературы, славист. Известна работа А. И. Соболевского «Кольцов в истории русской литературы». СПб., 1910.

Н. Резникова. Алексей Васильевич Кольцов. К 100-летию со дня рождения поэта. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1942, 30 ноября.

1 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. ⁄ редкол.: Н. Ф. Бельчиков (гл. ред.) и др. Т. 9. Статьи и рецензии. 1845–1846 ⁄ [тексты подгот. и коммент, сост. В. С. Спиридоновым и Ф. Я. Приймой; ред. В. А. Десницкий]; АН СССР; ИРЛИ. М.: Изд-во АН СССР, 1955. С. 500.

2Дмитриев Иван Иванович (1760–1837) – русский поэт, баснописец, государственный деятель; представитель сентиментализма.

3Кашкин Дмитрий Антонович (1791–1862) – См. примеч. к статье Вележева «А.В. Колцов».

4Богданович Ипполит Федорович (1743–1803) – русский поэт, переводчик, государственный служащий. В историю русской литературы вошел главным образом как автор стихотворной повести (развлекательной поэмы) «Душенька» – вольного переложения романа Лафонтена «Любовь Психеи и Купидона».

5Подшивалов В. С. Краткая русская просодия, или Правила, как писать русские стихи. М., 1798. Второе издание пособия П. дополнено «Краткими замечаниями о разных родах стихотворных сочинений».

6Неверов Яну арий Михайлович (1810–1893) – один из ближайших друзей Н. В. Станкевича, давний знакомый Белинского и Кольцова, впоследствии сотрудник «Отечественных записок» и видный педагог – является первым биографом Кольцова, автором первых специальных статей о нем в столичной прессе («Поэт-прасол А. В. Кольцов» // «Сын отечества», 1836, кн. XI–XIII; «Журнал министерства народного просвещения», 1836, № 3, отд. VI, стр. 653–658).

7 Белинский В. Г. Указ. соч. С. 505–506.

8Серебрянский Андрей Порфирьевич (1809–1838) – русский поэт, философ, критик. Близкий друг и наставник Алексея Кольцова.

9 См.: Огарков В. В. Алексей Кольцов. Его жизнь и литературная деятельность. М., 1891. С. 18.

10 Станкевич Николай Владимирович (1813–1840) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Виссарион Григорьевич Белинский».

11 Белинский В. Г. Указ. соч. С. 508.

12Князь Одоевский Владимир Федорович (1804–1869) – См. примеч. к статье К. И. Зайцева «К столетию смерти Лермонтова».

13 А. В. Кольцов – В. Г. Белинскому от 22 июля 1841. Воронеж // Кольцов А. В. Полное собрание сочинений А. В. Кольцова ⁄ под ред. А. И. Лященко. 3-е изд. СПб.: Императорская Академия Наук, 1911. С. 368.

Дм. Невский. Н. А. Некрасов. К 120-летию со дня рождения.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1941, 7 декабря.

1 Цитата из поэмы Н. А. Некрасова «Тишина» (1856–1857).

2 выражение, которое Некрасов использовал в поэме «Русские женщины» (1871–1872).

3Имеется в виду статья Г. В. Плеханова «Похороны Н.А. Некрасова», впервые напечатанная в газете «Наше единство», 1917, № 7, 29 декабря. В том же году вышла отдельной брошюрой в Главполитпросветиздате: «Над гробом, готовым опуститься в могилу, говорил Федор Достоевский, которого мы недавно чествовали. Достоевскому казалось, что он сделал величайшее усилие над собою, чтобы почтить покойного, сказав: «он был не ниже Пушкина». Но целый хор молодых голосов из обступившей могилу толпы закричал: «Выше, выше!» Достоевский поморщился, но продолжал: «Не выше, но и не ниже Пушкина». И опять хор молодых голосов: «Выше, выше!»…

4Мысль эта была высказана в книге Н. А. Котляревского «Николай Алексеевич Некрасов» (СПб., 1910).

5И. С. Тургенев писал Я. П. Полонскому 13 января 1868 года: «… Г-н Некрасов – поэт с натугой и штучками; пробовал я на днях перечесть его собрание стихотворений… нет! Поэзия и не ночевала тут…».

6Эжен-Мельхиор де Вогюэ (1848–1910) – французский дипломат, писатель, литературный критик. Имеется в виду мысль, высказанная им в книге «Русский роман» (1910).

Н. Резникова. Николай Алексеевич Некрасов.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1943, 1 фев.

1 Успенский Г. И. Собр. соч. в 9 томах. Т. 9. М.: Гослитиздат, 1957. С. 70–71.

2 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. ⁄ редкол.:

В. Г. Базанов (отв. ред.) и др.; ИРЛИ. Т. 25. Дневник писателя за 1877 год. Январь-август ⁄ текст подгот. и примеч. сост. А. В. Архипова и др. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1983. С. 29.

3Вейнберг Петр Исаевич (1831–1908) – поэт, переводчик, критик, в 50-е годы сотрудничал в «Современнике», в «Искре». Вейнберг пользовался поддержкой и расположением Некрасова. Вейнберг выступал с воспоминаниями о Некрасове сначала на литературных вечерах, организованных Литературным фондом в 20 и 25 годовщину со дня смерти поэта. В 1902 году он дал интервью корреспондентам «Петербургской газеты» (№ 348, 19 декабря) и газеты «Новости» о своих встречах с Некрасовым. См.: Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература. 1971. С. 486.

4Сергеенко П. А.: Как живет и работает гр. Л. Н. Толстой // Толстой Л. Н. в воспоминаниях современников: сборник. В 2 т. Т. 2. С. 571.

5 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 26. Дневник писателя, 1877, сентябрь-декабрь – 1880, август. Л.: Наука, 1984. С. 125.

6 Брянская Авдотья Яковлевна, в первом браке Панаева, во втором браке Головачева (1820–1893) – русская писательница и мемуаристка, которая с 1846 года около 20 лет была гражданской женой Н. А. Некрасова.

7Панаев Иван Иванович (1812–1862) – русский писатель, литературный критик, журналист, мемуарист.

8Некрасов Н. А. – Тургеневу И. С., 21 сентября (3 октября) 1856 г. // Некрасов Н. А. Полное собрание сочинений и писем: В 15 т. ⁄ АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин, дом); редкол.: Н. Н. Скатов (отв. ред.) и др. Т. 14, кн. 2. Письма. 1856–1862 ⁄ [подгот. текста и коммент. О. Б. Алексеева и др.; ред. Б. В. Мельгунов]. СПб.: Наука, 1999. С. 32.

9 Головачев Аполлон Филиппович (1831–1877) – русский литератор, критик и публицист.

10 См.: Михайловский Н. К. Литературная критика и воспоминания. М.: Искусство, 1995. С. 36.

11 Там же. С. 39.

С. Яворский. Жизненный путь Н. А. Некрасова. От стихов, написанных ваксой, – к всероссийской известности.

Публикуется по изданию: Рубеж. Харбин, 1945, № 19 (859).

1 Распространенный «миф» о Некрасове, встречается во многих работах, посвященных биографии и творчеству поэта, но, как правило, без указания источника.

2 Зафиксировано Николаем Васильевичем Успенским (1837–1889). См.: Успенский Н. В. Из прошлого. М., 1889.

3Так изложил начало любовных отношений Некрасова и Авдотьи Яковлевны Панаевой в их общий знакомый – сотрудник журнала «Современник» Елисей Яковлевич Колбасин (1827–1890) – писатель, критик, историк литературы. См.: Колбасин Е. Я. Из воспоминаний о Н. А. Некрасове // Современник, кн. 8., 1911.

4 Источник цитаты не найден.

5См. об этом более подробно: Жданов В. Некрасов. М.: Молодая гвардия, 1971 (серия «Жизнь замечательных людей»).

6Викторова Фекла Анисимовна (1851–1915) – весной 1870 года сорокавосьмилетний поэт Некрасов встретился с молодой привлекательной девушкой Феклой Анисимовной Викторовой. Поначалу отношения их были легкие, поверхностные. Однако привязанность Некрасова к новой знакомой быстро росла, и Викторова переселилась к Николаю Алексеевичу в квартиру на Литейном. Имя Фекла казалось Некрасову грубым, неблагозвучным. И он стал называть ее «Зина», «Зинаида», прибавив свое отчество. Вслед за ним все знакомые стали звать ее Зинаидой Николаевной. Ей посвящено немалое количество стихотворений поэта.

С. Курбатов. Что такое Островский? Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 23 июня.

1 Ярило (Ярила, Яровит, Яромир) – славянский бог неистовой страсти, неудержимой силы, бог весны и расцвета всех жизненных сил человека. Ярило считался младшим из солярных богов (после Дажьбога и Хорса), входил в пантеон Ясуней и в поколение «боги-внуки» (по другой версии «боги-сыновья»). Был незаконнорожденным сыном Додолы и Велеса.

2Массалитинова Варвара Осиповна (1878–1945) – русская актриса. Народная артистка РСФСР (1933). В фильме «Гроза» (1934) сыграла роль Кабанихи.

3Петров Владимир Михайлович (1896–1966) – режиссер, сценарист, актер. Заслуженный артист РСФСР (1935). Народный артист СССР (1950). Но подлинным режиссерским дебютом Петрова стала экранизация пьесы А.Н. Островского «Гроза» (1934). Эта работа выдвинула его в первые ряды отечественных режиссеров. Фильм отмечен мастерской работой с актерским ансамблем крупных театральных мастеров: А. К. Тарасова, В. О. Массалитинова, М. И. Жаров, М. М. Тарханов, М. И. Царев. Пристрастие к русской классике проявилось и в дальнейшем творчестве режиссера. Он автор знаменитых экранизаций, вошедших в золотой фонд отечественного кино: «Без вины виноватые» по Островскому, «Ревизор» по Гоголю, «Поединок» по Куприну, «Накануне» по Тургеневу.

С. Курбатов. Мать в русской литературе.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 14 апреля.

1 Луиза Мэй Олкотт (1832–1888) – американская писательница, автор нашумевшего в свое вреям романа «Маленькие женщины» (1868–1869).

2 Персонаж известной книги С. Т. Аксакова (1791–1859) «Детские годы Багрова-внука» – второй части автобиографической трилогии «Семейная хроника». Отдельной книгой вышли в 1858 г.

3 Строка из стихотворения Н. А. Некрасова «Внимая ужасам войны» (1856).

4 Жук Владимир Николаевич (1847–1915) – известный русский врач. Его книга «Мать и дитя» была издана в 1911 г. в Санкт-Петербурге.

И. Пуцято. Великий русский драматург

(К юбилею А.Н. Островского). Публикуется по изданию: «День Русской Культуры», сборник, посвященный празднованию «Дня Русской Культуры» в Харбине в 1936 году.

7 июня 1936 г. С. 10–13.

1 Премьера комедии «Бедность не порок» состоялась в московском Малом театре 25 января. Постановка вызвала горячие споры. Так, Аполлон Григорьев опубликовал в «Москвитянине» стихотворную рецензию, в которой превознес пьесу до небес и объявил ее появление началом новой эпохи в русском театре. Позже он писал: «Бедность не порок» – не сатира на самодурство Гордея Карпыча, а опять-таки, как «Свои люди сочтемся» и «Бедная невеста», поэтическое изображение целого мира с весьма разнообразными началами и пружинами. См.: Григорьев Аполлон. После «Грозы» Островского. Письма к Ивану Сергеевичу Тургеневу. Письмо первое.

2Из письма А. Островского В. И. Назимову от 26 апреля 1850 г.

3Из письма А. Островского М. П. Погодину от 30 сентября 1853 г.

4Эти слова зафиксированы в воспоминаниях Д. В. Аверкиеева. См.: А. Н. Островский в воспоминаниях современников. Серия литературных мемуаров..М.: Художественная литература. 1966. С. 490. Аверкиеев Дмитрий Васильевич (1836–1905) – драматург, публицист, театральный критик.

5В 1882 г. Островский составил докладную записку правительству о создании русского национального театра, проводя в ней мысль о необходимости разрешения в России частных театров. В этой «Записке» он писал: «Театр с честным, художественным, здоровым народным репертуаром развивает народное самосознание и воспитывает сознательную любовь к отечеству. Драматическая поэзия ближе к народу, чем все другие отрасли литературы. Всякие другие произведения пишутся для образованных людей, а драмы и комедии – для всего народа; эта близость к народу нисколько не унижает драматической поэзии, а, напротив, удваивает ее силы и не дает ей опошлиться и измельчать». См.: А. Н. Островский. Докладная записка об устройстве в Москве частного народного театра // Правительственный Вестник. № от 9-го Марта.

П. Тишенко. Александр Николаевич Островский. К 55-летию со дня смерти великого драматурга. Заря. Харбин, 1941, 15 февраля.

1 Филиппов Тертий Иванович (1825–1899) – государственный и общественный деятель, писатель.

2Алмазов Борис Николаевич (1827–1876) – поэт, переводчик, литературный критик, прозаик.

3 Ростопчина Евдокия Петровна (1812–1858) – писательница.

4 Порбунов Иван Федорович (1831–1895) – прозаик, драматург и актер.

5Шанин Иван Иванович – приятель Островского, приказчик, а затем мелкий московский купец.

5 Строки из стихотворения Ф. Б. Миллера, прочтенного им 9 апреля 1872 года на вечере, посвященном двадцатипятилетию литературнодраматической деятельности Островского. Напечатано в книге Н. А. Кропачева «А. Н. Островский на службе при императорских театрах» (М. 1901. С. 3).

С. Вельский. О Тургеневе, Боткине и Льве Толстом.

Публикуется по: Заря. Харбин, 1930, 1 февраля.

1 Феоктистов Евгений Михайлович (1828–1898) – русский писатель, публицист. В 1883-96 годы – начальник главного управления по делам печати; в 1896 г. назначен сенатором.

2См. Эпиграмма и сатира. Из истории литературной борьбы XIX века: comp, by В. Орлов; v. 2, 1840–1880 comp, by А. Островский. Academia, 1931. С. 419. Автором эпиграммы «Московский поэт и петербургский обыватель», сочиненной в 1861 г. и подписанной псевдонимом Адамантов, был Борис Николаевич Алмазов (1827–1876) – русский поэт-пародист. В оригинале так:

С Садовским знаком я; Мартынова знал…

(Я друг и наставник артистов),

И даже мне руку однажды пожал,

Поверишь ли кто?..Феоктистов!..

3Отрывок из эпиграммы Б. Н. Алмазова «Похороны “Русской речи”», скончавшейся после непродолжительной, но тяжкой болезни» (1862). «Русская речь» – литературно-художественный и общественно-политический журнал (1879–1882). Редактор и издатель – поэт, романист, драматург Александр Навроцкий.

4 Головнин Александр Васильевич (1862–1886) – русский государственный деятель, сторонник европеизации России, медленного реформирования самодержавия в сторону конституционной монархии.

5Катков Михаил Никифорович (1818–1887) – См. примеч. к статье Ребринского «Литературный ларец».

6 См. Русская эпиграмма второй половины XVII – начала XX в. Антология. Л.: Советский писатель, 1975. С. 373.

7Имеется в виду книга мемуаров Е. М. Феоктистова «За кулисами политики и литературы», изданная в 1929 г.

8 Фраза, которую по-разному цитируют. Она вошла в обиход благодаря мемуарам Е. М. Феоктистова. Варианты: «Вы – беспозвоночный в нравственном отношении», «Вы беспочвенны в моральном отношении» и т. д.

9 Кетчер Николай Христофорович (1809–1886) – врач и переводчик Шекспира. Друг Тургенева. Именно ему Тургенев поручал издание своих сочинений. О появлении Тургенева в ложе без приглашения писала А. Панаева в своих воспоминаниях: «… колоссальной фигуре Тургенева требовалось много места. Он бесцеремонно садился в ложе, тогда как те, кто заплатил деньги, стояли за его широкой спиной и не видали ничего происходившего на сцене. Но этого мало; Тургенев так неистово аплодировал и вслух восторгался пением Виардо, что возбуждал ропот в соседях нашей ложи». См.: Панаева (Головочева) А. Я. Воспоминания. М.: Правда, 1986. С. 115. Этот анекдотический эпизод подтвержден и в мемуарах Е. М. Феоктистова, которого цитирует автор статьи.

10 Боткин Василий Петрович (1812–1869) – См. примеч. к статье Н. Резниковой «Великий русский критик».

11Альбединская Александра Сергеевна (1834–1913) – урожденная княжна Долгорукова, фаворитка императора Александра II. Ее сестра Долгорукая (Юрьевская) Екатерина Михайловна (1847–1822) – фаворитка, а потом вторая супруга Александра II.

12 См. Тургенев И. С. П. В. Анненкову. 17 (29) октября 1872 ⁄ Полное собрание сочинений и писем: в тридцати томах. Письма в восемнадцати томах. Т. 12. М.: Наука, 2000. С. 38.

13 Решетников Федор Михайлович (1841–1871) – русский писатель и очеркист.

14Игнатьев Николай Павлович (1832–1882) – российский государственный деятель, министр внутренних дел (1881–1882).

15 Золя Эмиль (1840–1902) – французский писатель, публицист.

16Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) – российский государственный деятель, консерватор-государственник.

17 «Власть тьмы» – пьеса Л. Н. Толстого (1886).

18«Военный сборник» (1858–1917) – русский ежемесячный военный журнал, официальный орган Военного министерства Российской империи.

19В марте 1887 года Катков напечатал в «Московских ведомостях» антигерманскую передовицу, нацеленную на срыв соглашения между Россией и Германией. В статье он настаивал на союзе России с Францией. Публикация вызвала гнев императора.

20Плеве Вячеслав Константинович (1846–1904) – русский государственный деятель, сенатор, министр внутренних дел (1902–1904).

21Из книги Е. М. Феоктистова «Воспоминания. За кулисами политики и литературы. 1848–1896».

22 Мещерский Владимир Петрович (1839–1914) – князь, известный черносотенец. В 60-х гг. написал несколько романов и сотрудничал в «Московских Ведомостях», «Русском Вестнике» и других консервативных изданиях. С 1872 г. – издатель, затем редактор ультрамонархи – ческой газеты «Гражданин», которую впоследствии регулярно читал Николай II. Основал газету «Дружеские Речи». Резко критиковал реформаторский курс П. А. Столыпина. Являлся противником участия России в большой европейской войне.

23Вл. Соловьев написал пародийные стихотворения «Ода», «Гимн» (1887), в которых высмеивал идеи кн. Мещерского. Посылая М. М. Стасюлевичу, редактору журнала «Вестник Европы”, текст своего «Гимна», он в письме к нему отмечал: «Посылаю вам… еще четверостишие, но это уж не для напечатания: это “крик сердца», вырванный у меня нашим “единственным” публицистом. Единственный публицист, за смертью Каткова, есть, конечно, кн. Мещерский. Он хотя и безграмотен, но зато в качестве содомита высоко держит знамя религии и морали. Прежде ему, по его профессии, приходилось более всего обращать внимание на задние статьи, но теперь он вдруг публикует, что в своей новой “большой газете” он будет обращать особое внимание на передовые статьи. Можно ли поверить такой резкой перемене направления? Но не есть ли это маска для более удобного пропагандирования содомской идеи на основе православия, самодержавия и народности? Так я это понял и из глубины души воскликнул». См.: В.С. Соловьев. Стихотворения и шуточные пьесы. Л.: Советский писатель, 1974. (Примечания к «Знаменитому художнику»),

24 Толстой Дмитрий Андреевич (1823–1889) – русский государственный деятель. Министр народного просвещения (1866–1880), министр внутренних дел и шеф жандармов (1882–1889).

С. Курбатов. Сила тургеневской земли.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 9 сентября.

1 Гюстав Флобер (1821–1880) – французский прозаик-реалист, считающийся одним из крупнейших европейских писателей XIX века.

2Братья Гонкур – французские писатели-натуралисты Жюль де Гонкур и Эдмон де Гонкур. Братья Гонкур заложили основы натурализма и импрессионизма во французской литературе.

3Готье Теофиль (1811–1872) – французский литератор, признанный апостол «искусства для искусства».

4Тэн Ипполит Адольф (1828–1893) – французский философ, эстетик, писатель, историк.

5Анри Рене Альбер Ги де Мопассан (1850–1893) – французский писатель, автор рассказов, романов и повестей.

6 Аннибалова клятва – твердая решимость быть непримиримым в отношении кого-либо или чего-либо до конца. От имени карфагенского полководца Аннибала (или Ганнибала, 247–183 гг. до н. э.), который, по преданию, еще мальчиком поклялся быть всю жизнь непримиримым врагом Рима.

7 Берлиоз Гектор (1803–1869) – французский композитор-романтик, дирижер и музыкальный критик.

8Мюссе Альфред де (1810–1857) – французский поэт, драматург и прозаик, представитель позднего романтизма.

9 Акакий – «не делающий зла, кроткий, неплохой».

Н. Петерец. О Тургеневе. Публикуется по изданию: Новый журнал. Шанхай, 1933, 25 сент. С. 13–14.

1 Полемическая ссылка на статью С. Курбатова «Сила тургеневской земли». См. в настоящей книге.

2Цитата из стихотворения А. Блока «Осенний вечер был. Под звук дождя стеклянный…» (1912).

3Паладин – В Средневековье: доблестный рыцарь, придворный вельможа.

4Цитата из стихотворения А. Блока «Сама судьба мне завещала…» (1899). В оригинале:

Светить в преддверьи Идеала

Туманным факелом моим.

А. Вележев. Трагедия одиночества. 55 лет со дня смерти Тургенева. Публикуется по изданию: Луч Азии. 1938, № 49/9, С. 12–13.

1 Очерк «Хорь и Калиныч» впервые опубликован в журнале «Современник» (1847, № 1) в отделении «Смесь».

2См.: Мериме П. Статьи о русских писателях. М., 1958; Пумпянский Л. В. Тургенев и Запад // И. С.Тургенев, материалы и исследования. Орел. 1940. Первые сборники «Иностранная критика о Тургеневе» не отличались полнотой. В издании 1884 года французская критика представлена статьями Ренана, Абу, Вогюэ (в сокращенном виде); в издании 1909 года к этому прибавляется еще очерк П. Бурже. М. де Вогюэ в книге «Русский роман» (1886) посвятил И. С. Тургеневу отдельную главу. В Тургеневе Вогюэ увидел крупнейшего русского писателя, «который сумел быть русским, не порывая с Западом, реалистом, не оставлявшим заботы о форме и стремившимся к идеалу».

3Буржуазно-демократическая революция 1848 года во Франции, уничтожившая цензовую буржуазную (так называемую июльскую) монархию (1830–1848) и создавшая Вторую республику (1848–1852).

4Кошут Лайош (1802–1894) – венгерский государственный и политический деятель, революционер, журналист и юрист.

5Гарибальди Джузеппе (1807–1882) – народный герой Италии, один из вождей революционно-демократического крыла в национально-освободительном движении, боровшегося за объединение Италии «снизу».

6Герцен Александр Иванович (1812–1870) – русский писатель, публицист, философ, революционер, родоначальник отечественной политэмиграции. В 1852 г. Герцен уезжает жить в Лондон и там основывает «Вольную русскую типографию», предназначенную для печатания запрещенной в России литературы. В 1855 г. Герцен становится издателем альманаха «Полярная звезда», а в 1857 г., после переезда в Лондон Н. Огарева, начинает выпускать первую русскую революционную газету «Колокол».

7Бакунин Михаил Александрович (1814–1876) – См. примеч. к статье Н.С. Резниковой «Великий русский критик».

8 См.: А. Н. Некрасов «В больнице» (1855): «Братья-писатели! в нашей судьбе ⁄ Что-то лежит роковое…»

9Виардо Полина (1821–1910) – испано-французская певица, вокальный педагог и композитор. Иван Сергеевич Тургенев влюбился в певицу в 1843 году, услышав ее исполнение в «Севильском цирюльнике». В 1845 он оставил Россию, чтобы следовать за Полиной и, в конце концов, стал почти членом семьи Виардо. Единственная любовь писателя.

10Мопассан Ги де (1850–1893) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Сила тургеневской земли».

11Доде Альфонс (1840–1897) – французский писатель.

12Ренан Эрнест (1823–1892) – французский историк и философ. 25 августа (6 сентября) состоялось отпевание Тургенева в соборе Александра Невского в Париже. Церемония прощания с писателем заняла три часа и собрала около 400 человек, желающих отдать дань памяти знаменитому автору, среди которых философ Э. Ренан, художники А. П. Боголюбов и В. В. Верещагин и др. 19 сентября (1 октября) на Северном вокзале Парижа состоялось прощание с телом Тургенева. Для ораторов была приготовлена трибуна, и первая речь была произнесена Э. Ренаном, после него говорили публицист Э. Абу, философ-позитивист Г. Н. Вырубов, последние напутственные слова были произнесены А. П. Боголюбовым. См.: Кони А. Ф. Похороны Тургенева // Кони А. Ф. Воспоминания о писателях. Москва: «Правда», 1989. Впервые опубликовано: «Тургеневский сборник». Пг., 1921.

13Боголюбов Алексей Петрович (1824–1896) – художник, мастер русского и европейского пейзажа, создатель живописной истории отечественного флота, реформатор и просветитель в области искусства и культуры. Последние двадцать лет жил в Париже, где в его доме частым посетителем был И. А. Тургенев. На церемонии прощания Боголюбов произнес от «русских парижан» необычайно проникновенную речь, полную горечи утраты и восхищения «великим талантом». А. П. Боголюбов – автор «Записок моряка-художника», где есть рассказ о последних днях жизни Тургенева.

С. Курбатов. Фрегат «Паллада».

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 23 июня.

1 Фрагмент из «Фрегата «Паллада». См.: Гончаров И. А. Собр. соч. в шести томах, т. 3. С. 310–311.

А. Ребринский. Мастер больших полотен.

Публикуется по изданию: Рубеж. 1941, № 40 (713).

1 В действительности роман «Обрыв» датируется 1869 годом.

2Путятин Евфимий Васильевич (1803–1883) – адмирал, русский мореплаватель и дипломат. В 1852 г. на Дальний Восток была направлена дипломатическая миссия вице-адмирала Ефима Васильевича Путятина. В состав миссии входил в качестве секретаря Е. В. Путятина И. А. Гончаров.

С. П. «Не должно отчаиваться». К 50-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского. Публикуется по изданию: «Русское слово».

Харбин, 1931, 10 февраля.

1 Цитата взята из работы митрополита Антония (А. П. Храповицкого) «Ключ к творениям Достоевского. (Не должно отчаиваться)», впервые опубликованной в 1921 г. Далее в статье С. П. дословно цитируется целый ряд мест из работы митр. Антония, однако, ссылок на нее автор не дает.

2Пример, когда идеи Достоевского передаются в интерпретации митрополита Антония. Данная цитата из I главы работы митрополита Антония «Ключ к творениям Достоевского. (Не должно отчаиваться)», 1921 г.

3Цитата из III главы «Русский народ и русское общество», работы Митрополита Антония «Ключ к творениям Достоевского. (Не должно отчаиваться)», 1921 г. См. у Достоевского: «пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нем есть неоспоримо: это именно то, что он <…> никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду! Он согрешит, но всегда скажет, рано ли, поздно ли: “Я сделал неправду”» («Дневник писателя», 1880 г., август).

4Неточная цитата из поучений старца Зосимы, роман «Братья Карамазовы».

5Цитаты из кн. митр. Антония «Ключ к творениям Достоевского. (Не должно отчаиваться)» г. См. у Достоевского: «идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений; они срослись с душой его искони…» («Дневник писателя», 1976 г., февраль). «Жажда благообразия была в высшей мере, и уж конечно так, но каким образом она могла сочетаться с другими, уж бог знает какими, жаждами – это для меня тайна. Да и всегда было тайною, и я тысячу раз дивился на эту способность человека (и, кажется, русского человека по преимуществу) лелеять в душе своей высочайший идеал рядом с величайшею подлостью, и все совершенно искренно» – роман «Подросток».

6Цитата из романа Ф. М. Достоевского «Бесы»: «Неверующий талант ничего не сделает с русским народом. Народ встретит атеиста и поборет его, ибо народ сей есть богоносец» – цитата из романа «Братья Карамазовы», 1879–1880 г. Обе цитаты Достоевского взяты из кн. митр. Антония. «Ключ к творениям Достоевского (Не должно отчаиваться)».

7Цитата из работы митрополита Антония «Ключ к творениям Достоевского (Не должно отчаиваться)».

В. Иванов. Под вьюгой жизни. Памяти Ф. М. Достоевского. Публикуется по изданию: «Заря». Харбин, 1931, 15 февраля, № 43, С. 3.

1 Имеется в виду «Портрет Ф. М. Достоевского», 1872 г., художника В. Г. Перова (1833–1882).

2Лаврецкий Николай Александрович (1837–1907) – русский скульптор, академик Императорской Академии Художеств.

3Морозов Николай Александрович (1854–1946) – русский ученый, почетный академик, создатель современной научной хронологии. Предпринял попытку естественно-научного толкования «Апокалипсиса».

Цитата из «Откровения святого Иоанна Богослова», глава 21, ст. 1–2.

Цитата из «Откровения святого Иоанна Богослова», глава 22, ст. 20.

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Одна из вечных загадок.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1931, 16 февраля.

1 Фурье Шарль (1772–1837) – французский философ, социолог, один из представителей утопического социализма; Сен-Симон Клод Анри де Рувруа (1760–1825) – французский мыслитель, социалист-утопист; Леру Пьер (1797–1871) – французский мыслитель, социальный философ и экономист.

2Сулье Фредерик (1800–1847) – французский прозаик, поэт и драматург.

3Имеется в виду убийство Александра II.

Геркулесовы столбы – название высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив.

3См.: роман «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского:«…ибо социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю».

6Цивический – устар, гражданский.

Вас. Немирович-Данченко. Достоевский – апостол униженных и оскорбленных. Публикуется по изданию: Русское слово. Харбин, 1931, 28 февраля.

1 Майков Аполлон Николаевич (1821–1897) – русский поэт.

2Горбунов Иван Федорович (1831–1895) – См. примеч. к статье П. Тишенко «Александр Николаевич Островский».

А. Яблоновский. Старый спор славян (о Достоевском).

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1933, 14 июня.

Щитаты приведены из статьи А. Луначарского «Бесы», которая начиналась так: «Когда в период своего крайнего озлобления и духовного одичания Федор Достоевский решил нанести в угоду покровительствовавшей ему реакции самый свирепый удар по русскому революционному движению, он написал свой знаменитый роман “Бесы”». См.: Луначарский А. В. Статьи и речи по вопросам международной политики. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1959.

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Три пророка. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1936, 20 марта

Н. Резникова. Ф. М. Достоевский. Литературный очерк.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1943, 9 марта.

1 Источник цитирования не установлен.

2Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941) – русский писатель, поэт-символист, один из видных деятелей культуры Серебряного века. Эпизод с Ф. М. Достоевским Мережковский описывает в «Автобиографической заметке», 1941 г.

3Цитата из стихотворения А.С. Пушкина «19 октября (Роняет лес багряный свой убор…», 1825 г.

4 русский народ-Богоносец – т. е. народ, выражающий идею Бога и имеющий особую духовную миссию. Концепция «народа-Богоносца» получила выражение в художественных и публицистических работах Ф. М. Достоевского, славянофилов, в русской религиозной философии и литературе русского символизма.

5 Цитата из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», глава IV «Кана Галилейская».

6 Речь идет об издании: Суслова А. П. «Годы близости с Достоевским: дневник, повесть, письма». М.: Изд-во Сабашниковых, 1928 г. Вступ. ст. и примечания А. С. Долинина. Суслова Аполлинария Прокофьевна (1840–1918) – дочь купца и фабриканта Прокофия Суслова, писательница, первая жена В. В. Розанова. Любовная связь А. П. Сусловой с Ф. М. Достоевским продолжалась с 1861 по 1866 гг.

7 Розанов Василий Васильевич (1856–1919) – представитель русской религиозной философии, литературный критик, публицист. В 1880 году женился на А. П. Сусловой.

8 Раскольница поморского согласия, хлыстовская богородица… См. у

В. В. Розанова: «Она была по стилю души совершенно не русская, а если русская – то раскольница бы, «поморского согласия», или еще лучше – «хлыстовская богородица». Цит: по: Суслова А. П. Годы близости с Достоевским: дневник, повесть, письма. М.: Изд-во Сабашниковых. 1928.

9 Письмо Ф.М. Достоевского Н. П. Сусловой (сестре Полины) от 19 апреля 1865 г.

10Письмо Ф. М. Достоевского А. П. Сусловой от 5 мая 1867 г.

11 «Время» – литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге братьями М. М. Достоевским и Ф. М. Достоевским с 1861 по 1863 гг. В журнале «Время» публиковались работы А. Н. Островского, Н. А. Некрасова, Н. Г. Помяловского, М. Е. Салтыкова-Щедрина и др.

12«Покуда» – повесть А. П. Сусловой, опубликованная в журнале «Время», № 10, 1861 г.

13 Цитата из черновика письма А. П. Сусловой к Ф. М. Достоевскому. См.: Суслова А. П. Годы близости с Достоевским: дневник, повесть, письма, с. 170.

14 Там же.

15 Там же.

16 Там же.

П. Пильский. «Мнози боряют мя страсти…»

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1926, 6 июня. С. 2.

1 Цитата из статьи Л. Н. Толстого «О жизни». 1886–1887 гг. Полная цитата выглядит так: «Ведь есть только два строго логические взгляда на жизнь: один ложный – тот, при котором жизнь понимается, как те видимые явления, которые происходят в моем теле от рождения и до смерти, а другой истинный – тот, при котором жизнь понимается как то невидимое сознание ее, которое я ношу в себе. Один взгляд ложный, другой истинный, но оба логичны, и люди могут иметь тот или другой, но ни при том, ни при другом невозможен страх смерти».

2«Голос минувшего» – историко-литературный журнал. Издавался в Москве с 1913 по 1923 г. С 1926 по 1928 г. журнал издавался эмигрантами в Париже под названием «Голос минувшего на чужой стороне». В журнале печатались произведения А. С. Пушкина, Н. В. Гоголя, Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, И. С. Тургенева и др.

3«Современные записки» – литературный журнал русской эмиграции, издававшийся в Париже с 1920 по 1940 гг. В «Современных записках» публиковали свои произведения И.А. Бунин, В. В. Набоков, Д. С. Мережковский, И. С. Шмелев и др.

4 Полотая (в замужестве – Оболенская), Мария Львовна (1871–1906) – дочь Л. Н. Толстого, к которой писатель был особенно привязан.

5 Цитата из «Дневника» Л. Н. Толстого за 1853 г. Епишка (или Япишка, уменьшительное от Епифан), Епифан Сехин – старый казак, в хате которого квартировал Л. Н. Толстой во время службы в станице Старогладковской. Послужил прототипом образа Ерошки из повести «Казаки» (1863 г.). Соломонида – казачка из станицы Старогладковской.

6 Цитаты из «Дневника» Л. Н. Толстого за 1847–1854 гг.

7 Там же.

8Там же. Полная цитата выглядит так: «Простой народ так много выше нас стоит своей исполненной трудов и лишений жизнью, что как-то нехорошо нашему брату искать и описывать в нем дурное. Оно есть в нем, но лучше бы говорить про него (как про мертвого) одно хорошее. Это достоинство Тургенева и недостаток Григоровича и его “Рыбаков”».

9Неполная цитата из письма Л. Н. Толстого М. Л. Толстой от 4 августа 1893 г. «Я знаю, как это бывает при частом свидании: вдруг западет – не мысль, а соблазн – присосется и начнет расти, расти – особенно при нашей роскошной, праздной жизни, да еще кумыс – и если не дойдет ни до чего, то так и пройдет без следа, но если выскажется, то все эти обрывки мыслей и чувств, соберутся в одно и составится что-то как будто целое, длинное. «Я давно уже любила, или любил».

10Цитата из письма Л. Н. Толстого М. Л. Толстой после 22 мая 1897 г.

11 Там же.

12Цитата из письма Л. Н. Толстого М. Л. Толстой, конец сентября 1895 г.

13Цитата из письма Л. Н. Толстого М.Л. Толстой от 23 сентября 1895 г. «Я хорошо занимался вчера, но нынче плохо, зато кое-что мне интересного записал в свой дневник и нынче вечером решил, придумал нечто очень для меня интересное, а именно то, что не могу писать с увлечением для господ – их ничем не проберешь: у них и философия, и богословие, и эстетика, ко [торы] ми они, как латами, защищены от всякой истины, требующей следования ей. Я это инстинктивно чувствую, когда пишу вещи, как Хоз[яин] и раб[отник], и теперь Воскресение. А если подумаю, что пишу для Афанасьев и даже для Данил и Игнатов и их детей, то делается бодрость и хочется писать».

14Отзыв Л. Н. Толстого о прозе А. С. Пушкина можно найти в «Дневнике» за 1853 г.: «Я читал “Капитанскую дочку” и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара – не слогом – но манерой изложения. Теперь справедливо – в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Повести Пушкина голы как-то».

15Цитата из письма Л. Н. Толстого М. Л. Толстой (Оболенской) от 22 мая 1902 г. В комментариях к Полному собранию сочинений Л. Н. Толстого в 90 т. делается предположение, что этот отзыв Толстого не о личности А. П. Чехова, а о его произведениях.

16Книппер-Чехова Ольга Леонардовна (1868–1959) – актриса МХАТа, народная артистка СССР (1937 г.), супруга А. П. Чехова.

17Цитата из письма Л. Н. Толстого М. Л. Толстой от 21 мая 1891 г.

П. Тишенко. Толстой о нациях Востока. К 20-летию со дня смерти.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1930, 24 ноября.

1 Цитата из стихотворения Н. А. Некрасова «Похороны» (1860).

2Тема Китая и Японии затрагивается Л. Н. Толстым в статьях «О значении русской революции» (1906), «Письмо к китайцу» (1906), «Одумайтесь!» (1904).

А. Яблоновский. Как хоронили Толстого. К годовщине смерти.

Публикуется по изданию: «Заря». Харбин, 1930, 28 ноября.

1 станция Астапово – железнодорожная станция в Липецкой области, на которой в 1910 г. провел последние дни своей жизни Л. Н. Толстой. В 1918 г. ст. Астапово переименована в ст. Лев Толстой.

2«Киевская мысль» – ежедневная литературно-политическая газета, издававшаяся в Киеве в 1906–1918 гг. В разное время с «Киевской мыслью» сотрудничали В. Г. Короленко, К. Г. Паустовский, М. Горький, А. В. Луначарский, Л. Д. Троцкий и др.

3Толстая (до замужества – Берс) Софья Андреевна (1844–1919) – жена Л. Н. Толстого. На протяжении всей совместной жизни была верной помощницей мужа в делах, переписывала его рукописи, служила секретарем, переводчиком, издателем его произведений.

А. Амфитеатров. Житие без чудес.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 18 ноября.

1 Джованни Папини (1881–1956) – итальянский журналист, писатель, поэт, литературный критик.

2Чинелли Дельфино (1889–1942) – итальянский писатель, романист, а также автор книг о литературе и театре. Его книга «Толстой» («Tolstoj») вышла в 1934 г. в Милане. Известно, что И. А. Бунин, в процессе работы над этюдом «Освобождение Толстого», первое издание которого состоялось в 1937 г. в Париже, хотя и косвенно, был знаком с этим трудом. Леонид Ефимович Зуров (1902–1971), писатель-эмигрант, человек, близкий семье Буниных, вспоминал: «По-итальянски Иван Алексеевич не читал. Он знал несколько обиходных фраз и словечек. Материал для своей книги “Освобождение Толстого” он собирал долгие годы. О книге Чинелли (я никогда ее не видел) были, возможно, рецензии (Иван Алексеевич читал французские литературные газеты и внимательно следил за зарубежной печатью). Переписывался Иван Алексеевич и с проживавшим в Италии писателем Александром Амфитеатровым. Тот мог ему кратко изложить в письме содержание книги Чинелли, прислать ряд выдержек» (См. Комментарии к этюду «Освобождение Толстого» в кн.: Бунин И. А. Собрание сочинений в шести томах. Т. 6. Москва, Художественная литература, 1988.). Сам же И. Бунин вспоминал: Я не выбирал Чинелли – я случайно узнал о его «громадном и превосходном труде» от Амфитеатрова и увидал, сколь Чинелли не случаен, сколь он типичен. Вот хотя бы то, как сошлись на вражде к Толстому молодой итальянский писатель и старый русский. Русский писатель должен был бы знать и понимать Толстого во сто раз лучше всякого иностранного. Но вот – полное единодушие, такое, что чем дальше читаешь статью Амфитеатрова, тем все меньше понимаешь, кто говорит: Амфитеатров или Чинелли?

Амфитеатров говорит:

– В любви к женщине и в бунте против этой любви – весь Толстой. Он так много любил, что перелюбил. И как он любил? Никто не любил более по-человечески, менее духовно, чем он. И как скоро ударил час его телесного упадка, он, в озлоблении, что теряет телесную силу, которая роднила его с матерью-землей, озлобился на целых 30 лет, стал, грязно ругаясь, старчески бунтуя, – вспомните мрачную похоть о. Сергия, – проповедовать безусловное целомудрие.

То же говорит и Чинелли:

– В устах Толстого проповедь чистоты, целомудрия есть только повелительное насилие, обличительная полемика, ругательное и самое непристойное издевательство над жизнью и природой… (Цит. по: И. А. Бунин. Собрание сочинений в 9 томах. Том 9: ГИХЛ, 1967. С. 157, 156). Более подробно на эту тему См.: Мехтиев ВТ. Харбинские страницы творческой биографии А. В. Амфитеатрова // Филологические науки. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2019. С. 34–38.

3Папини, высоко ценивший Толстого и много о нем писавший, опубликовал «Молитву за Толстого (до его смерти)» (La Voce. Firenze, 1910. 24 nov. P. 441). Считается, что монументальный труд «История Христа» («Storia di Cristo», 1921), написанный под влиянием происшедшего с Папини религиозного обращения, где трактовка темы «непротивления злу» близка к воззрениям Л. Н. Толстого.

4Первый том биографии Толстого вышел в 1905 г. (2-е изд., М., 1911). Бирюков Павел Иванович (1860–1931) – русский публицист и общественный деятель. Известен как крупнейший биограф, друг и последователь Л. Н. Толстого.

5 Очерк Р. Роллана «Жизнь Толстого» был опубликован в журнале «Ревю де Пари» за 1911 год.

6 Имеется в виду его труд «Три певца своей жизни: Казанова, Стендаль, Толстой» (Drci Dichter ihres Lebens, 1928).

7 Кассу (Cassou) Жан (1897–1986) – французский писатель. Автор исследований по музыке, литературе, изобразительному искусству. Книга «Величие и низость Толстого» вышла в Париже (1932). Сам Дельфино Чинелли, кроме названных биографов Толстого (из них он особенное значение придает Жану Кассу и Стефану Цвейгу), с большим уважением отмечает известный «пламенный и благороднейший» труд Д. С. Мережковского – «Толстой и Достоевский», которым Дмитрий Сергеевич, еще при жизни Учителя, вызывал его сказать последнее слово своего евангелия. Исследование «Л. Толстой и Достоевский. Жизнь, творчество и религия» было впервые опубликовано в журнале «Мир Искусства» в 1900–1902 гг. И работу Аймера Моода. Моод Эльмер (Алексей Францевич (1858–1938) – английский литератор, с 1874 по 1896 г. живший в России. Познакомился с Толстым в 1888 г. Он автор многих статей, исследований, воспоминаний, книг о Толстом, в том числе двухтомной его биографии (1908–1910).

8Марсель Швоб (1867–1905) – французский прозаик, переводчик, критик. Имеется в виду сборник новелл «Воображаемые жизни». «Vies imaginaires». 1896.

9Волошин (настоящая фамилия – Кириенко-Волошин) Максимилиан Александрович (1877–1932) – поэт, критик, эссеист, художник. Считается, что литературные взгляды Марселя Швоба оказали заметное влияние на поэзию М. Волошина. Русский поэт и прозаик неоднократно с почтением упоминает о нем в своей публицистике и критике. Например, в цикле статей «Лики творчества», публиковавшихся в петербургской газете «Русь» (1906–1908); в рецензиях «Французская литература» (1909), «Об искусстве актеров» (1910) и других.

10Руссо Жан-Жак (1712–1778) – См. примеч. к статье К. И. Зайцева «Памяти Лермонтова».

11 Василий Кириллович Сютаев (1824–1892) – крестьянин Тверской губернии, основатель религиозно-нравственного учения. Знакомство Толстого с ним произошло в 1881 году.

12 Бондарев Тимофей Михайлович (1820–1898) – крестьянин-сектант, корреспондент и адресат Л. Н. Толстого. Автор книги «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца». Толстой считал его своим единомышленником и посвятил ему две статьи, в том числе предисловие к сочинению Бондарева, которое было впервые опубликовано в Париже в 1890 г.

13Последние слова Толстого, сказанные им утром 7 ноября 1910 года, уже в забытьи, были: «Люблю истину» (по другой версии, он сказал: «Не понимаю»).

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Тирания любви.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 29 января.

1 «Современные записки» – См. примеч. к статье П. Пильского «Мнози боряют мя страсти…»

2 Цитата из «Воспоминаний» А. Л. Толстой (1931–1933 гг.), глава «Жизнь с отцом».

3 Толстая (в замужестве – Сухотина) Татьяна Львовна (1864–1950) – старшая дочь Л. Н. Толстого, писательница, мемуарист.

4 Полотая (в замужестве – Оболенская) Мария Львовна (1871–1906) – дочь Л. Н.Толстого. Мария Львовна полностью разделяла взгляды и общественные начинания Л. Н. Толстого.

5великого писателя земли русской… – фраза из письма И. С. Тургенева Л. Н. Толстому от 11 июля 1883 г.

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Трагедия Толстого.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 29 января.

1Домострой – анонимный памятник русской светской литературы позднего средневековья и раннего Нового времени, отразивший представление об идеальном хозяйстве, семейной жизни и этических нормах московского общества XIV–XVI вв., свод правил поведения зажиточного горожанина, которыми он должен был руководствоваться в повседневной жизни.

2 предписанного «Сыном Сираховым» – имеется в виду «Книга Пре-мудости Иисуса, сына Сирахова» (ок. III–II в. до н. э.), одна из книг Ветхого Завета.

3 Наставления сыну своему Анку дину – ошибка автора. Сына Сильвестра звали Анфим, а не Анкудин.

4 Ноп Силивестр – протопоп Сильвестр (в иночестве Спиридон), ум. около 1566 г. – религиозный и государственный деятель эпохи Ивана Грозного, священник московского Благовещенского собора Кремля, наставник Ивана IV Грозного, входивший в «Избранную Раду». Сильвестру приписывается авторство «Домостроя» (XVI в.).

5Бэкон Фрэнсис (1561–1626) – английский философ, историк и политический деятель, основоположник эмпиризма. Автор работ «Опыты, или наставления нравственные и политические» (1597), «Великое восстановление наук, или Новый Органон» (1620), «Новая Атлантида» (1627) и др.

6Имеются в виду проблемы проблема брака и буржуазной семьи, которые поднимались в творчестве Г. Ибсена, Б. Бьернсона, А. Стриндберга.

7С. А. Толстая имела аудиенцию у Александра III, чтобы получить разрешение на печатание запрещенной цензурой «Крейцеровой сонаты» в полном собрании сочинений Л.Н. Толстого. Разрешение на печатание в итоге было получено.

8Позднышев – герой повести Л. Н. Толстого «Крейцерова соната» (1887–1890).

9Толстая Александра Львовна (1884–1979) – младшая дочь Л. Н. Толстого, автор воспоминаний об отце. Согласно завещанию Л. Н. Толстого, Александра Львовна получила формальные права на литературное наследие писателя. Ее «Воспоминания» печатались в «Современных записках» в 1931-33 гг.

10Чертков Владимир Григорьевич (1854–1936) – друг и последователь учения Л. Н. Толстого, редактор и издатель его произведений. При активном участии В. Г. Черткова было осуществлено издание Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого (1928–1958).

11 Толстой Андрей Львович (1877–1916) – сын Л. Н. Толстого, принимал участие в Русско-японской войне вопреки антимилитаристским взглядам отца. Андрей Львович был противником отказа отца от авторских прав.

12Персонажи рассказа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Испорченные дети» (1869 г.). «Господа Головлевы» (1875–1880) – роман М. Е. Салтыкова-Щедрина, изображающий картину деградации дворянского семейства.

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Лев Николаевич Толстой.

Четверть века «творимой легенды». Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 17 ноября.

1 Толстая Александра Львовна (1884–1979) – См. примеч. к статье Г. Г. Сатовского-Ржевского «Трагедия Толстого».

2Маковицкий Душан Петрович (1866–1921) – домашний врач, друг, единомышленник. Автор «Яснополянских записок».

3Майн Рид (1818–1883) – английский беллетрист.

4 Толстая Мария Николаевна (1830–1912) – сестра Л. Н. Толстого, монахиня Шамординского монастыря (Казанской Амвросиевской пустыни), Калужской области.

5Озолин Иван Иванович (1873–1913) – железнодорожник, по происхождению рижский мещанин. Начальник железнодорожной станции Астапово, на которой провел последние дни жизни и скончался Л. Н. Толстой.

6Цитата из предисловия к роману Г. де Мопассана «Пьер и Жан» (1887–1888).

79 ноября 1910 г. в газетах была опубликована резолюция Николая II на докладе министра внутренних дел Столыпина П. А. о смерти Толстого: «Душевно сожалею о кончине великого писателя, воплотившего во время расцвета своего дарования в творениях своих образы одной из славных годин русской жизни. Господь бог да будет ему милосердный судья». См.: «Правительственный вестник», 1910, № 242, от 9 ноября.

8В дневниках Л. Н. Толстого неоднократно затрагивается тема молитвы, а также попыток писателя создать особую молитву, согласующуюся с его духовными представлениями. Сходная по смыслу цитата из «Дневника»: «Сегодня, – спал хорошо, походил, кое-что записал. Хорошо молился, живо понимал свое ничтожество и не величие – величие сказать мало, а бесконечность – не гадины Льва Толстого, а существа, сознающего себя Божественным» (22 июня, 1909 г.).

9Недоброе чувство к жене – цитата из «Тайного» дневника Л. Н. Толстого 1908 г.

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Как «пишется история».

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1936, 2 февраля.

1 Д.П. Маковицкий сопровождал Л.Н. Толстого при его уходе из Ясной Поляны.

2Крно Милош (1869–1917) – словацкий адвокат и общественный деятель демократических взглядов.

3Новиков Михаил Петрович (1871–1939) – тульский крестьянин, писатель, мемуарист, вел активную переписку с Л. Н. Толстым. В 1908 г. М. П. Новиков приглашал Толстого к себе в деревню. Л. Н. Толстой сначала ответил отказом, а 24 октября 1910 г. послал Новикову письмо с просьбой подыскать ему избу.

4 Богомилы – религиозное течение, существовавшее с X в. в Болгарии. Отдельные принципы учения богомилов, такие как аскетизм и антиклерикализм, были близки толстовству.

В. Свирский. Американский священник об учении Льва Толстого.

Гете – Толстой – Три периода его жизни. (От нашего собственного шанхайского корреспондента.) Публикуется по изданию:

Заря. Харбин, 1938, 21 февраля.

1 ХСМЛ – «Христианский союз молодых людей», англо-американская протестантская молодежная организация, функционирующая в Китае с 1900 г. по настоящее время.

И. Нолькен. Чехов предвестник Куэ. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1926, 6 июня.

Эмиль Куэ (1857–1926) – французский психолог и фармацевт, разработавший метод психотерапии.

А. Ларин. Недуги интеллигенции. К 25-летию со дня смерти

А. П. Чехова. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1929, 14 июля.

1 Из письма А. П. Чехова Д. В. Григоровичу от 28 марта 1886 г.

2 Там же.

3Мысль эта была высказана Николаем Константиновичем Михайловским (1842–1904) в «Русских ведомостях» (189, № 104) в статье под названием «Об отцах и детях йог. Чехове».

4См.: Неведомский М. Без крыльев. А. П. Чехов и его творчество в кн: А.П. Чехов: pro et contra I Сост., общая редакция И. Н. Сухих; СПб.: РХГИ, 2002. (Русский путь). Впервые: Литературно-научный сборник. СПб.: изд-во «Мир Божий». 1906. № 8. С. 51–82. В новой ред.: Юбилейный чеховский сборник. М., 1910. С. 49–113. Неведомский М. – Михаил Петрович Миклашевский (1866–1943) – публицист, литературный критик. В исследовании «Наша художественная литература предреволюционной эпохи» выделил 4 этапа в современной литературе, связав их с именами Чехова, Вересаева, Горького и Андреева; видел движение литературы как сдвиг от идейного народничества к декадансу и модернизму.

5«Не нужно знать интимную биографию Чехова, чтобы видеть, что пору так называемого “идейного брожения” он никогда не переживал. На всем пространстве его сочинений, где, кажется, нет ни одной подробности русской жизни так или иначе не затронутой, вы не найдете ни одного описания студенческой сходки или тех принципиальных споров до бела дня, которые так характерны для русской молодежи». См.: «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» (1890–1907).

6Из письма А. П. Чехова А. Н. Плещееву от 23 января 1888 г. Алексей Николаевич Плещеев (1825–1893) – русский поэт, писатель, переводчик, критик.

7Из письма А. П. Чехова А. Н. Плещееву от 4 октября 1888 г.

8 Своеобразно сложились у Чехова отношения с Гл. Успенским. Знакомство этих двух современников не перешло в дружескую связь, как у Чехова с Короленко. В. Г. Короленко рассказал в своих воспоминаниях, как он попытался однажды сблизить Чехова с Успенским и Михайловским и как эта попытка не удалась. Глеб Иванович сдержанно молчал, Чехов тоже «инстинктивно» сторонился Успенского, и они разошлись «несколько холодно, пожалуй, с безотчетным нерасположением друг к другу»: «Теперь я понимаю, что веселость тогдашнего Чехова, автора “Пестрых рассказов”, была чужда и неприятна Успенскому. Сам он когда-то был полон глубокого и своеобразного юмора, острота которого очень рано перешла в горечь». См.: Чехов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1986. С. 43.

9Эти слова зафиксированы в книге: Александрович Ю. Истории новейшей русской литературы. 1880–1910. Часть первая. М.: Сфинкс, 1911. С. 197.

10Из письма А.П. Чехова А. С. Суворину от 14 октября 1888 г.

Г. Г. Сатовский-Ржевский. Певец обреченного класса.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1929, 14 июля.

1 Имеются в виду мемуары Вл. И. Немирович-Данченко под названием «Чехов», которые впервые были опубликованы в его же книге «Из прошлого», вышедшей в 1936 году в Москве. Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943) – режиссер. Основатель театра, ныне известного под названием МХАТ, беллетрист. Источник цитаты не найден.

2 Неточная цитата из рассказа А. П. Чехова «Детвора» (1886). В подлиннике: «Вчера входит к нам в детскую, а я в одной сорочке… И мне стало так неприлично!»

3По свидетельству К. Чуковского, «себя самого Чехов величал в своих письмах то Гунияди Янос, то Бокль, то граф Черномордик, то По-всекакий, то Аркадий Тарантулов, то Дон Антонио, то академик Тото, то Шиллер Шекспирович Гете.

Клички раздавались родным и приятелям, так сказать, на основе взаимности. И например, его брат Александр, в свою очередь, называл его Гейним, Стамеска, Тридцать три моментально. Для Щеглова он был Антуан и Потемкин, для Яворской – адмирал Авелан». См.: Чуковский К. Современники. М.: Молодая гвардия, 1967.

4Об этом эпизоде упоминает М. Горький в своих воспоминаниях о Чехове. См.: А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1986. С. 443.

5Из воспоминаний В. Н. Ладыженского. В оригинале: Караси мои здравствуют и уже настолько созрели, что хочу дать им конституцию. См.: А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1986. С. 217–218.

6Сергеенко Петр Алексеевич (1854–1930) – русский писатель, журналист, близкий знакомый А. П. Чехова. В действительности наблюдения, приведенные в тексте, принадлежат А. И. Куприну: «Многие впоследствии говорили, что у Чехова были голубые глаза. Это ошибка, но ошибка до странного общая всем, знавшим его. Глаза у него были темные, почти карие, причем раек правого глаза был окрашен значительно сильнее, что придавало взгляду А. П., при некоторых поворотах головы, выражение рассеянности». См.: А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1986. С. 514.

7Питтак из Митилены (651 до н. э.– 559 до н. э.) – древнегреческий мудрец, один из Семи мудрецов.

8Джером Джером Клапка (1859–1927) – английский писатель-юморист.

6 «Будильник» – русский литературно-художественный сатирический журнал. Издавался в 1865–1871 годах в Петербурге, в 1873–1917 годах – в Москве. В «Будильнике» под псевдонимами А. Чехонте, Брат моего брата и др. печатался А. П. Чехов.

10 Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881–1925) – русский писатель-сатирик и юморист.

11 Имеются в виду герои повести А. П. Чехова «Скучная история» (1889).

12«Идти в Каноссу» (фразеологизм) – унижаться перед кем-либо, поступаться своей гордостью, признавая себя побежденным.

13 «Вехи» (1909) – сборник статей о русской интеллигенции. Здесь же, наряду с другими, была опубликована статья П. Б. Струве «Интеллигенция и революция».

14Афронт (устарелое) – неудача, посрамление.

П. Пильский. Семья Чеховых. Как нужно относиться к женщине. – Два брата: Антон Павлович и Александр. – Кто такой «перекати-поле». – «Расписание делов», составленное Чеховым-отцом. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1939, 27 июля.

Статья написана под впечатлением книги «Письма А. П. Чехову его брата Александра Чехова» (М., 1939), со вступительной статей и комментариями И.С. Ежова. Отзыв о книге сопровождается замечанием П. Пильского: «Этим примечаниям не нужно вполне доверять. Многие даты неверны. Указано, напр., что кн. Э. Э. Ухтомский умер в 1914 году. Это неправильно. Похоронил редактор Амфитеатрова в 1923 г., а он умер в 1938 г. Преждевременно опустил он в могилу и Вас. Немировича-Данченко, – в 1927 г., а Немирович-Данченко умер в 1936 г. Зато прибавил год жизни матери Чехова, Евг. Як. Она умерла не в 1920, а в 1919 году. На двух страницах подряд (520, 521) указаны разные цифры возникновения «Журнала для всех»: 1838 и 1896 г.

1 Сокольникова Анна Ивановна (1847–1888) – гражданская жена Александра Павловича Чехова с 1881 г.

2Из письма А. П. Чехова А. С. Суворину от 11 марта 1889 г.

3Там же.

4«Слепец» (1889–1917) – ежемесячный журнал, посвященный обсуждению вопросов, касающихся улучшения быта слепых. Издавался в Санкт-Петербурге.

5«Пожарный» (1892–1917) – ежемесячный журнал, освещающий вопросы пожарного дела в России.

6Кони Анатолий Федорович (1844–1927) – российский юрист, судья, государственный и общественный деятель, литератор, судебный оратор.

7См.: Александр и Антон Чеховы. Воспоминания, переписка. Москва: Захаров, 2012. С. 599.

8Тамже. С. 277–278.

9Из письма А. П. Чехова Ал. П. Чехову от 3 февраля 1886 г.

10Из письма А. П. Чехова Ал. П. Чехову от 6 февраля 1886 г.

11 «Северный вестник» – журнал, издававшийся в Санкт-Петербурге в 1804–1805 годах.

12Из письма Ал. П. Чехова А. П. Чехову от 4 марта 1888 г.

13 Розанов Василий Васильевич (1856–1919) – русский философ, публицист, критик.

14 Буренин Виктор Петрович (1841–1926) – русский театральный и литературный критик, публицист, поэт-сатирик, драматург.

15См.: Летопись жизни и творчества А. П. Чехова. Рос. акад. наук. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наследие, 2000. Т. 1: 1860–1888. С. 281.

Дм. Невский. Живые «модели» Чехова.

Публикуется по изданию: Рупор. Харбин, 1930, 22 августа.

1 Имеется в виду книга: Соболев Юрий. Чехов. М.: Федерация, 1928.

2Кувшинникова Софья Петровна (1847–1907) – русская художница XIX века, ученица и возлюбленная Исаака Левитана.

3Щепкина-Куперник Татьяна Львовна (1874–1952) – русская и советская писательница, драматург, поэтесса и переводчица.

4В 1907 году, незадолго до своей смерти, Софья Петровна рассказала историю своей дружбы с Левитаном врачу и публицисту Сергею Глаголю /С. С. Голоушеву/. Он тотчас записал ее рассказ, стараясь сохранить ее стиль и обороты речи. Рассказ этот помещен в книге «Левитан», вышедшей в издательстве И. Кнебель в 1913 году.

5Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918) – русский мыслитель, публицист и общественный деятель, ведущий сотрудник газеты «Новое время».

6Иваненко Александр Игнатьевич – «вечный друг» А. П. Чехова, музыкант-флейтист, знакомый семьи Чеховых.

7Имеется в виду книга М. П. Чехова «Вокруг Чехова» (1933).

Леонид Астахов. Памяти Чехова. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1931, 23 июня. № 169.

1 М.О. Меньшиков восторженно любил Чехова-художника и Чехова-человека, боготворил его и не переставал думать о нем и писать о нем, начиная с момента знакомства и до последних дней своей жизни. См.: Антон Чехов и его критик Михаил Меньшиков: Переписка, дневники, воспоминания, статьи. М.: Русский путь, 2005.

2Левитан Исаак Ильич (1860–1900) – художник, мастер «пейзажа настроения». Левитана связывала с Чеховым многолетняя дружба.

М. Курдюмов. В театре Чехова. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1938, 23 января.

1 «В первый раз с тех пор, как мы играли Чехова, – вспоминает К. С. Станиславский, – премьера его пьесы («Вишневого сада») совпадала с пребыванием его в Москве. Это дало нам мысль устроить чествование любимого поэта. Чехов очень упирался, угрожал, что останется дома, не приедет в театр. Но соблазн для нас был слишком велик, и мы настояли. Притом же, первое представление совпадало с днем именин Антона Павловича» и днем рождения – 17 января 1904 года. См.: Станиславский К. С. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 1. Моя жизнь в искусстве. М.: «Искусство», 1954.

2 Станиславский Константин Сергеевич (1863–1938) – русский театральный режиссер, актер и педагог, теоретик сценического искусства.

3Немирович-Данченко Владимир Иванович (1858–1943) – режиссер, писатель, педагог, театральный деятель.

4«Пловец» (1903) – горельеф скульптора А. С. Голубкиной (1864–1927) в стиле модерн над правым входом в здание Московского Художественного театра в Камергерском переулке (Москва).

5 Национальный драматический театр России (Александринский театр) – первый профессиональный государственный русский театр России, ведущий свою историю от первой русской драматической императорской труппы, созданной в 1756 г.

6О6щество любителей российской словесности при Московском университете – литературно-научное общество, существовавшее с 1811 по 1930 годы.

С. Курбатов. Антон Чехов. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 30 января.

1 Шехтель Федор Осипович (1859–1926) – архитектор, ведущий русский мастер стиля модерн. Художественную жизнь начинал как декоратор и рисовальщик. Знаменит как зодчий зданий в стиле московского модерна, органично сочетающем черты западноевропейского модерна и «русского стиля». Шехтель реконструировал здание Художественного театра (сегодня – МХТ имени Чехова).

С. Курбатов. Великий Чехов.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 8 июля.

1 «Русское слово» – общественно-политическая, экономическая и литературная (без предварительной цензуры) газета Российской империи. Периодическое печатное издание «Русское слово» издавалось в Москве, начиная с 1895 года.

2Возможно, фамилия Милкин овеяна рассказом А. П. Чехова «Сирена» (1887). Ср.: «Участковый мировой судья Милкин, молодой человек с томным, меланхолическим лицом, слывущий за философа, недовольного средой и ищущего цели жизни, стоял у окна и печально глядел во двор».

3Имеется в виду герой-священник рассказа А. П. Чехова «Кошмар» (1886).

Курбатов С. Любовь человека будущего: статья о Чехове.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 16 июня.

1 Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912) – русский журналист, издатель. С 1863 – журналист столичных газет. В 1876 стал владельцем газеты «Новое время», превратившейся под его руководством в ведущее периодическое издание империи. В тексте имеется в виду письмо А. П. Чехова А. С. Суворину от 23 марта 1895 г.

2 Охотничий клуб – сформирован во второй половине XIX века. Первоначально в клуб входили любители охоты. К концу XIX века клуб стал одним из культурных центров города. Клуб не имел постоянного адреса, потому часто переезжал. С 1892 года клуб размещался во дворе дома графов Шереметевых, находившимся по адресу: улица Воздвиженка, дом 6. В 1890-х в здании Охотничьего клуба проходили представления Общества искусства и литературы под управлением К. С. Станиславского.

3Имеется в виду письмо О.Л. Книппер А. П. Чехову от 29 августа 1899 г. С. Курбатов часто слишком вольно цитирует переписку героев его статьи. В оригинале: «Мне так грустно было, когда Вы уехали, так тяжело, что если бы не Вишневский, который провожал меня, то я бы ревела всю дорогу».

4Имеется в виду письмо О. Л. Книппер А. П. Чехову от 5 февраля 1900 г.

5Имеется в виду письмо О. Л. Книппер А. П. Чехову от 1мая 1900 г. В оригинале: «Напишите мне хорошее искреннее письмо, только не отделывайтесь фразочками, как Вы часто любите делать»

6Имеется в виду письмо О. Л. Книппер А. П. Чехову от 30 сентября 1900 г. В оригинале: «Меня засыпают вопросами о тебе, о твоем приезде. Маша всех направляет ко мне, если ее спрашивают, а что я могу ответить, как ты думаешь?»

7Имеется в виду письмо О. Л. Книппер А. П. Чехову от 16 августа 1900 г. В оригинале: «А вот сейчас долго не писала, скрестила руки и, глядя на твою фотографию, думала, думала и о тебе, и о себе, и о будущем. А ты думаешь?

Мы так мало с тобой говорили и так все неясно, ты этого не находишь? Ах ты мой человек будущего!»

8 Имеется в виду письмо А. П. Чехова О. Л. Книппер от 18 августа 1900 г. В оригинале: «Увидимся ли? Да, увидимся. Когда? В первых числах сентября, по всей вероятности. Я скучаю и злюсь. Денег выходит чертовски много, я разоряюсь, вылетаю в трубу. Сегодня жесточайший ветер, буря, деревья сохнут.

Один журавль улетел.

Да, милая моя актрисуля, с каким чисто телячьим восторгом я пробежался бы теперь в поле, около леса, около речки, около стада. Ведь, смешно сказать, уже два года, как я не видел травы. Дуся моя, скучно!

Маша уезжает завтра».

9Имеется в виду письмо А. П. Чехова О. Л. Книппер от 22 сент. 1900 г.

10Имеется в виду письмо О. Л. Книппер А. П. Чехову от 24 сентября 1900 г. В оригинале: «Я не вынесу этой зимы, если не увижу тебя. Ведь у тебя любящее, нежное сердце, зачем ты его делаешь черствым?

Я, может, пишу глупости, не знаю. Но у меня гвоздем сидит мысль, что мы должны увидеться. Ты должен приехать. Мне ужасна мысль, что ты сидишь один, и думаешь, думаешь…

Антон, милый мой, любимый мой, приезжай».

11Имеется в виду письмо А. П. Чехова О. Л. Книппер от 27 сентября 1900 г.

12Имеется в виду письмо О. Л. Книппер А. П. Чехову от 9 марта 1901 г.

13Имеется в виду письмо А. П. Чехова О. Л. Книппер от 17 апреля 1901 г. В оригинале: «Сейчас получил большую афишу: мой ”Дядя Ваня” прошел в Праге с необыкновенным треском. Дуся моя, в Ялте каждый день дождь, сыро, становится похоже на Вологду. От обилия влаги, должно быть, тюльпаны мои стали громадными.

Что ты делаешь в Москве? Напиши, деточка, не ленись. Без тебя и без твоих писем мне становится скучно.

Сегодня я принимал О. R.».

14Имеется в виду письмо О. Л. Книппер А. П. Чехову от 17 апреля 1901 г. В оригинале: «Приезжай в первых числах и повенчаемся и будем жить вместе. Да, милый мой Антоша? Что ты теперь делаешь целыми днями? Пиши мне все, каждую пустяковину и не отшучивайся вечно».

15Имеется в виду письмо А. П. Чехова О. Л. Книппер от 26 апреля 1901 г.

16Имеется в виду письмо А.П. Чехова О. Л. Книппер от 24 августа 1901 г. В оригинале: «Я приеду в Москву в сентябре, когда напишешь. Без тебя мне очень скучно. Я привык к тебе, как маленький, и мне без тебя неуютно и холодно».

П. Трубников. Об увлечениях Чехова. Виновна Книппер или невиновна? Почему Чехов не торопился с браком?

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 23 января.

1 Лассаль Фердинанд (1825–1864) – немецкий философ, юрист и экономист, политический деятель. В социалистическое движение вошел в 1848 году. Убит на дуэли из-за красавицы Елены Деннингес (1843–1911). Позже Деннигес опубликовала несколько романов и воспоминания о своем романе с Лассалем.

2Михайловский Николай Константинович (1842–1904) – русский социолог, публицист и литературный критик; теоретик либерального народничества. Один из редакторов «Отечественных записок», «Русского богатства».

3 Паршин Всеволод Михайлович (1855–1888) – русский писатель.

4Надсон Семен Яковлевич (1862–1887) – русский поэт.

3Каллаш Мария Александровна (псевд. М. Курдюмов) (1885–1954) – литературовед, публицист. В первой половине 1920-х гг. выехала в научную командировку в Италию, а затем обосновалась в Париже. Занималась изучением богословских вопросов, преподавала в школе, активно участвовала в церковной жизни русской православной общины.

6Мизинова Лидия Стахиевна (1870–1939) – актриса, мемуарист, театральный критик. Близкий друг А. П. Чехова, прототип Нины Заречной в пьесе «Чайка».

7«Сердце смятенное. О творчестве А. П. Чехова» (Париж, 1934). В «Википедии» ошибочно эта и другие труды А. А. Каллаш приписаны Михаилу Григорьевичу Курдюмову (1869–1924) – российскому ученому-архивисту.

8См.: Книппер-Чехова. О. Л. О А. П. Чехове // А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1960 и 1986. С. 680–702.

9Чехова Мария Павловна (1863–1957) – педагог, художница. Сестра А. П. Чехова.

1()Вишневский Александр Леонидович (1861–1943) – российский актер, один из создателей Художественного театра. Учился в таганрогской мужской гимназии вместе с А. П. Чеховым, был дружен с ним.

11Из письма О. Л. Книппер А. П. Чехову от 29 августа 1899 г. См.: Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер. Том первый. 16 июня 1899 года – 13 апреля 1902 года. Сост., коммент. 3. П. Удальцовой. М.: Искусство, 2004.

12 Из письма А. П. Чехова О. Л. Книппер от 26 апреля 1901 г.

13 В письме А. С. Суворину от 23 марта 1895 г. Чехов замечал: «Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но мои условия: все должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, – я не выдержу. Когда каждый день мне говорят все об одном и том же, одинаковым тоном, то я становлюсь лютым. Я, например, лютею в обществе Сергеенко, потому что он очень похож на женщину (“умную и отзывчивую”) и потому что в его присутствии мне приходит в голову, что моя жена может быть похожа на него. Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день. NB: оттого, что я женюсь, писать я не стану лучше.

14Из письма О. Л. Книппер А. П. Чехову от 17 апреля 1901 г.

15Из письма А. П. Чехова О. Л. Книппер от 26 апреля 1901 г.

А. Амфитеатров. Подсознательный мистицизм.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1935, 24 марта.

Статья «Подсознательный мистицизм» перекликается со статьей «Русские материалисты», опубликованной в газете «За свободу!» (Варшава, 1924, № 157). Вместе с тем в настоящей публикации есть детали, которых не было в публикации 1924 г.

1 Лопатин Герман Александрович (1845–1918) – политический деятель. В 1887 году был навечно заточен в Шлиссельбургскую крепость, но был освобожден в 1905 г.

2Дягилев Сергей Павлович (1872–1929) – русский театральный и художественный деятель, один из основателей иллюстрированного журнала «Мир искусства» (1899–1904).

3Спиритуализм, спиритизм – мистическое учение, рассматривающее дух в качестве первоосновы действительности. Массовое распространение спиритуализм в России нашел в 70-е годы XIX века, когда начал действовать кружок спиритуалистов, организованный А. Н. Аксаковым, профессором Петербургского университета зоологом Н. П. Вагнером и известным химиком А. М. Бутлеровым. В начале XX века появились и литераторы-спиритуалисты (И. А. Карышев, Л. А. фон Нольде, В. И. Крыжановская-Рочестер).

43ахаръин Григорий Антонович (1829–1897/1898) – врач-терапевт, профессор Московского университета.

5Бабухин Александ Иванович (1828–1891) – гистолог, физиолог и эмбриолог, профессор Московского университета.

6Склифосовский Николай Васильевич (1836–1904) – врач, заслуженный российский профессор, директор Императорского клинического института (Санкт-Петербург).

7Чупров Александр Иванович, Чупров Алексей Иванович – дяди А. А. Амфитеатрова. Александр Иванович был крестным отцом Александра Валентиновича. Писатель оставил о них теплые воспоминания в очерке «Александр Иванович Чупров» (1912).

8Имеется в виду «Пространный православный Катехизис Православной кафолической восточной Церкви» святителя Филарета Московского.

9 Рудаков Александр Павлович (1824–1892) – протоиерей русской православной церкви.

10 Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921) – русский революционер-анархист.

11 Возможно, здесь опечатка в инициалах. Речь, вероятно, об одной из дочерей Дондукова-Корсакова Михаила Александровича (1794–1869): Дондукова-Корсакова Мария Михайловна (1828–1909), Дондукова-Корсакова Ольга Михайловна (дата рождения и смерти неизвестна). Или же имеется в виду сестра Голицына Григория Сергеевича (1838–1907) – Голицына Елена Александровна (рожд. Дондукова-Корсакова). Есть основание думать, что имеется в виду Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Она оказывала щедрую и разностороннюю помощь бедным в С.-Петербурге. Особую заботу проявляла о заключенных: вела с ними нравственные беседы и помогала материально, добилась допущения сестер милосердия к уходу за пациентами тюремных больниц и вела борьбу за ограничение предельного срока тюремного заключения. Ее помощь распространялась в равной мере, и на православных, и на иноверцев, и на убежденных атеистов. В 1904, после многих хлопот, она добилась доступа в Шлиссельбургскую крепость к политическим арестантам, многократно посещала их, сблизилась с В. Н. Фигнер и Н. А. Морозовым (оба оставили о ней теплые воспоминания), месяцами жила в Шлиссельбурге, в снятой комнате, возвращаясь в С.-Петербург только по воскресеньям. Благодаря ее хлопотам и пожертвованиям в крепости построили церковь. В 80-летнем возрасте, будучи уже тяжело больной, навестила Фигнер в деревне Ненокса в Архангельской губ., куда та была отправлена в ссылку после 26-летнего тюремного заключения; содействовала ее переводу в Казанскую губ., к брату. В начале 1900-х часто ходатайствовала перед высшим начальством за приговоренных к смерти, нередко искала в этом поддержки у митрополита Антония.

12 Петров Григорий Спиридонович (1866–1925) – священник, публицист, печатался в газете «Русское слово». С 1920 г. жил в эмиграции.

13 В первом номере журнала «Современник» за 1911 год был напечатан очерк Лопатина «Не наши», впервые опубликованный в журнале «Вперед!» (Лондон) в 1874 г.

14 Сведений не найдено.

Л. Арнольдов. Антон Павлович Чехов.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1941, 23 декабря.

1 См.: Евгений Замятин. Сочинения. Т. 3. Повести и рассказы. Мы. Биографические очерки. Мюнхен, 1986 (репр.). С. 281.

2Арцыбашев Михаил Петрович (1878–1927) – русский историк, поэт и прозаик.

3Алданов Марк Александрович (1886–1957) – См. примеч. к статье М. Шапиро «Душа русской поэзии. М.Ю. Лермонтов»

4 Милюков Павел Николаевич /1859-1943) – историк, политический деятель.

5Ковалевский Максим Максимович (1851–1916) – видный русский юрист и общественный деятель.

6Имеется в виду эпопея (авторское определение) И. Шмелева «Солнце мертвых» (1925). Шмелев Иван Сергеевич (1873–1950) – русский писатель, публицист, православный мыслитель.

7Джон Голсуорси (1867–1933) – классик британской литературы и нобелевский лауреат.

8Возможно, имеются в виду слова в рассказе «Перекати-поле» (1887): «Засыпая, я воображал себе, как бы удивились и, быть может, даже обрадовались все эти люди, если бы нашлись разум и язык, которые сумели бы доказать им, что их жизнь так же мало нуждается в оправдании, как и всякая другая».

9Из письма А. П. Чехова Н. А. Лейкину от между 21 и 24 августа 1883 г.

10 Лейкин Николай Александрович (1841–1906) – русский писатель и журналист. С 1882 по 1905 годы – редактор-издатель юмористического журнала «Осколки». Привлек в «Осколки» А. П. Чехова, который под псевдонимом «Антоша Чехонте» в течение 5 лет (1882–1887) опубликовал здесь более двухсот рассказов.

11 «Петербургская газета» – ежедневная газета, принадлежащая к так называемой «малой прессе». Основана в 1867 г.

12Из письма А. П. Чехова Д. В. Григоровичу от 28 марта 1886 г.

13 «Новое Время» – одна из крупнейших газет в Российской империи. Выходила в Санкт-Петербурге (Петрограде) в 1868–1917 годы.

14Из письма А. П. Чехова Чеховым от 3 декабря 1887 г.

15См.: Евгений Замятин. Сочинения. Т. 3. Повести и рассказы. Мы. Биографические очерки. С.280.

Л. Хаиндрова. А. П. Чехов. К исполнившейся сегодня 28-й годовщине его смерти. Публикуется по изданию: Заря, Харбин, 1942, 15 июля.

1 Антокольский Марк Матвеевич (1843–1902) – русский скульптор. Имеется в виду горельеф «Последний вздох», (1877), подписанный евангельской цитатой «Прости им, ибо не ведают, что творят».

2 Чертковы – старинный русский дворянский род, родоначальниками которого были Василий и Таврило Иванович Чертковы, показанные в разрядах 1558 г. воеводами. Род Чертковых внесен в VI часть родословных книг губерний Воронежской, Калужской, Московской и Тамбовской. О своем происхождении А. П. Чехов писал: «Мой дед и отец были крепостными у Черткова, отца того самого… состоял помощником предводителя дворянства по народным училищам». См.: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. ⁄ АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. М.: Наука, 1974–1983. Т. 5. Письма. Март 1892–1894. М.: Наука, 1977. С. 186.

3Летом 1888 и 1889 годов Антон Павлович Чехов вместе с семьей жил в усадьбе помещиков Линтваревых в слободе Лука в Сумском уезде. Здесь он лечил больных, принимал многочисленных друзей и знакомых.

4«Медицина – моя законная жена, литература незаконная. Обе, конечно, мешают друг другу, но не настолько, чтобы исключать друг друга». См. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 5. Письма. С. 170.

5 См.: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 5. Письма. С. 221–225.

6 В 1888-м году Чехов стал обладателем престижной Пушкинской премии, которую Академия наук присудила ему за сборник рассказов «В сумерках».

7 См.: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 5. Письма. С. 317–318.

8 См.: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 5. Письма. С. 228–231.

9 Комиссаржевская Вера Федоровна (1864–1910) – русская драматическая актриса.

10 См.: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: Т. 5. Письма. С. 40–41.

10 См.: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 5. Письма. С. 247–248.

11 Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899) – русский писатель. Одним из первых увидел в рассказах Чехова настоящий талант. В письме от 23 декабря 1883 года А. С. Суворину Чехов писал: «Литературное общество, студенты, Евреинова, Плещеев, девицы и проч, расхвалили мой “Припадок” вовсю, а описание первого снега заметил один только Григорович».

12 Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) – русский писатель, журналист. Оставил о Чехове Воспоминания, которые были написаны вскоре после кончины писателя в 1904 году. Переписка Чехова и Короленко полностью опубликована. См.: Чехов и Короленко. М., 1923.

13 Плещеев Алексей Николаевич (1825–1893) – русский писатель, поэт, переводчик.

Н. Байков. Встреча с Антоном Павловичем Чеховым.

Публикуется по изданию: Луч Азии. Харбин, 1945, № 5.

1 «Виленский вестник» – считается продолжением газеты на польском языке «Kurier Litewski», выходившей с октября 1796 года до марта 1797 года в Гродно, а с 4 апреля 1797 года по 29 декабря 1833 года – в Вильне. В начале XX века пользовалась большой популярностью.

К. Арабажин. Двенадцать (Что хотел сказать Блоксвоей поэмой).

Публикуется по изданию: «За Рубежом».

Харбин, 1922, 16 ноября. С. 11–12.

1 Отрывок из стихотворения А. Блока «Россия» (1908).

2Имеется в виду работа А. В. Луначарского «Александр Блок», которая впервые была напечатана в виде вступительной статьи к собранию сочинений А. Блока в 12-ти томах (1932–1936).

3 Ниже приводится стихотворение «Белому и Блоку» 3. Гиппиус:

I

По торцам оледенелым,

В майский утренний мороз

Шел, блестя хитоном белым,

Опечаленный Христос.

Он смотрел вдоль улиц длинных,

В стекла запертых дверей.

Он искал своих невинных

Потерявшихся детей.

Все – потерянные дети, —

Гневом Отчим дышат дни, —

Но вот эти, но вот эти,

Эти двое – где они?

Кто сирот похитил малых,

Кто их держит взаперти?

Я их знаю, Ты мне дал их,

Если отнял – возврати…

Покрывало в ветре билось,

Божьи волосы крутя…

Не хочу, чтоб заблудилось

Неразумное дитя…

В покрывале ветер свищет,

Гонит с севера мороз…

Никогда их не отыщет,

Двух потерянных – Христос.

II

Всем, всем, всем

По камням ночной столицы,

Провозвестник Божьих роз,

Шел, сверкая багряницей,

Негодующий Христос.

Темен лик Его суровый,

Очи гневные светлы.

На веревке, на пеньковой,

Туго свитые узлы.

Волочатся, пыль целуют

Змиевидные концы…

Он придет, Он не минует,

В ваши храмы и дворцы,

К вам, убийцы, изуверы,

Расточители, скопцы,

Торгаши и лицемеры,

Фарисеи и слепцы!

Вот, на празднике нечистом

Он застигнет палачей,

И вопьются в них со свистом

Жала тонкие бичей.

Хлещут, мечут, рвут и режут,

Опрокинуты столы…

Будет вой и будет скрежет —

Злы пеньковые узлы!

Тише город. Ночь безмолвней.

Даль притайная пуста.

Но сверкает ярче молний

Лик идущего Христа.

4 Из стихотворения А. Блока «Блеснуло в глазах. Метнулось в мечте» (1904).

5Из стихотворения А. Блока «Блеснуло в глазах. Метнулось в мечте…» (1904).

6Из стихотворения А. Блока «Поэт» (1908).

7Записка о «Двенадцати». См.: Блок А. А. Собр. соч.: В 12 т. Л., 1933. Т. 5. С. 133–134.

Л. Н. Памяти А. Блока. Публикуется по изданию: Китеж. Харбин, 1922, № 33–38.

1Из стихотворения А. Блока «Незнакомка» (1906).

2Аполлон – См. примеч. к статье А.П. Вележева «Невысказавшийся гений».

3Эти и предыдущие стихи – из стихотворения А. Блока «Я их хранил в приделе Иоанна…» (1902).

4Из стихотворения А. Блока «Ты в поля отошла без возврата…» (1905)

5Эти и предыдущие стихи – из стихотворения А. Блока «К Музе» (1912).

6Из стихотворения А. Блока «Незнакомка» (1906).

7Тенбер (Тенирс) Давид Младший – (1610–1690) фламандский художник, писавший сцены крестьянского и городского быта и пейзажи.

8Из стихотворения А. Блока «Осеняя воля» (1905).

9Из стихотворения А. Блока «Русь» («Ты и во сне необычайна…») (1906).

10Из стихотворения А. Блока «Еще прекрасно серое небо…» (1905).

11Из стихотворения А. Блока «Петроградское небо мутилось дождем…» (1914).

Н. Устрялов. Россия в поэзии Ал. Блока. Публикуется по изданию: Сунгарийские вечера: сборник. Харбин, 1923. Тетрадь 1. С. 16–25.

(Речь на публичном вечере харбинского Лит. кружка, посвященном памяти Ал. Блока 28 октября 1922 года – прим, автора)

1 В эпиграфе цитируется стихотворение З.Н. Гиппиус «Любовь одна», 1896 г.

2Московское религиозно-философское общество памяти Владимира Соловьева – объединение русских деятелей культуры, просуществовавшее с 1905 по 1918 г. Участниками общества являлись А. Белый, Вяч. И. Иванов, С. Н. Булгаков, Н. А. Бердяев, П. А. Флоренский и другие.

3Морозова Маргарита Кирилловна (1873–1958) – представительница известного купеческого рода, учредительница религиозно-философского общества, известна благотворительной и просветительской деятельностью.

4Речь идет о картине-триптихе М. А. Врубеля «Фауст», 1896 г.

5Рачинский Григорий Алексеевич (1859–1939) – философ, переводчик и публицист, председатель московского религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева. Трубецкой Евгений Николаевич (1863–1920) – русский религиозный философ, правовед, публицист. Булгаков Сергей Николаевич (1871–1944) – русский религиозный философ, теолог, православный священник, один из идеологов учения о софийности. Дурылин Сергей Николаевич (1886–1954) – См. примеч. к статье К. И. Зайцева «О “Герое нашего времени”».

6Цитата из стихотворения А. А. Блока «В ночи, когда уснет тревога…» (1898).

7Цитата из стихотворения А. А. Блока «О, весна без конца и без краю» (1905).

8Цитата из стихотворения А. А. Блока «Балаган (Над черной слякотью дороги…)» (1906).

9Цитата из статьи А. А. Блока «Интеллигенция и революция» (1918).

10Цитата из стихотворения А. А. Блока «Россия (Опять, как в годы золотые…)» (1908).

11 Цитата из стихотворения А. А. Блока «Осенняя воля» (1905).

12Цитата из стихотворения А. А. Блока «Новая Америка» (1913).

13Цитата из стихотворения А. А. Блока «Полюби эту вечность болот…» (1905).

14Цитата из стихотворения А. А. Блока «Новая Америка» (1913).

15Цитата из стихотворения А. А. Блока «Задебренные лесом кручи…» (1907–1914).

16Цитата из стихотворения А. А. Блока «Осенняя воля» (1905).

17Цитата из стихотворения А. Белого «Отчаянье (Довольно: не жди, не надейся…)» (1908).

18Шпенглер Освальд Арнольд Готтфрид (1880–1936) – немецкий философ и публицист. Имеется в виду книга О. Шпенглера «Закат Европы» (1918).

19Цитата из стихотворения А. А. Блока «Русь (Ты и во сне необычайна…)» (1906).

20Цитата из стихотворения А. А. Блока «Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться?..» (1910).

21Цитата из стихотворения А. А. Блока «Она пришла с заката…» (1907).

22Эта и предыдущие цитаты – из стихотворения «Новая Америка».

23Образ «темного корня», из которого произрастают «лучшие плоды бытия», возникает в стихотворении Вл. С. Соловьева «Мы сошлись с тобой недаром…» (1892).

24Цитата из стихотворения А. А. Блока «Грешить бесстыдно, непробудно…» (1914).

25Цитаты из стихотворения А. А. Блока «Рожденные в года глухие…» (1914).

26Цитата из стихотворения А. А. Блока «Петр (Он спит, пока закат румян…)» (1904).

27Цитата из стихотворения А. А. Блока «Коршун» (1916).

28Цитата из стихотворения А. А. Блока «Еще прекрасно серое небо…» (1905).

29Цитата из стихотворения «Еще прекрасно серое небо…»

30Цитата из стихотворения А. А. Блока «Митинг» (1905).

311п memoria aeterna – в вечной памяти (лат.).

32Цитата из стихотворения А. А. Блока «Голос из хора» (1910).

33«Великие кануны» – название сборника статей Л.И. Шестова, опубликованного в 1912 г.

34Цитата из стихотворения А. А. Блока «Опять над полем Куликовым…» (цикл «На поле Куликовом»), 1908 г.

35Цитата из стихотворения А. А. Блока «Да. Так диктует вдохновенье…» (1911–1914).

36Цитата из статьи А. А. Блока 1907 г. «“Религиозные искания” и народ».

37Цитата из стихотворения А. А. Блока «Земное сердце стынет вновь…» (1911).

38Цитата из стихотворения А. А. Блока «Под шум и звон однообразный…» (1909).

39Цитата из стихотворения «Река раскинулась. Течет, грустит лениво…» из цикла «На поле Куликовом» (1908).

40Эта и предыдущая цитаты – из стихотворения «Я не предал белое знамя…» (1914).

41 Петербургское религиозно-философское общество – объединение русских деятелей культуры, просуществовавшее с 1907 по 1917 гг. На собрания общества помимо А. А. Блока выступали В. В. Розанов, Д. С. Мережковский, Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, Вяч. И. Иванов и другие видные деятели русской религиозной философии, символизма, теософии.

42Цитата из поэмы А. А. Блока «Двенадцать» (1918).

43Цитата из стихотворения А. А. Блока «Скифы» (1918).

44Цитата из статьи А. А. Блока «Интеллигенция и революция» (1918).

45Цитата из стихотворения А. А. Блока «Скифы».

46Цитата из статьи А. А. Блока «Интеллигенция и революция».

47«Демократия приходит, “опоясанная бурей", говорит Карлейль» – цитата из статьи А. А. Блока «Интеллигенция и революция». А. А. Блок ссылается на труд английского историка Т. Карлейля (1795–1881) «Французская революция. Бастилия» (1837).

48Цитата из поэмы А. А. Блока «Двенадцать».

49Цитата из стихотворения А. А. Блока «Скифы».

50Цитата из стихотворения Вяч. И.Иванова «Месть мечная (Русь! На тебя дух мести мечной…)» (1904).

51Неточная цитата из статьи А. А. Блока «Интеллигенция и революция». У Блока: «“Мир и братство народов” – вот знак, под которым проходит русская революция. Вот о чем ревет ее поток».

52Цитата из речи А. А. Блока «Дитя Гоголя» (1909).

53Цитата из поэмы А. А. Блока «Двенадцать».

54Цитата из пьесы А. А. Блока «Роза и крест» (1912).

55Имеется в виду И. С. Тургенев. Далее в статье приводится неточная цитата из тургеневского стихотворения в прозе «Порог» (1878): «– Дура! – проскрежетал кто-то сзади. – Святая! – пронеслось откуда-то в ответ».

56Неточная цитата из стихотворения А. А. Блока «Ты в поля отошла без возврата…» (1905).

О. Штерн. Душа нации. А. Блок и общественность.

Публикуется по изданию: Рупор. Харбин, 1931, 28 августа.

1 Буренин Виктор Петрович (1841–1926) – См. примеч. к статье П. Нильского «Семья Чеховых».

2Д. Мережковский насмешливо написал тогда, что «Александр Блок, рыцарь Прекрасной Дамы, как будто выскочивший прямо из готического окна с разноцветными стеклами, устремляется в “некультурную Русь”… к “исчадию Волги”…»

3Серафический – подобный серафиму, такой, как у серафима, возвышенный.

А. Несмелов. А. Блок в русской поэзии.

Публикуется по изданию: Рупор. Харбин, 1931, 28 августа.

1Жирмунский Виктор Максимович (1891–1971) – российский и советский лингвист, литературовед, фольклорист, основатель и глава отечественной школы германистики. Автор работ по теории поэзии: «Композиция лирических стихотворений» (1921), «Рифма, ее история и теория» (1923) «Введение в метрику. Теория стиха» (1925).

2Катахреза («злоупотребление») – троп или стилистическая ошибка, неправильное или необычное употребление сочетаний слов с несовместимыми буквальными лексическими значениями.

3Цитата из стихотворения А. Блока «Черный ворон в сумраке снежном…» (1910).

4Имеется в виду трактат «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определениями до сего надлежащих названий» (1735) В. Тредиаковского, который положил начало преобразованию русского стиха, и трактат «Письмо о правилах российского стихотворства» (1739) В. Ломоносова, завершивший реформу, начатую Тредиаковским.

5См.: Жирмунский В. М. Поэзия Александра Блока. Пб, Картонный домик. 1923. С. 59.

6Сельвинский Илья Львович (1899–1968) – русский советский поэт крымчакского происхождения. Также выступал как прозаик и драматург. Основатель и председатель Литературного центра конструктивистов.

7Трубадуры – средневековые провансальские поэты-лирики. Их любовную лирику отличает поклонение женщине, что выливается в форму феодальных отношений вассала и синьора, в форму «служения даме». Следствием культа «Прекрасной Дамы» стала реабилитация земной радости и земной любви, поклонение женщине, преобразившее ее из существа низшего порядка в идеал.

Б. Глебов. Слава Гумилева.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1931, 19 сентября.

А. Яблоновский. Все проходит.

Публикуется по изданию. Заря. Харбин. 1931, 21 сентября.

1Андре Шенье (1762–1794) – французский поэт, журналист и политический деятель, жертва революционного террора.

2Стихотворение М. Цветаевой «Андрей Шенье» (1918).

3Имеется в виду вождь большевистской революции В. И. Ленин.

Г. Савский. Поэт воинственного дерзания. Двадцать лет со дня смерти Николая Степановича Гумилева. Публикуется по изданию: Рубеж. Харбин, 1941, № 36 (709).

1 Из стихотворения Н. Гумилева «Рабочий» (1916).

2Из стихотворения Н. Гумилева «Открытие Америки» (1910).

3Из стихотворения Н. Гумилева «Память» (1921).

4Из стихотворения Н. Гумилева «Я часто думаю о старости своей…» (1921).

5Из стихотворения Н. Гумилева «Колокольные звоны…» (1920).

6Из стихотворения Н. Гумилева «Я, что мог быть лучшей из поэм…» (1917–1918).

Г. Гипс. Мятущаяся душа. К двадцатилетию со дня смерти

Н. С. Гумилева. Публикуется по изданию: Рубеж. Харбин, 1941, № 8 (681).

1 «Аполлон» (1909–1917) – последний по времени масштабный модернистский журнал Серебряного века.

2 Стихотворение Н. Гумилева «Память» (1921).

3 Стихотворение Н. Гумилева «Смерть» (1914–1915).

4 Стихотворение приписывается Н. Гумилеву.

5 Стихотворение Н. Гумилева «Мои читатели» (1921).

6 Стихотворение Н. Гумилева «Абиссиния» (1918).

Стихотворение Н. Гумилева «Пятистопные ямбы» (1912–1915).

8 Стихотворение Н. Гумилева «Египет» (1918).

9 Стихотворение Н. Гумилева «Уста солнца» (1917–1918).

10 Стихотворение Н. Гумилева «Шестое чувство» (1920).

11 Стихотворение Н. Гумилева «Змей» (1915).

12 Четверостишие из стихотворения «Фра Беато Анджелико» (1912).

13«Подвал бродячей собаки» (1911–1915) – литературно-артистическое кабаре, один из центров культурной жизни Серебряного века.

14 Судейкин Сергей Юрьевич (1882–1946) – русский художник, авангардист. Яркую страницу творческой деятельности Судейкина до 1917 года представляют его создания для артистических кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов», бывших весьма интересным и характерным явлением художественной жизни Петербурга 1910-х годов.

15 Стихотворение А. Ахматовой «Все мы бражники здесь, блудницы…» (1913).

16 Стихотворение А. Ахматовой «Лучше б мне частушки задорно выкликать…» (1914).

17 Стихотворения А. Ахматовой из цикла «Черный сон» (1918).

18 Стихотворение А. Ахматовой «Сколько просьб у любимой всегда…» (1912).

19Стихотворение Н. Гумилева «Еще не раз вспомните меня…» (1917).

В. Обухов. Гумилев и его школа. Публикуется по изданию: Литературный однодневник. Харбин, 21 июля 1941 года. С. 23–27.

1Цитата из статьи Н. Гумилева «Наследие символизма и акмеизм» (1913). См.: Гумилев Н. С. Статьи о литературе и искусстве. Обзоры. Рецензии. Москва, Берлин: Директ-Медиа, 2016. С. 119–120.

2Минский (настоящая фамилия – Виленкин) Николай Максимович (1856–1937) – поэт, публицист. Автор философских трактатов, один из зачинателей русского символизма.

3«Гаудеамус» или «Гаудеамус игитур» (возрадуемся; будем веселиться) – студенческая песня (гимн) на латинском языке.

4Леконт де Лиль Шарль (1818–1894) – французский поэт.

5Шарль Бодлер (1821–1867) – французский поэт и эссеист.

6Готье Теофиль (1811–1872) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Сила тургеневской земли».

7Городецкий Сергей Митрофанович (1884–1967) – знаменитый поэт Серебряного века, писатель, переводчик, драматург и публицист. Обоснование нового литературного течения было дано в статьях Н. Гумилева «Наследие символизма и акмеизм» (1913), С. Городецкого «Некоторые течения в современной русской поэзии» (1913), О. Мандельштама «Утро акмеизма» (1913, в «Аполлоне» опубликована не была).

8Эти и другие претензии акмеистов символизму в лице Н. Гумилева стали объектом анализа в статье В. Я. Брюсова «Новые течения в русской поэзии. Акмеизм», которая была напечатана в журнале «Русская мысль» (1913, № 4, с. 393–400).

9Ипполит Удушьев – псевдоним Р. В. Иванова-Разумника (1878–1946).

10Источник цитаты не найден.

11«Всемирная литература» – издательство при Наркомпросе, организованное в 1919 г.

12Из статьи А. Блока «Без божества, без вдохновенья» (Цех поэтов)» (1921).

13Сведений не найдено.

14«Цех поэтов» – литературное объединение, основанное в 1911 г. Н. С. Гумилевым и С. М. Городецким.

15Эти идеи были высказаны поэтом и переводчиком Николем Авдеевичем Оцупом (1894–1958) в диссертации, посвященной творчеству Гумилева (1952).

Дм. Невский. Таинственный дар поэтов (к годовщине смерти

Гумилева). Публикуется по изданию: Рупор. Харбин, 3 октября.

1Перси Биши Шелли (1792–1822) – поэт, драматург, эссеист, новеллист, один из самых тонких лирических поэтов-романтиков английской литературы. У Шелли тема предчувствия-предвидения постоянно переплеталась с его личной жизнью. Один из лучших переводчиков поэзии Шелли Константин Бальмонт пишет, что поэт очень любил запускать кораблики по воде. Когда один такой кораблик утонул, Шелли произнес: «Как счастлив был бы я потерпеть крушение в такой ладье: это самая желанная форма смерти!» Лучше бы он этого не говорил. 8 июля 1822 года, не дожив месяц до тридцатилетия, Шелли утонул на своей шхуне «Ариэль» в Средиземном море.

2Веневитинов Дмитрий Владимирович (1805–1827) – поэт и критик пушкинской поры.

К. Зайцев. Князь П. А. Вяземский. Публикуется по изданию: День русской культуры. Харбин: Изд. Харбинского комитета помощи русским беженцам. 1942. С. 48–49.

1 В конце XVIII в. русские помещики нередко увлекались заимствованием чисто внешних форм земледельческой культуры Западной Европы. «Знатный помещик – это грансеньер, копирующий в своем поместье «Славную ”Версалию”», – отмечал С. П. Мельгунов, особо выделяя тесное переплетение в помещичьем быте «внешнего европеизма» с «замашками и приемами крепостнического барства». См.: Мельгунов С.П. Дворянин и раб на рубеже XIX в. // Великая реформа: Русское общество и крестьянский вопрос в прошлом и настоящем. М., 1911. Т. 1. С. 244, 246–247. В книге К. А.Кривошеина «А. В. Кривошеин (1857–1921 г.). Его значение в истории России начала XX века» (Париж, 1973) читаем: «Граф, пышный и важный грансеньер, как передавали мне люди, его еще помнившие, «реакционный, но умный» (с. 11). Это слово встречается также у М. А. Алданова: «О том же подумал и коммерциенрат, который от наблюдений и шампанского становился все веселее. «Оба вышли из низов, но один – природный грансеньер, а другой – природный плебей». См.: Алданов М. А. Истоки (Исторический роман об эпохе Александра Второго и народовольцах). Отдельное издание вышло в 1950 г. У того же М. А. Алданова находим следующее пояснение: Монтескье так и определял грансеньера: «Это человек, у которого есть предки и долги» («Графиня Ламотт и ожерелье королевы»).

2С 1863 г., выйдя в отставку, П. А. Вяземский (1792–1878) почти постоянно живет заграницей, приводит в порядок свой огромный архив, готовит к печати свои «Записки».

3Труд П.А. Вяземского «Фонвизин» был издан только в 1880 году в Санкт-Петербурге и вошел в 5 том Полного собрания сочинений в 12-ти томах (1878–1896).

4Богатая сведениями и фактами эпохи «Записная книжка» П. А. Вяземского была опубликована в 8 томе его Полного собрания сочинений в 12-ти томах (1878–1896).

5Остафьевский архив П. А. Вяземского в 5-ти томах издан в Санкт-Петербурге в типографии М. М. Стасюлевича (1899–1913).

6Имеется в виду сочинение Н. М. Карамзина «История государства Российского».

К. Зайцев. Памяти Константина Аксакова. Публикуется по изданию: День русской культуры. Харбин. 1942. С. 19–26.

1Аксаков Сергей Тимофеевич (1791–1859) – русский писатель, литературный и театральный критик, автор книг «Записки об ужении рыбы» (1847), «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» (1852), «Рассказы и воспоминания охотника о разных охотах» (1855), «Семейная хроника» (1856); мемуаров «Литературные и театральные воспоминания» (1858), «История моего знакомства с Гоголем» (1880) и многих других, более всего известен широкому читателю как автор повести «Детские годы Багрова-внука» (1858) и сказки «Аленький цветочек».

2Аксакова (Заплатина Ольга Семеновна (1793–1878) – жена С. Т. Аксакова, мать братьев К. и И. Аксаковых. По мнению брата Ивана Сергеевича, Константин соединял в себе «нравственные свойства» матери, «эстетический вкус и любовь к литературе своего отца». «Между детскими годами и зрелым возрастом почти у всех лежит целая пропасть. У него (т. е. К. С.), напротив, не было никакого разрыва с младенчеством в душе и сердце. Ум вызрел, обогатился познаниями, но в нравственном отношении не произошло перемены: та же чистота души и тела, та же вера в людей. Этому много способствовало и то, что он до последнего года жизни жил при отце и матери и никогда с ними не разлучался». См.: И. С. Аксаков. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников // Сост., предисл. и примеч. А. Д. Каплина ⁄ Отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2016. С. 168.

3Воинов Александр Львович (1770–1831) – русский генерал. Ольга Семеновна Аксакова родилась в семье генерал-майора С. Г. Заплатина, воевавшего вместе с русским полководцем А. В. Суворовым, и взятой в плен при осаде Очакова турчанки по имени Игель-Сюма. Впоследствии она стала женой С. Г. Заплатина. Турчанка разделила с мужем все тяготы жизни в походах. Во время такого похода в Польшу и родилась у них дочь – будущая мать братьев Аксаковых. Есть сведения, что Игель-Сюма жила недолго – умерла тридцати лет с небольшим. Оттенок грусти лежал на всем ее существовании. Войны с Турцией возобновлялись, и вид пленных турок, которых прогоняли через Обоянь, всегда волновал ее сильно. Она приезжала не раз в Москву с мужем и детьми, ездила в собрание, но все же никогда не могла освоиться с европейской жизнью. В семействе долго сохранялись ее турецкая шаль, ее чалма и также русская азбука с турецким текстом, изданная при Екатерине. См.: И. С. Аксаков. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 164.

4 См.: И. С. Аксаков. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 165.

5См.: И. С. Аксаков. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 165.

6См.: примеч. 2. Первые переводы отдельных стихов из «Илиады» на русский сделал М. В. Ломоносов, включивший их в свою «Риторику» (1748). В дальнейшем к стихотворному переводу обращались Василий Тредьяковский (1766) и Ермил Костров, опубликовавший в 1778 году перевод первых шести песен александрийским стихом. Прозаические переводы выполняли К. Кондратович (с латыни) и П. Екимов (с греческого; этот перевод был опубликован в 1776 году). В 1826 году полный поэтический перевод поэмы гекзаметром завершает Н. И. Гнедич. После целого ряда публикаций фрагментов в литературных журналах и их бурного обсуждения поэма выходит в свет в 1829 году.

7Херасков Михаил Матвеевич (1733–1807) – русский поэт, прозаик, драматург.

8Княжнин Яков Борисович (1740–1791) – поэт и драматург второй половины XVIII.

9Карамзин Николай Михайлович (1766–1826) – русский историк-историограф, прозаик, поэт.

10 Вячко (Вячеслав) – русский князь. Активно боролся с агрессией немецких рыцарей. Погиб при осаде немцами Юрьева, отказавшись от капитуляции, «…он тотчас же собирал в своей комнатке наверху своих сестер и братьев и заставлял их слушать его историю. Она воспламеняла в нем патриотическое чувство. Не знаю, почему именно в особенности возбудил его восторг эпизод о некоем князе Вячко, который, сражаясь с немцами при осаде Куксгавена, не захотел им сдаться и, выбросившись из башни, погиб». См.: И. С. Аксаков. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 170.

11 Куксгавен – укрепленный портовый город в гамбургском округе.

12См.: И. С. Аксаков. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 171.

13Имеется в виду работа К. С. Аксакова «Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или мертвые души». Отдельной брошюрой вышла в 1842 (Москва). Спустя небольшое время в журнале «Москвитянин» было напечатано «Объяснение», явившееся ответом на критическое замечание В. Г. Белинского. См: «Москвитянин». 1842, № 9. Критика. С. 220–229.

14К. И. Зайцев подразумевает работу «Передовой боец славянофильства – Константин Аксаков», опубликованную в 3 томе Собрании сочинений С. А. Венгерова (СПБ. 1912).

15 К. С. Аксаков рассчитывал на сочувствие автора «Мертвых душ», но вышло иначе: Гоголь остался брошюрой недоволен. С. Т. Аксаков, отец Константина, объяснял это не столько «смыслом» брошюры, сколько тем, что она явилась не вовремя (См.: Гоголь в воспоминаниях современников. М., 1952. С. 162). Мнение Аксакова-старшего основано на собственных словах Гоголя из письма к нему от 18(6) августа 1842 года: «…Погодин был отчасти прав, не поместив ее, несмотря на несправедливость этого дела. Я думаю просто, что ей рано быть напечатанной теперь. Молодой человек может встретить слишком сильную оппозицию в старых. Уже вопрос: почему многие не могут понять ’’Мертвых душ” с первого раза? – оскорбит многих. Мой совет – напечатать ее зимою, после двух или трех других критик».

16 Пристальное внимание цензуры вынуждает К. С. Аксакова искать новые сферы приложения своих сил. Он обращается к национальной истории и древнейшему ее периоду. Пишет статьи: «Родовое или общественное явление было ”изгой”»?» (1850); «О древнем быте у славян вообще и у русских в особенности» (1852); «О состоянии крестьян в Древней Руси» (1852–1856; опубл, в 1861 г.) и др.

17Соловьев Сергей Михайлович (1820–1879) – русский историк.

18Первый том, изданный под редакцией И. С. Аксакова, Полного собрания сочинений К. С. Аксакова вышел в 1889 году (Москва).

19 См.: Аксаков К. С. О русской истории // Аксаков К. С. Государство и народ. М., 2009. С. 314. Статья впервые была опубликована в Полном собрании сочинений К. С. Аксакова. Т. I. М., 1889. С. 25–32.

20 См.: Аксаков К. С. О русской истории // Аксаков К. С. Государство и народ. М., 2009. С. 315.

21 Драма К. С. Аксакова «Освобождение Москвы в 1612 году: Драма в пяти действиях» вышла в 1848 г. После первой постановки в Малом театре (14 декабря 1850) была запрещена.

22 Комедия К. С. Аксакова «Князь Луповицкий, или Приезд в деревню» написана в 1851 году и напечатана в 1856 году в приложении к «Русской Беседе», а в 1857 году издана в Лейпциге.

23 «Плоды просвещения» – комедия Л. Н. Толстого (1890), написана для домашнего спектакля. Впервые опубликована в 1891 году.

24 Имеется в виду стихотворение К. С. Аксакова «Петру» (1845).

25 Имеется в виду стихотворение К. И. Аксакова «Свободное слово» (1854).

26 На страницах «Молвы» К. С. Аксаков регулярно выступал с передовицами.

27«Опыт синонимов: публика – народ» К. С. Аксакова был опубликован: Молва. 1857. № 36 (14 декабря). К. И. Зайцев далее использует фрагменты этой статьи.

28 См.: Письмо К. С. Аксакова Гоголю (май 1848) // Переписка Н. В. Гоголя. В двух томах. Москва.: Художественная литература. 1988. Т. 2. С. 352.

29 Му ханов Петр Александрович (1799–1854) – русский литератор, историк, декабрист. Этот анекдот упоминается: С. А. Венгеров. Передовой боец славянофильства – Константин Аксаков, т. 3. С. 76.

30Эфемерида – крылатое насекомое, живущее очень недолго, один или несколько дней; однодневка, поденка. В переносном значении означает: что-либо эфемерное, недолговечное.

31 Стихотворение К. И. Аксакова «Свободное слово» (1854) было своего рода гимном свободе слова:

Ты – чудо из божьих чудес,

Ты – мысли светильник и пламя,

Ты – луч нам на землю с небес,

Ты нам человечества знамя!

Ты гонишь невежества ложь,

Ты вечною жизнию ново,

Ты к свету, ты к правде ведешь,

Свободное слово!

Лишь духу власть духа дана, —

В животной же силе нет прока:

Для истины – гибель она,

Спасенье – для лжи и порока;

Враждует ли с ложью – равно

Живет его жизнию новой…

Неправде – опасно одно

Свободное слово!

Ограды властям никогда

Не зижди на рабстве народа!

Где рабство – там бунт и беда;

Защита от бунта – свобода.

Раб в бунте опасней зверей,

На нож он меняет оковы…

Оружье свободных людей —

Свободное слово!

О, слово, дар бога святой!..

Кто слово, дар божеский, свяжет,

Тот путь человеку иной —

Путь рабства преступный – укажет

На козни, на вредную речь;

В тебе ж исцеленье готово,

О духа единственный меч,

Свободное слово!

32В ноябре 1855 г. по случаю 50-летия сценической деятельности М. С. Щепкина в Москве состоялся банкет, собравший до 300 человек. На этом банкете К. С. Аксаков встал и произнес тост «в честь общественного мнения». Как писал своему сыну И. С. Аксакову присутствовавший на банкете С. Т. Аксаков, «две секунды продолжалось молчание и разразилось криком и громом рукоплесканий. Все встали со своих мест, чокались, обнимались, незнакомые знакомились с Константином… Ни музыкой, ни тостом в честь искусства и театра не могли унять хлопанья и крика». См.: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. СПб., 1900. Кн. 14. С. 444–445.

33Имеется в виду записка К. С. Аксакова «О внутреннем состоянии России», представленная государю императору Александру II в 1855 г. К. С. Аксаковым.

34По просьбе уезжавшего в Петербург Ю. Ф. Самарина в июле 1844 года был выполнен дагерротип с Константина – в русской рубашке, зипуне и мурмолке. Дагерротип был подарен Самарину, который нашел, что он «удался прекрасно; жаль только, что выставить его в Петербурге нельзя: вид у тебя до такой степени суровый и неблагонамеренный, что на одном основании этого портрета тебя можно из предосторожности сослать в Сибирь». Тогда же и Иван Аксаков написал семье из Астрахани: «Итак, Константин снял с себя дагерротип в русском костюме: истый москвич с татарской фамилией и нормандского происхождения, в костюме XVII столетия, сшитом французским портным, изобретением западным XIX века, передал черты лица и святославской шеи медной доске для приятеля, светского молодого человека! Хотелось бы мне посмотреть». Сам С. Т. Аксаков еще с конца 30-х годов также предпочитал появляться на домашних вечерах и приемах в русском «полукафтане». Тему своего одеяния писатель затронул в стихотворении, вписанном в семейный альбом в 1844 году:

Хотите вы меня на сцену

Представить обществу всему;

Позвольте ж сделать перемену

Скорей костюму моему.

На место ичиг и халата

Надеть и галстук, и сюртук,

А то ведь будет плоховато,

Когда меня застанут вдруг.

Отец и сын часто носили русскую одежду. На светском рауте у М. П. Погодина 1 ноября 1848 года С. Т. Аксаков и Константин Аксаков оба были в зипунах и с бородами. Приятель Ивана Аксакова Н. П. Годейн, увидев их в таком виде, «совершенно сошел с ума». Более подробно См.: Аксаков И. С. Письма к родным. 1844–1849. М.: Наука, 1988. С. 112, 591; Кошелев В. А. Сто лет семьи Аксаковых. Бирск.: Бирск, гос. пед. ин-т. С. 195.

35Весной 1849 года в Москву прибыл адресованный всем губернским предводителям циркуляр министра внутренних дел, именем царя запрещавший дворянам носить бороды. Возмущенный этим предписанием С. Т. Аксаков расценил его как покушение на личную свободу и как намерение правительства «задавить наше направление». Он писал (25 апреля 1849) сыну Ивану: «Мне это ничего, я уже прожил мой век, а тяжело мне смотреть на Константина, у которого отнята всякая общественная деятельность, даже хоть своим наружным видом. Мы решаемся закупориться в деревне навсегда». См.: Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. Т. 2. М., 1888. С. 142. Завершился этот инцидент тем, что обоих Аксаковых вызвали в полицию и потребовали от них расписку в том, что указание министерства внутренних дел будет немедленно выполнено.

36 Ср.: «Очень рад, что вы уезжаете в деревню, очень рад этому и за Константина, потому что там отдохнет его больная, грустная душа!». См.: И. С. Аксаков. Письма к родным. 1844–1849. М.: Наука. 1988. С. 496. Это письмо не связано непосредственно с тематикой ношения русской одежды.

37Из письма Н. В. Гоголя К. С. Аксакову от 29 ноября 1842 г. См.: Гоголь Н. В. Полное собр. соч.: В четырнадцати томах. Том 12. Письма 1842–1845. С. 52.

38Этот случай упоминается в работе С. А. Венгерова «Передовой боец славянофильства – Константин Аксаков»: «На все возражения Константин Сергеевич отвечал живо и ничего не уступал из собственных тезисов. Но после одного сделанного ему замечания, магистрант вдруг воскликнул: ”ах, какое дельное возражение!”, и это с такой детской искренностью и с таким невольным движением руки, поднесенной к волосам, что вся аудитория разразилась смехом. Ясно было, что не личное самолюбие, а самый предмет спора занимал диспутанта (“Русск. Архив” 1855 г., № 3)». См.: Русский архив. 1885. № 1. С. 375.

39 Хомяков А. С. Полное собрание сочинений. Москва. 1900. Т. VIII. С. 76.

40Аксаков И. С. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 169.

41Аксаков И. С. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 265. Бицын Н. псевдоним Павлова Николая Михайловича (1835–1906) – публициста, литературного критика, беллетриста, автора исторических трудов.

42Аксаков И. С. Очерк семейного быта Аксаковых // Славянофилы в воспоминаниях, дневниках, переписке современников. С. 296.

43Симонов мужской монастырь был основан во второй половине XIV века и считался одним из наиболее значимых и богатых на территории Подмосковья. Ныне находится в пределах Москвы, в Южном административном округе столицы.

44 А. И. Герцен писал: «Его диалектика уступала диалектике Хомякова, он не был поэт-мыслитель, как И. Киреевский, но он за свою веру пошел бы на площадь, пошел бы на плаху, а когда это чувствуется за словами, они становятся страшно убедительны». См.: Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т. 9. М., 1956. С. 163.

45 «День» – газета, издававшаяся в 1861–1865 гг. публицистом, поэтом, издателем, общественным деятелем, идеологом славянофильства И. С. Аксаковым.

46Киреевский Иван Васильевич (1806–1856) – русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из главных теоретиков славянофильства.

"Хомяков Алексей Степанович (1804–1860) – русский писатель и философ-идеалист, один из основоположников славянофильства.

48Цитата из некролога А. И. Герцена «Константин Сергеевич Аксаков»: «Киреевские, Хомяков и Аксаков – сделали свое дело; долго ли, коротко ли они жили, но, закрывая глаза, они могли сказать себе с полным сознанием, что они сделали то, что хотели сделать, и если они не могли остановить фельдъегерской тройки, посланной Петром и в которой сидит Бирон и колотит ямщика, чтоб тот скакал по нивам и давил людей, – то они остановили увлеченное общественное мнение и заставили призадуматься всех серьезных людей. С них начинается перелом русской мысли. И когда мы это говорим, кажется, нас нельзя заподозрить в пристрастии» (Герцен А. И. Поли. собр. соч.: т. 15. С. 9).

К. Зайцев. Глеб Успенский. 1840–1890. Публикуется по изданию: День русской культуры. Харбин, 1940. С. 16–18.

1 Леонтьев Константин Николаевич (1861–1891) – русский мыслитель, публицист, писатель. В 1882 г. вышла брошюра К. Леонтьева «Наши новые христиане Ф. М. Достоевский и гр. Лев Толстой (По поводу речи Достоевского на празднике Пушкина и повести гр. Толстого ’’Чем люди живы?”)». В брошюре он обвинил Достоевского в проповеди космополитической любви к человечеству и «розовом христианстве»: «За последнее время стали распространяться у нас проповедники того особого рода одностороннего христианства, которое можно позволить себе назвать христианством ’’сантиментальным” или ’’розовым”, склоняющемся к ’’утилитарному прогрессу”». Леонтьев обеспокоился по поводу того, что «Слишком розовый оттенок, вносимый в христианство этой речью г. Достоевского, есть новшество по отношению к Церкви…». Леонтьев считал, что «пророчество всеобщего примирения людей о Христе не есть православное пророчество, а какое-то общегуманитарное», что «начало премудрости (т. е. настоящей веры) есть страх, а любовь – только плод. Нельзя считать плод корнем, а корень плодом». Таким образом, с точки зрения К. Н. Леонтьева, христианство Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского носит совершенно нецерковный, «неотеческий», выдуманный характер и не соответствует строгим («византийским») идеалам, а проповедь такого «христианства» способна только принести вред. Этой тщеславной любви К. Н. Леонтьев противопоставляет «трансцендентальный эгоизм», т. е. заботу о спасении души и личном загробном воздаянии. См.: Леонтьев К. Н. Восток, Россия и Славянство. Философская и политическая публицистика. М.: Республика, 1996.

2Имеется в виду очерк Г. Успенского «Выпрямила», напечатанный впервые в «Русской мысли» (1885, V). В основу очерка легли воспоминания Успенского о поездке его за границу в 1872 году. В письме к жене из Парижа от 10 мая 1872 года он с восторгом пишет о Лувре, называя его «великим целителем», и далее: «Тут больше всего и святей всего Венера Милосская… с лицом, полным ума глубокого, скромная, мужественная, мать, словом, идеал женщины, который должен быть в жизни – вот бы защитникам женского вопроса смотреть на нее… это действительно такое лекарство, особенно лицо, от всего гадкого, что есть на душе…» А. И. Иванчин-Писарев рассказывает, с каким трепетным волнением Успенский показывал ему Венеру Милосскую во время своего второго пребывания в Париже в 1875 году. Он сообщает и слова писателя: «Очевидно художник хотел показать не прелести Венерки, а красоту человеческой души, способной проникнуться великим, слиться с ним. С такой душой в гармонии и внешность, выражение всей фигуры». И далее: «В ней, в этом существе, – только одно человеческое в высшем значении этого слова!» («Заветы», 1914, № 5).

Дм. Невский. Забытая годовщина. К 125-летию рождения

К. С. Аксакова. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1942, 14 апреля.

1 выражение «время славянофильствует» принадлежит Владимиру Францевичу Эрну, автору книги «Время славянофильствует. Война, Германия, Европа и Россия» (М., 1915): «время славянофильствует, означает прежде всего, что славянофильствует время, а не люди, славянофильствуют события, а не писатели, славянофильствует сама внезапно заговорившая жизнь, а не ’’серая теория” каких-нибудь отвлеченных построений и рассуждений» (с. 5).

2 Цитата из стихотворения А.С. Пушкина «Клеветникам России» (1831).

3Имеется в виду сборник «Проблемы идеализма» (1902), ознаменовавший переход ряда русских религиозных философов «от марксизма к идеализму».

4Собрания Московского религиозно-философского общества памяти Владимира Соловьева прекратились в июне 1918 года.

5Данилевский Николай Яковлевич (1822–1885) – русский публицист и социолог, идеолог панславизма.

6 Самарин Юрий Федорович (1819–1876) – См. примеч. к статье К. И. Зайцева «О “Герое нашего времени”».

Н. Резникова. Е. Баратынский. Из литературных зарисовок. Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1943, 4 июля.

1 А.С. Пушкин – А. А. Бестужеву. 12 января 1824. Из Одессы в Петербург // Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 10-ти тт. ⁄ АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом); под ред. Б. В. Томашевского. Т. 10. Письма. ⁄ текст проверен и примеч. составлены Л. Б. Модзалевским и И. М. Семенко. М.: Наука, 1965. С. 78.

2Элегия «Разуверение» получила широкую популярность в качестве романса (а также дуэта) М. И. Глинки (1825 г.).

33акревская Аграфена Федоровна, урожденная графиня Толстая (1799–1879) – известная красавица «золотого века», предмет увлечения и адресат стихов Е. А. Баратынского, А. С. Пушкина и П. А. Вяземского. Хозяйка подмосковной усадьбы Ивановское, куда в 1830-е годы съезжалась вся Москва. Речь о стихотворении А.С. Пушкина «Портрет» (1828).

4Из стихотворения Е. А. Баратынского «К… (Как много ты в немного дней…)» (1827).

5Е. А. Баратынский – Н.В. Путяте. 1825, февраль, 20-е числа, Кюмень // Боратынский Е. А. Указ. соч. С. 63.

6Нутята Николай Васильевич (1802–1877) – действительный статский советник, мемуарист и историк-любитель. См.: Баратынский – Н. В. Путяте. 1825, август, начало месяца, Петербург // Боратынский Е. А. Полное собрание сочинений в 3 т. Т.З. Проза, статьи, письма. М.-Augsburg, 2001. С. 67.

7Из стихотворения Е. А. Баратынского «К… (Как много ты в немного дней…)»

8Е. А. Баратынский – Н. В. Путяте. 1826, январь-февраль, Москва // Боратынский Е. А. Указ. соч. С. 71.

9Из стихотворения Е. А. Баратынского «Уверение (Нет, обманула вас молва…») (1824)

10Из стихотворения Е.А. Баратынского «Когда, дитя и страсти и сомненья…» (1824).

Н. Петерец. О Тютчеве. Публикуется по изданию: Чураевка. Харбин, 1931, 28 марта, № 3(9)

1 Имеется в виду биографический очерк И. С. Аксакова «Федор Иванович Тютчев», появившийся вскоре после смерти последнего. Впервые напечатан в «Русском архиве» (1874).

2Цитата из стихотворения Ф. Тютчева «Не рассуждай, не хлопочи…» (1850).

3Мерзляков Алексей Федорович (1778–1830) – русский поэт, переводчик, общественный деятель, педагог.

4Булгаков Сергей Николаевич (1871–1944) – русский религиозный философ. Работа «На пиру богов» впервые была опубликована в сб. «Из глубины». М., 1918.

5 Стихотворение Ф. И. Тютчева «Цицерон» (1831).

6 Бердяев Николай Александрович (1874–1948) – русский религиозный философ. Книга «Новое средневековье» была написана в 1924 г.

7 Стихотворение Ф. И. Тютчева «День и ночь» (1830).

8 Стихотворение Ф. И. Тютчева «Святая ночь на небосклон взошла…» (1848–1850).

9 Стихотворение Ф. И. Тютчева «Как океан объемлет шар земной…» (1830).

10Стихотворение А. Блока «На Куликовом поле» (1908).

11 Коган Петр Семенович (1872–1932) – историк литературы, критик, переводчик, в момент публикации книги – приват-доцент Санкт-Петербургского университета (1911–1918). Цитата из его книги «Очерки по истории новейшей русской литературы», в которой специальный раздел был посвящен А. Блоку. См.: Коган П. Очерки по истории новейшей русской литературы. М., 1912. Т. 3. С. 137–146.

12См.: Брюсов В. О поэтах и поэзии. Избранное. М. Юрайт, 2019. С. 212.

13Возможно, имеется в виду журнал «Числа», «журнал литературы, искусства и философии» русской эмиграции, выходивший в Париже в 1930–1934 годах.

14Стихотворение Ф. И. Тютчева «А. Н. М<уравьеву> (1821).

15Стихотворение Я. П. Полонского «Ф. И. Тютчеву» (1865). Полонский Яков Петрович (1819–1898) – русский поэт.

16Слова эти констатированы в «Биографии Федора Ивановича Тютчева», написанной И. С. Аксаковым. См.: Литературное наследство. М., 1988. С. 198.

17Стихотворение Ф. И. Тютчева «Стоим мы слепо…» (1856).

18Цитата из справочной статьи А. Горнфельд «Федор Иванович Тютчев» (1901), опубликованной в Новом энциклопедическом Словаре (1910–1916). Горнфельд Аркадий Григорьевич (1867–1941) – русский литературовед.

19См. примеч. 11.

20Бицилли Петр Михайлович (1879–1953) – русский и болгарский историк, литературовед и философ. Имеется в виду работа П. М. Бицилли «Державин – Пушкин – Тютчев и русская государственность». См.: Сборник статей, посвященных П. Н. Милюкову. 1859–1929. Прага, 1929. С. 351–374.

21Источник этой и предыдущей цитаты – труд И. С. Аксакова. См.: Ф. И. Тютчев в документах, статьях и воспоминаниях современников. М., 1999. С. 349.

22 См. примеч. 18.

Н. Резникова. А. А. Фет. К 50-летию со дня смерти.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1942. 14 дек.

1 Цитата из стихотворения А. Фета «Муза» (1887).

2 См.: Страхов Н. Н. А. А. Фет. Биографический очерк // Полное собрание стихотворений А. А. Фета. СПб.: изд-во А. Ф. Маркс, 1912.

3Погодин Михаил Петрович (1800–1875) – русский писатель, историк, академик Петербургской Академии наук.

4Шевырев Степан Петрович (1806–1864) – См. примеч. к статье В. Обухова «Природы праздный соглядатай». Грановский Тимофей Николаевич (1813–1855) – известный историк, общественный деятель, профессор всеобщей истории в Московском университете, весьма популярный в передовых кругах русского общества. Крюков Дмитрий Львович (1809–1845) – философ, историк и литературный критик. Читал лекции в Московском университете с 1835 года. Крылов Никита Иванович (1807–1879) – правовед, ординарный профессор и декан юридического факультета Московского университета. Редкин Петр Григорьевич (1808–1891) – русский юрист, философ, педагог и общественный деятель. В 1835–1848 годы профессор энциклопедии законоведения и государственного права в Московском университете, известен как блестящий лектор. Григорьев Аполлон Александрович (1822–1864) – русский поэт, литературный и театральный критик, переводчик, мемуарист. Полонский Яков Петрович (1819–1898) – русский поэт и прозаик. Кавелин Константин Дмитриевич (1818–1885) – русский историк, государствовед, психолог, социолог и публицист, был теоретиком либерализма. Черкасский Владимир Александрович, князь (1824–1878) – русский общественный деятель славянофильских и панславистских убеждений, активный участник крестьянской реформы.

5Галахов Алексей Дмитриевич (1807–1892) – русский педагог и историк русской литературы, профессор. Известность Галахова, главным образом, основана на его педагогических пособиях по истории русской литературы, чрезвычайно популярных во второй половине XIX века. Более других была популярна его «Русская Хрестоматия», с 1842 до 1910 г. выдержавшая 33 издания.

6 «Современник» (1847–1866) – литературный и общественно-политический ежемесячный журнал, приобретенный Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым в 1847 году. Некрасов привлек к участию в журнале И.С. Тургенева (1818–1883), И. А. Гончарова (1812–1891) А. В. Дружинина (1824–1864), П. В. Анненкова (1812–1887), М. Н. Логинова (1823–1875), Н. М. Языкова (1803–1846).

7 И.С. Тургенев – А. А. Фету. 8(20) февраля – 6(18) апреля 1855. Петербург // Тургенев И. С. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма. В 18 т. ⁄ [редкол.: М. П. Алексеев (гл. ред.) и др.]; ИРЛИ. 2-е изд., испр. и доп. Т. 3. Письма, 1855–1858 ⁄ [тексты подгот. и примеч. сост. М. П. Алексеев и др.]. М.: Наука, 1987. С. 22.

8Боткин Василий Петрович (1811–1869) – См. примеч. к статье Н. Резниковой «Великий русский критик». Боткина Мария Петровна (1828–1894) – сестра В. П. Боткина, в замужестве Фет (Шеншина).

9 Шопенгауэр Артур (1788–1860) – немецкий философ. Основной философский труд «Мир как воля и представление» (1818). А. А. Фет перевел два сочинения Шопенгауэра: «Мир как воля и представление» (1880, 2-е изд. в 1888 г.) и «О четверояком корне закона достаточного основания» (1886).

10Публий Овидий Назон (43 год до н. э. – 17 или 18 год н. э.) – См. примеч. к статье С. Курбатова «Николай Васильевич Гоголь».

11 Публий Вергилий Марон (70 год до н. э – 19 год до н. э.) – римский поэт. А. А. Фет перевел «Энеиду» Вергилия (1888).

12 Гай Валерий Катулл (около 87 года до н. э. – около 54 года до н. э.) – один из наиболее известных поэтов древнего Рима и главный представитель римской поэзии в эпоху Цицерона и Цезаря. А. А. Фетом переведены стихотворения Катулла (1886).

13 Альбий Тибулл (около 50 года до н. э. – не позднее 18 года до н. э.) – древнеримский поэт времен принципата Октавиана Августа. Фет сделал переводы элегий Тибулла (1886).

14 Марк Валерий Марциал (около 40 года – около 104 года) – римский поэт-эпиграмматист. Фетом переведены эпиграммы Марциала (1891).

15 Никольский Борис Владимирович (1870–1919) – русский юрист, поэт и литературный критик. См.: Никольский Б. А. А. Фет // Философские течения русской поэзии. СПб.: Типография М. Меркушева, 1896 г. С. 245. После приведенной цитаты статья Н.С. Резниковой представляет скрытое цитирование статьи Б. В. Никольского.

16Из стихотворения А. Фета «Поэтам» (1890).

17Из стихотворения А. Фета «Муза» (1887).

18Из стихотворения А. Фета «Все, все мое, что есть и прежде было…» (1887).

19Из стихотворения А. Фета «О нет, не стану звать утраченную радость…» (1857).

В. Обухов. Природы праздный соглядатай.

Публикуется по изданию: День русской культуры. 1942. С. 39–44.

1 Фет – самый беспечный и аристократический из поэтов» – вероятно, из высказывания Павла Давыдовича Когана (1918–1942).

2См.: Тургенев И.С. Полное собрание соч. и писем: В 28 т. Письма в 13 т. Письма. Т. 2. М.; Л., 1961. С. 269. Письмо Фета, на которое отвечает Тургенев, не сохранилось.

3Лонгинов Михаил Николаевич (1822–1875) – историк литературы и административный деятель.

4Цитата из статьи Н. Н. Страхова «Заметки о Фете». См.: А. А. Фет. Полное собрание стихотворений. C-Пб.: издание Т-ва А. Ф. Маркса, 1912. С. 16.

5Цитата из письма И. С. Тургенева А. Фету от 18 августа 1862 г.

"См.: А. А. Фет. Воспоминания. Л.: Наука, 1980. С. 204. Давыдов Иван Иванович (1794–1863) – русский филолог и философ. Шевырев Степан Петрович (1806–1864) – русский литературный критик, историк литературы

7Боткина Мария Петровна, в замужестве Фет (Шеншина) (1828–1894) – жена поэта Афанасия Фета (они поженились в 1857 году).

8Из стихотворения Вл. Соловьева «Памяти Фета» (1897).

9 предисловие к III выпуску «Вечерних огней», являвшееся программным по отношению не только к ним, но в значительной степени и ко всей поэзии Фета вообще, знаменательно открывалось эпиграфом из старинного латинского грамматика: «Pro captu lectoris habent sua fata libelli» – «По разуменью чтеца свои судьбы есть у книжек».

10Чешихин Всеволод Евграфович (1865–1934) – русский писатель, публицист. Цитаты взяты из словаря Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, где была помещена биографическая статья В. Е. Чешихина о Фете.

"См.: Чайковский П. И. Полное собрание сочинений. Литературные произведения и переписка: в 17-ти т. М.: Государственное музыкальное издательство, 1953–1981. Т. 14. С. 514.

12Из биографической статьи В. Е. Чешихина.

Курбатов С. Рассветы над Россией. Памяти Андрея Белого.

Публикуется по изданию: Заря. Харбин, 1934, 28 января.

1 Имеется в виду указание самого А. Белого на то, что эпилог к поэме «Первое свидание» – автобиографическому произведению, был написан в Петрограде в Троицын день, в Духов день 1921 г.:

Двадцатилетием таимый,

Двадцатилетием чернен,

Я слышу зов многолюбимый

Сегодня, Троицыным днем, —

И под березкой кружевною,

Простертой доброю рукой,

Я смыт вздыхающей волною

В неутихающий покой.

2Бальмонт Константин Дмитриевич (1867–1942) – поэт-символист, виднейший представитель поэзии Серебряного века. Дважды эмигрировал из России, второй раз – в 1920 г. Умер во Франции.

3Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924) – поэт-символист, прозаик, драматург, переводчик, литературный критик.

4 Балтрушайтис Юргис Казимирович (1873–1944) – русский и литовский поэт-символист, переводчик, дипломат.

5Соколов Сергей Алексеевич (1878–1936) – издатель, поэт-символист, главный редактор издательства символистов «Гриф» (1903–1914).

6Поярков Николай Ефимович (1877–1918) – поэт, критик.

7Пипкин Борис Николаевич (1874–1954) – живописец, мемуарист, художественный критик.

8Борисов-Мусатов Виктор Эльпидифорович (1870–1905) – живописец, один из значительных представителей русского символизма.

9Россинский Владимир Илиодорович (1874/1875-1919) – художник-портретист, график, книжный иллюстратор, театральный художник.

10 Шестеркин Михаил Иванович (1866–1908) – художник. Сведения о нем скупые. Упоминается в мемуарах поэтов-символистов.

11 Феофилактов Николай Петрович (1876–1941) – художник-график, живописец, иллюстратор.

12 Переплетчиков Василий Васильевич (1863–1918) – живописец, график.

13 Танеев Сергей Иванович (1857–1915) – русский композитор, пианист, дирижер, ученый-музыковед, профессор и ректор (1885–1889) Московской консерватории. Цитируется письмо П. И. Чайковского к С. И. Танееву от 14 января 1878 г.

14 Буюкли Всеволод Иванович (1873–1920) – русский пианист. Был одним из лучших исполнителей произведений А. Н. Скрябина.

15 Метнер Николай Карлович (1879–1951) – пианист и композитор.

16 Шпет Густав Густавович (1879–1937) – философ, историк, психолог, теоретик искусства.

17 Фохт Борис Александрович (1875–1946) – философ и логик, переводчик философской литературы.

18 Гершензон Михаил Осипович (1869–1925) – писатель, литературовед, историк культуры. Автор серии работ, посвященных творчеству А. С. Пушкина.

19Эрн Владимир Францевич (1882–1917) – философ, один из организаторов и участников Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева.

20Рачинский Григорий Алексеевич (1859–1939) – философ, религиозный публицист; постоянный председатель Религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева.

21 Иванов Вячеслав Иванович (1866–1949) – русский поэт, философ, филолог, переводчик.

22 Павлов Иван Петрович (1849–1936) – См. примеч. к статье Н. Резниковой «Великий русский критик».

23 Каблуков Иван Алексеевич (1857–1942) – русский физикохимик. Создатель школы физикохимиков в России.

24 Астров Николай Иванович (1868–1934) – общественно-политический деятель, юрист, один из лидеров партии кадетов, публицист, мемуарист.

25 Морозов Савва Тимофеевич (1862–1905) – один из богатейших людей Российской империи начала XX века, меценат и благотворитель.

26Кистяковский Богдан Александрович (1868–1920) – русский философ, юрист и социолог.

27 Соловьев Михаил Сергеевич (1861–1903) – филолог, младший брат Вл. Соловьева.

28Вероятно, вольный пересказ воспоминаний А. Белого, впервые опубликованных в «Русском слове» в 1907 г.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938) – русский прозаик, публицист, фельетонист, литературный и театральный критик, драматург. Сотрудничал в том числе с периодическими изданиями Восточной эмиграции. В настоящую книгу включены статьи, которые не нашли отражения в библиографических списках произведений писателя.

Ист. и лит.:

Базелика Дж., Ревякина Н.В. Александр Амфитеатров в Италии // Интеллигенция и мир. 2008. № 3. С. 71–85.

Мехтиев В. Г. Харбинские страницы творческой биографии А.В. Амфитеатрова // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2019. Т. 12. № 6. С. 34–38.

Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть XX века. Энциклопедический биографический словарь. М.: Российская политическая энциклопедия, 1997. С. 28–31.

Арабажин Константин Иванович (1866–1929) – историк литературы и критик. Двоюродный брат поэта Андрея Белого. После Октябрьской революции эмигрировал в Ригу, где основал русские университетские курсы. Похоронен в Риге на Покровском кладбище. Статья «Двенадцать (Что хотел сказать Блок своей поэмой)» еще не публиковалась в новой России.

Ист. и лит.:

Ковальчук С. Н. Константин Иванович Арабажин. // Покровское кладбище. Слава и забвение: Сборник статей. ⁄ сост. С. Видякина, С. Ковальчук. Рига: Multicentrs, 2004. С. 149–151.

Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1997. В 6 т. Т. 1. ⁄ сост. Н.В. Чуваков. М., 1999. С. 116.

Арнольдов Лев Валентинович (1894 – после 1946) – журналист, публицист, китаевед. До 1904 г. вместе с семьей жил в Тобольской губернии. Начальное и среднее образование в разное время получал в Омской гимназии, Тюменском Александровском реальном училище, Тобольской и Иркутской гимназиях. В 1912 и 1913 гг. жил за границей: в Берлине, в Париже и Тулузе. В 1916 г. продолжил образование на медицинском и юридическом факультетах Томского университета. В марте 1918 г. покидает Томск. В Сибири принимал участие в событиях Гражданской войны. С октября 1918 г. состоял начальником департамента по делам печати, затем – директором бюро информации Министерства иностранных дел правительства адмирала А. В. Колчака. До 1 августа 1919 г. также являлся директором отдела иностранной информации Русского бюро печати. Летом того же года прибыл в Китай и занялся краеведческой исследовательской деятельностью. Проживая в Харбине (провел там четыре с половиной года), публиковал статьи в местных газетах «Русский голос», «Рупор», «Свет», «Харбинская заря». После переезда в Шанхай одно время был редактором ежедневной газеты «Шанхайская заря». Автор монографий «Китай как он есть: быт и политика» и «Из страны Белого Солнца: этюды о Китае». Незадолго до начала Второй мировой войны уехал в Бразилию.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф.830. Оп. З. Д. 1707. 5 л.

Фоминых С. Ф., Степнов А. О. Русская революция 1917 г. и Томский университет в воспоминаниях Л. В. Арнольдова // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 424. С. 158–167.

Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биографический словарь. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 2000. С. 36–37.

Астахов Леонид Сергеевич (1890–1934) – журналист и литератор. Окончил гимназию в Симбирске. Учился в Варцбурге, Сорбонне, Оксфорде и Праге, но диплом юриста получил в Московском университете. Со студенческих лет писал в газеты. Участвовал в Первой мировой войне. С остатками белых ушел в Одессу, а оттуда в Константинополь, и, наконец, в Приморье. Из Владивостока хотел пробраться в белый Омск. Был арестован и год просидел в тюрьме. Писал статьи для газеты «Русский голос» (Владивосток). С весны 1920 года жил в Шанхае. Переехав в Харбин в 1926 году, работал в Департаменте народного просвещения, сотрудничал в газетах издательства «Заря». Говоря о публикациях коллеги, Г. Г. Сатовский-Ржевский отмечал: «… его писания, особенно последних лет, сплошная художественная лирика – умная, культурная, высокоинтеллигентная». «Всегда спокойный, медлительный, склонный к незлобивой иронии над окружающим, он проходил свой жизненный путь художником-созерцателем, истинным философом, рыцарем духа и паладином красоты» (М. Шмидт). Скончался в 1934 году от туберкулеза.

Ист. и лит.:

Незабытые могилы. Российское зарубежье: Некрологи 1917–1997: В

6 т./ Сост. В. Н. Чуваков и др. Т. 1. С. 147–148.

Сатовский-Ржевский Г.Г. Л. С. Астахову на могилу // Заря. Харбин, 1934. 12 дек.

Шмидт М. Годовщина кончины Л. С. Астахова // Заря. Харбин, 1935.

7 дек.

Байков Николай Аполлонович (1872–1958) – писатель-натуралист. Окончил 2-ю классическую гимназию в Киеве (1889) и Тифлисское военное училище (1896). В 1901 году получил перевод в пограничные войска Заамурского военного округа. 14 лет провел в Маньчжурии, участвовал в Русско-японской войне, собирал научные коллекции, охотился на тигров, писал рассказы и научные работы. Участник Первой мировой войны. В 1915 вышла его дебютная книга – «В горах и лесах Маньчжурии». В 1922 году вернулся в Харбин. С 1934 года занимался исключительно литературным трудом. Большинство его произведений посвящено историям из охотничьей жизни в дальневосточной тайге: «В дебрях Маньчжурии» (1934), «Тайга шумит» (1938), «У костра» (1939), «Тигрица» (1940), «Записки маньчжурского охотника» (1941). В марте 1956 года вместе с семьей переехал в Австралию. Воспоминания Н. А. Байкова «Встреча с Антоном Павловичем Чеховым» в полном объеме в настоящее время публикуются впервые.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. З. Д. 11198. 13 л.

Литературная энциклопедия русского зарубежья: 1918–1940 ⁄ Гл. ред. Николюкин А. Н. М.: РОССПЭН, 1997. С. 199.

Хисамутдинов А. А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (Кая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 29.

Вележев Анатолий Прохорович (1887-?) – прозаик, журналист. Родился 8 августа 1887 года в городе Бирюч Воронежской губернии. Окончил Воронежскую духовную семинарию, затем юридический факультет Варшавского университета. После окончания университета состоял помощником присяжного поверенного при Воронежском окружном суде. Участвовал в Гражданской войне. В ноябре 1922 г. эмигрировал в Харбин. Зарабатывал частными уроками, коммерцией, частной юридической практикой. В 30-е годы занялся журналистской деятельностью. Печатал статьи по вопросам культуры, литературы, истории и международной жизни. В разное время был секретарем и редактором газет «Русский голос», «Русское слово», «Гун-Бао», «Голос эмигрантов», «Заря», «Боевой друг», журнала «Луч Азии», «Русский настольный календарь». С мая 1945 г. – начальник отдела пропаганды Бюро российских эмигрантов в Маньчжурии (БРЭМ). В августе того же года арестован и депортирован вместе с женой и сыном в лагерь. Дальнейшая судьба не известна.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф.830. Оп. З. Д.7400. 56 л.

Кривченко Л. А. Из истории жизни эмигранта А. П. Вележева и его семьи (По документам БРЭМа, эмигрантским печатным источникам и письмам родственников) // Гражданская война в Сибири. Материалы Всероссийской заочной научно-практ. конф. Омск, 2013. С. 65–71.

Вельский Р., псевд. – см. Пильский Петр Моисеевич

Гинс Георгий Константинович (1887–1971) – ученый-юрист, политический деятель, публицист. Член правительства А. В. Колчака (1919). Проживал в Харбине с января 1920 по июнь 1941. Преподавал на Юридическом факультете и в Харбинском коммерческом институте. Редактировал журнал «Русское обозрение», сотрудничал с газетой «Заря», журналом «Рубеж». В 1941 переехал к сыновьям в Сан-Франциско.

Ист. и лит.:

Гинс Г. К. 35 лет моей работы в газетах и журналах. Автобиографический обзор проф. Г. К. Гинса // Заря. 1940. 6 окт.

Хисамутдинов А. А. Профессор Г. К. Гинс – ученый, политик, публицист // Проблемы Дальнего Востока. 2001. № 5. С. 138–145.

Хисамутдинов А. А. Русские ученые, краеведы и востоковеды в Китае: Материалы к иллюстрированным биографиям. Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2018. С. 51–52.

Глебов Б., псевд. – см. Михайлов Иван Адрианович

Горохов Василий Васильевич (1889 – после 1947) – журналист. Родился в г. Чердынь Пермской области. Проживал в Харбине. Работал в журнале «Луч Азии». Арестован 18 октября 1946 г. Приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей 15 февраля 1947.

Ист. и лит.:

Книга памяти жертв политических репрессий. Свердловская область. В-Д. Т.2. Екатеринбург, ГИПП «Уральский рабочий», 2000. С. 321.

Дейч Яков Львович (1896–1956) – писатель и журналист. Окончил Благовещенскую мужскую гимназию в 1915 г., учился в Московском университете. Призван весной 1916 г. в действующую армию. Прошел обучение в Царицынском студенческом учебном батальоне и окончил 3-ю Московскую школу прапорщиков. Покинув действующую армию в начале 1918 г., вступил в армию А. В. Колчака. В боях с Красной армией получил легкое пулевое ранение 17 февр. 1919 г. Следователь при военно-полевом суде до 1920 г., прокурор по политическим и уголовным делам. Приехал в Маньчжурию из Иокогамы 9 ноября 1922 г. Работал в библиотеке Д.Н. Бодиско до 1926 г., затем стал журналистом газеты «Рупор». Публиковался под псевдонимом Лович Я. Жил в Шанхае с 1937 г. Работал в журнале «Рубеж» со времени его основания. Печатал рассказы почти во всех шанхайских изданиях. Писал статьи в журналы «Грани», «Вестник Российского эмигрантского комитета» и «Кстати». Автор сборника рассказов «Ее жертвы» (Харбин, 1931), романов «Что ждет Россию?» (Харбин, 1932), «Дама со стилетом» (Шанхай, 1940), «Враги» (Шанхай, 1941) и др. Из Китая эмигрировал в США 1951 году.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д.17497. 6 л.

Хисамутдинов А. А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (1-ая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 73.

Зайцев Кирилл Иосифович (1887–1975) – юрист и богослов. Переехал в Харбин (1935). Ректор Педагогического института, читал на Юридическом факультете курсы: начала экономики и права, основы этики (осень 1935-1 января 1937). Профессор Богословского факультета в Харбине. Работал в Министерстве иностранных дел Маньчжурской империи и газете «Гун-бао» (с 1936). Переехал в Шанхай. Принял сан священника (1945). После смерти жены пострижен в монашество с именем Константин в Джорданвилле (США). Опубликовал много статей в журнале «Хлеб Небесный». Статьи К. И. Зайцева харбинского периода о П. А. Вяземском, о К. С. Аксакове и Глебе Успенском публикуются в новой России впервые. Статьи о Лермонтове – частью впервые, а частью с существенными комментариями.

Ист. и лит.:

Павл овец М. Г. Зайцев Кирилл Иосифович // Литературная энциклопедия Русского зарубежья, 1918–1940: Писатели русского зарубежья. М.: РОСПЭН, 1997. С. 173.

Хисамутдинов А. А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (1-ая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 54–55.

Иванов Всеволод Никанорович (1888–1971) – писатель и журналист. Родился в городе Волковыске Гродненской губернии в семье учителя рисования. С 1897 до 1906 г. жил в Костроме. Окончил Костромскую гимназию. Начал печататься в 1909 г. Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (1912). В Перми преподавал на кафедре философии права и печатался в газетах «Народная свобода», «Сибирские стрелки». В 1920 г. эмигрировал в Харбин. Сотрудничал в газетах «Свет» (Харбин), «Русское слово» (Харбин), «Заря» (Харбин); журналах «Рубеж» (Харбин), «Понедельник» (Шанхай) и др. Под редакцией В. Н. Иванова выходила русская харбинская газета «Гун-Бао». В 1930-е жил в Мукдене, затем в Шанхае, где работал в местном отделении ТАСС. В Китае вышли его книги: «В Гражданской войне. Из записок омского журналиста» (1921); «Огненная душа» (1921); «Беженская поэма» (1926); «Мы. Культурно-исторические основы русской государственности» (1926); «Крах белого Приморья» (1927); «Поэма еды» (1928); «Ленин. Биография» (1928); «1905 год. Роман молодой души» (1929); «Сонеты» (1930); «Огни в тумане. Думы о русском опыте. Сборник статей» (1932); «Повесть об Антонии Римлянине» (1932–1933); «Дело человека. Опыт философии культуры» (1933). В феврале 1945 г. вернулся в СССР, жил в Хабаровске, где продолжал заниматься литературным творчеством.

Ист. и лит.:

Литературное зарубежье России: Энциклопедический справочник. М., 2006. С. 281–282.

Калишевич Николай Викторович (1881–1941) – журналист, литературный критик и мемуарист. В эмиграции – после 1917 г. (София). С начала 1920-х гг. жил в Париже. Сотрудничал там с газетой «Последние новости», а также «Сегодня» (Рига). Находился в творческом контакте с газетой «Заря» (Харбин). Публиковал статьи и рецензии под псевдонимом Словцов Р. Умер в Париже. Харбинские статьи Н.В. Калишевич в новой России публикуются впервые.

Ист. и лит.:

Коростелев О. А. От Адамовича до Цветаевой: Литература, критика, печать Русского зарубежья. 2013.

Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1997. В 6 т. Т. 3. ⁄ сост. Н. В. Чуваков. М., 2001. С. 149.

Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1997. В 6 т. Т. 6. Кн. 2. ⁄ сост. Н. В. Чуваков. М., 2006. С. 31.

Яновский В. Поля Елисейские. История «незамеченного поколения» русского зарубежья. Litres, 2018. С. 380.

Каллаш Мария Александровна, урожд. Новикова (1885–1954) – литературовед, публицист. Родилась 18 декабря 1886 г. в Тверской губернии. Окончила Московский Екатерининский институт. Работала журналисткой в Москве. До революции писала также под псевдонимом Гаррис. Принимала участие в церковно-религиозной жизни. Член Всероссийского Поместного Собора в Москве. В 1922 выехала в Германию. Через год переехала в Париж. Постоянный автор журнала «Путь» (1925–1940). В эмиграции публиковалась под псевдонимом М. Курдюмов. Автор книги «Сердце смятенное: о творчестве Чехова» (1934). Сведений по поводу републикации статьи «В театре Чехова» в современной России не найдено.

Ист. и лит.:

Злочевский Г.Д. «С волнением, не поддающимся словам» М. А. Каллаш // Книга. Исследования и материалы. М., 2017. № 112–113. С. 218–235.

Васильева М.А. Курдюмов М. // Литературная энциклопедия Русского Зарубежья. 1918–1940. М., 1997. Т. 1: Писатели Русского Зарубежья. С. 234.

Холиков А. А., Никандрова О. В., Масловский В. И. Каллаш Мария Александровна (М. Гаррис, М. Курдюмов) // Русские литературоведы XX века: Биобиблиографический словарь ⁄ Под ред. А. А. Холиков. Т. 1. Общество с ограниченной ответственностью Нестор-История, Москва, Санкт-Петербург, 2017. С. 371.

Каршин Анатолий Флегонтович (псевдоним – Ларин А.) (1891-?) – журналист. Окончил Иркутскую гимназию (1909) и юридический факультет Санкт-Петербургского университета. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Жил в Харбине с осени 1920. Работал в газетах «Свет», «Русский голос», «Заря» и «Харбинское время» (с 1932). Автор пьесы «К победе». Арестован в 1945 и депортирован в СССР.

Источники и литература:

ГАХК. Ф. 830. Он. 1. Д.366. 273 с.

Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биографический словарь. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 2000. С. 149.

Хисамутдинов А.А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 59.

Кузнецов Степан Васильевич (1873-?) – филолог. Выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета (1900). В 1903 году защитил диссертацию в Петербургском университете по историко-филологическому факультету. Знал французский, немецкий, латинский и греческий языки. С 1903 по 1907 год служил профессором Юрьевского университета по кафедре русской литературы и русского языка. До 1917 года был преподавателем средних учебных заведений, управляющим Оренбургским и Одесским учебным округом. С 1917 по 1920 гг. – директор Департамента народного просвещения и член совета Министерства Народного просвещения Омского правительства. После отхода армии А.В. Колчака из Забайкалья остался в СССР, где состоял лектором Иркутского советского университета. В Харбин приехал в 1924 году. Учебным отделом КВЖД был назначен преподавателем в советскую железнодорожную школу 2-ой ступени. В 1925 г. совместно с коллегами основал Педагогический институт в Харбине. До 1935 года был бессменным ректором и лектором Педагогического института, директором гимназии при институте. 6 июля 1935 года С. В. Кузнецов покинул пост ректора по причине болезни и занялся учеными трудами. Дальнейшая судьба не известна.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 24937. 41 л.

Булгаков В. Словарь русских зарубежных писателей. N.Y.: Norman Ross PubL Inc., 1993. С. 77.

Золотарева Т. Педагогический институт // Политехник. 1975. № 7. С. 15–16.

10 лет плодотворной работы проф. С.В. Кузнецова // Заря. 1935. 6 июля.

Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в Китае в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Владивосток, 2000. С. 175.

Курбатов С. (?-?) – один из самых талантливых, судя по печатным материалам, публицистов «русского Китая». Его статьи выходили в «Заре» и «Нашей газете». Публикационная активность – 1933–1935 гг. Подробные сведения о С. Курбатове, к сожалению, не найдены.

Ист. и лит.:

Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биографический словарь. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 2000. С. 177.

Курдюмов М., псевд. – см. Каллаш Мария Александровна

Л.Н. – сведения не разысканы.

Ларин А., псевд. – см. Каршин Анатолийй Флегонтович

Лович Яков Львович, псевд. – см. Дейч Яков Львович

Мария Ш., псевд. – см. Шапиро Мария Лазаревна

Митропольский Арсений Иванович (1889–1945) – русский поэт, прозаик, журналист. Участник Белого движения. Проживал в Харбине с 1924. Сотрудничал с периодическими изданиями «Рубеж», «Рупор», «Заря», «Русское слово» и др. Использовал и другие псевдонимы: Н. Арсеньев, Анастигмат, Арсений Бибиков, Тетя Розга, Н. Рахманов, Н. Дозоров. Был желанным автором в журналах Европы и США: «Современные записки» (Париж), «Русские записки» (Париж-Шанхай), «Вольная Сибирь» (Прага), «Воля России» (Прага), «Москва» (Чикаго), «Земля Колумба» (Сан-Франциско) и др. Автор книг: «Военные странички» (1915), «Стихи» (1921), «Уступы» (1924), «Кровавый отблеск» (1929), «Без Росши» (1931), «Рассказы о войне» (1936), «Полустанок» (1938), «Белая флотилия» (1942) и др. В августе 1945 г. был арестован и отправлен в СССР. Умер в пересыльной тюрьме.

Ист. и лит.:

Агеносов В. В. «Прошедший все ступени»: Арсений Несмелов // Агеносов В. В. Литература русского зарубежья (1918–1996). М., 1998. С. 265–279.

Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918–1940) /ред. А.Н. Николюкин М., 1997–2006. Т. 1.

Словарь поэтов Русского Зарубежья ⁄ под ред. Крейда В. СПб., 1999.

Хисамутдинов А. А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (Кая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 83.

Хисамутдинов А. А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 103.

Михайлов Иван Адрианович (1891–1946) – участник Гражданской войны. В эмиграции журналист. Член партии эсеров с 1908. Младший преподаватель Санкт-Петербургского университета (до 1917), начальник отделения министерства продовольствия в Петрограде. Доцент Омского сельскохозяйственного института. Министр финансов в правительстве Колчака. В Харбине заведовал экономическим бюро КВЖД. Публиковался под псевдонимом в газетах «Заря» и «Харбинское время». Издавал журнал «Manchurian Economic Review». Депортирован советскими войсками из Харбина, судим на показательном процессе в Москве, расстрелян.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 185. 10 л.

Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биографический словарь. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 2000. С. 208.

Хисамутдинов А. А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 35.

Невский Дмитрий, псевд. – см. Сатовский-Ржевский Дмитрий Григорьевич

Немирович-Данченко Василий Иванович (1844–1936) – прозаик, поэт, публицист. Эмигрировал в 1921 г. Жил в Берлине, но в 1923 году перебрался в Прагу. Умер в Праге 18 сентября 1936 г. Существует версия о том, что был знаком с Ф.М. Достоевским. В периодике Восточной эмиграция найдена одна статья, которая и включена в настоящую книгу.

Ист. и лит.:

Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1997. В 6 т. Т. 5. ⁄ сост. Н. В. Чуваков. М., 2004. С. 75.

Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. М-П ⁄ Главный ред. П.А. Николаев. М.: Большая российская энциклопедия, 1999. Т. 4. С. 282.

Литературная энциклопедия Русского Зарубежья (1918–1940) ⁄ под ред. А. Н. Николюкина. Т. I: Писатели Русского Зарубежья. М.: Российская политическая энциклопедия, 1997. С. 285–287.

Несмелов А., псевд. – см. Митропольский Арсений Иванович

Нолькен Иван – Иван-Владимир Станиславович фон Нолькен (1866–1948) – военный юрист, барон, русский писатель немецкого происхождения, журналист. С начала 1920-х гг. проживал в Риге. Секретарь и музыкальный редактор рижской газеты «Слово» (1926–1929). Регулярно публиковался в латвийских газетах: «Вечернее время», в иллюстрированном приложении к газете «Русская мысль», «Русская жизнь», «Либавское русское слово», «Воскресенье», «Слово», «Новости», «Сегодня» и «Сегодня вечером»; в журналах «Перезвоны», «Искра» (1924), «Мир», в «Балтийском альманахе». Автор романов «Зарево» (1927), «Живые и мертвые» (1927), «В Курляндском замке» (1928), «Графиня Дюмонтэль» (1928), «Роман пианиста» (1930), «Быль и быт» (1931) и др. Мемуарная зарисовка «Чехов предвестник Куэ» в новой России публикуется впервые.

Ист. и лит.:

Юрий Абызов. Русское печатное слово в Латвии. 1917–1944 гг. Библиографический справочник. Часть III. Stanford, 1991, стр. 140–146.

Обухов Василий Константинович (1905–1949) – поэт и журналист. Родился на юге России. Стихи начал писать с пятнадцати лет. В Харбине окончил Юридический факультет. Печатался в журналах «Рубеж» и «Луч Азии», газетах «Заря», «Наш путь», «Голос эмигрантов», редактировал ежемесячный журнал «Нация». Использовал псевдонимы П. Сухомский, Константинов Олег, Хинганов, С. Гвоздев, В. Костич. Стихотворения Обухова вошли в коллективный сборник «Лестница в облака» (Харбин, 1929), его стихи и проза напечатаны также в шанхайских сборниках «Врата» (1934, 1935). В. Перелешин назвал Обухова «дальневосточным акмеистом» (Новый журнал. 1988. № 172–173). В 1941 г. Обухов издал свою единственную книгу стихов «Песчаный берег». «Каждое стихотворение Василия Обухова – отражение его трудной, мучительной жизни, в которой единственной настоящей радостью было творчество». (Резникова Н.). На конкурсе Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи получил первую премию за стихотворение на патриотическую тему «Повесть о Пскове» (1942). После оккупации Маньчжурии советскими войсками был арестован, увезен из Харбина в СССР, некоторое время сидел в лагере, но вскоре был отпущен. Вернулся в Харбин пешком. Умер от рака.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 34231. 98 л.

Резникова Н. В Русском Харбине // Новый журнал. № 172–173. С. 393.

Русская поэзия Китая ⁄ Сост. В. Крейд, О. Бакич. М.: «Время», 2001. С. 798.

Хисамутдинов А. А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 58.

Осоргин Михаил Андреевич (1878–1942) – писатель, журналист, литературный критик, публицист, переводчик. В эмиграции с 1922. В 1923 г. эмигрировал в Париж. Публиковал свои работы в газетах «Дни», «Последние новости». Автор книг «Сивцев Вражек» (1928),

«Повесть о сестре» (1931), «Свидетель истории» (1932), «Книга о концах» (1935), «Вольный каменщик» (1937), «Повесть о некоей девице» (1938), сборника рассказов «Там, где был счастлив» (1928), «Чудо на озере» (1931), «Происшествия Зеленого мира» (1938), мемуаров «Времена» (1955). Харбинская «авантюрная» статья М. А. Осоргина публикуется в новой России впервые.

Ист. и лит.:

Литературное зарубежье России: Энциклопедический справочник ⁄ Сост. Ю. В. Мухачев. М., 2006. С. 342.

Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1997. В 6 т. Т. 5. ⁄ сост. Н. В. Чуваков. М., 2004. С. 268.

Петерец Николай Владимирович (1907–1944) – русский поэт, прозаик, литературный критик, журналист. Сын известного политического деятеля, революционера Владимира Николаевича Рихтера. После развода родителей получил фамилию матери Петерец и уехал с ней во Владивосток, а затем в Харбин. Окончил в Харбине гимназию, затем учился на Юридическом факультете, где примкнул сначала к фашистам, затем к легитимистам. Участвовал в литературном кружке «Молодая Чураевка». Позже переехал в Шанхай. Зарабатывал журналистикой. Интересовался политикой. Принял советское гражданство, вошел в «Союз возвращенцев». Был редактором газеты «Родина», издававшейся этим «Союзом». В 1943 г. – одним из организаторов кружка «Пятница». Статьи Петереца печатались в шанхайских газетах, рассказы – в «Парусе», стихи – в журналах «Рубеж» и «Сегодня», в газете «Молодая Чураевка». Соавтор коллективных сборников «Семеро» (Харбин, 1931), «Стихи о Родине» и «Остров» (Шанхай, 1941,1946). Своего сборника стихов не издал. В 1946 г. посмертно был издан в Шанхае сборник его статей. Умер от воспаления легких.

Ист. и лит.:

Русская поэзия Китая ⁄ Сост. В. Крейд, О. Бакич. М., 2001. С. 689–690.

Хисамутдинов А. А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (Кая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 89.

Пильский Петр Моисеевич (1879–1941) – журналист, литературный критик, прозаик, публицист, мемуарист. Зарубежный период творчества Пильского связан с Прибалтикой. Сотрудничал в таллинских газетах «Последние новости», «Наша газета», «Сегодня» (Рига). Имел множество псевдонимов: Г. Вельский, П. Вельский, Р. Вельский, Гр. Девиер, Книголюб, В. Кондаков, Лентяй, Петров, Петр Петроков, Петроний, Петрополитанус, Писатель, Роланд, Стило, Ф. Стогов, П. Трубников, П. Хрущев, Читатель, П. Шуйский и др. Также подписывался: Гр. Дев., П., Петр-й, П-ий, П.П., П.П-ий, П.П-ский, П-ский, П.Тр., П.ТРБ, П.Тр-в, Р, Р.В., Р.В-ий, Р.В-кий, Р.В-ский, Т., ТР, Ф. С., Ф. Ст. В газете «Сегодня» вел литературно-художественный отдел, где появилось более 2000 публикаций автора. Опубликовал книги «Роман с театром: газетные статьи об актерах» (1928) и «Затуманившийся мир» (Рига, 1929). В 1940 г. Пильский тяжело заболел. Его разбил паралич. Пролежав год, Пильский скончался уже после прихода в Латвию немецких войск. Похоронен на Покровском православном кладбище в Риге, но могила его утеряна.

Ист. и лит.:

Абызов Ю. И., Исмагулова Т. Д. Пильский Петр Моисеевич // Русские писатели. 1800–1917: Биогр. словарь. М., 1999. Т. 4. С. 600–604.

Меймре Аурика. П. М. Пильский в Эстонии. 1922–1927 // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Таллинн, «Авенариус», 1996. С. 202–217.

Струве Г. Русская литература в изгнании. 3-е изд., испр. и доп. Краткий биографический словарь Русского Зарубежья ⁄ Р. И. Вильданова, В. Б. Кудрявцев, К. Ю. Лаппо-Данилевский. М.: Русский путь, 1996. С. 347

Покровский Николай Павлович (1878–1946) – педагог, богослов. Окончил Тульскую духовную семинарию (1895) и Московскую духовную академию (1896). Занялся преподавательской деятельностью в Туле (с 1896). Позже – директор средних учебных заведений в Амурской области (с 1911). Во время Гражданской войны эмигрировал в Харбин, где работал директором средних учебных заведений. Профессор богословия. Председатель ассоциации русских учителей-эмигрантов в Шанхае (1938). Участвовал в издании журнала «Хлеб Небесный».

Ист. и лит.:

35 лет на службе русской школы // Заря. 1931. 4 окт.

Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в Китае в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Владивосток, 2000. С. 242.

Пуцято Иосиф Александрович (1886–1962) – педагог. Эмигрировал в Китай в 1921 году. Преподавал в Первом харбинском реальном училище, Педагогическом институте, гимназии Христианского союза молодых людей, гимназии Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 39341. 32 Л.

Здобнов Н. В. Материалы для сибирского словаря писателей (Предварительный список поэтов, беллетристов, драматургов и критиков) // Приложение к журналу «Северная Азия». М., 1927. С.43.

Хисамутдинов А. А., Чи Ю. Профессор Мстислав Головачев – политолог, юрист и педагог // Россия и АТР. 2020. № 2 (108). С. 98.

Ражев Сергей Ильич (1913 – после 1975) – журналист. В Харбине с 1922 года. Ездил на учебу в Бельгию. Писал статьи и научно-популярные очерки в «Нашу газету», «Харбинское время», газету «Заря» и журнал «Рубеж», в том числе под псевдонимом Яворский С. Служил в 3-ем отделе БРЭМ. Арестован в 1945 г. До 1954 г. находился в исправительно-трудовом лагере. В 1975 г. переехал к жене в Австралию.

Ист. и лит.:

Дмитровский-Байков Н.И. Сергей Ильич Ражев (С. Яворский) // Австралиада. 1998. № 18. С. 20–23.

Хисамутдинов А. А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 100.

Ребринский А., псевд. – см. Сабуров Константин Савельевич

Резникова Наталья Семеновна (1911–1994) – поэтесса, прозаик и критик. В Харбин эмигрировала с семьей в 1921 г. В 1928 г. окончила русскую гимназию (1928) и Юридический факультет (1932). Работала в редакции журнала «Рубеж», вела отдел библиографии. Переводила с английского и французского. Участвовала в кружке «Молодая Чураевка», печаталась в коллективных сборниках «Лестница в облака» (1929), «Семеро» (1930), «Багульник» (1931), «Излучины» (1935). В журнале «Рубеж» регулярно появлялись ее стихи, рассказы, переводы. Автор романов «Измена» (1935), «Побежденная» (1937), книги рассказов «Раба Афродиты», поэтических сборников «Песни земли» (1938), «Ты» (1942). После переезда в Шанхай в начале 1940-х гг. работала в «Шанхайской заре», писала для этой газеты статьи о литературе, спектаклях, художественных выставках, концертах. В 1943 г. вышла замуж за датчанина-капитана Helge Tarby. С 1948 до 1951 г. жила в Копенгагене и в Лондоне. В 1951 г. переехала в Нью-Йорк. В 1956 г. повторно вышла замуж – за известного скульптора Г. В. Дерюжинского (1888–1975). В 1990-е жила в приюте для слепых в Нью-Йорке, где и скончалась.

Ист. и лит.:

Литературное зарубежье России: Энциклопедический справочник ⁄ Сост. Ю. В. Мухачев. М., 2006. С. 457–458.

Русская поэзия Китая: Антология ⁄ Сост. В. Крейд. М., 2001. С. 691–692.

Хисамутдинов А. А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (1-ая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 94.

Сабуров Константин Савельевич (1886–1946) – писатель. Родился в купеческой семье, вырос на Алтае. Окончил гимназию в Бийске (1902). Учился в Томском университете. До Первой мировой войны занимался книжной торговлей. Контужен в 1917 г. В сентябре 1922 года приехал в Харбин. Работал репортером, помощником редактора, секретарем редакции. Печатался в журнале «Рубеж», газетах «Свет», «Заря», «Гун-Бао», «Рупор», в том числе под псевдонимами Ребринский А., КАЭС, Юс. Автор сборников рассказов «Фоб Дайрен» (1926) «Старый дом. (Алтайские были)» (1940). С 1932 по 1942 год служил в отделении Министерства иностранных дел на станции Пограничная. До 1948 года проживал в Китае. Дальнейшая судьба не известна.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. З. Д.41479. 33л.

Таскина Е. Константин Сабуров: к 50-летию со дня смерти писателя // На сопках Маньчжурии. 1996. № 37. С. 5.

Хисамутдинов А.А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (Кая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 97.

Хисамутдинов А.А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 80.

Савский, псевд. – см. Сатовский-Ржевский (младший) Григорий Григорьевич

Сатовский-Ржевский (младший) Григорий Григорьевич (1907–1955) – журналист и поэт. Родился в Иркутске. До 1914 г. жил с родителями в Петербурге. В 1919 году приехал в Харбин. Журналистскую деятельность начал в газете отца Григория Григорьевича Сатовского-Ржевского «Свет» в 1921 г. Работал в харбинских газетах в качестве фельетониста, репортера и выпускающего. Печатался в журнале «Рубеж», газете «Заря», «Русское слово», «Гун-Бао», «Рупор», альманахе «Прибой». Использовал псевдонимы Ирин К., Ржевский С., Савский, Гарри, Дон Грей. Был членом литературно-художественного кружка им. августейшего поэта К.Р. (1938–1943). Автор поэтического сборника «Золотые кораблики» (Харбин, 1942) и поэмы «Великая Восточная Азия» (Харбин, 1944). Работал также в газете «Русское слово». По воспоминаниям писательницы Ирины Грэм, собирался уехать в Россию. Умер в Харбине за 40 дней до отъезда семьи на родину.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф.830. Оп. З. Д. 42293. 2 л.

«Мне так страстно хочется в Россию…» Антология ⁄ Сост. Н. П. Гребенкова. Хабаровск: Хабаровский краевой краеведческий музей им. Н. И. Гродекова, 2007. С. 71.

Русская поэзия Китая ⁄ Сост. В. Крейд, О. Бакич. М., 2001. С. 804.

Хисамутдинов А.А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 103.

Сатовский-Ржевский Дмитрий Григорьевич (1900–1944) – журналист и редактор. Окончил гимназию в Петрограде (1917). В1918 г. приехал в Читу, окончил читинское военное училище в звании прапорщика. Участник Гражданской войны в отряде атамана Семенова. Награжден орденом Святого Георгия 4 степени (1919). Приехав в Харбин в 1920, занялся журналистикой. Работал в газетах «Свет», «Гун-Бао», «Рупор», «Заря», «Время» и журналах «Рубеж» и «Луч Азии». Использовал псевдонимы Виктор Светлов, Дмитрий Донской, Жданов, Юрьевский, О. Штерн, Ан. Кругов, Невский Дмитрий. По воспоминаниям В. Перелешина, один из столпов «Зари», в которой был бессменным редактором на протяжении ряда лет (1934-43). Покончил жизнь самоубийством.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф.830. Оп. З. Д. 42294. 18 л.

Андерсен Ларисса Николаевна Одна на мосту: Стихотворения. Воспоминания. Письма. М.: Русский путь, 2006. С.70.

Перелешин В. Два полустанка. Воспоминания свидетеля и участника литературной жизни Харбина и Шанхая. Амстердам, 1987. С. 32.

Хисамутдинов А.А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биографический словарь. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 2000. С. 268.

Хисамутдинов А.А. Литературные псевдонимы русских эмигрантов в Китае, Японии и Корее (первая половина 20-го века). Владивосток: Изд-во ДВФУ, 2018. С. 69.

Свирский Виктор – сведения не найдены.

Словцов Р., псевд. – см. Калишевич Николай Викторович

С.П. – сведения не разысканы.

Тишенко Петр Семенович (1879 – после 1946) – общественный деятель, востоковед и краевед. Окончил китайско-монгольское отделение Восточного института с отличием (1906). Жил в Харбине и работал на КВЖД. Служил редактором «Харбинского вестника» при Управлении КВЖД с 1906 по 1917 г. Председатель городского совета Харбинского общественного управления (1917–1926). Городской глава Харбина. Один из учредителей Общества русских ориенталистов. Публиковал статьи в газете «Заря». Автор работ по истории Харбина.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 47352. 18 л.

Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке. Биографический словарь. Владивосток: Изд-во ДВГУ, 2000. С. 305.

Трубников П., псевд. – см. Пильский Петр Моисеевич

Устрялов Николай Васильевич (1890–1938) – юрист и деятель эмиграции. После окончания Московского университета в 1913 г. оставлен на кафедре энциклопедии и философии права. Приват-доцент Московского университета и преподаватель Народного университета имени Шанявского в 1917 г. С этого же года видный деятель партии кадетов, популяризатор ее программы. Сотрудничал в газете «Утро России» и журнале «Русская мысль». В середине сентября 1918 г. покинул Москву и уехал в Пермь, где пребывал в должности приват-доцента Пермского университета и заведующего кафедрой государственного права. В январе 1919 г. переехал в Омск, где состоял в должности директора Русского бюро печати и редактора газеты «Русское Дело». В ноябре после падения Омска переехал в Иркутск, затем в Харбин. Профессор Высших юридических курсов. С 1920 г. один из идеологов сменовеховского течения в эмиграции, выступал за примирение с Советской властью. Начальник Учебного отдела КВЖД в 1925–1928 гг. Директор Центральной библиотеки в 1928–1934 гг. Редактор газеты «Новости дня» в 1920–1934 гг. На Юридическом факультете читал лекции по государственному праву, общую теорию права, историю философии права, конституционное право, конституцию СССР. 1 июля 1934 г. покинул Юридический факультет с группой профессоров, принявших советское гражданство. Вернулся в СССР в 1935 г. Преподавал в Московском институте инженеров транспорта. Арестован 6 июня 1937 г. Приговорен к высшей мере наказания 14 сент. 1938 г. Расстрелян.

Ист. и лит.:

Устрялов ⁄ В. В. Ванчугов // Новая философская энциклопедия: в 4 т. ⁄ пред. науч. – ред. совета В. С. Стёпин. М.: Мысль, 2010. С. 2216.

Хисамутдинов А.А. Русские литераторы-эмигранты в Китае. Материалы к словарю (Кая половина XX века). Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2017. С. 110–111.

Хаиндрова Лидия Юлиановна (наст, фам. Хаиндрава; в замужестве Сереброва) (1910–1986) – поэтесса и журналистка. В Харбине окончила русскую гимназию М. А. Оксаковской. Участница объединения «Молодая Чураевка». В 1937 г. переехала в Дайрен, где работала в издательстве при газете «Заря». В 1943 г. переехала в Шанхай. Работала кассиром в ресторане. Печаталась в газетах «Чураевка», «Русское слово», в журналах «Рубеж», «Понедельник», «Парус», «Феникс», в коллективных сборниках и альманахах «Излучины», «Семеро», «Врата», «Багульник», «Остров», в «Гумилевском сборнике». Издала книги: «Ступени. Стихи 1931–1938», «Крылья. Вторая книга стихотворений», «На распутье», «Сердце». Тираж сборника «Сердце» был уничтожен. В 1947 г. Хаиндрова вернулась в СССР. Работала в казанской газете «Красная Татария». Переехала в Краснодар, преподавала в школе английский язык. В Краснодаре вышла ее книга стихов «Даты, даты…» (1976), а также коллективный сборник с ее участием «Щедрость» (1986). Скончалась от инсульта.

Ист. и лит.:

Литературное зарубежье России: Энциклопедический справочник ⁄ Сост. Ю. В. Мухачев. М., 2006. С. 541.

Русская поэзия Китая ⁄ Сост. В. Крейд, О. Бакич. М., 2001. С. 698.

«Мне так страстно хочется в Россию…» Антология ⁄ Сост. Н. П. Гребенкова. Хабаровск: Хабаровский краевой краеведческий музей им. Н. И. Гродекова, 2007. С. 131.

Шапиро Мария Лазаревна (1900–1971) – журналистка и литератор. Родилась в Иркутске в семье адвоката. В начале 1910-х гг. с семьей переехала в Благовещенск, а в феврале 1919 г. – в Китай. В Харбине окончила гимназию М. С. Генерезовой (1919 г.) и прошла обучение на Юридическом факультете, где была оставлена для подготовки к научному званию при кафедре гражданского права. Сотрудничала с газетами «Русское слово», «Голос эмигрантов», «Заря», «Гун-Бао», журналами «Рубеж» и «Луч Азии». Печаталась под псевдонимом Мария Ш. Арестована 29 ноября 1945 г. Приговорена к 10 годам исправительно-трудовых лагерей. После отбытия заключения жила в Зубово-Полян-ском инвалидном доме (Мордовия), писала мемуары. Рукопись содержала 1700 с., последняя запись от 14 апреля 1962 г.

Ист. и лит.:

ГАХК. Ф. 830. Оп. 3. Д. 11409.

Звягин С. Семья Шапиро в России и эмиграции // Научные труды по иудаике. Вып. 31. Т. 2. М., 2010. С. 126–130.

Хисамутдинов А. А. Русские ученые, краеведы и востоковеды в Китае: Материалы к иллюстрированным биографиям. Владивосток: Издательство Дальневосточного университета, 2018. С. 193.

Штерн О., псевд. – см. Сатовский-Ржевский Дмитрий Григорьевич

Щеголев Николай Александрович (1910–1975) – поэт и журналист. Родился в Харбине в семье железнодорожного служащего. Окончил Коммерческое училище. Учился в консерватории. Участвовал в работе литературного объединения «Молодая Чураевка». Печатался в газете «Чураевка», журналах «Рубеж», «Сегодня», «Парус», «Числа» (Париж). В 1937 г. переехал в Шанхай. Редактировал газету «Родина», журнал «Сегодня». Член шанхайского литературного объединения «Пятница». Участник харбинских альманахов и сборников «Багульник», «Семеро», «Понедельник», «Излучины», «Стихи о Родине», «Остров». Собственного сборника стихов не выпустил. В 1947 г. репатриирован в СССР. Жил в Свердловске, где и скончался 15 марта 1975 г. от инфаркта.

Ист. и лит.:

Забияко А. А. Харбинский поэт Николай Щеголев: из истории русской эмиграции // Уральский исторический вестник. 2013. № 1 (38). С. 67–77.

Литературное зарубежье России. Энциклопедический справочник. М., 2006. С. 584.

Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в Азиатско-Тихоокеанском регионе и Южной Америке: Биобиблиографический словарь. Владивосток, 2000. С. 347.

Яблоновский Александр Александрович (1870–1934) – прозаик, критик, публицист. Окончил юридический факультет Петербургского университета. Дебютировал в журнале «Русское Богатство» (1893), сотрудничал в газетах и журналах «Сын Отечества», «Мир Божий», «Образование»; политический фельетонист газеты «Киевская Мысль» (1905–1916), в 1916 г. перешел в «Русское Слово». В 1918 г. участвовал в газетах «Утро», «Вечер», «Киевская Мысль» (Киев), в 1920 – «Парус» (Ростов). В 1920 г. из Новороссийска эвакуирован в Египет. Посылал корреспонденции в «Общее Дело». В 1921–1925 гг. жил в Берлине, с 1925 г. в Париже. Писал в газетах «Руль» (Берлин), «Возрождение» (Париж), «Сегодня» (Рига), «Заря» и «Русский голос» (Харбин).

Умер 3 июля 1934 г. в Париже.

Ист. и лит.:

Астахов Л. С. Памяти журналиста // Заря. Харбин, 1934. 18 июля.

Умер Александр Яблоновский. Памяти выдающегося русского журналиста // Заря. Харбин, 1934. 18 июля.

Яблоновский Александр Александрович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). СПб., 1890–1907.

Яворский Сергей., псевд. – см. Ражев Сергей Ильич

Примечания

1

См.: Русская эмиграция в Китае. Критика и публицистика, «…сын Музы, Аполлонов избранник»: статьи, эссе, заметки о личности и творчестве А. С. Пушкина. М.: Худож. лит., 2019. 496 с.

2

Сведения, правда, неполные, о харбинских публикациях К. И. Зайцева см.: Филин М. Д. Пушкиниана Русского Зарубежья: Материалы для библиографии // Московский пушкинист: Ежегод. сб. / Рос. АН. ИМЛИ им. А. М. Горького. Пушкин. комис. М.: Наследие, 1995. Вып. V. 1998. С. 344–245. Его же: Зарубежная Россия и Пушкин. М.: Русскiй мiръ, 1998; Фаталист. Зарубежная Россия и Лермонтов: Из наследия первой эмиграции. М.: Русскiй мiръ, 1999. Две статьи К. И. Зайцева, включенные в предыдущую и настоящую книгу, ранее в России не публиковались.

Content

Русская эмиграция в Китае. Критика и публицистика. На «вершинах невечернего света и неопалимой печали»: очерки, статьи, рецензии, мемуары о русских писателях
Составление, подготовка текстов и примечания: Мехтиев В. Г., Пасевич 3. В., Струк А. А

Восточная эмиграция и русская литература

I. «Черная тень “Шинели”…»: Н. В. Гоголь

Л. Астахов Памяти Гоголя

С. Курбатов Николай Васильевич Гоголь. К 125-летию дня рождения

Н. Покровский Российские настроения Н. В. Гоголя

А. Амфитеатров Столетие «Миргорода»

С. Кузнецов В чем бессмертие гоголевского «Ревизора»?

Н. Резникова Н. В. Гоголь

М. Шапиро Трагедия Гоголя

II. «Душа русской поэзии…»: М. Ю. Лермонтов

А. Яблоновский Убийца Лермонтова

Н. Щеголев Мысли по поводу Лермонтова

Поэт-изгнанник. К 120-летию рождения М. Ю. Лермонтова

М. Осоргин Записки убийцы Лермонтова. С кого списана лермонтовская Бэла?

К. Зайцев Памяти Лермонтова

А. Вележев Невысказавшийся гений

В. Горохов Последние годы на Кавказе

А. Ребринский Литературный ларец (О Лермонтове)

Г. Савский Женщины в жизни великого поэта. Кого любил и кого воспевал М. Ю. Лермонтов

М. Шапиро Душа русской поэзии. М. Ю. Лермонтов. 1814–1841

Ill. «Вечные роковые недоразумения в истории русского духа»: В. Г. Белинский

Р. Словцов «Неистовый Виссарион»

С. Курбаров Виссарион Григорьевич Белинский. К 120-летию со дня рождения

Н. Резникова Великий русский критик

IV. «Подлинный сын русского народа»: А. В. Кольцов

А. Амфитеатров Кольцов и Есенин

Г. Г. Сатовский-Ржевский Кольцов, Митроша и я

А. Вележев А. В. Кольцов

Н. Резникова Алексей Васильевич Кольцов. К 100-летию со дня рождения поэта

V. «Великий народолюбец»: Н. А. Некрасов

Дм. Невский Н. А. Некрасов. К 120-летию со дня рождения

Н. Резникова Николай Алексеевич Некрасов

С. Яворский Жизненный путь Н. А. Некрасова. От стихов, написанных ваксой, – к всероссийской известности

VI. «Действующая русская и человеческая душа»: А. Н. Островский

С. Курбатов Что такое Островский?

И. Пуцято Великий русский драматург (К юбилею А. Н. Островского)

П. Тишенко Александр Николаевич Островский. К 55-летию со дня смерти великого драматурга

VII. «Его пленила, околдовала русская природа…»: И. С. Тургенев

С. Вельский О Тургеневе, Боткине и Льве Толстом

С. Курбатов Сила тургеневской земли

Н. Петерец О Тургеневе

А. Вележев Трагедия одиночества

VIII. «Какая благожелательность к труду, какая мягкость к слабостям, какая сила…»: И. А. Гончаров

С. Курбатов Фрегат «Паллада»

А. Ребринский Мастер больших полотен

IX. Описатель «вихря, кружения русской души»: Ф. М. Достоевский

С. П «Не должно отчаиваться»1. К 50-летию со дня смерти Ф. М. Достоевского

В. Иванов Под вьюгой жизни. Памяти Ф. М. Достоевского

Г. Г. Сатовский-Ржевский Одна из вечных загадок

Вас. Немирович-Данченко Достоевский – апостол униженных и оскорбленных

А. Яблоновский Старый спор славян

Г. Г. САтовский-Ржевский Три пророка

Н. Резникова Ф. М. Достоевский. Литературный очерк

X. «Человек великого перекора»: Л. Н. Толстой

П. Пильский «Мнози боряют мя страсти…»

П. Тишенко Толстой о нациях Востока. К 20-летию со дня смерти

А. Яблоновский Как хоронили Толстого. К годовщине смерти

А. Амфитеатров Житие без чудес

Г. Г. Сатовский-Ржевский Тирания любви

Г. Г. Сатовский-Ржевский Трагедия Толстого

В. Свирский Американский священник об учении Льва Толстого. Гете – Толстой – Три периода его жизни

XI. «Писатель ”предгрозового” настроения…»: А. П. Чехов

И. Нолькен А. П. Чехов предвестник Куэ1

А. Ларин Недуги интеллигенции. К 25-летию со дня смерти А. П. Чехова

Г. Г. Сатовский-Ржевский Певец обреченного класса

П. Пильский Семья Чеховых

Дм. Невский Живые «модели» Чехова

Л. Астахов Памяти Чехова

М. Курдюмов В театре Чехова

С. Курбатов Антон Чехов

П. Трубников Об увлечениях Чехова. Виновна Книппер или

А. Амфитеаторов Подсознательный мистицизм

Л. Арнольдов Антон Павлович Чехов

Л. Хаиндрова А. П. Чехов. К исполнившейся сегодня 28-й годовщине его смерти

Н. Байков Встреча с Антоном Павловичем Чеховым

XII. «Он созерцал свою Россию, через Голгофу, идущую к воскресению»: А. Блок

К. Арабажин Двенадцать (Что хотел сказать Блок своей поэмой)

Л. Н Памяти А. Блока

Н. Устрялов Россия в поэзии Ал. Блока

О. Штерн Душа нации. А. Блок и общественность

А. Несмелов А. Блок в русской поэзии

XIII. Поэзия, «созвучная настроениям русской эмиграции»: Н. Гумилев

Б. Глебов Слава Гумилева

А. Яблоновский Все проходит

Г. Савский Поэт воинственного дерзания. Двадцать лет со дня смерти Николая Степановича Гумилева

Г. Гинс Мятущаяся душа. К двадцатилетию со дня смерти Н. С. Гумилева

В. Обухов Гумилев и его школа

Дм. Невский Таинственный дар поэтов (к годовщине смерти Гумилева)

XIV. «Забытые годовщины»

К. Зайцев Князь П. А. Вяземский

Дм. Невский Забытая годовщина. К 125-летию со дня рождения К. С. Аксакова

Н. Резникова Е. Баратынский. Из литературных зарисовок

Н. Петерец О Тютчеве

Н. Резникова А. А. Фет. К 50-летию со дня смерти

В. Обухов Природы праздный соглядатай

С. Курбатов Рассветы над Россией. Памяти Андрей Белого

Примечания

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания