Лоуренс Бергрин

Пират ее величества: Как Фрэнсис Дрейк помог Елизавете I создать Британскую империю

Laurence Bergreen

IN SEARCH

OF A KINGDOM

Francis Drake, Elizabeth I, andthe Perilous Birth of the British Empire

Laurence Bergreen IN SEARCH OF A KINGDOM

Francis Drake, Elizabeth I, and the Perilous Birth of the British Empire Опубликовано с согласия Writers House LLC и Synopsis Literary Agency

© Laurence Bergreen, 2001 © Jeffrey L. Ward, maps, 2001

© Степанова В. В., перевод на русский язык, 2023 © Издание на русском языке, оформление.

КоЛибри®

* * *

Известный биограф описывает необычную жизнь и приключения сэра Фрэнсиса Дрейка, чья бурная деятельность в эпоху правления королевы Елизаветы I изменила ход истории.

The Wall Street Journal

Наполненная драматичными событиями история пирата и впоследствии вице-адмирала Дрейка и его взаимоотношений с королевой Елизаветой, которые сыграли огромную роль в становлении Британской империи.

New York Times Book Review

Лоуренс Бергрин – биограф, историк и исследователь. За-кончил Гарвард-колледж. Преподавал в университете «Новая школа» (Нью-Йорк) и Институте Кеньон (Иерусалим). Писал статьи для The New York Times, Los Angeles Times, The Wall Street Journal, Chicago Tribune, Newsweek и Esquire. Был од-ним из судей National Book Awards. Читает лекции в универ-ситетах мира (Гарвардский, Принстонский в США, а также в нескольких учебных заведениях Бразилии, Португалии и Испании), участвует в симпозиумах. Научный консультант The History Channel, автор более 10 научно-популярных книг.

* * *

Посвящается Жаклин

* * *

Главные герои

Англия

Уильям Берроуз (1536–1599). Командующий флотом. В 1583 г. повесил десять капитанов пиратских кораблей. Вице-адмирал флота во время набега Фрэнсиса Дрейка на Кадис в 1587 г. Отправлен под суд по обвинению в мятеже, но оправдан.

Питер Кардер. Сбежавший юнга, утверждавший, что прошел из конца в конец всю Бразилию, прежде чем смог вернуться с попутным кораблем в Англию.

Уильям Сесил, барон Берли (1520–1598). Главный министр королевы Елизаветы. В 1572 г. назначен лорд-казначеем. В 1589 г. умер в своем лондонском доме.

Роберт Сесил, сын Уильяма. После смерти отца унаследовал место первого советника при королеве.

Джон Ди (1527–1608). Математик, астроном, астролог, алхимик. Влиятельный советник королевы Елизаветы. Сформулировал понятие Британской империи.

Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс (1565–1601). Скрашивал своим обществом поздние годы королевы Елизаветы, впоследствии выступил против нее и был казнен.

Томас Даути. Дворянин, мятежник, приговорен к смерти Дрейком.

Сэр Фрэнсис Дрейк (1540–1596). Старший из 12 сыновей Эдмунда Дрейка. Дальний кузен сэра Джона Хокинса, вместе с ним торговал рабами на Карибских островах. В 1577–1580 гг. осуществил первое успешное кругосветное плавание. Вице-адмирал английского флота в сражении с испанской Непобедимой армадой. Умер от дизентерии в Вест-Индии, похоронен в море недалеко от Портобело в Панаме 27 января 1596 г.

Джон Дрейк. Племянник Фрэнсиса Дрейка.

Роберт Дадли, граф Лестер (1532–1588). Пятый сын Джона Дадли, казненного герцога Нортумберлендского. Подозревался в убийстве своей первой жены Эми Робсарт.

Елизавета I (1533–1603). Дочь Генриха VIII и Анны Болейн, его второй жены.

Сэр Уильям Фицуильям (1526–1599). Лорд-депутат Ирландии. Приказал казнить испанских солдат с кораблей Армады, потерпевших крушение у берегов Ирландии 22 сентября 1588 г.

Фрэнсис Флетчер. Корабельный капеллан Дрейка, вел путевой дневник, который лег в основу книги «Кругосветное плавание сэра Фрэнсиса Дрейка».

Сэр Мартин Фробишер (1539–1595). Мореплаватель. Совершил три путешествия в Новый Свет. Командовал «Триумфом» в битве с испанской Непобедимой армадой. Умер в Плимуте.

Сэр Джон Хокинс (1532–1595). Капер, работорговец, наставник Дрейка. Казначей военно-морского флота. Командовал «Викторией» в битве с испанской Непобедимой армадой. Получил рыцарское звание. Умер близ Пуэрто-Рико во время совместного похода с Дрейком.

Чарльз Говард, второй барон Эффингем (1536–1624). Старший сын Уильяма Говарда. В 1585 г. назначен лорд-адмиралом Англии. В 1588 году возглавил английский флот в битве против испанской Армады. Участвовал в сражении при Гравелине.

Мария I (1516–1558). Единственный выживший ребенок Генриха VIII и Екатерины Арагонской, его первой жены. В 1554 году вышла замуж за короля Испании Филиппа. Умерла в Лондоне, бездетной.

Мэри Ньюман (бр. 1569, ум. 1581). Первая жена Фрэнсиса Дрейка.

Сэр Джон Норрейс (1547–1597). Военачальник, участвовавший в печально известной резне шотландцев на острове Ратлин. Произведен в рыцари графом Лестером. В 1589 г. вместе с Дрейком совершил провальную попытку военным путем посадить на португальский престол неудачливого дона Антонио.

Джон Оксенхэм. Первый мореплаватель не испанского происхождения, пересекший Панамский перешеек (1575). Сражался с Дрейком против испанцев в двух ранних кампаниях в Центральной Америке, захвачен испанцами в 1578 г., казнен в Лиме 30 сентября 1580 г.

Фрэнсис Претти. Оруженосец Дрейка.

Элизабет Сиденхэм (1540–1596). Вторая жена Фрэнсиса Дрейка.

Сэр Фрэнсис Уолсингем (1532–1590). Главный шпион и министр королевы Елизаветы. Произведен в рыцари в 1577 г. Умер в Лондоне, оставив массу долгов.

Сэр Уильям Винтер (ум. 1589). Ревизор королевского флота. Командовал «Авангардом» в битве с испанской Непобедимой армадой.

Шотландия

Яков VI Шотландский (1566–1625). Сын Марии Стюарт. Преемник королевы Елизаветы.

Мария Стюарт, королева Шотландии (1542–1587). Единственный выживший законный ребенок Якова V Шотландского, умершего через шесть дней после ее рождения. Потенциальная наследница английской короны, так как ее матерью была старшая сестра Генриха VIII, Маргарита. Бежала из Шотландии в 1568 г. По распоряжению Елизаветы I провела 19 лет в заточении, а затем была казнена.

Испания

Сан-Хуан де Антон. Капитан «Какафуэго», захваченного Дрейком у побережья Бразилии.

Гомес Суарес де Фигероа, 5-й граф Фериа (1520–1571). Герцог Фериа, как его позже стали называть, служил представителем Филиппа в Англии в 1557–1559 гг.

Бернардино де Мендоса (1540–1604). Испанский посол и шпион в Лондоне в 1578–1584 гг.

Алонсо Перес де Гусман и де Суньига-и-Сотомайор, 7-й герцог Медина-Сидония (1550–1615). Главнокомандующий испанской Непобедимой армадой, которая должна была атаковать южное побережье Англии в 1588 г.

Алессандро Фарнезе, герцог Пармский (1545–1592). Сын сводной сестры короля Филиппа. Сорвал запланированную встречу с войсками герцога Медина-Сидония во время сражения испанской Непобедимой армады с англичанами.

Филипп II Испанский по прозвищу Благоразумный (1527–1598). Взошел на престол после того, как его отец Карл V, император Священной Римской империи, отрекся от престола в 1556 г. В разное время Филипп II был королем Испании, Португалии, Неаполя и Сицилии, Англии и Ирландии. Умер во дворце Эль-Эскориал.

Ватикан

Григорий XIII (1502–1585). Папа римский в 1572–1585 гг. Реформатор, пытавшийся остановить распространение протестантизма. Основал новые учебные заведения для священнослужителей. Отпраздновал избиение протестантов-гугенотов в Париже в 1572 г. торжественной мессой в Риме.

Пий V (1504–1572). Папа римский в 1566–1572 гг. 25 февраля 1570 г. отлучил от церкви Елизавету I.

Сикст V (1520–1590). Папа римский в 1585–1590 гг. Несмотря на симпатию к Елизавете, продлил ее отлучение от церкви и пообещал выделить Филиппу II щедрую сумму после того, как испанская Непобедимая армада высадится в Англии.

Замечание о датах

Из соображений последовательности я указываю даты всех событий во всех местах по современному григорианскому календарю.

В 1582 г. папа Григорий XIII заменил юлианский календарь, действовавший с 45 г. до н. э., новым календарем, чтобы устранить накопившиеся с течением времени ошибки. Григорианский календарь вычеркивал лишние 10 дней, поэтому в католических странах, таких как Испания, 5 октября 1582 г. превратилось в 15 октября. Но протестантские страны продолжали жить по традиционному юлианскому календарю, некоторые вплоть до XX в. Англия перешла на григорианский календарь в 1752 г.

Изменения привели к некоторой путанице. Например, в старых записях говорится, что Фрэнсис Дрейк отправился из Плимута в кругосветное плавание 23 декабря. Согласно нашему современному календарю это произошло 13 декабря.

Виверна, или двуногий дракон – геральдический символ Фрэнсиса Дрейка

(© The Rare Book & Manuscript Library, University of Illinois at Urbana-Champaign)'

I. Пират

1

Остров и империя

Утром 13 декабря 1577 г. Фрэнсис Дрейк, пират и бывший работорговец, приказал своему небольшому флоту, стоявшему в английском городе Плимуте, сняться с якоря. Выкрашенные в яркие цвета корабли с раздутыми ветром парусами и громогласно перекликающимися матросами на палубах резко контрастировали с блеклым окружающим пейзажем.

Плимут располагался в 190 милях к юго-западу от Лондона в окружении двух впадающих в залив Плимут-Саунд древних рек Плим и Теймар (последняя образует границу с соседним графством Корнуолл). Это был тихий городок на сельскохозяйственных землях полуострова, вдающегося в залив. Дрейк, родом из соседнего Девоншира, сделал Плимут своим опорным пунктом. Хорошо известный своим удобством порт служил узловым центром английской работорговли. Это было не самое добропорядочное место. Народные предания гласили, что в Девоне водятся ведьмы и сам дьявол.

Куда направлялся флот Дрейка, было неизвестно, но, если его честолюбивым планам суждено было увенчаться успехом, они не вернулись бы домой ни к этому Рождеству, ни даже к следующему. Многие на борту имели в этом путешествии финансовый интерес и рассчитывали вернуться обратно с солидным состоянием. Впрочем, ровно с той же вероятностью они могли никогда больше не увидеть Плимут. Несколько недель назад над головами людей пролетела Великая комета 1577 г. – во всей Европе это было воспринято как знак, предзнаменование или предупреждение о грядущих грандиозных событиях. Кометы, эти таинственные фосфоресцирующие вестники из дальних пределов космоса, возвещали начало новой эры. Об истинной цели экспедиции, которая на самом деле отправилась в кругосветное путешествие, знали только два наиболее влиятельных человека того времени – сам Фрэнсис Дрейк и королева Елизавета I. В случае успеха Дрейк должен был занять место в истории как первый капитан, который провел свой флот вокруг земного шара и вернулся живым. Для Елизаветы эта экспедиция бросала вызов сложившемуся мировому порядку, в котором господствовала Испания, а Англия оставалась второстепенным островным королевством. Оба надеялись, что путешествие сделает их богатыми. Но до поры до времени Дрейк и Елизавета I держали свои смелые замыслы при себе, и в документах экспедиции эти планы не нашли никакого отражения.

Дрейк позволил команде думать, что они собираются совершить набег на побережье Панамы в поисках золота или возьмут курс на Александрию в Египте, чтобы добыть коринфского изюма. И то и другое могло принести прибыль, хотя казалось не слишком захватывающим делом. Если бы команда знала об истинных намерениях Дрейка, люди наверняка разбежались бы при первой же возможности. «В те дни Проливы считались столь жутким местом, что сама мысль о попытке пройти через них вселяла ужас», – заметил один комментатор. Предательский переход между Атлантическим и Тихим океанами был лишь первым и самым очевидным из множества препятствий, ожидавших команду в кругосветном плавании. Хранить тайну было необходимо, особенно от тех людей, которым предстояло выполнить задачу.

Стоявший за этим путешествием синдикат поручил Дрейку пересечь Атлантику, обогнуть южную оконечность Южной Америки и исследовать западное побережье этого континента, по дороге стараясь добыть (в частности, отнять у испанцев) как можно больше золота, серебра и прочих ценностей. Кроме того, Дрейку негласно поручили выгнать испанцев из этих богатых полезными ископаемыми регионов. О кругосветном плавании не сказали ни слова – эту инициативу Дрейк проявил самостоятельно, и его путешествию предстояло изменить Англию.

Если Фрэнсис Дрейк когда-нибудь и сомневался в себе, он не оставил об этом никаких записей. Он с уважением относился к неистовству природы, но не боялся его. За свою жизнь Дрейк побывал на самых разных судах и совершенно свободно чувствовал себя на любом из них, от пинаса (открытой гребной шлюпки) до флагманского корабля. На суше и на море он вел себя одинаково властно и одинаково быстро реагировал на смену обстоятельств. Как добропорядочный англичанин, он, естественно, уважал королеву и ее придворных (почти все они принадлежали к старой знати и не представляли для него никакого интереса), но не испытывал перед ними особенного благоговения. Почтительность явно не относилась к числу его врожденных качеств.

По большому счету, он уважал в этом мире только одну силу – Высшее Существо. Его отец Эдмунд Дрейк на склоне лет начал проповедовать, и от него Дрейк унаследовал привычку придерживаться в вопросах веры абсолютных понятий. Матрос, нанимавшийся на корабль к Дрейку, понимал, что ему придется петь псалмы и читать молитвы при любой возможности, иногда даже несколько раз в день. Дрейк приказывал команде петь псалмы перед битвами и читать благодарственные молитвы после победы. При необходимости он сам совершал погребение по христианскому (в его случае по протестантскому) обряду. Римские католические обряды приводили Дрейка в бешенство, хотя в те времена протестантские и католические церемонии были гораздо больше похожи друг на друга, чем сейчас. По сравнению с представителями высшей знати он мог казаться неотесанным, но он не уступал никому в своей вере в королеву и страну и в своем презрении к ее врагам, особенно к Испании. Его моральный компас был прост, но надежен, и не раз выводил его из рискованных ситуаций, как реальных, так и воображаемых.

Дрейк был отважным и решительным человеком. Невысокого роста (максимум 175 см, скорее ближе к 170) и коренастый, он обладал типичной для уроженца Корнуолла любовью к живописи и рисунку. В своих путешествиях он постоянно делал зарисовки, чтобы лучше понять творения Господа.

Там, где другие видели мир в приглушенных тонах, Дрейк видел его в полном спектре. Одни пираты были неравнодушны к женщинам, другие к поединкам и кровопролитию – Дрейк питал страсть к золоту и охотился за ним, даже когда награбил столько, что хватило бы на несколько жизней. Страсть к грабежу глубоко укоренилась в его душе. Он был своего рода стервятником-собирателем. Все на свете – по крайней мере всё, что блестело, – принадлежало (или могло принадлежать) ему. Он спешил жить, стремясь за отпущенные ему годы успеть увидеть весь мир целиком. Как все жители елизаветинской Англии, он хорошо понимал, какой короткой может быть жизнь. Людей преследовали чума, войны и болезни, а плавание к неизведанным берегам подразумевало и множество других опасностей. Тем не менее население Англии неуклонно росло: за время долгого правления Елизаветы I его численность увеличилась до двух, трех, а затем и четырех миллионов. Ее подданные боролись за ресурсы и территории, и Дрейк не был исключением. Разница заключалась в том, что в его распоряжении находились корабли и, что не менее важно, высочайшее разрешение сеять хаос именем королевы, которым он при случае охотно пользовался. Дрейк мог добиться славы и богатства и даже построить империю – с его дерзостью и отвагой это было почти неизбежно.

В синдикат, спонсировавший экспедицию Дрейка 1577 г., входили многие видные деятели Елизаветинской эпохи: Роберт Дадли, Кристофер Хаттон, лорд-адмирал граф Линкольн, Джон Хокинс и его брат Джордж. Сам Дрейк вложил 1000 фунтов стерлингов, вырученных от предыдущих набегов на испанские корабли и аванпосты. Елизавета I, как позднее утверждал Дрейк, тоже внесла 1000 фунтов стерлингов, хотя никаких записей об этом не существует (очевидно, королева предпочитала не афишировать свое участие в предприятии). Уильям Винтер, ревизор королевского флота, добавил 750 фунтов стерлингов. Его брат Джордж, чиновник адмиралтейства, внес еще 500 фунтов стерлингов. Единственный экземпляр списка вкладчиков был частично уничтожен огнем, поэтому остальные имена нам неизвестны. Хотя королева не давала экспедиции официального благословения, ее очевидное участие в синдикате Дрейка свидетельствовало, что тот действует с ее согласия, что было почти так же хорошо. В этом смысле желание Дрейка отомстить испанцам и зарождающаяся потребность королевы Елизаветы в империи совпадали.

Флот англичан возглавлял 121-футовый флагман Дрейка «Пеликан», галеон (многопалубное судно), построенный по заказу и с учетом пожеланий Дрейка два года назад на верфях Плимута. Его ширина составляла около 6 м, киль – от 14 до 18 м, длина – от 20 до 25 м (данные расходятся), а глубина трюма около 2,7 м. Это было довольно крупное, но далеко не потрясающее своими размерами судно – вероятно, максимум, который Дрейку удалось построить на средства, добытые в пиратских набегах. Изначально он из личной прихоти назвал корабль «Фрэнсис», но Елизавета предпочла переименовать его в «Пеликан» в честь одного из своих личных символов. В средневековом аллегорическом бестиарии пеликан служил символом Христа, израненного грехами человечества. Парящий над морем пеликан с раскрытой грудью и широко распростертыми крыльями напоминал образ Христа на кресте. И если «Пеликан» лишь опосредованно намекал на причастность Елизаветы к экспедиции, то имя вице-адмиральского корабля – «Элизабет» – сообщало об этом уже более определенно. «Элизабет», хотя и меньше размером, чем «Пеликан», производило более сильное впечатление – 80-тонное судно, на постройку которого пошло дерево из личных запасов королевы, с 11 чугунными пушками.

Кроме этого в экспедиции участвовали барк «Мериголд», флибот «Лебедь» и два пинаса «Бенедикт» и «Христофор», последний из которых принадлежал Дрейку. (Пинасами звали легкие суда, наподобие баркаса, и точно так же на елизаветинском сленге называли проституток.) В командах числилось 164 человека – солдаты, старшие и младшие матросы, а также дюжина «джентльменов» («дворян»).

Капитан Дрейк не принадлежал к этому высокому сословию. Он, несомненно, был протестантом и хранил верность королеве, а многолетний опыт, приобретенный в компании Хокинса, и его смелые подвиги свидетельствовали о мужестве, находчивости и мастерстве мореплавателя. И выстроившиеся перед ним корабли могли стать средством достижения его честолюбивых целей.

Их запас продовольствия был по меркам того времени весьма обильным: галеты, солонина из говядины и свинины, измельченная сушеная говядина, сушеная треска, уксус, оливковое масло, сушеный горох, сливочное масло, сыр, овсянка, соль, специи, горчица и изюм. Почти все продукты обеспечил давний поставщик Дрейка ирландец Джеймс Сидэй. В походах моряки жестоко страдали от цинги – потери коллагена, одного из важных строительных блоков организма. О том, что бороться с цингой помогает аскорбиновая кислота, или витамин C, который содержится в цитрусовых, овощах и пиве, стало широко известно лишь в 1912 г., но даже во времена Дрейка английские капитаны использовали как лекарство от цинги апельсины и лимоны, хотя не до конца понимали, почему это работает.

Как известно, английские моряки в больших количествах употребляли эль и вино, но в документах экспедиции Дрейка нет никаких упоминаний о запасах алкоголя. Однако в них перечислено множество предметов, которые Дрейк вез с собой для обмена и торговли: ножи и кинжалы, булавки, иглы, седла, удила и поводья, бумага, цветные ленты, зеркала, игральные карты и кости, а также льняное полотно. Корабельные плотники позаботились о необходимых запасах канифоли, дегтя и смолы, шпагате, иглах, крючьях и планках. Кроме того, команде требовались пики, арбалеты, мушкеты, порох и дробь. Сам Дрейк питал слабость к предметам роскоши: среди его личных вещей были духи (вынужденная необходимость в эпоху всеобщего пренебрежения гигиеной) и серебряные блюда с золотой окантовкой и чеканкой в виде его личного герба.

Ориентироваться в пути Дрейк собирался полагаясь на португальскую карту земного шара, а также подробную карту Магелланова пролива. У него был с собой экземпляр знаменитого «Отчета о первом кругосветном путешествии» молодого венецианца Антонио Пигафетты, главного летописца Фернана Магеллана. Из этой книги Дрейк черпал сведения не только о навигации, но и о том, как вести себя в случае мятежа на корабле. Пигафетта отправился в плавание вместе с Магелланом, стоял по правую руку от капитан-генерала в роковой час в гавани Мактана, и ему посчастливилось оказаться среди тех немногих, кто вернулся из этого путешествия живым. Из его рассказа ясно, что путешествие давалось Магеллану с большим трудом (так и не закончив его, он погиб на Филиппинах). Очевидно, попытка пересечь Атлантику, не говоря уже о том, чтобы обойти вокруг весь мир – необъятный, малопонятный и вечно меняющийся, – сопряжена с огромными опасностями и наверняка могла окончиться гибелью и забвением. Теми, кто решался на такую авантюру, вероятно, двигало безрассудство, бесстрашие или разбойные инстинкты. Им было нечего терять, но взамен они могли обрести ослепительную славу.

В то время появлялось все больше книг о Новом Свете, и Дрейк взял с собой несколько самых современных томов, в том числе L’Art de naviguer, изданную с интервалами в 15541573 гг., – французский перевод авторитетного произведения Педро де Медины Arte de navegar, первоначально опубликованного в восьми томах в Вальядолиде в 1545 г. и посвященного будущему королю Испании Филиппу II. Кроме того, в морской библиотеке Дрейка имелся труд Мартина Кортеса де Альбакара Breve compendia, опубликованный в Севилье и переведенный на английский язык в 1561 г. Эти богато иллюстрированные сочинения служили настольной книгой для многих капитанов. В них освещались такие технические вопросы, как магнитное склонение (угол между магнитным и истинным севером) и небесные полюса (воображаемые точки на небе, в которых ось Земли пересекает небесную сферу). С учетом этих параметров можно было определить положение корабля в открытом море. Кортес описывал ноктурлабиум (ноктураль) – инструмент, позволявший штурману находить относительное расположение звезд на ночном небе и рассчитывать время приливов и отливов, что было важно для корабля при входе в порты. Помимо этого Дрейк взял с собой еще два стандартных справочника: «Морской регламент» Уильяма Борна (1574), представлявший собой перевод популярного сочинения Кортеса, и «Космографический телескоп» врача и астролога Уильяма Каннингема (1559).

На самом деле Дрейк не ожидал, что будет командовать экспедицией. Изначально ее должен был возглавить сэр Ричард Гренвилл, знатный мореплаватель из Девона, к тому времени успевший побыть членом парламента и попытать счастья в качестве капера. В 1574 г. он предложил отправиться грабить испанские корабли, основать английские колонии в Южной Америке, пройти через Магелланов пролив и далее через Тихий океан к Островам пряностей (Молуккским). Дрейк в то время участвовал в подавлении кровавого восстания ирландцев и шотландцев, которое окончилось резней на острове Ратлин у побережья Ирландии. Тогда погибли сотни человек, а Дрейк, которому не заплатили за труды, предпочел забыть о случившемся. Гренвилл получил каперскую лицензию от английской короны, но позже ее отозвали, поскольку Англия не хотела провоцировать могущественного и нелюдимого испанского короля Филиппа II. В то время в моде была дипломатия, а не конфликт. Роль, предназначавшаяся сэру Ричарду, отошла Дрейку (за что Гренвилл всю оставшуюся жизнь презирал рыжеволосого выскочку).

В мировой торговле и открытии новых земель испанцы решительно опережали англичан. В июле 1525 г., всего через три года после того, как потрепанная «Виктория» Магеллана вернулась в Севилью, Гарсиа Хофре де Лоайса отправился по приказу короля Карла исследовать Острова пряностей с флотом из семи кораблей и 450 человек. Среди них был и Хуан Себастьян Элькано, баскский мореплаватель, который сопровождал Магеллана и стал одним из немногих выживших в той экспедиции. Лоайсе поручили спасти потерянные корабли злополучной Молуккской армады Магеллана, но, увы, ему так и не удалось выполнить эту амбициозную задачу.

Пережив штормы и мятеж, в мае 1526 г. значительно уменьшившийся флот Лоайсы вошел в Магелланов пролив. Следующий этап – плавание через Тихий океан – оказался для него фатальным: корабли один за другим садились на мель. «Санта-Мария дель Парраль» добралась до побережья Сулавеси в Индонезии. Там почти все члены команды были убиты либо обращены в рабство, за исключением четырех спасшихся. Из семи кораблей, отправившихся в плавание, лишь один сумел достичь Островов пряностей. К тому времени и Лоайса, и Элькано умерли от цинги. Их тела завернули в парусину и сбросили в море. К концу путешествия в живых оставалось 24 человека, все они вернулись в Испанию. Среди них был Ганс фон Аахен, бывший канонир Магеллана, который таким образом стал первым человеком, совершившим кругосветное плавание дважды.

Позднее, в 1533 г., Франсиско де Ульоа отправился исследовать Магелланов пролив из Вальдивии на южном берегу Чили (и стал первым европейцем, вошедшим в западное устье пролива). На половине пути он решил, что у него скоро закончится провизия, и повернул обратно. В ноябре 1557 г. Хуан Ладрильеро первым прошел пролив в обоих направлениях. За ним последовали другие испанские исследователи.

Их успехи повысили ставки для Дрейка. Елизавете было жизненно важно установить английское – и протестантское – присутствие в Новом Свете, пока не стало слишком поздно. Но Дрейк не принадлежал к числу тех, кто легко впадает в тревогу и отчаяние. Огромные территории Центральной и Южной Америки были слишком велики, чтобы какая-то одна держава – даже Испания – могла полностью взять их под свой контроль. А испанский флот, хотя это пока еще не стало очевидно, был слишком рассредоточен и страдал отсутствием дисциплины и бездеятельностью.

Разношерстная команда Дрейка едва ли соответствовала тем честолюбивым задачам, которые он перед ней ставил. Только один из его людей, Уильям Коук, до этого побывал в Тихом океане, и то не как исследователь, а как пленник испанцев. Однако Дрейк постарался набрать в команду всех специалистов, которые могли понадобиться в путешествии: кузнеца, бондарей, которые занимались ремонтом бочек, и плотников. Кроме того, Дрейк, большой любитель музыки, взял с собой на корабль несколько музыкантов, игравших на разных инструментах при сменах вахты и пении псалмов.

В экспедиции участвовало около дюжины «джентльменов», в их числе Томас Даути, дворянин, вложивший в это предприятие собственные средства, и его младший сводный брат Джон. Томас Даути, скорее всего, знал об истинных намерениях Дрейка, и, в силу своего статуса, вероятно, считал себя полноправным вторым командующим, что было опасным заблуждением. Возникшая в результате неопределенность нервировала Дрейка и сказывалась на состоянии команды до такой степени, что в определенный момент это стало угрожать плаванию.

Кроме того, в команду входили натуралист Лоуренс Элиот, специалист по ботанике, и несколько купцов, в том числе Джон Сараколд, член Почтенной компании драпировщиков, могущественной торговой ассоциации, основанной еще в 1180 г.

Фрэнсис Флетчер, священник англиканской церкви, отвечал за проведение религиозных обрядов. В его записях указано, что он учился в Пембрук-колледже в Кембридже, но не окончил его и некоторое время служил настоятелем прихода Святой Марии Магдалины в Лондоне. Среди участников экспедиции было крайне мало грамотных, поэтому Флетчеру пришлось взять на себя обязанности летописца. Он вел подробные записки о путешествии, которые позднее были собраны воедино и опубликованы под названием «Кругосветное плавание сэра Фрэнсиса Дрейка». Он проявил себя как увлеченный очевидец, чуткий к настроениям команды, красноречивый, склонный к живописным сравнениям и абсолютно лояльный. Следуя примеру других капитанов, Дрейк взял с собой личного слугу, африканца Диего, сбежавшего из испанского плена. Он был, вероятно, единственным чернокожим членом команды. Они познакомились в 1572 г., когда Дрейк напал на испанский порт Номбре-де-Диос в Панаме. Диего, говоривший как по-испански, так и по-английски, оказался весьма полезен Дрейку и не только стал его личным слугой, но и получал жалованье, как все остальные нанятые на корабль матросы. В путешествие отправились родственники Дрейка: его младший брат Томас, его племянник Джон, всего пятнадцати лет от роду, и племянник кузена и наставника Дрейка, Джона Хокинса, ранее познакомившего того с грязным, опасным и прибыльным ремеслом работорговца. За исключением Томаса Даути, который написал завещание 11 сентября 1577 г. незадолго до отъезда, и самого Дрейка, никто из команды, судя по всему, не осознавал, что они отправляются в самое амбициозное путешествие в истории английского флота. Даже сам Дрейк был не до конца уверен, куда его приведет эта затея. Он шел туда, куда его звала жажда золота и почестей.

Все это время за происходящим с беспокойством наблюдали испанские шпионы. Их опасения по поводу Англии и особенно Дрейка усиливались день ото дня. 20 сентября 1577 г. Антонио де Гуарас, испанский посол при дворе королевы Елизаветы, предупреждал: «Они осуществляют свои коварные планы весьма расчетливо, а потому есть подозрение, что пират Дрейк намеревается отправиться в Шотландию с некоторым количеством небольших судов, войти в удобный порт и попытаться схватить шотландского принца с тем, чтобы далее получить за него солидный выкуп, ради чего он и доставит его сюда под конвоем находящихся там кораблей королевы».

Невозмутимое поведение Дрейка не позволяло сделать никаких определенных выводов. Возможно, он планировал очередную авантюру и собирался отправиться туда, куда его понесут ветры судьбы, – через все Средиземное море к торговому порту в египетской Александрии, или вдоль побережья Африки, или через Атлантику. Как писал Фрэнсис Претти, оруженосец и личный охранник Дрейка: «15 ноября в год от Рождества Христова 1577 мастер Фрэнсис Дрейк с флотом из пяти кораблей и барков и с людьми числом 164 человека, джентльменами и матросами, вышел из Плимута, мнимо направившись в Александрию». Именно тогда их планы нарушило первое из множества неожиданных происшествий. «Поднявшийся встречный ветер вынудил его на следующее утро отправиться в Фалмут-Хейвен в Корнуолле, где на нас обрушилась буря столь ужасная, подобную которой мало кто видел, и поистине такая свирепая, что все наши корабли едва не погибли. Но Господу было угодно уберечь нас от этой крайности и поразить нас в настоящем лишь следующими двумя обстоятельствами: на нашем флагмане “Пеликане” людям пришлось срубить и свалить за борт мачту, дабы спасти корабль, а “Мериголд”, изрядно побитую, бурей выбросило на берег. Для устранения этих повреждений мы снова вернулись в Плимут».

Дрейк несколько недель восстанавливал поврежденное судно, а затем наконец экспедиция «вышла во второй раз из Плимута и отплыла 13-го числа следующего декабря». Дни были короткими, а воздух холодным и влажным – направься они в Египет, их ждало бы солнце Александрии. Магеллан назвал свой флот Молуккской армадой, тем самым обозначив конечную цель его плавания; Дрейк во многом вдохновлялся примером Магеллана, но решил не давать своей флотилии никакого имени, оставляя себе пространство для маневра. Может быть, они поплывут в Александрию – а может быть, и нет. Чтобы быстро сколотить состояние, стоило отправиться в Бразилию. Если бы Дрейк смог добраться до побережья, избежав столкновения с испанскими солдатами, и вернулся с полным трюмом серебра и золота, королева наверняка сочла бы его путешествие успешным. Чего Дрейк точно не собирался делать, это гибнуть на далеких берегах, как Магеллан, разрубленный на части и покрытый позором.

Большую часть сведений о Южной Америке Дрейк почерпнул из противоречивых записок флорентийского мореплавателя Америго Веспуччи, умершего в 1512 г. Веспуччи утверждал, что совершил не менее четырех плаваний к земле, которую он назвал Новым Светом, и написал несколько влиятельных писем о своих приключениях (авторство первого и четвертого писем оспаривается). Эти отчеты популяризовали его открытия в Западной Европе. Умелый пропагандист, Веспуччи живо нарисовал яркий портрет огромной земли под названием Бразилия (в честь pau brasil, цветущего дерева, которое в те времена произрастало там в изобилии). Он рассказывал о том, как обнаженные местные жители выбегали к кромке воды, чтобы приветствовать прибывших европейцев (полностью одетых). По его словам, поначалу общение было осторожным и происходило в основном на языке жестов. Наладить контакт помог обмен подарками, подтвердивший мирные намерения гостей. Жители Бразилии «все… были отличными пловцами. Они нам доверяли, как если бы были давно с нами знакомы»[1]. Эта способность произвела на европейцев большое впечатление, ведь многие из них, даже моряки, совсем не умели плавать. Женщины держались в воде даже увереннее, чем мужчины, – «мы много раз видели, как они проплывали в море две лиги без всякой опоры и отдыха». У них было достаточно оружия, закаленного на огне, – «копья, а также дубины с красиво вырезанными шишками на конце», с помощью которых они сражались «против людей, говорящих на ином языке. Они не сохраняют жизни никому, разве что затем, чтобы подвергнуть врага еще большему мучению. Когда они идут воевать, то берут своих женщин с собой не потому, что те могут сражаться, а потому, что они несут снаряжение, ибо женщины переносят на спине на расстояние 3040 лиг груз, который ни один мужчина не станет нести».

Веспуччи предупреждал своих читателей: не стоит недооценивать коренные народы Нового Света лишь потому, что «в своих беседах они кажутся очень простыми». В действительности они «очень хитры и коварны в том, что их касается. Они говорят немного и очень низким голосом. Они пользуются такой же артикуляцией, как и мы, и произносят слова с участием нёба, зубов или же губ». Кроме того, у них «имеется много разных языков, ибо через каждые сто лиг мы находили изменения в языке, так что речь одного племени непонятна другому».

По крайней мере одно их изобретение очаровало его: «Спят они в больших гамаках, сделанных из хлопка и подвешенных в воздухе. Хотя их манера спать кажется довольно-таки неудобной, мне думается, что спать в этих сетках довольно приятно, и мы спали в них гораздо лучше, чем завернувшись в одеяла». Гамак – веревочная сетка, подвешенная за два конца, – был распространен у туземцев повсеместно и быстро прижился среди европейцев, которые приспособили их для своих кораблей. В одной крепкой хижине, крытой пальмовыми листьями, могло проживать до «шестисот душ». В деревне всего с 13 хижинами обитало несколько тысяч жителей.

Их представления о ценности и собственности также сильно отличались от европейских. «Богатства, которыми мы наслаждаемся в Европе и где-либо еще, – золото, драгоценные камни, жемчуг и многие другие – для них не имеют никакого значения. И хотя все эти богатства имеются у них в их землях, они не прилагают никаких усилий, чтобы овладеть ими, и не ценят их». Вместо этого они ценили «разноцветные птичьи перья», «бусы из рыбьих костей», а также «белые и зеленые камешки», которые вставляли в свои щеки, губы и уши. Они очень щедры «и чрезвычайно редко когда в чем-нибудь вам отказывают, но не стесняются попросить что-либо у вас, если чувствуют, что между вами и ими установились дружеские взаимоотношения».

Один их обычай привел европейцев в ужас. «Они поедают всех врагов, которых убивают или берут в плен, женщины наряду с мужчинами, с такой свирепостью, что даже говорить об этом кажется ужасным».

При всем этом Веспуччи был работорговцем. Он хвастал, что 15 октября 1498 года его корабли вернулись в Кадис (Испания) с 222 рабами, где они «были хорошо встречены и продали наших рабов».

Слава Веспуччи со временем померкла бы, если бы не одна причуда судьбы. Новый Свет могли назвать Колумбией в честь самого прославленного и печально известного исследователя этого континента (к тому же считавшего, что он приплыл в Индию). Но в 1507 г., через год после смерти Христофора Колумба, немецкий картограф Мартин Вальдземюллер выпустил огромную карту мира, в которой назвал недавно открытый континент Америкой, образовав это женское имя от латинского имени Веспуччи – Америго. Почитатели Колумба протестовали, но Вальдземюллер настаивал: «Не постигаю, по какой причине кто-либо может запретить ей называться… Америкой в честь ее первооткрывателя Америкуса [Веспуччи], личности весьма выдающейся – ведь и Европа, и Азия носят женские имена». Название прижилось.

Необъявленная война Дрейка против короля Испании Филиппа II в какой-то момент привлекла внимание Елизаветы. Не желая восстанавливать против себя грозную Испанскую империю (что могло бы ослабить ее положение как за рубежом, так и внутри страны, лишив поддержки английских католиков), королева решила прибегнуть к помощи пиратов, таких как Дрейк, действующих в равной мере в собственных интересах и от имени короны.

«Дрейк! – воскликнула Ее Величество. – Я была бы безмерно счастлива, если бы кто-нибудь сумел отомстить королю Испании за все обиды, которые он мне нанес». Впрочем, сказать это было гораздо легче, чем сделать. Испания, вне всякого сомнения, была самым могущественным государством Европы, и ее влияние усиливала католическая церковь. Англия была протестантской (на самом деле наполовину протестантской) страной-выскочкой без важных связей, явно не идущей ни в какое сравнение с блистательной Испанией. Именно Испания, а не Англия, в то время правила морями. Чтобы бросить вызов испанскому господству, требовалась тщательно продуманная стратегия вкупе с дерзостью и бесстрашием. Для этого нужен был капитан, не избегающий столкновений, а наоборот, ищущий их. Дрейк соответствовал этим требованиям и даже превосходил их. Вера и верность для него были вопросом жизни и смерти. Его вели два главных инстинкта – стремление отомстить Испании и необузданная жажда золота.

Ободренный поддержкой, Дрейк разработал план нападения на испанские владения на Тихоокеанском побережье Панамы «посредством Магелланова пролива». Елизавета вложила в предприятие тысячу крон (250 фунтов). Все это необходимо было держать в секрете. «Ее Величество поклялась своей короной, что если хоть кто-нибудь в ее владениях проболтается об этом королю Испании, – вспоминал Дрейк, – им не сносить головы».

Испания имела преимущество в виде размеров и богатства, но у Англии был Фрэнсис Дрейк. Из всех английских мореплавателей только Дрейк обладал необузданной отвагой и навыками, способными дать Елизавете глобальное влияние, к которому стремилась она и ее советники. Его никогда не удовлетворяло достигнутое – он всегда стремился к большему, что превосходно отражают начальные строки однажды написанной им молитвы: «Востревожь нас, Господи, всякий раз, когда мы станем слишком довольны собой, когда наши мечты сбудутся, потому что мы мечтали о малом, когда мы благополучно достигнем цели, потому что держались слишком близко к берегу». Никто не мог бы обвинить Дрейка в том, что он жмется к берегу – он предпочитал уходить далеко в море, преодолевать огромные расстояния, нестись по воле ветра вперед и отчаянно бороться с ним, когда требовали обстоятельства.

Государство Елизаветы было бедным и изолированным по сравнению с великой Испанской империей – не блистательный Камелот артуровских легенд, а скорее двор короля Хротгара из «Беовульфа». Многие были уверены, что Испания во главе с методичным Филиппом II вскоре вторгнется в Англию, заменит протестантскую королеву (уже отлученную папой от церкви) подходящим католическим монархом и вернет страну в объятия Ватикана. Англия была наполовину католической, и многие ее жители приветствовали бы такое развитие событий. Но импровизированная стратегия Елизаветы и дерзость Дрейка воспрепятствовали этому весьма вероятному исходу и направили Англию, остальную Европу и, в конечном итоге, большую часть мира по другому пути. Именно тогда Англия, почти незаметная в тени Испании и Португалии, стряхнула с себя власть католичества, а Дрейк стал катализатором великого превращения Англии из островного государства в Британскую империю.

Все, чего Дрейк добился своими плаваниями и особенно пиратскими набегами, он делал во имя Елизаветы, и благодаря ее щедрости получал от этого немалую выгоду. Пиратство открывало для него надежный путь к богатству и статусу – как старший сын священника он вряд ли мог получить подобное состояние каким-то иным путем. Имя Елизаветы никогда не прославляли в Англии больше, чем в годы плаваний Дрейка. Возможно, он мечтал о близости с ней, как многие другие мужчины, запутавшиеся в сетях ее обаяния. Чем дальше он уплывал вокруг света, тем глубже он проникал в ее сердце – во всяком случае, он на это надеялся. Его ждало долгое и невероятное путешествие.

Фрэнсис Дрейк родился в Девоншире в 1541 г. в семье Эдмунда Дрейка (1518–1585), фермера, ставшего священником на королевской верфи в соседнем Чатеме, и его жены Мэри Милуэй. В Девоне было достаточно Дрейков, и его отец просил знатного Фрэнсиса Рассела стать крестным младенца, но безуспешно. Фрэнсис Дрейк провел юность в безвестности, возможно, из-за того, что его отец оказался втянут в религиозные споры. Уильям Кемден, британский историк и современник Дрейка, писал: «Когда он был еще ребенком, его отец, принявший протестантскую доктрину, попал под действие Закона о шести статьях, изданного королем Генрихом VIII против протестантов, и бежал со своей земли в Кент. После смерти короля Генриха он получил место корабельного священника королевского флота, где читал молитвы матросам, а вскоре после этого был рукоположен в дьяконы и назначен викарием [то есть приходским священником] церкви в Апноре».

Отец Дрейка был слишком беден, чтобы оставить сына дома, и это обстоятельство сыграло в жизни Фрэнсиса ключевую роль. «По причине своей бедности он отдал сына в ученики своему соседу капитану барка [корабля по крайней мере с тремя мачтами], и тот посвятил его во все свои дела, брал его с собой в плавания туда и обратно вдоль берега, а иногда перевозить товары в Зеландию [Данию] и Францию. Юноша… так понравился старику своим трудолюбием, что тот, будучи холост и бездетен, после смерти отписал ему свой барк по завещанию».

Испытывая нужду в деньгах, молодой Фрэнсис ступил на путь работорговли под покровительством своего кузена Джона Хокинса, видного представителя этой бурно развивавшейся в Англии отрасли. В 1562 г. они на трех кораблях отплыли из Плимута, похитили в Гвинее четыре сотни африканцев и продали их в Вест-Индию. Многие пленные погибли в пути. Но по бездушным меркам работорговли путешествие могло считаться коммерчески успешным. В следующие пять лет Дрейк и Хокинс совершили еще три путешествия в Гвинею, где захватили и обратили в рабство еще 1200 африканцев.

Летом 1568 г. Дрейк, которому было всего 27 лет, по-прежнему плавал с флотилией Хокинса. Тогда он вел уже восемь кораблей, которые направлялись с грузом из 57 рабов, награбленного серебра и драгоценностей в Англию, где надеялись получить скромную прибыль. 12 августа разразился шторм – одиннадцать дней он трепал корабли и в конце концов рассеял их. После нескольких недель скитаний по морю Хокинс и Дрейк наткнулись на испанское судно, команда которого рассказала им о гавани у форта Сан-Хуан-де-Улуа. В этом форте недалеко от Веракруса в Мексике всем заправляли испанские чиновники, нередко подвергавшие подозреваемых пыткам в церковных подземельях. Худшие опасения Дрейка по поводу католицизма подтверждались, и он решил держаться настороже. Когда Хокинс и другие английские капитаны подвели свои потрепанные суда к гавани, на них напал большой мексиканский флот. Спастись смог только корабль Дрейка «Юдифь» – что особенно примечательно, поскольку у него не было пушек.

Четыре изнурительных месяца Дрейк вел «Юдифь» через Атлантику и прибыл в Плимут 20 января 1569 г. Еще через две недели домой вернулся потрепанный Хокинс, проклинающий свои неудачи, испанцев и Дрейка, которого он объявил дезертиром. Это обвинение дошло до самых верхов, и королева Елизавета на несколько недель посадила Дрейка в тюрьму, чтобы умиротворить Хокинса и поддержать видимость того, что она не потакает пиратству. Дрейк вышел из заточения в ярости, но он злился не на королеву, чье молчаливое одобрение было ему необходимо, и даже не на Хокинса, а на испанцев. И он имел для этого все основания. Дрейк узнал, что его кузен Роберт Баррет был арестован в Мексике инквизицией, хотя местный губернатор дон Мартин Энрикес ранее дал слово, что английские искатели приключений будут в безопасности. Но затем губернатор решил, что, когда дело касается еретиков, держать слово необязательно. Он арестовал нескольких человек и бросил их в темницу. Часть из них под пытками заставили отказаться от своей веры.

Баррета ждала еще худшая участь. Его сожгли на костре. Дрейк не забыл и не простил этого чудовищного злодеяния. С того времени он глубоко презирал испанскую тиранию и вел единоличный крестовый поход против этого ползучего зла. Он своими глазами увидел, как выглядит всемирная империя испанцев, основанная на пытках и эксплуатации местных племен, и отшатнулся в отвращении. Он отказался от работорговли и поклялся, что будет искать способ отомстить (а также приобрести состояние), преследуя тех, кто торгует человеческими жизнями. Неутомимый и хитрый пират, Дрейк жил своим умом, совершал дерзкие набеги на испанские форты и брал испанцев в плен, но никого не убивал. Он говорил им, что просто «понемногу возвращает себе то, что ему причитается» за то унижение, свидетелем которого он стал в Сан-Хуан-де-Улуа.

Единственная попытка совершить кругосветное путешествие окончилась трагедией 55 лет назад. В 1518 г. португальский мореплаватель Фернан Магеллан после неоднократных безуспешных попыток заручиться поддержкой собственного короля Мануэля I смог найти поддержку своих замыслов у Карла V, короля конкурирующей Испании. Магеллан возглавил флотилию из пяти небольших судов с командой из 258 моряков из разных стран – многие из них решили рискнуть и отправиться в море, чтобы избежать тюрьмы на родине. В те времена, когда многие всерьез считали, что корабль может доплыть до края света и сорваться оттуда вниз, Магеллан планировал уплыть за горизонт к далеким Молуккским островам. Там в изобилии росли мускатный орех, корица и гвоздика, считавшиеся самыми ценными культурами в мире – они ценились даже выше золота. Раньше европейские торговцы, хотевшие попасть на Острова пряностей, отправлялись не на запад, а на восток, и двигались по суше и по морю, пока не достигали своей цели. Путешествие к дальнему краю земли и обратно могло длиться семь лет и даже больше, и далеко не все торговцы выдерживали его тяготы. При этом пряности, которые они привозили с собой в Европу, по пути успевали выдохнуться. Магеллан надеялся, что, отправившись в противоположном направлении, морским путем на запад, он сможет совершить это путешествие за год или даже меньше и доставит обратно пряности, еще не утратившие свежесть и остроту. Но это было лишь предположение – раньше совершить подобное еще никому не удавалось.

В ходе путешествия Магеллан, имевший в своем распоряжении только комплект безнадежно неточных карт, полагался на собственную интуицию лоцмана. Это позволило ему дойти из Севильи через Атлантику к побережью Бразилии, по пути уходя от португальских кораблей, сражаясь с бурями и подавляя жестокие мятежи.

После нескольких неудачных попыток Магеллан обнаружил полулегендарный проход недалеко от южной оконечности Южной Америки. К тому времени он потерял два корабля. Три оставшихся корабля двинулись в обнаруженный проход без карт. Через 38 дней Магеллан увидел Тихий океан и заплакал от радости. Но его радость длилась недолго. Перед ним лежал самый большой водный массив планеты, о котором в Европе почти ничего не знали. На этом этапе путешествия его уменьшившийся флот снова пережил несколько штормов и подвергся нападениям местных воинов, покорявших океан на высокоманевренных парусных лодках-проа. Запертые на кораблях люди Магеллана были вынуждены питаться изъеденными червями сухарями и выпрыгивавшими на палубу летучими рыбами. Моряки один за другим гибли от цинги. Магеллан и другие офицеры смогли избежать этой участи по чистой случайности: в офицерском рационе присутствовал джем из айвы, терпкого фрукта, богатого витамином С. Они не понимали, как и почему это происходит, но те, кто получал джем из айвы, не болели цингой.

6 марта 1521 г. флот достиг острова Гуам площадью чуть более 200 квадратных миль, едва возвышающегося над поверхностью океана – это был первый клочок суши, который они увидели за прошедшие 99 дней. Еще через 10 дней флот Магеллана достиг территорий, которые сейчас называются Филиппинскими островами, всего в 400 милях от изначальной цели – Молуккских островов. Они преодолели три четверти своего кругосветного маршрута. На Филиппинах Магеллан вступил в конфронтацию с воинственным местным вождем Лапу-Лапу. Чувствуя себя в полной безопасности, вооруженные западным огнестрельным оружием, щитами и шпагами, Магеллан и 18 верных людей вышли на бой против нескольких сотен воинов под командованием Лапу-Лапу, которые ворвались в гавань, размахивая закаленными на огне клинками. Магеллан в своем блестящем шлеме немедленно привлек внимание островитян – охваченные гневом, они зарубили его.

После трагической гибели Магеллана «Виктория» с грузом драгоценных пряностей продолжила путь на запад. Командование взял на себя Хуан Себастьян Элькано, баскский мореплаватель, который провел корабль через Индийский океан, вокруг мыса Доброй Надежды и, наконец, привел в Севилью 6 сентября 1522 г., спустя три года после начала путешествия. Появление потрепанного корабля вызвало удивление у властей, полагавших, что весь флот давно сгинул где-то в отдаленной части мира. Впрочем, они были не так далеки от истины: из 258 матросов и пяти кораблей, отправившихся в путь, кругосветное плавание завершили только один корабль и 18 изможденных моряков.

В следующие 55 лет история злополучного плавания Магеллана воспринималась скорее как назидательная байка – никто не считал его поход существенным шагом вперед в исследовании мира. Магеллан показал, что кругосветное плавание – безумная затея, способная увлечь лишь одолеваемых гордыней королей и безрассудных капитанов в погоне за ускользающим богатством. Португальский мореплаватель обнаружил, что мир намного больше – и намного опаснее, – чем представляли себе жители Европы.

Так обстояли дела уже более полувека к тому моменту, когда Англия решила бросить вызов католическому и испанскому мировому господству.

Ко времени возвращения «Виктории» в Севилью Англией уже 13 лет правил Генрих VIII. Он был исключительно суровым правителем – за этот период он отправил на смерть 27 000 человек, то есть около 1 процента населения Англии и Уэльса. В 1517 г. Мартин Лютер опубликовал в Германии свои «95 тезисов» и оказался в эпицентре противоречий, позднее переросших в протестантскую Реформацию. В 1520 г. папа Лев X, насквозь развращенный, но в высшей степени умный человек, издал буллу, в которой осуждал доводы Лютера и объявлял их ересью. Папа дал монаху 120 дней на то, чтобы тот отрекся от своих тезисов, но Лютер отказался, и 3 января 1521 г. папа отлучил его от церкви. Через несколько месяцев, 17 апреля, по-прежнему непокоренный Лютер предстал перед Вормсским рейхстагом в Германии и заявил: «На том стою и не могу иначе. Бог да поможет мне». В ответ на это испанский король Карл V, некогда покровительствовавший Магеллану, приказал сжечь сочинения Лютера.

В свою очередь Генрих VIII возмущенно называл Мартина Лютера «ядовитым змеем, пагубной чумой, волком преисподней, заразной душой, омерзительным глашатаем гордыни, клеветы и схизмы». Папа Лев X был готов подписаться под каждым из этих слов. Через несколько лет Лютер бросил еще один вызов римской ортодоксии, женившись на монахине Катерине де Бора, с которой затем произвел на свет пятерых детей. После этого он постепенно отошел от начатой им религиозной революции.

В 1521 г. престарелый Лев X видел в Генрихе VIII борца за интересы церкви: король написал сочинение под названием «Защита семи таинств» с критикой теологии Лютера, за которое был удостоен титула «короля Англии и Франции, защитника веры и правителя Ирландии». Но напряжение между Англией и Ватиканом постепенно нарастало, и в 1538 г. папа Павел III отлучил Генриха от церкви и лишил его титула защитника веры.

В 1527 г. Генрих, отчаянно нуждавшийся в наследнике престола, пытался уговорить папу аннулировать длившийся 23 года брак Генриха с Катариной Арагонской, которая родила ему дочь. Папа отказался. В 1534 г. Генрих основал англиканскую церковь, позднее давшую ему разрешение на брак с Анной Болейн, к которой он питал давний интерес. До этого Генрих был близок с сестрой Анны Болейн, Марией, но затем отверг ее. Анна, не желая попасть в такую же историю, настояла на том, что сначала они должны сочетаться законным браком. Но согласится ли на это папа?

Свою просьбу к папе Генрих передал через своего влиятельного канцлера, кардинала Вулси. Но тот не смог добиться от папы положительного ответа. Опасаясь гнева Генриха и пытаясь сохранить его расположение, Вулси подарил ему великолепный новый дворец в Хэмптон-Корте. К счастью, Вулси успел умереть до того, как разъяренный Генрих объявил кардинала предателем и подверг унизительному фиктивному суду.

Распаленный страстью к Анне и перспективой наконец заполучить сына и наследника, Генрих тайно женился на ней с одобрения недавно учрежденной англиканской церкви. Когда Анна забеременела, придворные астрологи в один голос утверждали, что предчувствия короля верны, и во втором браке у него родится сын. Но вместо этого Анна Болейн родила девочку – Елизавету.

Генрих был так разочарован, что не присутствовал на крестинах ребенка и обвинил супругу, посмевшую родить девочку, в предательстве. Анну Болейн называли ведьмой и «великой блудницей». Генрих был мстительным человеком. Два года спустя он решил обезглавить свою вторую жену. «У меня такая маленькая шея», – жалобно произнесла Анна, складывая руки на обнаженном горле. Опытный палач, доставленный из Кале, убил ее одним ударом тяжелого меча, а она так и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Позднее распространились слухи, будто у Анны Болейн был шестой палец – знак дьявола. В то время в Англии дьявол считался вполне реальной и могущественной сущностью. (На некоторых портретах Анны в районе левого мизинца можно заметить небольшой бугорок, возможно лишний ноготь.) Ее дочь, совсем малышка, была объявлена незаконнорожденной – по некоторым сведениям, Генрих не желал даже видеть маленькую Елизавету. Няне пришлось выпрашивать для девочки самое необходимое, поскольку у нее не было «ни платья, ни киртла, ни нижней юбки, ни какого-либо белья, ни фартуков, ни платков, ни сменных рукавов, ни башмаков, ни подвязок, ни теплого шарфа, ни шапочки для сна». После того как следующая жена Генриха, Джейн Сеймур, родила принца Эдуарда, Елизавета оказалась исключена из очереди наследования до 1544 г. (а за два года до этого Генрих обезглавил по подозрению в супружеской неверности Кэтрин Говард, свою пятую жену).

Несмотря на стесненные обстоятельства, юная Елизавета обучалась латыни и греческому у ученого и писца Роджера Эскама. Позднее ей преподавали ораторское искусство – редкое умение для женщины в ту эпоху.

24 января 1536 г. Генрих повредил ногу на рыцарском турнире в Гринвичском дворце – лошадь сбросила его с седла и упала на него сверху. Он пролежал без сознания два часа. Со временем пострадавшая нога покрылась язвами. Не имея возможности заниматься спортом, он стал болезненно тучным – его вес превышал 135 кг. Постепенно теряя зрение и страдая приступами паранойи, он прожил еще 11 лет. За свою жизнь он успел жениться шесть раз. Он умер 28 января 1547 г. в возрасте 56 лет, оставив после себя резко преобразившийся религиозный и политический ландшафт.

Это были самые мрачные годы для юной Елизаветы. В это время Кэтрин Парр, последняя жена Генриха, вышла замуж за дядю Эдуарда VI, Томаса Сеймура из Садли. Супруги взяли Елизавету в свой дом в Челси. По некоторым сведениям, там Сеймур, которому было почти 40 лет, предавался сексуальным забавам с Елизаветой, которой было всего четырнадцать. Он приходил к ней в спальню, одетый только в ночную рубашку, щекотал девушку и шлепал ее по ягодицам. Как ни странно, Кэтрин Парр в этом участвовала. Она тоже щекотала Елизавету и удерживала девушку, пока ее муж разрезал ее платье «на тысячу лоскутов». Но увидев однажды, как Томас тайком обнимает Елизавету, она решила положить конец этим шалостям. В мае 1548 г. она выслала Елизавету из своего дома.

По мнению некоторых исследователей, эти эпизоды оказали судьбоносное воздействие на характер Елизаветы. Жертвы сексуального насилия впоследствии могут проявлять необычный интерес к сексуальной активности или, наоборот, подчеркнуто избегать ее. Иногда они страдают от бессонницы, ночных кошмаров или других симптомов того, что сейчас называют посттравматическим стрессовым расстройством. Елизавета испытывала похожие симптомы на протяжении всей жизни.

После смерти Генриха на престол взошел его юный сын Эдуард. Первого протестантского монарха Англии преследовали изнурительные недуги, и он умер в 1553 г. в возрасте всего пятнадцати лет. Безвременная кончина Эдуарда спровоцировала еще один кризис престолонаследия. Эдуарда ненадолго сменила его кузина, протестантка Джейн Грей, блестяще образованная девушка, которой тоже было только 16 лет. Но пока леди Джейн ожидала коронации, старшая сестра Эдуарда, католичка Мария, дочь Генриха VIII от его первой жены, сумела добиться того, чтобы Джейн Грей и ее мужа судили и казнили за измену.

Взойдя на трон в 1553 г., Мария задумала вернуть Англию и Ирландию в лоно римской католической церкви. За пять лет своего ужасного правления Мария приказала сжечь на костре 280 инакомыслящих. Протестанты называли ее Кровавой Мэри. Она с удовольствием примеряла на себя роль ангела-мстителя, однако опасалась, что ее младшая кровная сестра Елизавета может поднять протестантское восстание. Чтобы помешать этому, Мария заточила Елизавету в лондонский Тауэр – средневековую крепость и тюрьму на северном берегу Темзы.

Решительно вознамерившись не позволить Елизавете стать ее преемницей, Мария вышла замуж за принца Филиппа II Испанского и надеялась родить наследника. В сентябре 1554 г. она начала набирать вес, у нее прекратились менструации и появилась тошнота. Казалось, ждать наследника оставалось недолго. Сомневался только Филипп. Елизавету, томившуюся под домашним арестом, вызвали, чтобы она своими глазами увидела рождение преемника Марии. Но оказалось, что у Марии была ложная беременность. Она сочла это Божьей карой за то, что она слишком долго «терпела еретиков» в своем королевстве. После очередной ложной беременности она умерла 17 ноября 1558 г., возможно от рака яичников.

Несмотря на все ухищрения Марии, вторая дочь Генриха УШ Елизавета Тюдор в возрасте 25 лет стала протестантской королевой. Власть упала в ее слабые руки, и мало кто тогда догадывался, какое величие ей уготовано. Она же тем временем делала все возможное, чтобы примирить противоречивые требования протестантов и католиков.

В то же время в Испании старый порядок уступил место новому. Самый могущественный человек в Европе, император Священной Римской империи Карл У заболел, впал в депрессию и удалился в монастырь Юсте в Эстремадуре, где среди пасторальных пейзажей размышлял о бренности бытия. Страдая от изнурительной подагры, он отрекся от престола в 1556 г. в пользу своего сына Филиппа II. По некоторым сведениям, в марте 1558 г. Карл инсценировал собственные похороны. Во время церемонии он лежал в гробу, а скорбящие с неподдельным чувством оплакивали его, словно на настоящих похоронах. Когда мнимая заупокойная служба окончилась, Карл поднялся из гроба и удалился в свои покои. Там он умер уже по-настоящему 21 сентября.

Филипп II, или Фелипе эль Пруденте (Благоразумный), пришел к власти на пике Siglo de Oro Espanol, золотого века Испании. До того как Великобританию назвали империей, над которой никогда не заходит солнце, титул el imperio donde nunca se pone el sol по праву принадлежал Испании. На пике развития эта империя включала в себя большую часть Центральной и Южной Америки, в том числе Аргентину, Боливию, Колумбию, Мексику, Парагвай, Уругвай и Венесуэлу, а также обширные территории в Африке. Все это, особенно золото из Центральной и Южной Америки, служило источником баснословного богатства Испании.

В тот период творили художники Диего Веласкес и Эль Греко. Томас Луис де Виктория, Кристобаль де Моралес, Франсиско Герреро, Луис де Милан и Алонсо Лобо создавали музыку испанского Возрождения. Расцвет не ограничивался изобразительным искусством и музыкой – процветала испанская литература. Мигель де Сервантес, родившийся к северу от Мадрида, написал «Дон Кихота». А знаменитый испанский драматург Лопе де Вега создал тысячу пьес, изобилующих стилистическими новшествами. Он был настолько плодовит, что Сервантес называл его Monstruo de la Naturaleza, Чудом (или чудовищем) Природы.

В свои сорок с небольшим лет Филипп II решил подчинить себе протестантскую Англию. Он приказал герцогу Альбе вторгнуться в островное государство, взяв для этого армию численностью всего в 6000 человек. Герцог, лучший полководец Испании, считал, что эта затея – чистое безумие, но Филипп заявил, что Бог своей волей дарует Испании победу. Филипп считал, что Елизавета правит в Англии посредством тирании, а «истинной и законной наследницей» английского престола должна стать Мария Стюарт, католичка и королева Шотландии. Но Мария была и неудачлива, и неразумна. Единственное дитя короля Шотландии Якова V, она наследовала ему после его смерти, когда ей было всего шесть дней от роду. Она трижды выходила замуж – в первый раз за французского короля Франциска в возрасте пятнадцати лет. В 1566 г. от лорда Дарнли у нее родился один ребенок, который позже стал Яковом VI Шотландским (и Яковом I Английским). Опрометчивые брачные союзы Марии позволили Елизавете, свободной от подобных затруднений, держать соперницу на расстоянии. На время, пока они выясняли отношения, Филипп отложил неизбежную конфронтацию между двумя государствами. Однако Испания и Англия продолжали опосредованно воевать друг с другом чужими руками на континенте и в Южной Америке. Годы шли, Испанская империя, оставаясь сказочно богатой, постепенно погружалась в стагнацию. Филипп правил не как монарх, а скорее как осторожный смотритель. Бледный и меланхоличный, он проводил свои дни в уединении маленького кабинета за массивными стенами монастыря Эль-Эскориал, принимая решения – или чаще откладывая их – в соответствии с письменными рекомендациями своих министров.

Тем временем святая инквизиция, призванная бороться с ересью, успешно лишила Испанию ряда наиболее образованных и состоятельных граждан. В последний раз нечто подобное происходило в XII в., когда влиятельный папа Иннокентий III провозгласил: «Всякого, кто пытается на свой лад толковать о Боге, противореча догматам церкви, следует без всякой жалости предавать огню». Инквизиционные процессы, особенно аутодафе, представляли собой безжалостную пародию на настоящие судебные разбирательства и отличались расчетливой жестокостью, снискавшей Испании дурную славу в Европе и позднее в Южной Америке. Аутодафе должно было внушать страх, и оно отлично справлялось с поставленной целью.

Церемония обычно начиналась с шествия монахов в сопровождении чиновников, за которыми следовали те, кто был приговорен к публичному покаянию или, что еще хуже, к сожжению на костре. Действо начиналось на рассвете и продолжалось в течение всего дня – воздух постепенно наполнялся зловонием горящей плоти и криками истязаемых.

Заключенные, которых приговорили к костру, шли с зелеными свечами и в колпаках с нарисованными языками пламени, с веревкой или петлей на шее. Многие были одеты в наводящие ужас санбенито – полотняные рубахи, украшенные изображениями пламени или чертей, несущих еретиков в ад.

К смерти приговаривали не всех. Некоторые кающиеся, одетые в желтые накидки с двумя красными полосами в виде креста святого Андрея, преклоняли колени, читали наизусть катехизис и в ответ на каждую строчку Символа веры говорили: «Да, верую». Затем их ожидали разные виды покаяния – в числе прочего их могли отправить солдатами на отдаленные заставы или гребцами на галеры, что было почти равносильно смертному приговору. Осужденные за ересь, но оставшиеся в живых не могли занимать должности, а также заниматься ремеслом врача, аптекаря, хирурга, торговца, адвоката и даже бакалейщика. На них распространялись суровые законы о роскоши, им запрещалось носить серебро, золото, жемчуг и драгоценные камни, шелк и другие роскошные ткани. Им запрещалось ездить верхом и носить оружие. Запреты распространялись на второе и даже третье поколение – внуки этих людей, возможно еще даже не родившиеся, несли на себе то же клеймо иррациональной жестокости, что и их предки.

В Мексике, где инквизиция действовала особенно активно, эта гротескная практика распространялась и на английских моряков – «лютеран» и протестантских еретиков, которых испанцы презирали. В 1569 г. кузен Дрейка Джон Хокинс чудом спасся от солдат инквизиции в Веракрусе. Если бы он попал в плен, Англия сыграла бы в эпоху Великих географических открытий гораздо менее заметную роль.

Другим не так повезло, как Хокинсу. Группа английских моряков прожила в этом регионе шесть лет в относительном покое, пока инквизиция, обосновавшаяся в Мексике в 1571 г., не настигла их, не арестовала и не перевезла в Мехико, где они подверглись аутодафе в Страстную пятницу 1575 г. Один из выживших, Майлз Филипс, вернулся в Англию, где рассказал о мучениях, которые пережили он и его соотечественники. Всех их пытали на дыбе и заставляли отречься от протестантских убеждений. Но на этом их страдания не закончились. Инквизиция воздвигла эшафот «посреди рыночной площади в Мехико, прямо напротив главной церкви». В день казни еретиков одели в желтые санбенито с красными крестами и оставили ждать своей участи. Зажгли костры; воздух наполнился дымом и первобытным ожиданием бойни. Затем огласили приговоры. Часть английских пленников приговорили к многолетнему служению в испанских монастырях и постоянному ношению унизительных санбенито, а других «сожгли дотла» на том же месте.

68 выживших, в том числе Филипс, «в ту ночь были доставлены обратно в тюрьму». В Страстную пятницу 1575 г. пленников выпороли плетьми, затем усадили на лошадей, «обнажив по пояс», чтобы «весь народ мог поглазеть на них, когда их вели по главным улицам города», выставив напоказ рубцы от ударов плетьми, которые «самым жестоким образом наносили по их обнаженным телам длинными кнутами разные люди, назначенные палачами». По дороге 300 глашатаев объявляли: «Посмотрите-ка на этих английских собак – это лютеране, враги Господа!» Некоторые английские пленники – Джон Грей, Джон Браун, Джон Райдер, Джон Мун, Джеймс Колльер и Томас Браун – получили по 200 ударов плетьми и были приговорены к восьми годам службы на испанских галерах. «А потом вызвали меня, Майлза Филипса, и приговорили пять лет служить в монастыре и все время носить дурацкий кафтан, называемый санбенито». Филипсу повезло – он остался в живых, хотя это испытание нанесло ему глубокую психологическую травму.

Точно такая же участь постоянно угрожала Дрейку и всем остальным «лютеранам», отважившимся проникнуть в Центральную Америку или на другие территории, контролируемые Испанией. Только самые смелые и безрассудные не боялись попасть в капкан инквизиции.

В отличие от могущественной и набожной Испанской империи, Англия представляла собой всего лишь остров, запутавшийся в долгах и медленно погружающийся в нищету. В январе 1558 г. Франция вторглась в единственное территориальное владение Англии на материке, портовый город Кале, некогда бывший «самой яркой драгоценностью в английской короне», и вернула его себе. Без этой маленькой колонии древнее королевство оказалось еще более изолированным, чем раньше. Живущие в нужде английские подданные не могли договориться между собой в важных религиозных вопросах. Слабая экономика зависела в основном от экспорта шерсти, доходы от которого не могли поправить ужасные внутриэкономические условия. Отчаянные могильные воры раскапывали погребальные курганы в поисках зарытых сокровищ. Голод заставлял людей питаться желудями, слегка смоченной в молоке травой, опилками и кровью животных. По словам одного путешественника, голодающие люди напоминали «ходячие скелеты».

Казалось маловероятным, что Англия вскоре сможет обратить вспять свое движение по наклонной, однако при дворе Елизаветы I и во всей стране были люди, рисовавшие в помыслах славное и процветающее будущее нации, ключ к которому лежал за океанами.

2

Королева и мистик

В 1570 г. Роберт Дадли и Кристофер Хаттон, двое наперсников Елизаветы при дворе, поручили Джону Ди, математику и мистику, получившему образование в Кембридже, составить отчет о политическом, экономическом и социальном состоянии дел внутри государства. Джон Ди – человек, которого Елизавета называла «мой философ», – стал прототипом Просперо в пьесе Шекспира «Буря». Он был одним из родоначальников британской разведки. Для особой таинственности свои письма к Елизавете он подписывал парой букв «О», что обозначало пару бдительных глаз, и цифрой 7 (семь считалось счастливым числом). По некоторым сведениям, именно это сочетание (007) подсказало Яну Флемингу, бывшему офицеру британской разведки и автору шпионских романов, кодовый номер Джеймса Бонда. Абсолютная верность короне и рыцарское презрение к опасности, ставшие отличительными чертами Джеймса Бонда, явно были хорошо знакомы и Дрейку. Что касается Елизаветы, она вообще питала склонность к тайным кодам и шифрам и давала своим ближайшим соратникам иносказательные прозвища: Дрейка она называла «Вода», а Ди – «Глаза».

В молодости в поисках более глубоких и сложных знаний Ди отправился в Лёвен в Бельгии, где познакомился с передовыми учеными, в том числе с выдающимся картографом Герардом Меркатором, который уже учитывал в своих работах открытия Колумба. Эдемский сад и Вавилонская башня больше не фигурировали на картах мира как реально существующие, хотя и неизвестно где расположенные объекты. На картах Меркатор точно передавал расположение реальных географических объектов. Ди и тридцатилетний Меркатор сблизились: «Таков был обычай нашей взаимной дружбы и приязни, что в течение целых трех лет ни один из нас добровольно не соглашался отказаться от общества другого более чем на три дня».

К этому времени Ди успел ответить отказом нескольким королям, предлагавшим ему покровительство. Он вернулся в Англию, постепенно приходившую в себя после сурового правления Генриха VIII, и занял видное место при дворе юного Эдуарда VI. В свои молодые годы он получал щедрую пенсию, обучал дворянских сыновей и прославился как «большой знаток астрономии». Но затем удача отвернулась от него – 28 мая 1555 г., в правление королевы Марии, Ди арестовали, а его книги изъяли в качестве улики. (До воцарения Елизаветы оставалось еще три года.) Ди когда-то был на аудиенции у Елизаветы и мог, по мнению властей, состоять в тайной группировке, поддерживающей ее притязания на престол. Однако его главное преступление заключалось в занятиях математикой – «подсчеты и вычисления» в то время считались разновидностью колдовства. Он был допрошен и сумел сохранить жизнь, но лишился средств к существованию и попал под подозрение в ереси. Со смертью Марии и воцарением Елизаветы положение Ди резко изменилось. Елизавета по-прежнему прислушивалась к нему, а он, будучи горячим поклонником астрологии, составил для ее царствования гороскоп и указал наиболее благоприятную дату для коронации – 15 января 1559 г.

Вскоре после этого знаменательного события Ди отбыл за границу. Он погрузился в изучение каббалы, которая в то время интересовала многих – полагали, что иврит в зашифрованном виде заключает в себе все тайны мироздания. Эти исследования привели Ди к более глубокому знакомству с нумерологией и еще одной областью эзотерики – разговорам с ангелами. Ди считал, что эти знания помогут ему преодолеть религиозные ограничения и познать универсальный язык творения. Он не забывал сообщать Елизавете о том, как продвигается его работа. По возвращении в Англию он дважды удостоился аудиенции у королевы, сразу после смерти своей второй жены и снова после смерти матери. Позднее королева регулярно вызывала его ко двору, чтобы посоветоваться по личным вопросам, в том числе о своих матримониальных планах.

В свободное от придворных поездок время Ди жил со своей третьей женой в скромном доме своей матери в Мортлейке, милой деревушке на южном берегу Темзы, примерно в восьми милях от Лондона. Там же он купил еще несколько домов, в одном из которых разместилась одна из крупнейших в то время библиотек в Европе. В ней были собраны произведения, посвященные магии, математике, зоологии, заключению брака, приливам, погоде и множеству других более или менее эзотерических предметов. Среди прочего на полках стояли труды Коперника, Птолемея и Боэция. Всего библиотека насчитывала 2670 текстов – для сравнения, в Кембридже тогда хранилось около 450 манускриптов, а в Оксфорде – 379.

Помимо этого Ди познакомил Англию с важными математическими символами – знаками сложения, вычитания и деления. Вместе с тем он все больше погружался в мистику. В 1581 г. Ди уверился, что может общаться с ангелами с помощью особого обсидианового зеркала для вызова духов – блестящего черного предмета, размером и формой похожего на женское карманное зеркальце. Сам Ди не мог видеть духов (что для такого увлеченного мистика, как он, оставалось источником вечного разочарования), поэтому ему приходилось прибегать к помощи профессиональных провидцев и медиумов. Они всматривались в зеркало вместо него в надежде уловить какие-нибудь видения или сообщения из великого запределья.

Однако Ди занимался и более рациональной деятельностью. В 1570 г. он составил Brytannica Republican Synopsis – «Краткий обзор Британской республики», в котором утверждал, что только благодаря морскому превосходству Англия сможет колонизировать недавно открытые земли, освоить их ресурсы и создать империю. Он отдельно указал на препятствовавшие успеху Англии экономические проблемы, в том числе безработицу. Излагая свое видение, он впервые использовал понятие «Британская империя». Смелый план Ди бросал вызов испанской и португальской гегемонии в Новом Свете, но Елизавета I понимала: если она даст этому проекту официальное благословение, это наверняка спровоцирует короля Филиппа II, чего в то время она не могла себе позволить.

Восполнить хронические недостатки английской экономики Ди предлагал за счет зарытых сокровищ. Многие в Англии в те дни закапывали свои богатства в землю – это был лучший способ обезопасить драгоценные камни и монеты. Ди обратил внимание на эту практику, когда его стали просить отыскать закопанные клады с помощью его необычных способностей. Однако это было незаконно и к тому же могло навлечь на него обвинение в колдовстве. Осужденным за подобные преступления в первый раз назначали год тюрьмы, а во второй – смертную казнь. Поэтому Ди отвечал на подобные просьбы отказом. Впрочем, идея обогащения за счет чужих сокровищ все равно пользовалась большой популярностью среди придворных королевы, продолжавших активно искать новые источники богатства за пределами Англии.

Долгое время Ди не только пропагандировал развитие науки, но и общался с духами усопших. Королева занимала важное место в системе его пророчеств. В конце ноября 1577 г. он посетил Елизавету в Виндзорском замке; Дрейк в это время только отправился из Плимута в свое таинственное путешествие. Ди встретился с королевой Елизаветой 25 ноября. Надо заметить, это был довольно напряженный момент.

Примерно в это время в небе над Европой появилась Большая комета 1577 г., и философы и прорицатели наперебой принялись предсказывать человечеству катаклизмы и гибель. Но Елизавета I, по словам Генри Говарда, графа Нортгемптона, лично присутствовавшего при аудиенции, истолковала ее появление иначе. «Вот женщина и королева, принадлежащая как раз к тому роду и состоянию, коему (если правду говорят астрологи) кометы обыкновенно приносят самый большой вред. А между тем она не только не поддалась всеобщим страхам, но и высмеяла всеобщую глупость», – писал он. Королева верила в Бога, а не в суеверия о кометах.

Под влиянием Елизаветы Ди постепенно начал высказывать революционные идеи о необходимости бросить вызов Испанской империи. Ее экспансия опиралась на поддержку папы Александра VI и Тордесильясский договор, согласно которому Испания и Португалия поделили между собой весь известный и неизвестный мир. 7 июня 1494 г. эти две державы договорились провести к западу от Кабо-Верде условную демаркационную линию, идущую по вертикали с севера на юг и опоясывающую весь земной шар (это произошло еще до того, как европейцы узнали, что лежит по ту сторону Американского континента). По условиям договора, подписанного в городе Тордесильяс на северо-западе Испании, все земли к востоку от этой воображаемой линии принадлежали Португалии, а все земли к западу – королевству Кастилия. Позднее в 1529 г. они заключили Сарагосский договор, аналогичным образом поделивший между ними противоположную сторону света. Оба договора подразумевали, что последнее слово в этом вопросе остается за католической церковью, и череда пап подтверждала существующую договоренность своим благословением. Протестантские страны, такие как Англия, официально игнорировали договор. Однако кораблям, заходившим в регионы, принадлежавшие к сфере влияния Испании или Португалии, следовало проявлять осторожность. Какое-то время поразительное количество государств соглашалось с этим самоуправным порядком.

Со временем договор возымел противоположный ожидаемому эффект. Вместо того чтобы удерживать Испанию и Португалию на расстоянии друг от друга, он спровоцировал борьбу между ними за контроль над миром. Все это время Ди недоумевал, почему в этом противостоянии участвуют только эти две державы. Почему из него исключены протестантские государства, такие как Англия? Он обсуждал этот вопрос со своим коллегой и другом Герардом Меркатором, и тот напомнил Ди о вторжении легендарного короля Артура в 537 г. По словам Меркатора, который считал Артура реальной исторической личностью, тысячи участников этого вторжения выжили и оставили потомство. На этом сомнительном основании Ди задумал распространить сферу английского влияния на весь мир.

Ди изложил эту мысль в своем главном, как он считал, произведении под названием «Общие и частные замечания относительно совершенного искусства навигации» – мистическом четырехтомном сочинении, в котором развивал мощную новую концепцию «Британской империи». Титульный лист украшало изображение Елизаветы за штурвалом корабля, направляющей свое судно в сторону Госпожи Оказии (благоприятной возможности). В этой глубоко своеобразной работе, датируемой 1577 г., Ди размышлял о необходимости создания военно-морского флота для защиты английских берегов, издавна страдавших от вторжений иноземцев. В то время крохотный флот Англии насчитывал чуть больше 20 судов, в основном старых и ветхих, и не шел ни в какое сравнение с испанским флотом из 200 кораблей. Ди предупреждал: «Франция, Дания, Шотландия, Испания или какая-либо другая страна не должны иметь возможности беспрепятственно вторгаться, устраивать взаимные заговоры и оказывать друг другу помощь с тем, чтобы каким-либо образом нарушить наш благословенный покой». Существенную роль в обороне страны должен был сыграть Ла-Манш. Пролив длиной 560 км сегодня – один из самых оживленных судоходных путей в мире. Но во времена Елизаветы он оставался безымянным, малоизученным и не вызывал интереса ни у одной державы.

Чтобы усилить это естественное препятствие для вторжения, Ди предложил создать «Малый королевский флот» из 60 «высоких кораблей» (морских парусных судов) и 20 судов меньшего размера, что должно было «вызвать великое неудовольствие у ничтожного иноземного противника и уязвить его на море». Корабли, по его замыслу, должны быть «весьма сильными и воинственными». В команду потребуется более 6000 человек, включая пиратов. Ди напоминал читателям, что английские пираты «уже превосходно освоились на море». Они были отважны и свирепы. Необходимость в таком флоте и неизбежность его создания служили, по мнению Ди, «почти математически точным доказательством… целесообразности тех шагов, которые обеспечат победоносной британской монархии надежную безопасность». Он советовал королеве финансировать строительство этого флота из налогов, не вкладывая в него собственные средства, поскольку сильный флот должен был принести несомненную пользу всем жителям страны.

Во втором томе, ныне утерянном, были собраны навигационные карты. Третий том, о содержании которого ничего не известно, утрачен, как и большая часть уничтоженного четвертого тома. Кроме этого утерянного opus magnum (главного труда) Ди оставил еще одну, не столь объемную, но целиком дошедшую до нас работу, предназначенную ровно для одного читателя – самой королевы. Она называлась Brytanici Imperii Limites («Границы Британской империи»), и в ней Ди объяснял, почему Британия может по праву претендовать на земли, находящиеся далеко за пределами Британских островов. В своих доводах он опирался на истории о подвигах короля Артура и валлийского принца Мадока, переплывшего Атлантику в 1170 г., за много веков до Колумба. В восторженной интерпретации Ди тот факт, что Мадок исследовал восточное побережье Америки, означал, что эти земли принадлежат Британии. Несмотря на всю фантастичность, его теории отсылали к великому артурианскому прошлому и превращали создание Британской империи в современное продолжение этого мифа. Следующие несколько лет Ди продолжал общаться с королевой и разрабатывать имперские планы, которые должны были стать достойным ответом Англии на Тордесильясский договор.

Развивая идеи, поданные королевой, Ди постепенно отвлекся на занятия алхимией, и Елизавета решила проследить, чтобы ее гений не сворачивал с нужного ей пути. 17 сентября 1580 г. она прибыла в его дом в Мортлейке. «Она поманила меня к себе, – пишет он. – Я подошел сбоку к ее карете; Ее Величество быстро сняла перчатку и протянула мне руку для поцелуя; коротко говоря, она повелела, чтобы я прибыл ко двору». Что ж, у него не оставалось выбора. Через несколько дней воодушевленный Ди дописал обновленную версию Brytanici Imperii Limites и вручил свое произведение Елизавете, когда она прогуливалась в садах Ричмондского дворца, построенного ее дедом королем Генрихом VII. Елизавета особенно любила эту резиденцию (и именно там скончалась в 1603 г.). Следующие несколько дней Ди обсуждал свои мечты о «Британской империи» с королевой и двумя ее ближайшими советниками Робертом Дадли и Уильямом Сесилом, лордом Берли. Дадли соглашался с его выкладками, а осторожный Сесил не хотел участвовать в замысле, который наверняка вызовет гнев Испании. Обсуждение зашло в тупик – казалось, благоприятный для Ди момент прошел, и, по его расчетам, сами звезды сговорились против него.

Ди снова уединился в своем доме в Мортлейке на берегу Темзы среди книг и рукописей. Вскоре после этого, 10 октября 1580 г., умерла его мать. Королева прибыла лично выразить соболезнования и заверила Ди, что продолжит изучать его предложения, хотя и не сказала прямо, что одобряет их. Тем не менее, не связывая явным образом развитие событий с трактатом Ди, Елизавета постепенно воплощала его рекомендации в жизнь.

Королева привыкла всегда самостоятельно выбирать свой путь. За несколько лет до этого, 25 февраля 1570 г., папа Пий V отлучил Елизавету I от церкви. Как ни парадоксально, это не ограничило ее, а наоборот, во многом освободило. Отлучение королевы положило конец всяким рассуждениям о том, что страна, которой она правит, представляет собой лишь английское ответвление римской церкви. Папа объявил ее «еретичкой и покровительницей еретиков». Изданная папой булла, по сути, означала объявление войны между двумя противниками, Елизаветой I и Филиппом II, наградой в которой было мировое господство. На первый взгляд, силы сторон – острова и империи – были явно неравными. Испания, как и вся остальная Европа, считала Англию отсталой страной, населенной крестьянами и рабочими. Это был, по их мнению, настоящий рассадник пиратов, а их безнравственная королева-еретичка не только поощряла их, но и сама охотно пользовалась плодами их грабежа. Ее придворные выглядели неотесанными грубиянами по сравнению с привыкшими к строгим формальностям испанцами. Кроме того, у Филиппа был наследник, а Елизавета оставалась бездетной и незамужней, и явно не собиралась это менять. Англия балансировала на грани войны, раздираемая противоречиями между протестантскими и католическими фракциями, – в Испании царило абсолютное религиозное единодушие. Смелый план Ди о создании Британской империи, которая положит конец испанской гегемонии в Новом Свете, при всей его привлекательности, мог спровоцировать короля Филиппа II на вторжение в Англию. Такой исход был бы катастрофой для Англии, и Елизавета не решалась открыто одобрить этот план. Между противоборствующими христианскими фракциями установилось непрочное, основанное на страхе равновесие. Сделав Дрейка посредником в необъявленной войне против короля Филиппа, Елизавета одновременно напряженно размышляла, как перехитрить испанцев и заложить фундамент английской империи.

Казалось, после смерти королевы Марии Елизавете вряд ли хватит сил остановить поднявшуюся католическую волну. Елизавета получила хорошее образование и принадлежала к роду Тюдоров, но в свои 25 лет была неопытна и неизвестна публике – не воительница и не религиозная подвижница, а просто молодая протестантка, обреченная сгинуть в безвестности замужем за католиком. Венецианский посол писал, что Елизавета I «обладает большим изяществом тела и ума, хотя ее лицо можно назвать скорее приятным, чем красивым». Она всеми способами «скрывала свою веру [протестантизм] и вела себя как добрая католичка». Но ей мешал не только вопрос религии – нарекания вызывал и ее пол. После опустошения, принесенного Кровавой Мэри, множество англичан отнюдь не горели желанием увидеть на престоле новую королеву. В 1558 г. Джон Нокс, основатель пресвитерианской церкви в Шотландии, писал: «Более чем чудовищно по своей природе, что женщина должна править и иметь власть над мужчиной». Он не мог заставить себя помыслить о том, что таких «чудовищ» может быть двое.

Но Елизавета I собиралась решительно посрамить скептиков. Она хотела, чтобы все они поверили в свою королеву – то есть в нее. Извилистый путь к трону, несомненно, повлиял на ее характер, научив обращать неприятности в свою пользу. Она не унаследовала тиранического темперамента отца, хотя при исполнении монарших обязанностей могла проявить безжалостность. В государственных делах она много колебалась и строила планы, всегда оставляя для себя возможность сменить курс. Она старалась соответствовать представлениям и ожиданиям людей: могла вести себя то благочестиво, то кощунственно, представать девственной и соблазнительной, участливой и жестокой. В своем правлении она словно шла по скользким камням, но всегда умудрялась сохранять равновесие и крайне редко спотыкалась. Может показаться, что ей просто везло, но это везение рождалось из неусыпной бдительности и умения предвидеть. Она обладала редкой способностью учиться на чужих ошибках и никогда не считала себя (и не позволяла другим считать себя) чем-то одним, как это делала Мария. Столь же решительно она отрицала для себя возможность выйти замуж и подчиниться супругу. Нередко казалось, что она не слишком охотно распоряжается своей властью, но она всегда сохраняла за собой превосходство, даже если для этого приходилось несколько раз изменить свое решение. Она черпала силу в гибкости и сдержанности и прекрасно понимала, что имел в виду Никколо Макиавелли, когда призывал правителей «воздерживаться от угроз и разных презрительных высказываний, ибо ни то ни другое не ослабляет врага – угрозы лишь делают его более осторожным, а все прочее возбуждает ненависть и жажду мести».

Коронация Елизаветы II 15 января 1559 г. продемонстрировала, что она умеет воодушевлять толпу. Церемония прошла под эгидой Римско-католической церкви и стала последней подобной церемонией на латыни. В честь коронации устроили пять пышных процессий – елизаветинцам очень нравились маскарады и всевозможные представления, и королева хотела сразу дать людям понять, чего ждать от ее правления. Елизавета подчеркнула, что она истинная англичанка, а не наполовину испанка, как ее сводная сестра Мария, и отстранила от участия в празднованиях всех иностранных купцов. И она вернула доброе имя своей опозоренной матери Анне Болейн. Это были не просто формальные церемонии – из них возникли те магия и мистика, которые всегда находили особый отклик у англичан. Елизавета оживила гибнущую монархию и сосредоточила ее силу в своих руках. Наблюдая за коронационными торжествами, живший в Англии итальянский дворянин отметил умение Елизаветы лично общаться со своими подданными: «Она охотно и с радостью оборачивалась к каждому с самой широкой улыбкой на лице и посылала им тысячу приветствий, чем, на мой взгляд, перешла все границы серьезности и приличия».

Поведение Елизаветы I объяснялось убежденностью в том, что устойчивость ее правления зависит не только от мнения церкви, но и от поддержки народа. Она намеревалась действовать заодно со своими подданными. Наблюдая этот всплеск английского патриотизма, испанский посол в Англии Гомес Суарес де Фигероа, граф де Фериа, предупреждал короля Филиппа II: «Она весьма тщеславная и умная женщина. Вероятно, ее хорошо обучили разбираться в том, как вел свои дела ее отец, и я очень опасаюсь, что она отнюдь не будет сговорчивой в религиозных вопросах, поскольку, как я вижу, она намеревается править через мужчин, которых считают еретиками, и все женщины из ее окружения, как мне сообщили, также явные еретички». Кроме того, Фериа нашел еще одну причину, по которой Филиппу следовало опасаться Елизаветы: «Она крайне возмущена тем, что ей пришлось претерпеть при жизни королевы. Она очень ценит простых людей, и я уверен, все они на ее стороне». Более того: «Она заявляет, что именно народ поставил ее в ее нынешнее положение, и не признает в этом заслуги ни Вашего Величества, ни знатных людей своего королевства, хотя все они, как она сама заявляла, прислали ей свои уверения в верности. В самом деле, во всем королевстве нет ни одного еретика или предателя, который с радостью не поднялся бы из могилы, чтобы встать на ее сторону». Из всего этого он делает вывод: «Она не позволит никому собой распоряжаться» – особенно церкви и королю Филиппу. С точки зрения Испании королева-отступница олицетворяла собой назревающую катастрофу.

Это было особенно верно еще и потому, что Елизавета I стала первой незамужней королевой Англии. Множество недоброжелателей в Англии и по всей Европе видели в ней прежде всего еретичку. Кроме того, она была узурпаторшей, и вдобавок незаконнорожденной. Наконец, она была, разумеется, женщиной. В свете всего этого ее притязания на английский престол выглядели довольно бледно. Если бы она вышла замуж и родила сына-преемника, престол мог вернуть себе некоторую степень легитимности, но в этом случае ей пришлось бы уступить гипотетическому супругу свою с трудом завоеванную независимость – возможно, вместе с независимостью Англии. Многие считали, что до тех пор, пока Елизавета I одинока, Англия будет оставаться слабой и продолжит страдать от ожесточенных религиозных распрей. Ситуация выглядела крайне неустойчиво. Но Елизавета смотрела на дело иначе.

Ее решимость стала очевидной для всех, когда она организовала церковное соглашение, официально вернувшее в Англию протестантизм. Отныне молитвы и богослужения должны были совершаться на английском языке, а не на латыни. «Книга общих молитв» стала одним из краеугольных камней богослужебной практики. Совершение римско-католической мессы было запрещено законом, но это не означало, что вне закона объявлено католичество как таковое. Елизавета благоразумно оставила за католиками право демонстрировать свои символы, такие как крест и облачения священнослужителей, несмотря на настойчивые возражения со стороны пуритан – той части английских протестантов, которые стремились полностью очистить англиканскую церковь от католических обрядов. Кроме того, став королевой, Елизавета столкнулась еще с одной огромной задачей: ей предстояло привести в порядок финансы Англии.

В 1558 г., взойдя на престол, Елизавета унаследовала долг размером в 227 000 фунтов стерлингов. Банка Англии, который мог бы предоставить ей кредит, еще не существовало – он возник только в 1694 г., во время следующего долгового кризиса. Широкое обращение банкнот должно было начаться примерно через сто лет. Во времена Елизаветы деньгами считались драгоценные камни, металлы и монеты, и Англия на тот момент была должна более 100 000 фунтов стерлингов Антверпенской бирже, старейшей фондовой бирже в Европе и центральному звену мировой экономики. Хуже того, Антверпен взимал процентную ставку в размере 14 процентов.

В начале правления Елизаветы ее советником был Томас Грешем, необыкновенно богатый и успешный торговец и финансист, прославившийся прежде всего как автор «закона Грешема», гласившего, что плохие деньги всегда вытесняют хорошие деньги – иначе говоря, рынок постепенно наводняется дешевой валютой. Возможно, Грешем на самом деле никогда не говорил ничего подобного, но, так или иначе, теперь этот принцип неразрывно связан с его именем. Грешем сразу ясно дал Елизавете понять, что ее отец, Генрих VIII, имел крайне дурной кредитный рейтинг у европейских ростовщиков именно из-за своей привычки обесценивать монеты: при нем плохие деньги вытесняли хорошие. Грешем предупредил Елизавету, что устаревшие принципы регулирования тормозят всю финансовую систему Англии. В 1560 г. он призвал Уильяма Сесила, лорда Берли, провести реформы, которые откроют возможности для рыночного роста. Если королеве нужно занять денег – а ей, разумеется, это требовалось, – она могла найти их внутри страны, вместо того чтобы выпрашивать ссуды за границей. Грешем считал, что английской королеве не подобает обращаться к ростовщикам по всей Европе, и если она решит этот вопрос внутри страны, то без внешних займов удастся обойтись. Потребовалось десять лет, чтобы совет Грешема претворился в жизнь – в 1571 г. Англия начала реформировать законы о ростовщичестве, сделав шаг, который Грешем считал жизненно необходимым для внутренней финансовой модернизации. Примечательно, что уже в 1574 г. Елизавета I объявила, что больше не имеет долгов. Когда ей нужны были деньги, она набирала столько кредитов, сколько могла, внутри страны. Ей, как королеве, было легко это устроить. Отказ дать кредит в «национальных интересах» считался крайне непатриотичным. Кроме того, эта схема подразумевала, что заимодавцев можно легко контролировать. Вдобавок сведения о таких кредитах можно было засекретить.

Но даже если сама Елизавета распоряжалась деньгами вполне благоразумно, устойчивому улучшению финансового положения Англии мешало отсутствие развитой финансовой системы. Королева выступала против повышения налогов, опасаясь, что это оттолкнет от нее тех, чью поддержку она хотела сохранить. Деньги королеве также выделял парламент. Эти средства собирали местные дворяне, но мало кто верил, что сумма, собранная на местах, доезжала до Лондона в целости и сохранности. Положение осложнял тот факт, что богатые подданные имели право самостоятельно определять размеры своего вклада, и многие открыто признавали, что выделяемые суммы далеко не пропорциональны размерам их состояния. Но Елизавете нужно было, чтобы эти люди оставались на ее стороне, поэтому она никак не пыталась исправить ситуацию. Возможно, королева могла бы изменить сложившееся положение, если бы имела в своем распоряжении эффективный бюрократический аппарат, – но она его не имела.

Англия и Уэльс по-прежнему страдали от стихийных бедствий. После того как в 1590-х гг. череда неурожаев подорвала экономику страны, Елизавете все же пришлось занимать деньги у финансистов. В 1600 г. корона оценила свои внутренние и зарубежные расходы в 459 840 фунтов стерлингов – большая часть этой суммы ушла в Ирландию. Вклад Англии в Нидерланды составил всего 25 000 фунтов стерлингов. При этом доходы королевы за 1600 год оценивались в 374 000 фунтов стерлингов – таким образом, ей недоставало еще 86 000 фунтов стерлингов.

Некоторые общественные группы, например члены компании «Купцов-авантюристов» (Merchant Adventurers), по-настоящему преуспевали в правление Елизаветы I. Но именно эти люди препятствовали давно назревшей фискальной реформе, поскольку их полностью устраивала существующая система. Больше всего страдали бедняки. Цены на продукты постепенно выросли примерно на 75 процентов, но заработки сельскохозяйственных рабочих за тот же период резко упали. Те, у кого была работа, едва могли позволить себе купить еду, а безработные попросту голодали.

Уже через три года после начала Елизаветинская эпоха едва не закончилась. 10 октября 1562 г. двадцатидевятилетняя королева почувствовала недомогание. В этот момент она находилась во дворце Хэмптон-Корт – огромном здании близ Лондона, которое построил кардинал Вулси. Поначалу казалось, что она всего лишь простудилась, но затем у нее начался сильный жар, а на коже появились волдыри. Ее Величество заразилась оспой (вариолой) – тяжелой болезнью, вероятность летального исхода при которой составляла 30 процентов (в Англии ее называли малой оспой (smallpox), чтобы отличать от зловещего родича – большой оспы, или сифилиса). Вакцину от оспы Эдуард Дженнер изобрел только в 1796 г., и в отсутствие других надежных средств Елизавету I подвергли так называемому красному лечению, описанному в XIII в. Гилбертом Английским в энциклопедии «Медицинский компендиум». Королеву заворачивали в красное покрывало, поскольку красный свет предположительно мог ослабить и устранить оспу. Кроме этого оставалось только молиться и соблюдать карантин – ни о каком другом лечении речи не шло. Те, кому удавалось пережить 12 дней болезни, обычно выздоравливали, хотя у них на всю жизнь оставались мелкие уродливые шрамы. Именно так произошло и с Елизаветой. После этого она всегда густо покрывала лицо свинцовыми белилами, чтобы скрыть следы оспы. Она стыдилась этого изъяна и решительно изгоняла всякого, кто пытался вторгнуться в ее личное пространство. Каждому, в том числе и потенциальным мужьям, следовало держаться на приличном расстоянии.

Болезнь королевы послужила сигналом для тех, кто желал ее свержения. Трое заговорщиков, попавших под влияние католического духовидца, предсказавшего неминуемую смерть Елизаветы I, были быстро пойманы, преданы суду, признаны виновными в измене и приговорены к казни. Своих католических противников Елизавета умиротворила, заменив смертный приговор пожизненным заключением в лондонском Тауэре (хотя это было, пожалуй, худшей участью, чем смерть).

Пережитые потрясения – тяжелая болезнь и государственная измена – превратили Елизавету I из ранимого ребенка и жертвы обстоятельств в проницательную взрослую женщину, умеющую находить преимущества в любых обстоятельствах. Население искренне радовалось выздоровлению Елизаветы, и в ознаменование этого события были выпущены памятные монеты. С тех пор и до конца своего сорокапятилетнего правления она всегда показывала миру – любовникам и соперникам, протестантам и католикам – то лицо, которое они хотели увидеть. Они созерцали иллюзию (simulacrum, это слово как раз вошло в обиход в Англии в то время) вместо уродливой реальности. Притворство и лицедейство стали главным инструментом правления Елизаветы.

Примерно в то же время у королевы сложился тот распорядок дня, которого она придерживалась до конца жизни. По утрам она подолгу одевалась – фрейлины часами кропотливо затягивали шнуровки и закалывали булавки на платьях Ее Величества. Она обладала острым модным чутьем и носила рубашки из самого тонкого полотна, а также съемные манжеты на запястьях, защищающие платье от пота. Елизавета самостоятельно мылась не чаще одного раза в месяц – все остальное время Ее Величество мыли и приводили в порядок служанки. Отсутствие регулярной гигиены неизбежно влекло за собой проблему неприятных запахов. Чтобы замаскировать их, Елизавета и ее придворные носили пропитанные ароматными маслами саше и прикалывали к одежде засушенные цветы. Зубных щеток тогда не было, и она не чистила зубы, поэтому позднее страдала от многочисленных стоматологических проблем и подкладывала в рот тряпичные подушечки, чтобы щеки не казались впалыми. Королева не носила нижнего белья. В попытке очернить Елизавету пропагандисты-католики заявляли, что ей это и не нужно, поскольку у нее никогда не было менструаций. Но ее домашние счета свидетельствуют об обратном – в них упоминаются отрезы льняной ткани, которые она использовала в качестве гигиенических прокладок.

В молодости Елизавета носила мягкие бархатные туфли, позднее туфли из испанской кожи, а в свои шестьдесят – елизаветинскую версию высоких каблуков. Удобство всегда имело для нее большое значение. Дневные часы она обычно проводила в личном кабинете в своих покоях, где занималась делами и нередко обедала и ужинала. Внушительный кабинет украшали хрустальный фонтан и фреска Ганса Гольбейна Младшего. За безопасность отвечали капитан гвардии, лорд-камергер и двое старших слуг. Все это вполне соответствовало традициям. Но были и нововведения: в кабинете при королеве находились еще шесть или семь женщин, и кроме того, три или четыре женщины прислуживали в спальне. Помимо них королеву окружало еще некоторое количество женщин более низкого ранга, а в королевской спальне дежурили шесть фрейлин. Елизавета тщательно выбирала каждую из них и давала подробные распоряжения относительно их обязанностей.

В личном кабинете Елизавета могла обедать без чужого пристального внимания, без формальностей, речей и других отвлекающих факторов. Безотлучные фрейлины приносили ей тарелки с едой, предварительно убедившись, что еда не отравлена. Елизавета пробовала все, что хотела, а остальное раздавала дамам. Если время позволяло, она выезжала вместе с придворными на охоту, травлю медведя или собачьи бои, сама участвовала в соколиной охоте и играла в теннис.

Поведение придворных подчинялось строгим правилам. Голова Елизаветы должна была возвышаться над всеми остальными, поэтому перед ней часто преклоняли колени, и никто не смел повернуться к ней спиной (все обычно отступали спиной вперед). Ужин подавали рано, между пятью и шестью часами вечера, пока было еще светло. После ужина королева с удовольствием предавалась развлечениям. Она талантливо играла на клавесине, обожала азартные игры и пила много белого вина. Иногда она приглашала итальянских танцоров и музыкантов – обычно все проходило благополучно, только один раз труппа итальянских акробаток вызвала нарекания по причине своего «непристойного, бесстыдного и неестественного кувыркания». У Елизаветы, как у многих тогдашних монархов, был собственный шут – в ее случае женщина, карлица по имени Томасина Парижская. Иногда Елизавету сопровождал паж-африканец, одетый в костюм из белой тафты с золотыми и серебряными полосками, в белых чулках и белых туфлях.

Ночью королева требовала зажигать в спальне свечи из пчелиного воска и спала на шелковых простынях, расшитых тюдоровскими розами. Она укладывалась в постель в девять вечера под тихое пение служанок, но часто подолгу не могла заснуть. Ставни в ее спальне плотно закрывали, чтобы не впускать смрадный ночной воздух, а тяжелые шторы должны были защищать от лунного света – считалось, что он опасен для спящих. Несмотря на все меры предосторожности, королева часто страдала бессонницей, в том числе и потому, что боялась нападения (не без оснований, поскольку за время правления она пережила 14 покушений на свою жизнь).

Она поздно вставала, объясняя это так: «Вы знаете, я совсем не утренняя особа», но даже после этого дамам требовалось около двух часов, чтобы подготовить ее к новому дню. Говорили, что снарядить корабль для королевского флота проще, чем одеть королеву.

Она оставалась доступной, но недостижимой – единственная королева Англии, которая так и не вышла замуж. Однако Елизавета сумела превратить отсутствие короля из недостатка в источник силы и популярности. День ее вступления на престол, 17 ноября, стал самым важным праздником в английском календаре – его отмечали кострами, колокольным звоном и рыцарскими турнирами. Культ ее девственности приобрел почти религиозное значение. Несмотря на то что она была протестанткой, с ней стали ассоциировать ряд символов, традиционно принадлежавших Деве Марии, – феникс, горностай, полумесяц, роза и жемчуг. Ее называли Целомудренной Королевой, хотя ее целомудрие было скорее предметом веры, чем объективным фактом. Она вызывающе одевалась, а в жаркую погоду могла обнажить грудь, чтобы освежиться. Призрачно-белый макияж придавал ее раскрасневшемуся лицу потустороннее сияние.

Долгое время Елизавета поддерживала отношения с главным спутником своей жизни – Робертом Дадли, 1-м графом Лестером. Они позволяли себе неописуемые вольности на публике и жили в смежных покоях. Но роман с королевой превратил Дадли в мишень для кровожадных соперников. Он стал носить под рубашкой кольчугу, чтобы защититься от покушений на свою жизнь. Дадли надеялся стать мужем Елизаветы, хотя у него уже была жена – красавица по имени Эми Робсарт, редко появлявшаяся при дворе. В сентябре 1560 г. у себя дома в Оксфорде леди Дадли, находясь одна «в определенной комнате» (возможно, в уборной), упала с лестницы и сломала себе шею. Подозревали, что Дадли подстроил смерть жены, чтобы жениться на королеве. Но этот скандал, наоборот, отдалил его от Елизаветы – она не могла допустить, чтобы ее уличили в связи с предполагаемым убийцей.

Вместо этого она решила соблазнить сэра Кристофера Хаттона, малоизвестного члена парламента, который настолько увлекся ею, что близкие начали опасаться за его рассудок. Вдали от нее ему становилось физически плохо. Елизавета отправила его на курорт, чтобы там он оправился от любовной тоски, и оттуда он писал ей: «Я люблю вас. Я не могу обойтись без вас… Страсть побеждает меня. Мне больше нечего добавить. Любите меня, ибо я люблю вас». Хотя Хаттон и Дадли удовлетворяли потребность Елизаветы в мимолетной близости, ни один из них не мог присоединиться к ней на троне.

В остальном Елизавету поглощали заботы, опасности и соблазны зарождающейся империи. Она балансировала между протестантами и католиками. Парламентский акт сделал ее главой англиканской церкви, но богослужения в ее личной часовне по-прежнему совершались по католическому обряду. Отлучение от церкви стало поворотным моментом в ее жизни. Оно должно было подорвать ее авторитет, но привело к прямо противоположному результату. Оно придало смелости и ей, и ее врагам. Английские католики, поставленные в безвыходное положение, строили планы, замышляя посадить на ее место католического монарха. В ответ Елизавета приняла меры, направленные против священников и других недоброжелателей в церковной среде. Трудности, связанные с отлучением от церкви, развязали ей руки, и она смогла сохранить популярность среди простых людей, которые были ее главной опорой. Она казалась беспристрастной, что только укрепляло ее престиж. Слова «Я вижу, но ничего не говорю» стали ее девизом. Совершенно неожиданным образом она пробудила горячую симпатию в папе Сиксте V, который осыпал ее комплиментами, приправленными нотами сожаления: «Она, несомненно, великая королева. Будь она католичкой, мы обожали бы ее всем сердцем. Взгляните, как умело она правит! – восклицал он. – Она всего лишь женщина, хозяйка половины острова, и тем не менее она наводит страх на Испанию, Францию, [Священную Римскую] империю, – на всех». Вздорный и непривлекательный понтифик был совершенно очарован королевой-еретичкой. «Жаль, что мы с нею не можем соединиться в браке – наши дети правили бы миром», – сокрушался он. И он был не одинок. Английские поэты пели ей дифирамбы и называли Глорианой («Славной»).

Впрочем, эти славословия не вполне отражали истинное положение дел. Нестабильность расшатывала основы правления Елизаветы. С севера ей угрожала Шотландия, оплот католиков и родина ее кузины Марии. На континенте объединенные силы Испании, Португалии и Франции господствовали на морях и в торговле. Испанский король Филипп II ненавидел Елизавету и отправил в Англию шпионов, которые должны были, словно стая термитов, подточить ее власть, хотя прошло много лет, прежде чем взаимная неприязнь Филиппа и Елизаветы вылилась в открытую войну. Но английская версия протестантизма постепенно пускала корни, и она отдавала предпочтение искателям приключений, исповедовавшим именно эту веру.

Все это время смутные мечты об империи возбуждали восприимчивые умы в Англии. В 1555 г. выпускник Кембриджского университета Ричард Иден опубликовал труд «Декады Нового Света» – сборник отчетов об исследованиях новых земель, в число которых вошло и «Первое кругосветное плавание» Антонио Пигафетты. Вдохновленные примером Магеллана, английские мореплаватели приняли вызов. Сама Елизавета еще в декабре 1568 г. добавила в происходящее частицу пиратского духа. Испанские корабли, перевозившие золото, предназначенное для выплаты жалованья войскам в Нидерландах, попали в шторм и опрометчиво решили искать убежища в английских гаванях. Хотя Англия и Испания официально не находились в состоянии войны, агенты Елизаветы, воспользовавшись случаем, забрали с кораблей груз золота, якобы на хранение, и так и не вернули его.

Несколько лет спустя внимание англичан привлек легендарный Северо-Западный проход – кратчайший путь к богатствам Азии. Считалось, что он ведет из Северного Ледовитого океана вдоль северного побережья Северной Америки в Тихий океан. Хотя сторонники этой теории в Испании и в Англии считали, что корабли также могут пройти этим путем с запада на восток, а испанский монах Антонио Урданета даже утверждал, что уже совершил такое плавание, где находится Северо-Западный проход, никто по-прежнему точно не знал. Нимало не смутившись этим, Хамфри Гилберт из Девона предложил объявить его собственностью Англии. Потомок богатого дворянского рода, выпускник Итона и Оксфорда, он изучал французский и испанский языки, военное дело и навигацию. Он участвовал в английском вторжении в Ирландию, где был ранен в бою. Чтобы привести ирландцев к покорности, он прибегал к самым безжалостным средствам, не щадил даже женщин и детей и приобрел скандальную славу, предложив выставлять на кольях отрубленные головы жертв, чтобы запугать население и заставить его подчиняться. Он советовал англичанам потуже затягивать удила в зубах ирландцев.

В дальнейшем Гилберт занялся исследованием новых земель, особенно Азии. Он написал Елизавете письмо, в котором вызывался найти и изучить Северо-Западный проход, оплатив это предприятие из собственного кармана. Взамен он просил лишь пожизненную монополию на всю торговлю, которую будут осуществлять через этот проход. Чтобы подкрепить свои доводы, он написал «Рассуждение об открытии нового прохода в Катайю», перемежая свои аргументы цитатами из античных авторов, призванными убедить Елизавету и английскую публику в целесообразности его замысла. В доказательство того, что он без труда сможет превзойти католических мореплавателей, к сочинению Гилберт приложил карту. Предложенный маршрут пролегал в основном между воображаемыми географическими объектами до восточного края Тихого океана. Оттуда оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы попасть в Китай и на Молуккские острова с их пряностями, драгоценными металлами, шелками и «золотыми тканями». В этой части мира английские торговцы могли продавать добытые ценности на месте, чтобы получить быструю прибыль. Что касается пролива, он мог стать прибежищем для «тех нуждающихся жителей нашей страны, которые ныне возмущают общественное спокойствие в силу претерпеваемой здесь, на родине, нужды, и ежедневно принуждены совершать возмутительные преступления, за которые их ежедневно приговаривают к повешению». Другими словами, он предлагал основать колонию и заселить ее маргиналами и преступниками.

В 1578 г. Гилберт получил патентные письма – официальное разрешение на исследовательское путешествие. Это было серьезное предприятие для новичка. Он вышел в море на семи кораблях, одним из которых командовал протестант Уолтер Рэли, сводный брат Гилберта с хорошими связями, позднее соперничавший с Дрейком за звание самого прославленного (и трагически закончившего свою жизнь) елизаветинского мореплавателя. Гилберт отправился в путь из Плимута. Но зимние штормы Атлантики жестоко потрепали его флот. Гилберт вовсе не был тем искусным мореплавателем, каким он себя считал. Основательно побитые непогодой, его суда полгода спустя с трудом вернулись в Плимут. В 1583 г. Гилберт пошел ко дну на собственном корабле.

Джон Оксенхэм поначалу преуспел намного больше, чем Гилберт. Он совершил два набега на Центральную Америку, в первом из которых его капитаном был Фрэнсис Дрейк. Они вышли из Плимута в мае 1572 г. В путешествии участвовали два брата Дрейка, Джон и Джозеф (оба погибли в пути), и еще 70 моряков на двух кораблях. Достигнув Панамского перешейка, они начали нападать на испанцев и совершать набеги на близлежащие шахты. Они устроили засаду на караван мулов, перевозивший через перешеек серебро, обратили в бегство охрану и в августе 1573 г. вернулись в Англию, привезя с собой немало похищенных у испанцев сокровищ, обогативших не только их самих, но и королеву Елизавету. Это успешное плавание навело Дрейка на мысли о еще более смелых набегах.

Затем Оксенхэм снова решил попытать счастья. Выйдя из Плимута 9 апреля 1576 г. на вооруженном фрегате (маневренном военном корабле) в сопровождении двух пинасов, он направился в Панаму, где застал врасплох обосновавшихся там испанцев, которые никак не ожидали незваных гостей, и меньше всего из Англии. Дерзкий пират и его команда захватили два барка (небольшие парусные суда как минимум с тремя мачтами), нагруженные испанскими серебряными и золотыми монетами, и другую ценную добычу. Оксенхэм планировал захватить весь Панамский перешеек, пересеченный почти 500 милями извилистых водных путей. Контроль над этой полосой земли позволил бы ему держать за горло всю мировую торговлю.

Затем Оксенхэм и его люди ушли с захваченной добычей, но испанцы во главе с Габриэлем де Лоарте выследили их по мусорному следу, который англичане оставляли за собой на берегах реки Туиры. По пиратскому обычаю Оксенхэм закопал в землю украденные сокровища, а затем дал шпионившим за ним испанцам решительный бой, в результате которого едва успел спастись бегством. Несколько месяцев спустя, в середине 1578 г., испанские войска загнали Оксенхэма в ловушку. Ему больше не суждено было увидеть Плимут. 30 сентября 1580 г. испанцы казнили его в Лиме в Перу.

До Англии дошли слухи, будто вместе с Оксенхэмом казнили и Дрейка. Получив эти ошибочные сведения, Елизавета выпустила официальный документ, в котором заявила, что чрезвычайно «рада» такому развитию событий (если бы Дрейк узнал о ее реакции, это вызвало бы у него большое замешательство). Позднее она высказалась более мягко, заметив, что эта новость «не вызвала у нее возмущения», хотя это вряд ли звучало более обнадеживающе. Так или иначе, заявления Елизаветы были не более чем позерством. Она негласно поддерживала путешествие Дрейка и хотела, чтобы он преуспел, но в то же время ей следовало сохранять видимость строгого нейтралитета, чтобы не разрушить мир с гораздо более могущественной Испанией.

Monarquia Hispanica, самая крупная, богатая и жестокая империя в мире, была построена на рабовладении и экспроприации богатств, в особенности золота и серебра. В период 55-летнего правления[2] Филиппа II обширная держава быстро набирала силу, а вывоз ресурсов из Нового Света приобрел систематический и организованный характер. В 1560-х гг., после того как французские каперы разграбили Гавану, испанское правительство, следуя указаниям Педро Менендеса де Авилеса, начало предпринимать меры для планомерной защиты от пиратов Карибского бассейна, Кубы и Канарских островов, одновременно наладив доставку серебра в Испанию морем на кораблях так называемого серебряного флота.

На самом деле существовало два серебряных флота, каждый из которых курсировал по собственному морскому маршруту. Оба находились в ведении Каса-де-Контратасьон (буквально «Торговый дом»), основанного в Севилье в 1503 г. Первый из них назывался Флот Индий и плавал между Севильей и Испанской Вест-Индией на Карибах. Корабли прибывали в Веракрус, Картахену и другие отдаленные порты, потом делали остановку в Гаване, после чего возвращались в Испанию. Второй флот – Манильские галеоны – шел с Филиппин через Тихий океан в Акапулько, где ценные товары с другого конца света доставляли на караванах мулов в Веракрус и грузили на корабли, направлявшиеся в Испанию. Со всех драгоценных металлов, ввозившихся в страну, в первую очередь с серебра, Каса-де-Контратасьон взимал 20-процентный налог (он назывался quinto real, или королевская пятая часть).

Делопроизводство осуществлялось крайне аккуратно, хотя одновременно процветала коррупция. Корона готовила легионы чиновников для работы в огромном новом бюрократическом аппарате. Год от года империя расширялась, и Каса-де-Контратасьон и другим правительственным учреждениям требовалось все больше letrados – образованных людей, окончивших университеты в Вальядолиде, Саламанке или Алькале. В 1513 г. Васко Нуньес де Бальбоа пересек Панамский перешеек и стал первым европейцем (или, по крайней мере, первым предводителем европейской экспедиции), достигшим западного побережья Нового Света и увидевшим Тихий океан, который он объявил владением Испании. Империя приобретала все больше земель, где требовалось организовать управление и сбор налогов. На каждом выходящем в море корабле был свой чиновник, наблюдавший за сохранностью товаров и ходом торговых сделок.

Но Каса-де-Контратасьон занимался не только сбором налогов. В нем работала школа подготовки мореплавателей. Ничего подобного не было ни в одной другой европейской стране, кроме Португалии. Каса-де-Контратасьон положил начало существованию обширной и постоянно дополняемой картографической базы данных – изначально она называлась Padron Real, или Королевский реестр. Начатый в 1508 г., он представлял собой сборник маршрутов серебряного флота, и на каждом корабле флота имелась его копия. Во времена Дрейка этот документ уже назывался Padron General. Ряд выдающихся мореплавателей – Америго Веспуччи, Хуан Лопес де Веласко, а также венецианец Себастьян Кабот – ориентировались в своих плаваниях по этим картам, хотя Дрейк предпочитал полагаться на беспорядочную коллекцию карт, относящихся ко времени кругосветного плавания Магеллана.

Испанская система с ее Каса-де-Контратасьон, Королевским реестром и централизованным управлением доказала свою эффективность. Каждый год два флота под охраной военных кораблей отправлялись из Испании с товарами в Испанскую Америку. Их маршрут пролегал вдоль побережья Африки к Канарским островам, где они пополняли запас провизии, и далее на запад через Атлантику в Карибское море. Отсюда каждый флот шел в свою сторону: один направлялся в Мексику, чтобы взять груз фарфора и шелка из Китая, а другой в Картахену за серебром (в первую очередь перуанским серебром из морского порта Кальяо близ Лимы и из Потоси на южном высокогорье Боливии). Часть серебра перевозили на мулах, особенно в районе Панамского перешейка, который был одним из немногих мест, где караван оставался почти беззащитным перед нападениями грабителей. После погрузки корабли серебряного флота отправлялись в Гавану, где формировали конвой для возвращения в Испанию.

На одном корабле серебряного флота находилось целых два миллиона песо (или пиастров), эквивалентных серебряному доллару США. Из четырех миллиардов песо, отчеканенных в ту эпоху, около двух с половиной миллиардов попало в Западную Европу, остальные отправились в Азию или остались в Испанской Америке. Это экономическое явление спровоцировало в Испании продолжавшуюся более ста лет «революцию цен» – все это время цены неуклонно росли, поскольку люди и правительства, обладавшие большим количеством золота и серебра, чем когда-либо, пытались потратить его на конечное количество товаров. В результате этой диспропорции испанская экономика оставалась нестабильной, несмотря на попытки Филиппа что-то исправить. Государство снова и снова объявляло о банкротстве – в 1557 г., в 1560 г., в 1569 г., и, поскольку эти кризисы, очевидно, так никого ничему и не научили, в 1575 и 1596 гг.

Экономические неурядицы разворачивались на фоне ужасных страданий. За первые годы существования Испанской империи погибло около 70 млн человек – более 80 процентов всего коренного населения Центральной и Южной Америки. Потери были настолько велики, что этот эпизод считается худшим геноцидом в истории. Многие гибли просто потому, что их иммунитет был не в состоянии справиться с болезнями, принесенными испанскими завоевателями. Коренные племена, языки и культуры исчезали. Оставшиеся в живых влачили бедственное существование под гнетом Испании, с трудом обеспечивая себя самым необходимым. Юридически эти люди считались неполноправными. Внезапная и неожиданная нехватка рабочей силы на новых территориях вызвала к жизни новое зло: испанские колонизаторы начали ввозить через Атлантический океан рабов из Африки. При этом испанская корона предпринимала последовательные шаги для обращения коренных народов и африканских рабов в христианство. В то же время корона пыталась закрыть путь в Южную Америку евреям (официально изгнанным из Испании в 1492 г.) и протестантским эмигрантам.

Эффективная система управления серебряным флотом, тщательный учет, бдительно охраняемые морские пути, организованная доставка сокровищ и значительные королевские налоги – все это в совокупности сделало Испанию самой богатой страной в Европе. Возможно, Дрейку казалось, что он наносит удар в самое сердце Испанской империи, истощает ее ресурсы и насмехается над ее обороной, но на самом деле ко времени его кругосветного плавания испанское влияние распространилось так широко и укоренилось так глубоко, что Испания испытывала самое большее легкий конфуз, когда он присваивал в пользу Англии часть ее избыточного богатства.

Во времена Дрейка испанский серебряный флот быстро увеличивался: в 1550 г. он насчитывал 17 кораблей, а к концу века – более 50. В результате совокупное богатство Запада резко увеличилось. Песо стал первой мировой валютой. Но была одна загвоздка: серебряный флот требовал больших затрат, а в самой Испании оставалось совсем немного финансов. Правящая династия Габсбургов направляла большую часть ввезенных в Испанию богатств не на благо испанского народа, а на финансирование иностранных войн и защиту своей огромной империи от врагов, будь то другие европейские народы или Османская империя. Немалые средства уходили на торговлю с Францией, Италией, Голландской республикой и Португалией. В народе бытовало мнение, что корабли серебряного флота, нагруженные серебром и золотом, могут стать легкой добычей для каперов, но это было далеко не так. Обычно все эти корабли беспрепятственно следовали положенными морскими маршрутами. Разорительные пиратские налеты Дрейка были скорее исключением из правила.

В 1556 г., на пике расцвета Испанской империи, Филипп, единственный законный сын Карла V, стал королем Кастилии и Арагона. Вскоре он стал также королем Португалии, королем Неаполя, королем Сицилии, герцогом Миланским и правителем Семнадцати провинций Нидерландов[3]. В течение четырех неспокойных лет (1554–1558) он также был jure uxoris королем Англии как супруг королевы Марии – угрюмой истовой католички Кровавой Мэри. Она была на 11 лет старше Филиппа, которому на момент их свадьбы было 27 лет, и ее юность давно ушла в прошлое, но ее кислый нрав оставался неизменным. Говорили, что она благоговела перед мужем, чья привлекательная внешность и стройная фигура вызывали всеобщее восхищение. Но за внешне спокойными манерами Филиппа II скрывались ярко выраженные нездоровые пристрастия. Он коллекционировал части тел знаменитых религиозных деятелей. В его своеобразном морге можно было найти дюжину целых трупов, не менее 144 голов и 306 рук и ног. Но даже этой коллекции было недостаточно, чтобы оттолкнуть пылкую Марию.

В полной мере воспользовавшись возможностями, которые открывала их свадьба, Филипп II привез с собой в Англию 10 000 солдат на 180 кораблях. На него давили, уговаривая отдать Елизавету под суд, чтобы помешать ей поднять протестантское восстание, но он возражал против этой затеи. Королевская чета надеялась родить ребенка, который однажды будет править католической империей и вернет Англию в лоно католицизма. Именно в этом, по мнению Филиппа, состоял Божий замысел. Английские протестанты все же восстали. Кровавая Мэри приказала казнить заговорщиков и на два месяца заточила Елизавету в лондонском Тауэре. Елизавета отрицала свою причастность к заговору, а попытка Марии казнить потенциальную преемницу выглядела бы весьма сомнительно. После освобождения Елизавета жила под домашним арестом недалеко от Оксфорда. Пережитые испытания превратили застенчивую умную девушку в жесткую и проницательную молодую женщину. На известном портрете того времени работы Уильяма Скротса она выглядит серьезной и настороженной. Когда в 1558 г. Мария неожиданно умерла, не оставив наследников, трон перешел к Елизавете I Тюдор, ее двадцатипятилетней кровной сестре. Для Марии это был худший из возможных исходов, но для Англии это означало избавление от междоусобиц. Хотя Елизавета была протестанткой, она посещала католические богослужения и старалась держать свои религиозные предпочтения при себе (хотя и безуспешно). Мало кто мог предвидеть подобный поворот судьбы, после которого путям Англии и Испании было суждено резко разойтись.

В тот период централизации Филипп II, самый влиятельный монарх Европы, женился четыре раза и кроме того имел связи с многочисленными любовницами. В процессе строительства империи он рано или поздно должен был задуматься о союзе с Елизаветой I, которая была на шесть лет моложе его. Впрочем, из этого вряд ли вышло бы что-то путное. У них не было ничего общего ни в характере, ни в личной истории. Елизавета провела годы в пренебрежении и заточении, но в ней чувствовалась живость и жизнерадостность. Она понимала, как играть роль королевы. Меланхоличного, склонного к догматизму Филиппа отец заранее готовил к управлению империей, но он, вместо того чтобы излучать уверенность, вел себя замкнуто и не доверял своим советникам и всему миру. В детстве недосягаемо высокое положение оставило сына Карла V практически без друзей. Его воспитывали отчужденным, холодным, замкнутым и безрадостным. В его присутствии полагалось соблюдать строжайший этикет. Смех считался почти неприличным. Филиппа II окружали священники, под видом товарищеских бесед внушавшие ему нужные нравственные принципы. Он презирал протестантов. Он никогда не смог бы разделить свой трон с протестанткой, а Елизавета всем своим существом восставала против мысли о том, чтобы обратиться в католическую веру и зависеть от мужа-католика – да и вообще от какого бы то ни было мужа.

Филипп II бывал в Англии дважды: в первый раз он приехал в 1554 г. и провел на острове более года, и позднее прибыл еще на три месяца в 1557 г., до того, как Елизавета стала королевой. Эти визиты наполнили его неприязнью к островному государству. Он не говорил по-английски, а сами англичане избегали иностранцев, особенно прибывших с континента. Невозможно представить, чтобы эти две несопоставимые во всех смыслах нации удалось связать стратегически выгодным браком. Они отличались не только вероисповеданием, но и темпераментом – испанская суровость против английского жизнелюбия. В Испании аутодафе проходило в атмосфере угрюмой жестокости, а в Англии палач, приступая к делу, отпускал шутки.

В 1543 г. Филипп женился на своей кузине принцессе Марии Мануэле Португальской. Их сын и предполагаемый наследник дон Карлос, принц Астурийский, родился болезненным и уродливым. Карлос вел замкнутый образ жизни и страдал от физических и эмоциональных последствий инбридинга – продолжавшихся в течение многих поколений близкородственных связей в королевской семье. 18 января 1568 г. Филипп в сопровождении группы придворных арестовал Карлоса и бросил его в тюрьму.

Согласно одному источнику, Филипп решил, что ради блага своей страны обязан избавить ее от угрозы в лице Карлоса. Поэтому однажды ночью, когда Карлос спал, Филипп вместе со свитой дворян и гвардейцев отодвинул засовы на дверях и приблизился к спавшему принцу. Тот вскочил и попытался схватить пистолет или шпагу, но тщетно. У него отняли все средства самообороны. Он пытался задушить себя, но ему помешали. Понимая всю тяжесть и безвыходность своего положения, Карлос вскричал: «Я не безумен, я лишь в отчаянии!»

После этого Филипп избегал даже упоминаний о Карлосе. Протестанты шептались, что юношу наказали, а может быть, даже убили за сочувствие к еретикам. При этом Филипп постарался сделать так, чтобы все подозрения о горькой участи Карлоса пали на его заклятого врага Антонио Переса.

В действительности Карлос какое-то время продолжал жить взаперти в крайне бедственном состоянии: он то объедался до тошноты, то целыми днями отказывался от еды. Он умер в уединении 24 июля 1568 г. в возрасте 23 лет, до конца оставшись загадкой. Позднее жизнь и смерть злополучного принца стали предметом бесконечных обсуждений и домыслов: о нем писали эссе и пьесы, а Джузеппе Верди посвятил ему оперу «Дон Карлос» в пяти актах. Однако подлинной причиной его трагедии был не зловещий заговор, а неизбежные изъяны ограниченного генофонда.

Филипп II проводил большую часть времени в своем огромном замке-монастыре Эль-Эскориал к северо-западу от Мадрида, служившем одновременно дворцом, больницей, школой, усыпальницей и библиотекой. Квинтэссенция католицизма (в том виде, как его представлял Филипп) в камне, монастырь был посвящен святому Лаврентию – римскому дьякону, замученному императором Валерианом в III в. Архитектурный план здания напоминал решетку, на которой был заживо изжарен святой Лаврентий. Склонный к затворничеству Филипп жил здесь, словно в собственной могиле. Каждое утро он вставал до рассвета, чтобы послушать святую мессу, а по вечерам нередко засиживался за письменным столом до темноты, пока двое часов в его кабинете отсчитывали время до его встречи с бессмертием.

В тот период, по словам французского посла, Филипп II ежедневно просматривал тысячи страниц официальных документов, исправляя грамматические ошибки и требуя переписывать их всякий раз, когда замечал неточность (словно он был не королем, а чиновником или школьным учителем). Он скрывался от тех, кто искал с ним встречи, и мог надолго пропасть без всяких объяснений. Министрам, желавшим обсудить неотложные дела, нередко приходилось месяцами ждать аудиенции у короля. «Он предсказуемо исчезает и возвращается неожиданно», – говорили о нем. Несмотря на то что бремя правления явно тяготило его, он редко выходил из себя. Филипп ежедневно проводил много часов в благочестивых размышлениях и считал, что его интересы совпадают с интересами Бога. Любые успехи и неудачи он считал проявлением Божьей воли.

Время от времени Филипп II показывался на людях. Он охотился на птиц в Брюсселе, участвовал в рыцарских турнирах, и даже когда ему было глубоко за пятьдесят, его нередко можно было увидеть в седле. Он увлекался корридой, древней языческой забавой, соединившей в себе черты жертвоприношения и театрализованного зрелища и позволяющей ненадолго заглянуть в глубины испанской души, и с удовлетворением наблюдал за процессами аутодафе. В Испанской империи нетерпимость считалась добродетелью.

Из уединенного кабинета в Эскориале Филипп II вел обширную переписку, хотя артрит правого запястья и кисти мешал ему подписывать бумаги. Кроме того, у него постепенно ухудшалось зрение. «Я пишу с полузакрытыми глазами», – жаловался он. Когда ему изготовили очки, он из смущения отказывался носить их на публике, хотя неохотно соглашался пользоваться ими для работы. Впрочем, очки не добавили ему наблюдательности или аналитических способностей. Его имперские замыслы разбивались о смутное понимание финансового устройства королевства. В его правление долг, унаследованный от его отца Карла V, не сокращался, а рос, несмотря на приток богатств из Нового Света. Ресурсы утекали на бесконечные заграничные войны, а в Испании по-прежнему царила нищета.

Хотя для чиновников из Каса-де-Контратасьон грабительские налеты Дрейка оставались не стоящей внимания мелочью, по английским меркам они приносили внушительную добычу. Дрейк неустанно стремился захватывать все больше сокровищ, чтобы сложить их к ногам королевы Елизаветы I (и, согласно обычаю, оставить некоторую долю себе). В итоге он принес Англии больше богатства, чем кто-либо мог ожидать от пирата, и больше, чем когда-либо видело его островное государство.

3

«Встречный ветер и дурная погода»

В день Рождества 1577 г. маленький флот Дрейка обнаружил мыс Кап-Кантен на Варварийском берегу в Марокко. Преодолев тысячу миль, люди увидели перед собой неприступные горы над каменистым пляжем цвета охры. На беспокоивший всех вопрос – куда, в конце концов, они направляются – Дрейк по-прежнему отвечал уклончиво. Если получится добраться до Магелланова пролива, он выйдет по нему в Тихий океан. Если он сможет попасть на Острова пряностей, то наберет там специй и будет торговать с местными правителями. Если ему удастся найти Северо-Западный проход, соединяющий Европу и Азию, он двинется этим маршрутом. Дрейк допускал любые варианты, неизменным оставалось лишь одно условие – добыча. После того как он награбит у испанцев достаточно золота и серебра, он сможет вернуться в Плимут и заявить об успехе своего предприятия. Но, скорее всего, его плавание закончится иначе, потому что у него есть приказ, подписанный самой Елизаветой I (по крайней мере, так он утверждал), повелевающий ему совершить кругосветное плавание. Никто больше не видел этих распоряжений, но Дрейк ссылался на них при всяком удобном случае. И в то время он направлялся в Могадор, примерно в 110 милях к западу от Марракеша. Корабли бросили якорь у плоского, ничем не примечательного острова, в миле от берега.

Флетчер записал, что Могадор «необитаем, имеет примерно лигу [около 5 км] в окружности, довольно плоский и весь порос кустарником высотой по грудь». В кустарнике водились ястреба-тетеревятники, голуби и «разные виды морских птиц». На другой стороне острова преподобный заметил «великое множество очень питательной, но весьма уродливой рыбы».

Дрейк решил воспользоваться выпавшей возможностью и ненадолго задержаться на пустынном острове, чтобы привести свой флот в порядок и пополнить запасы. Он снарядил пинас, на котором моряки могли маневрировать на мелководье и защищаться от нападений. Это было разумное решение, поскольку, по словам Джона Кука, еще одного летописца путешествия, «вскоре на берег вышли некоторые жители этих мест, неся перед собой мирные флаги». Дрейк отправил пинас, чтобы узнать об их намерениях. «Они желали подняться на борт, и наши люди оставили там заложником одного человека из своего отряда, а двоих чужеземцев привели на борт корабля. Те знаками показали нашему генералу, что на следующий день привезут кое-какую провизию, овец, каплунов и кур». Дрейк в ответ одарил местных жителей свертками полотна и башмаками, чем весьма их обрадовал. В своих заметках Кук не упоминает, что эти люди были мусульманами. Но, по словам Флетчера, Дрейку было об этом хорошо известно. Флетчер отметил, что, несмотря на религиозный запрет, эти люди позднее «вернулись тайком… чтобы вдоволь насладиться горячительными напитками».

На следующее утро мусульманские торговцы привели верблюдов, «нагруженных товарами для обмена на наши товары». Все шло хорошо, пока один из матросов по имени Джон Фрай не проявил безрассудство, решив сойти на берег, чтобы дружески обнять местных жителей. Вместо ожидаемых объятий, пишет Кук, «они грубо схватили его, а при попытке оказать сопротивление приставили к его горлу кинжал и, посадив его на лошадь, увезли». Очевидно, «среди таких негодяев ни на мгновение не следовало забывать об осторожности». Причина этой грубой выходки, добавляет Флетчер, заключалась в том, что таинственные мореплаватели вызвали сильное любопытство у царя Феса [Марокко]. Что они замышляют? И не придут ли вслед за ними португальцы?

Они ответили, что они англичане и направляются к проливам под командованием генерала Дрейка. Возникшее между сторонами напряжение ослабло, и команда Дрейка задержалась на острове еще на неделю после Рождества. За это время они успели исследовать старый форт, построенный португальцами, а затем разграбленный «царем Феса». Дрейк снялся с якоря в последний день 1577 г. и отплыл без Джона Фрая. Того вскоре освободили, и он обнаружил, «к своему великому огорчению, что английский флот уже отбыл». В конечном итоге он смог вернуться домой на борту другого английского корабля.

Первый день 1578 г. принес, по словам Флетчера, «встречный ветер и дурную погоду». Флот двинулся на юг к скалистому, продуваемому всеми ветрами мысу Барбас, где время от времени им на глаза показывались арабы, собиравшиеся не то торговать, не то напасть. Здесь Дрейк заметил стоявший на якоре небольшой испанский корабль – команда покинула его, оставив на палубе лишь двух матросов. Дрейк сделал себе имя, охотясь на испанцев и их добро, поэтому, естественно, его люди захватили корабль, который мог очень им пригодиться (как и груз еще трех каравелл, ранее ограбленных англичанами в том же районе).

Дрейк решил, что это место «вполне пригодно для заселения, поскольку располагает большими запасами свежей провизии» как в настоящий момент, так и на будущее. Флетчера поразило обилие и разнообразие водившейся в гавани рыбы, «подобное которому едва ли удастся найти в какой-либо иной части света». Но англичан удивили не только бесконечные запасы рыбы. Местные жители привели с собой «женщину-мавританку, державшую у своей иссохшей груди младенца, едва стоявшую на ногах и вряд ли имевшую достаточно молока, чтобы прокормить дитя, и пытались продать ее нам, словно лошадь или же корову с теленком». Дрейк отказался покупать подобный товар. Бывший работорговец с некоторых пор стал гнушаться «прелестями» рабства.

Вместо этого мореплавателей заинтересовала амбра – бесформенные серые сгустки ароматического вещества, образующегося в кишечнике кашалотов. Обработанной амброй наполняли ажурные металлические шарики-помандеры (от французского pomme d’ambre, «янтарное яблоко»). Кроме нее так же использовали цибетин (ароматическое вещество из желез циветты) и мускус (сильно пахнущий животный секрет). Елизаветинцы всех сословий носили помандеры на цепочках на шее или на поясе, чтобы защитить себя от инфекций и неприятных запахов. В эпоху, когда люди мылись всего раз в год или, самое большее, один раз в месяц, помандеры помогали маскировать неприятные телесные запахи, и амбра была в них главным ингредиентом.

Арабы с мыса Барбас, в свою очередь, живо интересовались питьевой водой и принесли с собой множество кожаных мешков, чтобы унести в них воду. «Им было все равно, сколько придется заплатить, лишь бы удалось получить ее [воду]. Сколь суров суд Божий на этом берегу!» Дрейка тронуло бедственное положение незнакомцев, и он «бескорыстно отдал им воду». Кроме того, он накормил их. Однако этот жест доброй воли имел неожиданные последствия: по словам Флетчера, то, как эти люди ели и пили, оказалось не только «нецивилизованным и неприятным для нас зрелищем, но и само по себе было бесчеловечно и отвратительно». Более того, местные жители, не смущаясь, справляли нужду на виду у англичан. «Едва ли в других уголках света найдутся люди более дикие в своих нравах и верованиях, чем обитатели этого мыса, – писал Флетчер. – Вся их религия состоит в поклонении солнцу. Делают они это следующим образом: они не выходят из своих убежищ, пока солнце не поднимется над горизонтом, и тогда… преклоняют свои тела и встают коленями на какой-нибудь пригорок или камень». Несмотря на их отталкивающие привычки, Флетчер «все же предпочел бы их (таково мое мнение) папистам, ибо тот, кто следует природному инстинкту, совершает выбор, который, по здравом размышлении, скорее поможет ему и принесет гораздо больше пользы». К его сожалению, они «ничего не знали о Боге живом» и «отправляли свои обряды так же, как все прочие безбожные народы». Впрочем, могло быть и хуже: по крайней мере, им ничего не было известно о «папе и его злокозненной синагоге Сатаны, провозгласившей себя единственной невестой Христовой, якобы имеющей ключи ко всем знаниям и силам жизни и смерти», но в действительности «погрязшей в самых низких делах и земных мерзостях».

Проведя шесть дней за уборкой на кораблях и подгонкой парусов, в середине января моряки отправились к Кабо-Верде – группе из 10 вулканических островов примерно в 650 км к востоку от Дакара. Эти необитаемые острова оставались для всех загадкой до XV века, когда португальцы, движимые постоянной потребностью в рабочей силе, первыми из европейцев заняли этот архипелаг. Начиная с 1526 г. и вплоть до XIX в. острова служили одним из узловых звеньев атлантической работорговли. Они одинаково привлекали и свободных пиратов, и корсаров на государственной службе (последние действовали по каперским лицензиям, разрешавшим атаковать и захватывать чужеземные суда, чтобы затем разделить добычу между покровителем, владельцем корабля, капитаном и командой). Именно здесь, на Кабо-Верде, королевский корсар Дрейк планировал запастись провизией, особенно пресной водой, и подготовиться к «долгому пути до самого побережья Бразилии, за время которого нам ни разу не придется пристать к берегу».

Воспользовавшись устойчивым береговым бризом, Дрейк направил свой флот к одному из островов и обнаружил там «множество заброшенных разрушенных домов и убогую голую часовню». Скептически настроенному протестанту Флетчеру часовня, построенная католиками-португальцами, прибывшими на остров раньше их, показалась «не более чем посмешищем». «Причиной царившего запустения мы сочли вовсе не отсутствие идолопоклоннического рвения у владевших островом португальцев, – писал он в черновиках, – но неустанные многолетние труды пиратов, кои, питая к португальцам особую неприязнь и ненависть, в надежде на добычу подстерегали в этих местах их корабли с добром».

Если отвлечься от опасностей, местная земля была «весьма плодородной» – на острове росло «множество смоковниц, усыпанных плодами». Англичане осмотрели долины, где тут и там встречались хижины, виноградники и высокие кокосовые пальмы, «не имевшие ни единой ветки до самой верхушки». Кроме этого на острове росли бананы – «самые восхитительные и питательные фрукты, гроздья которых своим видом напоминают пудинг». Более того, «хотя в Англии в это время царила глухая зима, все деревья на этом острове, не только названные, но и другие, стояли в цвету или покрылись плодами, зелеными и уже созревшими». Путешественники с удовольствием напились «сладчайшей воды, по вкусу напоминающей молоко». По мнению Флетчера, своим превосходным качеством вода была обязана «корням мускатной лозы, произраставшей над источником и приносившей самые великолепные виноградные гроздья, которые мне доводилось видеть в моих многотрудных странствиях по чужим землям». На островах Кабо-Верде в изобилии водились козы и дикие куры и встречались «огромные, похожие на снежные сугробы залежи соли, превосходной и совершенной по своей природе». В Англии соль считалась деликатесом: ее импортировали из Франции и хранили в специальных больших шкатулках, которые ставили на обеденный стол рядом с хозяином дома. То, что превосходная соль на Кабо-Верде возникала в огромных количествах «без всякого участия человека, его знаний, умений, труда и усердия», по мнению Флетчера, делало остров одним из чудес света. Флетчер сокрушался, что этим землям приходится «быть во владении у столь неблагодарного и нелюбезного народа, как португальцы, или же у таких паразитов каждого народа и королевства, как пираты и прочие морские гиены» (то, что Дрейк тоже был одним из таких «паразитов», очевидно, не приходило ему в голову).

Что касается одной из постоянных задач экспедиции – пополнения запасов пресной воды, – с этим возникли некоторые трудности. Двое дворян, Томас Даути и Джон Винтер, отправились с отрядом за водой вглубь крошечного острова Маю, но вернулись ни с чем. Как раз в это время Даути начал последовательно критиковать Дрейка, пытаясь расшатать его власть и подтолкнуть команду к мятежу. Он громко жаловался на притеснения со стороны Дрейка, хотя в действительности все было, судя по всему, совсем наоборот: помня о высоком положении Даути, Дрейк относился к молодому человеку с такой предупредительностью, что это возмущало других участников плавания. Несколько лояльных Дрейку офицеров обвинили Даути в краже «весьма ценных вещей» и заявили, что он хочет «обогатиться и возвыситься, погубив всех остальных» – другими словами, пытается поднять бунт против Дрейка. «Генерал [так называли Дрейка его люди] поспешил на борт, чтобы разобраться с этим вопросом». Он нашел перчатки, монеты и кольцо, вероятно, украденные, но «не стоящие упоминания». Тем не менее он отстранил Даути от командования и поставил вместо него своего сводного брата Томаса Дрейка. Даути громко возмущался, что генерал «ведет себя самоуправно и превышает свои полномочия». Подобное оскорбление, к тому же от человека более низкого социального положения, для аристократа Даути было нестерпимо, и он продолжал настаивать, что эти предметы были не украдены, а подарены ему. Дрейк начал подозревать, что Даути действительно пытается подорвать его авторитет. В отместку он перевел Даути на «Пеликана» и в дальнейшем собирался еще понизить своего врага в должности, но друг Даути, адвокат Леонард Викари, уговорил Дрейка ради общего блага экспедиции демонстративно простить обвиняемого. Этот жест на время восстановил непрочный мир. Внезапная снисходительность Дрейка распространилась и на пассажиров захваченного чуть позднее португальского корабля, среди которых были довольно богатые люди. Дрейк отдал им новенький пинас с запасом провизии и вина и предложил отправляться куда им будет угодно. Все они так и поступили, за одним важным исключением.

30 января португальский лоцман Нуньо да Силва, «много путешествовавший по Бразилии и Индии», заявил, что «горит желанием отправиться с нами». (Флетчер нервно назвал захват португальского корабля «первой военной стычкой в нашей экспедиции».) Дрейк сразу понял, что да Силва может оказаться весьма ценным приобретением, приветствовал его на борту и относился к нему как к почетному гостю.

На следующий день флот отправился в плавание. Отдохнувшая команда была готова к любым сюрпризам открытого моря. Из всех лоцманов, которых Дрейк за время путешествия уговорами или силой присоединил к своей команде, да Силва оставался с ним дольше всех. Он оказался умелым проводником, и Дрейк вполне доверял ему, но его мастерство все же имело свои пределы. Как любой другой навигатор в те времена, когда люди еще не научились уверенно определять географическую долготу, да Силва пользовался только «широтным» методом – грубой, но эффективной техникой, позволявшей вывести корабль на нужную широту и далее плыть по ней вплоть до пункта назначения.

После этого флот остановился на Сантьягу, самом большом из островов Кабо-Верде, который более ста лет назад исследовал генуэзский мореплаватель Антонио де Ноли, а затем заняли португальцы. Английские моряки презирали португальцев. На острове, по сообщению Флетчера, оставались их рабы, много лет терпевшие от своих хозяев «крайнюю и беспричинную жестокость» и тогда спрятавшиеся в близлежащих горах. По мнению Флетчера, их тяготила не только физическая, но и «духовная несвобода». Моряки-протестанты с раздражением замечали повсюду на острове символы католической веры – «ибо на каждом мысу и на каждой сколько-нибудь заметной вершине они водрузили крест с изображением Христа со злым ликом». Не замечая собственного религиозного лицемерия, Флетчер призвал членов своей морской конгрегации уничтожать эти кресты голыми руками.

Когда моряки вернулись на корабли и снялись с якоря, им вслед прозвучали выстрелы из пушек, как будто предупреждающие, что им лучше сюда не возвращаться. Впрочем, ядра «не долетели до нас и не причинили нам никакого вреда», с удовлетворением вспоминал Фрэнсис Претти. Прежде чем отбыть окончательно, англичане «заметили два корабля под парусами и погнались за одним из них, и в конце концов без сопротивления взяли его на абордаж с баркаса. Добыча оказалась весьма недурной, ибо на борту был найден хороший запас вина. Эту добычу наш генерал передал на хранение мастеру Даути. Оставив при себе лоцмана, генерал отослал остальных на своем пинасе, дав им бочку вина и немного еды и вернув их одежду. С тем они и ушли». Солидная добыча, как и приобретение еще одного лоцмана, по словам Флетчера, «вдохнули жизнь в наше путешествие, иначе из-за нехватки провизии нам пришлось бы туго».

Дрейк назначил Томаса Даути командовать кораблем «Санта-Мария». До этого Даути был личным секретарем сэра Кристофера Хаттона (по слухам, любовника Елизаветы). Дрейк познакомился с Даути три года назад, когда участвовал в подавлении ирландского восстания, но вряд ли они были близки. На этом этапе путешествия Дрейк делил власть не только с Даути, но и с гораздо более молодым Джоном Винтером, отпрыском семьи знатных мореплавателей, которому едва исполнилось двадцать лет. Оба аристократа занимали такое видное положение, что, несмотря на отсутствие у них морского опыта, многие считали, что Дрейк, Даути и Винтер на равных командуют экспедицией. Недовольный своим местом в этой иерархии, Даути обратился к команде, чтобы объяснить свои разногласия с Дрейком и наладить на будущее более спокойные отношения. «Поскольку ранее среди вас возникали большие тяготы, ссоры и раздоры и каждый из вас не знал, кому повиноваться, потому что слишком многие говорили, будто имеют право командовать… генерал [Дрейк], проявив мудрость и осмотрительность, установил порядок, согласно которому дела теперь пойдут хорошо, мирно и спокойно». Генерал не может быть в двух местах одновременно, объяснил Даути, поэтому он поручил Даути «занять его место». Более того, «все прошлые дела будут прощены и забыты» при условии, что никто больше не осмелится «злодействовать». Он напомнил команде, что королева наделила Дрейка редкими полномочиями, а именно «карать мятежников по своему усмотрению смертью или иными способами» – а Дрейк, как утверждал Даути, передал эти полномочия ему. Поэтому каждый, кто выступит против него, «горько пожалеет о своей глупости». Вместе с тем Даути утверждал, что «предпочел бы быть вам другом, а не врагом». В действительности Даути вряд ли обладал таким же правом карать и миловать, как Дрейк. В сущности, настораживало уже то, что он позволял себе делать вслух подобные заявления. Так или иначе, их суть сводилась к одному: остерегайтесь.

Флот направился к вулканическому острову Фогу, или Фуэго, что в переводе с португальского означает «раскаленная печь». Флетчер назвал это место одним из самых редких чудес света. Остров поднимался из воды, «словно шпиль колокольни», заметный издалека. Это была «полая гора» с достаточно широким основанием, «в глубине коей поразительным образом пылал неистовый огонь, питаемый сернистыми веществами». Четыре раза в час вулкан выбрасывал языки пламени «с такой силой и мощью, что свет от него, словно от луны, был виден на дальнем расстоянии. Казалось, он не успокоится, пока не дотянется до самого неба», – писал Флетчер. Вулканические взрывы «поднимали в воздух бесчисленное множество кусков пемзы». Они усеивали поверхность воды и «качались на морских волнах, словно губки». Следом из недр вулкана извергалась «масса тяжелого, черного, твердого вещества, подобного кузнечной окалине, застывавшего от малейшего соприкосновения с воздухом и с большим шумом падавшего вниз с вершины на непрерывно прирастающие внешние склоны острова».

Как ни удивительно, с южной стороны от постоянно извергающегося грохочущего вулкана «лежал самый приятный и чарующий остров, на котором деревья всегда зелены и прекрасны на вид. По этой причине его называют Исла-Брава, то есть Храбрый остров. С его берегов в море впадают во многих местах пресноводные потоки, однако удобной стоянки для наших кораблей там не нашлось, ибо такова была глубина, что мы не могли бросить якорь. Сообщают, что никому так и не удалось найти в этих местах твердой земли, ибо не так высоко поднимается в воздух пылающая вершина Фогу, как глубоко уходят в море корни Бравы». Никаких жителей на Исла-Брава команда не обнаружила, за исключением отшельника, который, стоило ему заметить английских моряков, быстро убежал, «оставив после себя свидетельства своих ложных верований: крест с распятием… и несколько деревянных идолов грубой работы».

Флот направился к югу, в сторону Бразилии, и с каждым днем становилось все более очевидно, что его цель – Магелланов пролив. Переход оказался не из легких. Чудеса природы изумляли мореплавателей, но погода оставляла желать лучшего. «Мы двинулись к поясу [экватору], – вспоминал Претти, – и там на три недели попали в штиль. Одновременно нас беспокоили сильные бури, ужасные молнии и раскаты грома. Однако в нашем распоряжении оказались большие запасы живой рыбы – дельфинов, пеламид и летучих рыб, которые падали к нам на палубу и не могли снова подняться в воздух по той причине, что, когда их крылья высыхают от недостатка влаги, они больше не могут летать». В непривычной обстановке отношения между тремя предводителями экспедиции становились все более натянутыми. Отдавать приказы мог только один, но кто это будет, еще предстояло выяснить.

20 февраля флот пересек экватор. Погода стала убаюкивающе однообразной: стояла удушающая жара, лишь время от времени обстановку оживляли вспышки молний, раскаты грома и внезапные ливни (они, по крайней мере, позволяли пополнить запасы пресной воды). Вши, не дававшие морякам покоя с тех пор, как они покинули Плимут, передохли от жары. Пеликаны появлялись из ниоткуда и садились на палубу, и матросы набрасывались на них с дубинками.

Португальский лоцман Нуньо да Силва с захваченного на Кабо-Верде корабля, к этому времени успевший снискать расположение англичан, рассказывал загипнотизированному неуклюжими повадками пеликанов Флетчеру: «Эти птицы терпеть не могут касаться лапами воды, и, как бы голодны ни были, никогда не возьмут из моря ни одной рыбины, пусть даже ими убитой. Засыпая, они поднимаются как можно выше в воздух и, расправив крылья, начинают спускаться во сне до тех пор, пока не приблизятся к воде, столь ненавистной им от природы. Тогда они просыпаются и снова взлетают ввысь, чтобы поспать таким образом еще немного».

Обветшавшей и прохудившейся «Санта-Марии» Дрейк дал новое имя – отныне она называлась «Мэри», в честь его первой жены Мэри Ньюман или, возможно, его матери Мэри Милуэй. Да Силва оставался рядом с Дрейком следующие 14 месяцев. Но далеко не все были им так же довольны. Шкипер экспедиции Уильям Маркхэм жаловался, что изначально Дрейк нанимал его для плавания в Александрию, где их ожидали тепло и роскошь, и если бы он заранее знал истинную цель Дрейка, то предпочел бы «быть повешенным в Англии, чем пускаться в это плавание». Джон Винтер, самый молодой член триумвирата, пришел в ярость, увидев, как Фрэнсис Дрейк самовольно забирает с «Мэри» запасы вина, которых хватило бы «для внезапно объявленного двухлетнего плавания».

Итак, им предстояло пересечь Атлантический океан. Корабли должны были пройти не менее пяти тысяч миль. Команду, осознавшую, какое расстояние им придется преодолеть, охватило беспокойство. Как они туда доберутся? И как они вернутся домой?

В то время в распоряжении у мореплавателей было три главных инструмента: астролябия, квадрант и компас. Астролябия позволяла определить географическую широту, измерив угол между горизонтом и Полярной звездой, неизменно расположенной менее чем в одном градусе от Северного полюса мира (точнее, проекции географического полюса на небесную сферу). Астролябия Елизаветинской эпохи представляла собой латунное кольцо с визирным устройством, которое называлось алидада. Пользователь поворачивал алидаду, чтобы увидеть в ней звезду, и определял высоту по шкале, выгравированной на кольце. Это была непростая задача, которую к тому же нередко осложняла корабельная качка. Ошибки случались часто, но от этого не становились менее опасными. Отклонение от нужной широты всего на один градус могло увести корабль в сторону на 60 морских миль – более чем достаточно, чтобы дело кончилось его гибелью. Чтобы свести эту проблему к минимуму, измерение широты обычно проводили одновременно два моряка с помощью двух разных астролябий.

Квадрант, имеющий форму четверти круга и изготовленный из дерева или латуни, позволял измерить высоту Полярной звезды, наблюдая за ней через отверстие и считывая показания с помощью отвеса, пересекающего шкалу, выгравированную на внешнем краю дуги. Поскольку крайне важная для навигации Полярная звезда нередко была скрыта от глаз за горизонтом, а в Южном полушарии вообще не видна, лоцманы пытались получить нужные сведения, объединяя данные, полученные с помощью нескольких разных инструментов, хотя все они были далеки от идеала. Наконец, капитаны и лоцманы вели таблицы склонений (разницы между магнитным севером и истинным севером) и астрономические карты расчетных высот солнца над экватором в полдень на каждый день года. Эти драгоценные записи строго охранялись.

Моряки пользовались магнитным компасом, изобретенным китайцами еще в XI в. Первоначально китайский компас выглядел как миска с водой, в которой плавала деревянная рыбка с намагниченной иголкой. Стрелка компаса, как позже узнали европейские моряки, всегда указывала на север. Типичный компас XVI в. состоял из намагниченной стрелки, прикрепленной к нижней стороне круглой карточки с обозначенными на ней сторонами света. Круговая шкала (компасная роза) состояла из 32 отметок, удаленных друг от друга на 11,25 градуса (норд, норд-тень-ост, норд-норд-ост и так далее). Моряки наизусть знали все компасные румбы, то есть умели перечислять все отметки в направлении по часовой стрелке. Картушка компаса крепилась на шарнирах, что позволяло ей оставаться на одном уровне независимо от движения корабля. Стрелка свободно вращалась отдельно на латунном штифте. Весь механизм помещался в ящик, прикрепленный к нактоузу (неподвижной тумбе на палубе перед штурвалом). Неподалеку хранили магнитный камень или кусок обычной магнитной железной руды, чтобы при необходимости снова намагнитить стрелку компаса.

В отличие от современного компаса, магнитный компас не всегда указывает на истинный север. Магнитный полюс находится не точно на вершине мира, а приблизительно в регионе канадской Арктики. Моряки во времена Дрейка знали об этом затруднении, поэтому приблизительно определяли расположение истинного севера по Полярной звезде и старались уточнить показания компаса с помощью других инструментов. Но попытки устанавливать под разными углами картушки и стрелки компасов не помогали делу, а ненадежные морские карты только усугубляли навигационную путаницу. В силу всех этих причин опытные местные лоцманы, хорошо знакомые с морями и течениями в той или иной части света, имели большую ценность для такого человека, как Дрейк.

Для измерения времени моряки использовали песочные часы. В море сутки делились на шесть отрезков по четыре часа, которые называли вахтами. Стоящий на вахте юнга следил за рассчитанными на полчаса песочными часами и каждый раз, когда песок из верхней колбы высыпался, переворачивал их и подавал сигнал голосом или бил в колокол, отмечая, сколько прошло времени. Поскольку зернистость песка влияла на скорость потока, для большей точности обычно использовали несколько склянок. Малые корабельные склянки нередко использовали для определения скорости корабля. Главную роль в этом процессе играл лаг – обычный деревянный брусок на конце веревки с завязанными через одинаковые промежутки узлами. Моряк бросил лаг с кормы и по мере удаления корабля пропускал веревку с узлами сквозь пальцы. Каждый раз, почувствовав проходящий сквозь пальцы узел, он громким голосом подавал сигнал другому матросу, дежурившему рядом с минутными склянками, и продолжал вслух считать количество узлов до тех пор, пока в склянках не закончится песок. После этого с помощью простых арифметических подсчетов моряки определяли скорость корабля в узлах, или морских милях в час. Сходную функцию выполнял лотлинь – свинцовая гирька, привязанная к концу веревки с равномерно завязанными на ней узлами или повязанными через равные промежутки лоскутами цветной ткани. Гирьку выбрасывали за борт, позволяя ей опуститься на морское дно, и по отметкам на веревке измеряли, на какой глубине находится корабль. Полагаясь на эти примитивные тактильные средства измерения, Дрейк собирался плыть из Плимута не только в Кадис, на Кабо-Верде или через Атлантический океан, но и вокруг всего света.

О том, как тяжела жизнь на море, знали все. «Ни один человек, достаточно сообразительный, чтобы попасть в тюрьму, не пойдет в матросы, – заявлял Сэмюэл Джонсон. – Ибо быть на корабле – все равно, что быть в тюрьме, вдобавок рискуя утонуть». На кораблях, наполненных без пяти минут арестантами, царили теснота, шум, грязь и полное отсутствие гуманизма. Личного пространства не существовало – его отдаленное подобие можно было найти лишь в столь же тесной, но хотя бы полузакрытой от остальных капитанской каюте. Опасности подстерегали повсюду. Карабкающиеся по вантам матросы при резком движении корабля могли упасть на палубу или сорваться в море – при этом плавать умели очень немногие. В зловонном пространстве под палубой людей швыряло из стороны в сторону, словно тряпичные тюки. Плавание в шторм представляло собой отдельное испытание. Корабль окружали волны высотой от 6 до 12 метров, шквальный ветер осыпал острыми, как иглы, каплями дождя. Даже самые опытные матросы могли не удержаться на ногах и извергали содержимое желудков, когда волны швыряли корабль из стороны в сторону, заливали палубу и рвали снасти. В самую дурную погоду бушующие волны одна за другой поднимались высоко над головой и со всей силы разбивались о палубу. Все это время корабль продолжал двигаться вперед, час за часом, день за днем. Чтобы не пойти ко дну, капитан старался направлять судно под прямым углом к встречным волнам. Вокруг вырастали белые шапки пены высотой с целый корабль, судно влетало в просвет между двумя вращающимися водяными цилиндрами, и его корпус с разрушительной силой ударялся о поверхность воды. Моряку недостаточно было привязать себя к мачте – надо было крепко стиснуть зубы, чтобы при очередном ударе не откусить себе язык. Если мачта ломалась, приходилось как можно скорее убираться с ее пути. И приходилось постоянно следить за вырастающими вокруг гибельными волнами. Стоило на мгновение зазеваться, и моряка могло смыть за борт, а за какофонией ветра никто не услышал бы его криков.

Матросы привыкали ходить в вечно промокшей одежде, с растрепанными, лезущими в глаза и в рот волосами и бородами. Спать во время бури было почти невозможно. Некоторые пытались вздремнуть, забившись между прочными распорками. Другие обвязывались канатами и прибивали их концы гвоздями, но даже это не гарантировало безопасности, когда каскады зеленой морской воды устремлялись под палубу, угрожая унести матросов с собой. Когда буря ненадолго стихала, им удавалось подремать, но их мучили мрачные и угрожающие сны, и они просыпались, не зная, утро сейчас или вечер. Через несколько дней таких испытаний у каждого человека на корабле оставалось одно простое желание – выжить.

Когда погода наконец смягчалась, и в разрывах между облаками показывалось голубое небо, моряки постепенно оживлялись. Голодные, дрожащие, они, наконец, могли снова подумать о еде, выйти на палубу, обсушиться на солнце и услышать друг друга сквозь шум моря. Альбатросы, буревестники, плавунчики, короткохвостые поморники и другие морские птицы парили над головой, ныряли за рыбой и мидиями и вопросительно косили глазом на проходившие мимо корабли. Моряки в этот тихий момент осматривали повреждения после шторма: сломанные ребра, сломанные пальцы, сорванные скальпы, треснувшие рангоуты и порванные паруса, смытые за борт канаты, одежду и личные вещи. Кроме этого, нужно было убрать попавший на корабль мусор, комки водорослей, мертвую и умирающую рыбу и высушить глубокие лужи морской воды.

Необъятные морские просторы восхищали Флетчера. «Ничего вокруг, кроме моря под нами и воздуха над нами», – писал он и с восторгом созерцал «чудесные дела Господа в его творениях… больших и малых», существующих «не только для удовлетворения наших нужд, но и для того, чтобы приносить нам радость». Однако при всем неистребимом оптимизме Флетчер признавал: «По правде говоря, нам довольно часто досаждали встречные ветры, неожиданные штормы или нежеланные штили». Периоды бесконечного затишья и неподвижности пробуждали в матросах раздражительность, а у некоторых обостряли склонность к мятежу.

По мере продвижения в «жарком поясе», как называл его Флетчер, он внимательно наблюдал за переменами настроения команды: моряки «в полной мере ощущали на себе воздействие невыносимого зноя и, пожалуй, некоторый страх перед вспышками молний и ужасными раскатами грома, но к этим огорчениям все же примешивались многие утешения». В плавании всегда остро стоял вопрос питьевой воды, но, к счастью, «ни один день у нас не проходил без дождя, благодаря чему наши запасы воды постоянно пополнялись». В такие моменты казалось, что за их переходом через Атлантику наблюдали заботливые высшие силы, старавшиеся всеми средствами облегчить их пребывание в водной пустыне.

Моряки часами с изумлением наблюдали за «разнообразными странными созданиями, обитающими в глубине, особенно летучими рыбами, которые, почуяв за собой погоню и не имея сил спастись вплавь, взлетают над водой на порядочную высоту, из-за чего иногда падают на палубы наших кораблей». Крылья рыб состояли из «самой тонкой и изящной перепонки», натянутой на прочные тонкие спицы, и, по мнению Флетчера, они могли бы перенести этих созданий на очень большие расстояния, если бы не высыхали так быстро на воздухе, вынуждая рыб то и дело снова нырять в воду, не дожидаясь, пока крылья станут «жесткими и непригодными для передвижения». Огромное количество летучих рыб приводило моряков в изумление. Мальки летучих рыб, длиной не более дюйма, «постоянно упражнялись в обеих своих природных способностях», то есть плавали и летали по воздуху, спасаясь от хищников.

Если Вселенная заботится о рыбах, задавался вопросом Флетчер, неужели она не позаботится и о них? Вдоволь насладившись «созерцанием прекраснейших творений извечного Бога в морях, подобных садам наслаждений», 5 апреля англичане подошли к побережью Бразилии. С безопасного расстояния они наблюдали за тем, как местные жители разжигают «в разных местах огромные костры», чтобы принести «жертвы дьяволам» (по крайней мере, так это оценил Флетчер). Любой корабль, подошедший слишком близко к этим берегам, рисковал потерпеть крушение и потерять всю команду. Флетчер припомнил, что португальские мореплаватели «нередко попадали в подобные ловушки и погубили таким образом не один корабль».

Европейцы, совершавшие кругосветные плавания, составляли хроники своих путешествий, вели хозяйственные записи и описывали впечатления в дневниках. Те же, с кем они встречались, не оставили никаких письменных свидетельств. Читателям оставалось только догадываться о мотивах и опыте коренных народов от Кабо-Верде до мыса Горн, от Бразилии до Молуккских островов. Куда бы ни направлялись европейцы, они везде оставались непоколебимо европоцентричными.

Итак, английские корабли исследовали, командные летописцы вели записи, а штормы и непогоды, досаждавшие Дрейку и другим капитанам, в свою очередь, вдохновляли писателей и поэтов. Уильям Шекспир в поздней пьесе «Буря» задействовал все доступные елизаветинскому драматургу приемы, стараясь показать публике весь ужас жизни на море. Сам Шекспир не был моряком, но на создание этой пьесы его, возможно, вдохновил опубликованный в 1610 г. рассказ Уильяма Стрейчи о том, как несколько английских судов настигла жестокая буря близ Бермудских островов. Часть команды погибла в море, остальные застряли на небольшом острове. Лишь горстка моряков сумела вернуться в Англию, и Шекспир, возможно, встречался с теми, кто пережил это бедствие, и, выслушав их историю, сумел запечатлеть их панику и отчаяние в своем сочинении. Пьеса начинается с ремарки: «Буря. Гром и молния», затем мы слышим, как перекликаются встревоженные моряки: «Эй, молодцы!.. Веселей, ребята, веселей!.. Живо! Убрать марсель!.. Слушай капитанский свисток!.. Ну, теперь, ветер, тебе просторно – дуй, пока не лопнешь!»[4]

Боцман на палубе приказывает обеспокоенным пассажирам оставаться в каютах: «Этим ревущим валам нет дела до королей! Марш по каютам!.. Молчать!.. Не мешайте!» Даже присутствие на борту короля и герцога не усмиряет боцмана. Все они одинаково бессильны перед бурей. «Может, посоветуете стихиям утихомириться? Тогда мы и не дотронемся до снастей. Ну-ка, употребите вашу власть! А коли не беретесь, то скажите спасибо, что долго пожили на свете, проваливайте в каюту да приготовьтесь: не ровен час, случится беда. – Эй, ребята, пошевеливайся! – Прочь с дороги, говорят вам!»

Напряжение нарастает, кажется, хуже быть уже не может, но в этот момент буря разбивает корабль в щепки. «Спасите!.. Тонем! Тонем!.. Прощайте, жена и дети! Брат, прощай!.. Тонем! Тонем! Тонем!..» Один из пассажиров, Гонзало, в отчаянии взывает к окружающему хаосу: «Я бы променял сейчас все моря и океаны на один акр бесплодной земли – самой негодной пустоши, заросшей вереском или дроком. Да свершится воля Господня! Но все-таки я бы предпочел умереть сухой смертью!»

Шекспир как будто говорит нам: выходя в море, вы неизменно сдаетесь на милость стихий, чужого безумия и хаоса вселенной.

Бразилия вошла в сознание европейцев в январе 1500 г., когда испанский исследователь Висенте Яньес Пинсон, командовавший каравеллой «Нинья» во время первой экспедиции Христофора Колумба в Новый Свет в 1492 г., высадился на северо-восточном побережье Бразилии на территории нынешнего штата Пернамбуку, прославившегося своими широкими, нетронутыми, манящими пляжами. Очарованный Пинсон исследовал береговую линию Бразилии вплоть до экватора и устья реки Амазонки. Несколько месяцев спустя, 22 апреля 1500 г., португальский исследователь Педро Альварес Кабрал, возглавлявший флот из 13 кораблей, проведя 44 дня в открытом море, увидел на северо-восточном побережье Бразилии гору. Это произошло на Пасху, поэтому природная достопримечательность получила название Монте-Паскоаль. Он решил, что они открыли огромный плодородный остров, и немедленно объявил его собственностью короля Мануэла I. Так королевство Португалия внезапно стало намного обширнее и богаче.

Флетчер отмечал, что в записках Молуккской армады (так назывался флот Магеллана) есть упоминания о язычниках, которые «ничему не молятся, а живут лишь сообразно природным инстинктам». По его мнению, эти люди жили в покое и довольстве в своем естественном состоянии, пока португальские захватчики не ввергли их «в самое жалкое рабство, захватив их тела и имущество, жен и детей и саму жизнь». Они стали собственностью хозяев, «которые своим жестоким обращением вынуждали их бежать в самые неплодородные части собственной земли». Но Дрейка подобные вопросы не заботили: он продолжал плыть в этих католических водах в поисках пролива, куда раньше заходил только Магеллан, богобоязненный португальский католик.

В конце февраля флот Дрейка прибыл на архипелаг Фернанду-ди-Норонья, в 160 км к востоку от материковой части Бразилии. Кристально прозрачные бирюзовые воды окаймляли сверкающие под ярким солнцем широкие пляжи белого песка. Но Дрейк не стал задерживаться в этом великолепном месте и любоваться идиллически живописными окрестностями. В поисках питьевой воды он направился прямо в Тодуз-ус-Сантус, или бухту Всех Святых. Ранее здесь побывал Америго Веспуччи – он прибыл сюда в День всех святых 1 ноября 1501 г. и назвал самый большой в Бразилии залив в честь своей приходской церкви Христа Спасителя и Всех Святых во Флоренции. Бухта, или bahia, стала называться бухтой Всех Святых, а бразильский штат, в котором она находится, получил название Баия. К тому моменту, когда здесь оказался Дрейк, залив с обеих сторон охраняли португальские галеры. Стараясь не попадаться им на глаза и держаться подальше от земли, Дрейк продолжал движение на юг.

5 апреля Дрейк подошел к берегу, собираясь бросить якорь и привести в порядок свои потрепанные корабли, но их окружил непроглядный туман. Не видя ничего вокруг, они рисковали сесть на мель, не заметить готового к нападению противника или столкнуться друг с другом. Один из кораблей задел килем дно, но, к счастью, катастрофы удалось избежать: португальский лоцман да Силва смог вывести судно в безопасное место. По словам да Силвы, густой туман появился из-за того, что когда-то давно португальцы поссорились с местными жителями, и те заключили союз со своими демонами. Теперь всякий раз, когда к берегу подходили чужие корабли, демоны поднимали в воздух непроницаемое облако песка с береговых пляжей. После песок оседал в море, образуя не менее опасные отмели.

7 апреля принесло новые несчастья: двигавшиеся на юг корабли попали в жестокий шторм, продолжавшийся три часа кряду. «Христофор» скрылся из виду среди вздымающихся волн, следом за ним исчезла «Мериголд», которой теперь командовал брат Дрейка Томас. Спустя 11 дней, наполненных тревогами, поисками и ожиданием, Фрэнсис Претти сообщил: «Мы все же отыскали ее [“Мериголд”] и назвали то место, где снова встретились с нашим генералом, мысом Радости; и каждый корабль набрал там немного воды».

Среди всех этих испытаний Дрейк не забывал о самом важном: ему требовалось сберечь свой флот, регулярно пополнять запасы пресной воды и давать измученным морякам возможность отдыхать. Флетчер все это время вел дневник, в котором записывал как текущие события, так и собственные размышления на самые разные темы. «Мы плыли 34 дня, ни разу не увидев землю, и теперь, войдя в torrida zona (горячий пояс), мы обнаружили, что все догадки и домыслы об этих местах не имеют в себе ни капли истины, а предположения, высказанные великими философами древности, весьма далеки от того, что мы увидели своими глазами и испытали на собственном опыте, и противоречат самому здравому смыслу. Аристотель, Пифагор, Фалес и многие другие греческие и латинские ученые утверждают, будто torrida zona совершенно непригодна для жизни по причине царящей здесь чрезвычайной жары, невыносимо жгучего солнца и полного отсутствия влаги, необходимой для жизни всякого живого существа. Однако мы выяснили, что эти предположения совершенно ложны, и этот жаркий пояс есть не что иное, как истинный Рай на земле».

В целом все было спокойно, лишь изредка моряки «слышали гром, а иногда налетал шторм или кратковременная буря, которая разражалась внезапно и столь же быстро уходила, не причинив никакого вреда». Само Провидение помогало англичанам, посылая, как по команде, рыбу прямо на палубы их кораблей – и не какую-нибудь, а «рыбу редкую, встречающуюся отнюдь не часто… дельфинов, пеламид, летучих рыб и многих других». По подсчетам Флетчера, они находились за 500 лиг от суши – чтобы добыть, приготовить и законсервировать для хранения достаточно пищи в таких условиях, понадобилось бы немало времени и сил. Но они были избавлены от этих хлопот, поскольку рыбы «сами выпрыгивали в разных местах на корабли, принимая их, по-видимому, за скалы, пригодные для отдыха. Делали они это без всякого страха и сомнения, не боясь никакой опасности, а потому мы легко убивали их дубинками одну за другой, накидывали им на шею веревку с помощью шеста, или хватали руками. Словно сам Господь Бог повелел им отдать себя нам на пропитание». Единственную опасность представляла «соленая и сушеная» рыба, которая могла вызвать «чумную лихорадку»: Флетчер не рекомендовал употреблять ее в пищу.

Из всех встреченных в путешествии существ его больше всего восхищали летучие рыбы: «Величиной они подобны средней сардине и имеют два лишних плавника, идущие от плеча до кончика хвоста, а длиной, шириной и формой напоминающие крыло ласточки. С помощью этих крыльев из прозрачной перепонки, натянутой между тонкими стержнями, рыба летает по воздуху, как любая пернатая птица». Ни одна другая рыба не была «столь свободна от природной скверны и не могла сравниться с ними в полезности и чистоте. Причина этого, как я полагаю, состоит в постоянном упражнении в воде и воздухе, ибо в море этих рыб обычно преследуют стаи дельфинов. Имея таких могучих и прожорливых врагов, летучие рыбы вынуждены постоянно совершенствовать свое умение подниматься в воздух, чтобы спастись от вездесущей опасности». Скоростью и высотой полета они не уступали голубям, и могли преодолеть по воздуху «не менее четверти мили». Им мешало лишь то, что на воздухе крылья быстро высыхали «и потому легко трескались и лопались от недостатка влаги; в этом случае рыба прекращала свое бегство и становилась добычей морских врагов». Относительно врагов небесных Флетчер замечал, что «над стаями дельфинов всегда кружит множество диковинных птиц». Он сравнивает их с ястребами, которые набрасываются на стаю куропаток «со всей жестокостью убивая множество жертв, прежде чем схватить для себя лишь одну, чем доставляют большое удовольствие своим морским друзьям, дельфинам и пеламидам, кои с великой жадностью подбирают излишки их охоты и затем ждут нового угощения».

Через некоторое время показался следующий пункт назначения: Рио-де-ла-Плата, или Серебряная река, – широкий воронкообразный эстуарий между Уругваем и Аргентиной, образованный слиянием рек Уругвай и Парана. Путешественники довольно давно обнаружили этот заполненный илом бассейн. Несколько десятков лет назад Магеллан попытался проникнуть в него, полагая, что это может оказаться тот самый пролив, который он искал, но через некоторое время понял, что это морской тупик, и отступил. Но для менее проницательного мореплавателя в поисках безопасного прохода местность выглядела весьма заманчиво. «Здешние места отличаются умеренным и приятным климатом, – писал Флетчер, – и весьма красивы и приятны на вид». Единственной любопытной особенностью этих мест оказались огромные следы, хотя вокруг нигде не было видно людей. Англичане заподозрили, что за ними следят таинственные «люди огромного роста». Возможно, это были патагонские великаны, с которыми когда-то встречался Магеллан (разгадка их гигантского роста, как выяснилось позднее, заключалась всего лишь в том, что эти люди носили очень большие башмаки).

Англичане обследовали залив Монтевидео, первоначально носивший имя Баия-де-ла-Канделария, где корабли смогли бросить якорь среди крошечных островов. На скалистых выступах нежились на солнце тюлени. Моряки на цыпочках подбирались к тюленям и убивали их ударом дубинки по носу. Мясо молодых тюленей было приятным на вкус, кроме того, они давали полезный смягчающий жир, а из толстой тюленьей шкуры можно было сделать накидку, защищающую от холода и непогоды.

Но тюлени быстро научились обороняться. Заметив опасность, они начинали энергично работать задними конечностями, забрасывая своих противников камнями, и быстро скрывались в воде вместе с детенышами, крепко державшимися за спины взрослых.

Выйдя на сушу, люди «наткнулись на очень редкое и странное растение, у которого был всего один лист». Оно имело довольно своеобразный вид: «Одна сторона листа зеленая и вся в белых пятнышках, словно жабье брюшко, другая совершенно зеленая, подернута каким-то беловатым мелким пухом и усеяна тонкими ядовитыми колючками». Это была опунция, или колючая груша, растение семейства кактусовых с характерными ярко-красными или желтыми цветами, достигающее в высоту около 45 см. Бросившись собирать ее сладкие плоды, моряки обнаружили, что иголки кактуса впиваются в одежду, и их невозможно вытащить. «Соприкасаясь с телом, они передают свой яд в поры кожи и производят там самое гнусное действие, вызывая воспаленные красные волдыри, нестерпимый зуд и жжение». Многие члены команды «сильно пострадали, поскольку старались набрать побольше этих вкусных плодов с собой на корабль и клали их за пазуху, набивали ими карманы, а некоторые складывали их в шляпы. Но нет худа без добра, ибо эти плоды оказались весьма благотворными». Однако, замечает Флетчер, «лиственный сок [этого растения] весьма ядовит» – настолько, что местные жители смазывают им свои стрелы.

Все это время флот двигался более или менее на юг, стараясь держаться дальше от берега и его обитателей. 12 мая корабли бросили якорь у мыса. На следующий день Дрейк решил самостоятельно отправиться на разведку. Он сел в лодку, взял весла и поплыл в бухту, к вящему ужасу Флетчера, который считал, что такие рискованные предприятия лучше оставить другим. Когда маленькое судно Дрейка приблизилось к земле, на берегу появился человек, «казавшийся очень любезным, который пел и танцевал под звуки зажатой в руке погремушки», и пригласил Дрейка сойти на берег.

Дрейк так и поступил бы, если бы погода вдруг не переменилась. Неожиданно спустился туман, и разразилась «сильнейшая буря». Дрейка отнесло в сторону на три лиги (лига составляет около 5 км), и он с трудом вернулся на флагман, где в это время за главного оставался его заклятый соперник Томас Даути, пока еще сохранявший верность капитан-генералу, хотя тот уже считал его колдуном и один раз даже изгнал на пинас. Сам Дрейк не пострадал, но «другие наши корабли, – писал Флетчер, – были так расстроены внезапным жестоким штормом, что им пришлось ради собственной безопасности поспешно выйти в море».

На следующий день, когда небо расчистилось, Дрейк снова попытался сойти на землю. Он зажег костры, чтобы подать остальным кораблям сигнал собраться у берега. Все они так и сделали, за исключением «Лебедя», который, по словам Флетчера, «был потерян давным-давно», и «Мэри», которую пока не нашли.

Сразу после успешной высадки на берег люди Дрейка обнаружили кое-что новое: «великое множество страусов, в количестве по крайней мере пятидесяти голов». Ноги этих птиц «по величине равнялись солидному бараньему окороку». Если быть точнее, английские мореплаватели, скорее всего, встретились с другой крупной нелетающей птицей, похожей на страуса – нанду. Нанду отличаются таким же высоким ростом (рост самца составляет около 2 м), весят до 200 кг, имеют серовато-коричневое оперение, очень длинную шею и всего три пальца на ногах, что для птиц редкость. На бегу нанду расправляют крылья, словно складные паруса, чтобы сохранять равновесие и придать себе дополнительный импульс.

Флетчер с удивлением наблюдал за этими большими неуклюжими существами. «Они совершенно не умеют летать, но столь быстро бегают, делая широкие шаги, что человек никоим образом не может за ними угнаться». К ним трудно было даже подойти на расстояние выстрела. Страусы разбежались, но местные жители, явившиеся вместо них, «весьма радовались нашему появлению, и нашей дружбе, и тому, что мы не причинили им никакого вреда». Великаны отличались кротким нравом, «и показали себя не только безобидными, но и весьма готовыми сделать нам добро и доставить удовольствие. Поистине, они проявили к нам больше доброты, чем сделали бы многие христиане, и даже больше, чем я сам встречал среди многих моих братьев по служению в церкви Божией и в собственной стране». При виде измученных долгим плаванием моряков они «прониклись к нам жалостью, ибо мы были жестоко потрепаны непогодой и пережили множество ужасных опасностей, а потому они весьма усердно старались нас облагодетельствовать и со всей поспешностью приносили нам все съестные припасы, какие только водились в их стране, и потчевали нас самым добрым и дружелюбным образом, почитая за счастье, что могли доставить нам какое-либо удовольствие». Патагонцы радушно угощали своих гостей мясом страусов, «которые на их земле водились в изобилии». Англичане с удовольствием лакомились страусиными ногами, «величиной превосходящими самые большие бараньи окорока из провинции Перу, и по вкусу не уступающими мясу благородного оленя». Больше ничего съедобного в страусе не было – все остальное составляли «кожа и кости, коих меньше, чем даже у воробья».

Однако в окрестностях не нашлось необходимого дерева и воды, и 15 мая флот в поисках этих жизненно необходимых припасов поднял паруса и отправился дальше на юг и запад.

18 мая они снова сошли на берег уже в другой бухте, где 15 дней ожидали появления пропавших кораблей. За это время люди, отправленные на поиски припасов для следующего этапа путешествия, наткнулись на «запасы продовольствия, которого хватило бы для королевской армии»: им удалось «отыскать бесконечное множество птиц и птичьих яиц». На месте гнездовья сидящие птицы покрывали землю сплошным ковром, так что людям некуда было ступить. Но даже увидев и услышав приближающихся людей, птицы не спешили сниматься с места. «Нам приходилось дубинками и кинжалами убивать их, чтобы расчистить себе путь, однако с приближением ночи птиц становилось все больше. Их было так много, что каждая третья птица не могла найти себе места для отдыха и, нимало не смущаясь, без всякого страха стремилась сесть нам на голову, на плечи, на руки и прочие места». Птицы душили англичан перьями и царапали когтями. «Нам пришлось голыми руками отрывать их от себя, и мы бросали и резали их, пока совсем не выбились из сил, и все же не смогли их победить». Смелость этих существ удивила моряков. Странная это была земля – обиталище миролюбивых великанов и опасных птиц.

К всеобщему облегчению, «Лебедь», пропавший без вести после отбытия из Рио-де-ла-Плата, снова появился. Но Дрейк не собирался выпускать его в дальнейшее плавание. Ранее этим кораблем командовал Даути, а это означало, что под его влиянием «Лебедь» мог превратиться в источник мятежа, колдовства и других неприятностей. Поэтому Дрейк приказал разобрать судно на доски, сохранив железные кованые детали и другие припасы, которые могли пригодиться другим кораблям флота. Впрочем, это не отвечало на вопрос, что делать с провокатором Даути. Дрейку ничего не оставалось, как снова перевести его, на сей раз на флагман, чтобы лучше за ним присматривать.

Будущий мятежник пытался настроить своих товарищей по плаванию против Дрейка, рассказывая им, что именно ему генерал обязан своим положением, что он имеет особое влияние на Дрейка и даже знает некоторые секреты его жизни. Закончив плести эту ложь, он попытался убедить товарища – моряка Джона Честера – взять в руки оружие и, перерезав столько глоток, сколько будет необходимо, захватить корабль. Другой участник экспедиции – Джон Сараколд – позже свидетельствовал, что Даути подстрекал Дрейка разобраться с потенциальными мятежниками так же, как это сделал Магеллан, – «повесить их всех, чтобы подать хороший пример остальным». Даути, напротив, утверждал, что авторитет Дрейка «совсем не таков, как у Магеллана. Я знаю пределы его власти не хуже, чем он сам. Что касается повешения, то это смерть для собак, а не для людей». Возможно, Дрейк не обладал правом распоряжаться жизнью и смертью, как Магеллан, но у него все же были широкие полномочия карать и миловать – сама Елизавета I вручила ему их, сказав: «Мы будем считать, что тот, кто наносит удар вам, Дрейк, наносит удар и нам». Эти слова постоянно звучали у Дрейка в голове.

Сравнение с Магелланом преследовало Дрейка, а Даути не оставлял свои провокации. Он уговаривал Дрейка отказаться от идеи дойти до Тихого океана, утверждая, что это слишком опасно и наверняка закончится их общей гибелью. Дрейк, по его словам, рисковал их жизнями без всякой причины. Лучше ограничиться грабежами и набегами в водах Атлантики. Но в этом случае Дрейку пришлось бы отказаться от Островов пряностей и от славы. В конце концов его терпение лопнуло. Джон Кук, еще один участник и летописец этого похода, сообщает: «Генерал не только ударил его [Даути], но и приказал привязать к мачте».

После унизительного наказания Даути отправили на «Христофора» – одна мысль об этом приводила его в ужас, поскольку он был уверен, что Сараколд и остальные будут ему мстить. Дрейк, равнодушный к этим переживаниям, скомандовал спустить шлюпку, чтобы перевезти его на ожидающий корабль. Но тут дело приняло неожиданный оборот. Шкипер «Пеликана» Каттил затеял яростный спор с Дрейком, а после сошел на берег, крича на ходу, что предпочтет провести остаток жизни среди людоедов, чем будет участвовать в заговоре с целью обвинить Даути. Но когда корабль Дрейка приготовился отплывать, Каттил на берегу выстрелил из ружья, что было истолковано Дрейком как призыв о помощи или сигнал сдачи. Дрейк отправил за ним шлюпку и, как только он оказался на борту, снялся с якоря.

После того как с этим разобрались, погода резко испортилась, и налетевшая буря оторвала «Христофора», на котором находился Даути, от остальных кораблей. Следующие три дня Дрейк потратил на поиски. В конце концов ему удалось найти корабль, но с тех пор, как заметил Кук, Дрейк начал винить Даути во всех дурных переменах погоды. К тому времени генерал твердо убедился, что тот занимается колдовством. Дрейк поднялся на борт «Элизабет», собрал команду и сообщил им, что крайне недоволен Даути, которого он назвал «колдуном, подстрекателем и вообще человеком дурным и развращенным». Младший брат Томаса Даути, Джон, по его словам, был не лучше – «ведьмак и отравитель… Не могу сказать вам, откуда он взялся, но думаю, от самого дьявола». Он предупредил всех людей на «Элизабет», чтобы они не разговаривали с братьями Даути. В противном случае он будет считать и их своими врагами. Если они выполнят его просьбу, Дрейк пообещал нагрузить на их корабли столько золота, сколько они смогут унести, и выхлопотать самому скромному юнге дворянское звание. Если же они ослушаются, то могут не ждать ничего хорошего. Сразу после этого он отправил братьев Даути на «Элизабет», предупредив их, чтобы они под страхом смерти не смели произносить заклинания. Ему удалось на время изолировать братьев, однако они по-прежнему представляли серьезную опасность.

Исчезновение «Христофора» поставило перед Дрейком еще один насущный вопрос. Он пришел к выводу, что в случившемся непосредственно виноват Томас Даути, которого он отныне всерьез считал «колдуном и заклинателем». Мысль о том, что плаванию могут помешать колдовские козни, на самом деле не так странна, как может показаться. Елизаветинцы искренне верили в существование оккультных сил, способных принести в повседневную жизнь беспорядок и хаос. Почти никто не сомневался в реальности дьявола, и все знали, что ведьмы или колдуны – это люди, которые заключили сделку с дьяволом и отказались от спасения души в обмен на сверхъестественные способности.

Со временем репутация ведьм и колдунов становилась все более зловещей. Когда-то давным-давно считалось, что ведьмы бывают не только плохими, но и хорошими. Они готовили домашние лекарства от разных болезней, читали заклинания, время от времени делали предсказания и могли действовать на благо людям. Но в XIV в. в умах людей утвердилась мысль, что именно ведьмы повинны в ужасной чуме, «Черной смерти», которая выкосила почти половину населения Европы. Стремясь искоренить зло, христиане в Шотландии, в Англии и на континенте начали охоту на ведьм. В елизаветинской Англии считалось, что ведьмам помогают животные-фамилиары – например, черная кошка, жаба или даже птица. Когда люди или домашний скот умирали от болезней, когда гибли урожаи, горели дома, а у хозяек скисал суп или молоко, во всем этом винили ведьм. С колдовством было связано множество суеверий. Считалось, что рассыпанная соль приносит несчастье (соль стоила дорого). Пройти под лестницей значило навлечь на себя беду (лестница была похожа на виселицу). Если один человек чихал, другие тут же говорили «Господи благослови», чтобы дьявол не залетел ему в рот. Чтобы обнаружить ведьму, придумывали ужасные испытания. Например, обвиняемую (в ведьмовстве чаще всего подозревали именно женщин) могли привязать к табурету или просто связать и бросить в воду. Если она тонула, суд объявлял, что она невинна. Если ей удавалось выплыть, это значило, что она ведьма и ее следует казнить. В колдовстве могли обвинить любого, кто впал в немилость у высокопоставленных особ, как это случилось в свое время с Анной Болейн, злополучной матерью Елизаветы.

В 1563 г. королева Елизавета приняла закон, направленный против этого безумия. Ведьму, осужденную за убийство, ждало повешение (во Франции и Испании в это время ведьм сжигали на костре). Тех же, кто был уличен в ином колдовстве, пусть даже самом незначительном, приковывали к позорному столбу, где над ними мог издеваться любой прохожий. В 1578 г., пока Дрейк был занят поисками Магелланова пролива, при дворе Елизаветы I воцарилась тревога. Распространились подозрения, что кто-то пытается навредить Ее Величеству с помощью магии. Во время официального визита королевы в Восточную Англию в навозной куче на Линкольнс-Инн-Филдс, самой большой общественной площади Лондона, были найдены три восковые фигуры высотой около 30 см. У одной из них на лбу было написано имя «Элизабет». Две другие восковые куклы, очевидно, изображали ее советников. Человек, изготовивший эти фигуры, рассчитывал, что они будут медленно таять в тепле навозной кучи, причиняя невыносимую боль и неся гибель своим реальным прототипам.

Елизавета в то время была нездорова, и сплетники утверждали, будто ее болезнь связана именно с пагубным действием восковых фигур. На самом деле она страдала от серьезных проблем с зубами, к которым в целом была склонна и от которых через некоторое время излечилась. Тем не менее ее ближайший советник Джон Ди, мистик, математик и астролог, на всякий случай принял меры магического противодействия. Двадцать лет назад она доверила Ди выбрать дату своей коронации – теперь она доверила ему свое спасение.

Даути сам дал Дрейку основания подозревать себя, когда хвастался, будто обладает сверхъестественными способностями. По словам одного свидетеля, и он, и его брат «умели колдовать не хуже любого другого». Более того, они могли «вызвать дьявола… в обличье медведя, льва или человека в конской сбруе». Обвинив бывшего друга и сторонника в колдовстве, Дрейк выпустил на свободу могущественные силы. С тех пор открытое столкновение между аристократом Даути и худородным Дрейком (или, как видел это сам Дрейк, между дьяволом и христианской верой) стало лишь вопросом времени.

О «Мэри», отнятой у португальцев и затерявшейся в бескрайнем море, по-прежнему не было никаких вестей. Тем временем, писал Фрэнсис Претти, «на берег к нам вышли некоторые люди, почти нагие, за исключением обернутой вокруг талии меховой шкуры какого-то зверя, и головных уборов наподобие венков. Их лица были раскрашены в разные цвета, у некоторых на голове было нечто вроде рогов, и у каждого имелся лук длиною в эль [около 115 см] и пара стрел».

Группа людей вышла из лиственной тени, «подпрыгивая и пританцовывая, поднимая руки и издавая крики на свой лад». От английских мореплавателей их отделяли образовавшиеся во время прилива заводи, и Дрейк в знак доброй воли отправил к ним лодку, нагруженную «предметами, которые, по его мнению, могли бы им понравиться, как то: ножи, колокольчики, охотничьи рожки и т. п.». Приняв подарки, туземцы отправили к англичанам двух человек, «которые пустились бежать один за другим с большим изяществом. и очень быстро оказались на берегу». Там они остановились, опасаясь двигаться дальше.

Команда Дрейка предложила им новые подарки, привязав их веревками к шесту. Взамен местные жители отдали морякам перья, которые носили на голове, «и косточки, сделанные наподобие зубочистки, сверху резные, длиной около шести дюймов, очень гладко отшлифованные». Затем явившиеся люди исполнили еще один загадочный ритуал: один за другим они отделялись от группы, выбегали вперед, указывали на луну и на солнце и возвращались назад – люди Дрейка восприняли это как сигнал, «что туземцы желают нам только лишь мира». Но когда англичане попытались подойти к ним, «они удалились, не желая оставаться в нашей компании, пока не получат разрешение от оракула своего бога Сетебоса, то есть дьявола, которого они называют своим верховным божеством». Имя Сетебос впервые упоминается у хрониста Магеллана, Антонио Пигафетты, – его повествование, переведенное на английский язык Ричардом Иденом в 1555 году, очевидно, попалось на глаза Уильяму Шекспиру, и тот вложил это имя в уста великолепного чудовища Калибана в пьесе «Буря» (1611): «О Сетебос! Как грозны эти духи!»

К этому времени Флетчер достаточно насмотрелся на туземцев, чтобы оценить, представляют ли они опасность. Даже если они демонстрируют дружелюбие и гостеприимно встречают корабли, не убьют ли они потом гостей во сне? Не украдут ли жизненно важные припасы? Они могли не замышлять ничего дурного, а могли, наоборот, оказаться приспешниками дьявола (особенно если судить по их внешнему виду). «Они ходят нагими, за исключением меховой шкуры, которую набрасывают на плечи, когда сидят или лежат на холоде… Некоторые из них… в знак особого отличия прикрепляют по обе стороны головы простые большие перья, так что издалека кажется, будто бы они рогаты; если у чертей и впрямь есть рога, человек с подобной головой и голым телом очень напоминает черта».

В целом они выглядели довольно впечатляюще: «Вся их отвага и стремление выделиться среди прочих выражается в том, как они раскрашивают свои тела различными красками и украшают их со всевозможными ухищрениями. Одни натирают лицо серой или другим подобным веществом, другие красят тело целиком в черный цвет, оставляя белой только шею сзади и спереди, подобно тому, как наши девицы носят косынку, оставляя открытой шею и часть груди. Есть такие, кто красит одно плечо в черный цвет, а другое в белый, и так же крест-накрест раскрашивает бока и ноги в два цвета, противоположные друг другу. На черной части нередко изображены белые луны, а на белой части – черные солнца, которые суть символы и знаки их богов». Флетчер предположил, что краска на теле имеет не только декоративную, но и защитную функцию и «оберегает их… от пронизывающего холода. Ибо краска, плотно лежащая у них на коже (или, вернее сказать, впитавшаяся в их плоть, поскольку они постоянно снова и снова наносят на себя эти красящие вещества и соки, и те проникают сквозь кожу), так плотно заполняет поры, что ни воздух, ни холод не могут проникнуть внутрь». Черти они или нет, признавал Флетчер, но «тело у них чистое, красивое и сильное, а ноги быстрые, и кажутся они очень подвижными».

Пока люди Дрейка бродили по окрестностям, шумно отстреливая птиц и дичь, местные жители молча охотились с луками и стрелами, сделанными из тростника, «с наконечниками из кремня изящной формы и весьма искусно выточенными». Пищу они ели сырой. Иногда англичане находили «окровавленные останки тюленей, которых туземцы рвали зубами, словно собаки».

В малоизученной жизни этих людей не хватало, по мнению преподобного Флетчера, самого главного – искупления первородного греха. «Нет, по моему разумению, ничего более прискорбного: такой добрый народ, такие веселые создания Божьи вовсе не знают истинного и живого Бога». Если бы только можно было с этим что-то сделать. На его взгляд, эти люди «вполне сговорчивы», и их «было бы нетрудно присоединить к стаду Христову» вместе с их плодородными, захватывающе прекрасными землями, способными «вознаградить любого христианского князя в мире, чудесным образом расширив его владения».

Хотя этот вопрос так и остался нерешенным, люди Дрейка сумели завоевать любовь и уважение жителей Нового Света, не сделав ни единого выстрела и не пытаясь обратить их в христианство. К капитан-генералу, по словам Флетчера, они относились как к отцу, а к другим матросам «как к братьям и добрым друзьям».

Главное скрывалось в мелочах. Однажды утром патагонец, «стоявший рядом с генералом и заметивший у него на голове алый морской колпак, пришел в восторг от этого цвета, смело снял его с головы генерала и надел на себя». Но затем, побоявшись, что Дрейку это не понравится, он «быстро схватил стрелу, выставив ногу, глубоко ранил свою икру и, смазав руку кровью, протянул ее генералу». Этот неожиданный жест, по-видимому, «означал, что он так сильно любит его [Дрейка], что готов отдать за него свою кровь, и что поэтому он не должен сердиться из-за такой малости, как шапка». Магеллан или Колумб могли бы усмотреть в этом инциденте casus belli, но Дрейк, судя по всему, отнесся к проникновенному извинению вполне благосклонно.

Когда патагонцы пытались подражать англичанам, это выглядело иногда комично, а иногда жалко. Однажды утром, стоя рядом с матросами, которые угощались вином, один патагонец тоже решил «взять в руку чарку». Но «крепкое канарское вино не пошло ему на пользу». Наоборот, оно «бросилось ему в нос и так внезапно ударило в голову, что он мгновенно опьянел… и уселся плашмя на зад, не в силах устоять на ногах». Его соотечественники в смятении отпрянули, вероятно, посчитав, что англичане «убили этого человека; однако же он, крепко держа в руке чарку, из которой не пролил ни капли вина, решил попробовать выпить еще раз», на этот раз сидя, а не стоя. Сгорая от любопытства, великан «то и дело принюхивался и прикладывался к чарке и наконец осушил ее до дна, и с этого времени так полюбил вино, что каждое утро спускался с гор с громким криком: «Вино, вино, вино!», подходил к нашей палатке и выпивал столько, что хватило бы на двадцать человек».

Наблюдая за патагонцами, Флетчер и его товарищи замечали все больше интригующих подробностей. «Едва ребенок появится на свет, мать сразу же несет его туда, где специально разведены два костра или несколько костров» и кладет там на подстилку из тростника, «а затем поливает тело ребенка страусиным жиром», смешанным с серой или иным веществом, чтобы эта смесь «вошла в поры кожи и запечатала их», защищая тело от холода и ветра.

Взрослые мужчины «просверливают отверстия в хряще носа и в нижней губе и вставляют в каждое гладко отполированную палочку или кость длиной три или четыре дюйма, которые, перекрещиваясь, придают им грозный вид, наводящий ужас на врагов. Мужчины носят столь длинные волосы, насколько позволяет природа, и ни разу в жизни не стригут их; когда они распускают волосы, те покрывают их тело до ягодиц, а иногда и значительно ниже; обычно же они перевязывают волосы шнурком из страусовых перьев и хранят в них всевозможные предметы (за исключением луков), которые носят с собой. Волосы служат им и колчаном для стрел, и ножнами для кинжала, и футляром для зубочистки, и чехлом для палочек для добывания огня».

Патагонские мужчины выглядели впечатляюще, но патагонские женщины отличались «таким необыкновенным ростом и статью, что с ними не мог бы сравниться ни один сын человеческий, живущий в мире в наши дни». И если патагонские мужчины «никогда не стригли своих волос, то женщины, напротив, всегда стригли волосы коротко, или, вернее, брили голову кремневой бритвой, сделанной из того же самого материала, из которого они изготавливают и все остальные свои режущие инструменты, обтесывая один с помощью другого».

Понять развлечения патагонцев Флетчеру было несколько проще (до определенного момента): «Их мужчины очень увлекаются танцами и делают музыкальные инструменты из древесной коры, сшитой нитками из страусиных кишок, внутрь насыпают мелкие камешки, а снаружи раскрашивают разными цветами, наподобие детских погремушек, которые есть у нас в Англии, и подвешивают их на веревочках к поясу. Когда мужчины начинают танцевать, погремушки издают звуки, и чем больше они подпрыгивают и притопывают ногами, тем больше шума производят, и тем больше их дух упивается мелодией». В конце концов они «пускаются в пляс, словно сумасшедшие». Закончив танец, «они подолгу стоят, словно бы не понимая, что с ними стало».

Как-то раз, услышав, как Флетчер перебирает свои запасы склянок и бутылок, разбившихся во время шторма, «один из великанов, полагая, что это музыкальный инструмент, выразил желание непременно получить его». Флетчер отдал ему стеклянные осколки. «Нежные звуки, которые издавало битое стекло, так захватили великана и его товарищей, что он насыпал его в свой инструмент и долго тряс его и танцевал, и все они танцевали вместе с ним под звуки его свирели, по горам и долинам, по холмам и равнинам, дни и ночи напролет, пока струны не лопнули, а осколки, постоянно ударяясь друг о друга, не истерлись в порошок, и тогда музыка прекратилась». Лишившись импровизированной погремушки, великаны принялись «издавать громкие стоны, чтобы вымолить еще одну такую же». В остальном «они искренне восхищались и нашей обычной музыкой», но с некоторыми важными исключениями – «звук рожка, шум барабана и особенно выстрелы из ружья наводили на них ужас».

Веселый англичанин с рыжей бородой в своих странствиях по землям Нового Света не раз проявлял дружелюбие к местным жителям. В этом смысле он примечательным образом отличался от многих других первооткрывателей. Казалось, среди нехристиан он чувствует себя намного свободнее, чем дома, а они в ответ считали его скорее другом и предводителем, чем противником.

4

Предатель

Шесть лет назад в Панаме Дрейк заключил союз с беглыми африканскими рабами, которых называли народом симаррон. Это весьма подходящее им имя происходило, возможно, от испанского cimarryn – «дикий» (так называли беглецов) или, по другой версии, от si’maran, что на языке таино означает «полет стрелы». В то время таино были самым распространенным коренным народом Центральной Америки. Симарроны, жившие на побережье, вели выгодную торговлю с пиратами всех мастей и вообще старались не упускать благоприятные возможности. Они были намного более развитыми, чем думали европейцы. По словам одного испанского священника, эти выходцы из Индии и Африки обрабатывали металл, заготавливали лес и строили каноэ. Они выращивали разнообразные продукты первой необходимости – хлопок, рис, сахарный тростник, маниоку, табак, кукурузу и бананы, разводили кур и свиней. Женщины отвечали за сельское хозяйство, мужчины занимались охотой и рыбной ловлей.

К Дрейку симарроны прониклись особенным расположением. В 1572 г. они помогли ему захватить огромный груз испанского серебра. После этого набега он фактически стал их правителем – вероятно, свою роль сыграло обаяние его бесцеремонной грабительской тактики и то, что он сам активно старался наладить с ними взаимопонимание. Раньше он был работорговцем, но теперь ему стало отвратительно не только это ремесло, но и испанские солдаты и купцы, которые им занимались. О симарронах Дрейк писал, что это «черный народ, который около 80 лет назад бежал от своих хозяев-испанцев по причине их жестокости и с тех пор основал государство, где были два собственных короля». Беглые рабы были обычным явлением. В разное время их называли palenques, cumbes или quilombos. Обычно они старались уйти как можно дальше от шахт, куда их свозили для подневольного труда, и создавали собственные поселения, где африканские и европейские элементы смешивались с коренным местным населением. Чтобы воспрепятствовать этому, испанцы издали строгие законы Ordenazas para los negros, гласившие, что раба, убежавшего от своего испанского хозяина к преступникам-симарронам, ждало повешение.

К числу таких беглецов принадлежал и африканец Диего, который долгое время был личным слугой Дрейка и помог заключить союз между англичанами и симарронами. Симарроны Дрейка были африканскими рабами, беглыми или оставленными своими испанскими хозяевами. Они породнились с местным населением, и несколько тысяч человек осели в окрестностях Номбре-де-Диос («Имя Бога»). Время от времени они уходили в неприступные горы, откуда устраивали грабительские набеги на испанцев. Испанцы грозили сжечь Номбре-де-Диос, опасаясь, что он может стать плацдармом для более крупных столкновений, превратиться в постоянное поселение или даже государство. В качестве предупреждения испанцы построили вдоль главной дороги ряд виселиц, пообещав казнить непокорных противников.

Так обстояли дела в мае 1572 г., когда Дрейк отплыл на двух кораблях из Плимута, чтобы совершать набеги на испанцев в районе Номбре-де-Диос. Это была его первая независимая экспедиция, слишком опасная и вызывающая, чтобы получить официальную поддержку английской короны, и она далась ему нелегко. Он планировал явиться на Панамский перешеек, который англичане называли Испанский Мэйн, и захватить золото и серебро, хранившиеся в Номбре-де-Диос. Ему действительно удалось завладеть городом и сокровищами, но в бою с испанцами он был ранен, и ему пришлось отступить, бросив добычу. Постепенно залечивая раны, он провел в этих местах почти год, время от времени совершая набеги на испанские корабли и караваны и укрепляя связи с симарронами.

Именно симарроны однажды привели Дрейка и его людей на горную вершину, откуда открывался вид одновременно на Атлантический и на Тихий океан. У каждого, кто побывал в этом таинственном месте, не оставалось сомнений, что два великих океана связаны между собой. К этому времени Дрейк достаточно хорошо знал Атлантику, но Тихий океан оставался для него обширным и неизведанным царством чудес и опасностей.

Прибыв на выбранное для засады место в Номбре-де-Диос, они отправили симарронского шпиона узнать, когда караван мулов с сокровищами выступит в путь. Два симаррона похитили спящего испанского охранника, разбудили его и допросили. Охранник подтвердил все то, что англичане уже знали, и умолял пощадить его.

Дрейк собирался ограбить испанский караван, перевозивший золото и серебро через Панамский перешеек. На сей раз кроме симарронов его сопровождали французские пираты, среди которых был эксцентричный Гийом Ле Тестю, ранее исследовавший Бразилию и всерьез воображавший себя картографом. Во Франции Ле Тестю подарил королю Генриху II комплект из 56 лично составленных им карт, на одной из которых был изображен несуществующий континент. Позднее Ле Тестю присоединился к мятежным французским гугенотам в борьбе против католиков и их испанских союзников и провел четыре года в тюрьме. После освобождения он покинул Францию и снова устремился в Панаму, воспламененный той же страстью грабить испанцев, что и Дрейк. К союзу с Ле Тестю Дрейк относился с осторожностью, поскольку это могло привести к определенным недоразумениям, однако в распоряжении у странствующего французского рыцаря было гораздо больше ресурсов.

В тот раз отвага, удача и настойчивость Дрейка сделали свое дело – набег на караван оказался необычайно успешным. Дрейк захватил 20 тонн серебра и золота. Этой суммы ему и его людям хватило бы на несколько жизней, и она могла бы еще долгие годы уверенно поддерживать на плаву английскую экономику. Имя Дрейка в Испании после этого случая навсегда предали проклятью. В честь успешного завершения дела Дрейк подарил одному из вождей симарронов инкрустированную золотом саблю. Симарроны изготавливали из железа наконечники стрел и ценили его больше, чем золото. Но это подношение показало, что из работорговца Дрейк превратился в человека, считавшего бывших рабов партнерами. Тем не менее он оставался вором, только теперь похищал золото и серебро, а не людей.

Добыча была слишком объемной и тяжелой, и переправить ее из этих отдаленных мест на ожидающие корабли было не так-то просто. Дрейк и его люди закопали большую часть награбленного (по некоторым сведениям, именно этот клад положил начало легендам о зарытых сокровищах пиратов) и бежали. 1 апреля 1573 г. невероятно находчивый Ле Тестю был ранен в стычке с испанскими разведчиками, которые выследили его и взяли в окружение. После этого Ле Тестю настигли испанские солдаты. Они обезглавили его и выставили его голову на пике на рыночной площади в Номбре-де-Диос. Сумей они найти Дрейка, его ждала бы та же участь.

Тем временем Дрейк и его небольшая команда, взяв с собой столько золота и серебра, сколько смогли унести, и преодолев около 30 км по гористой местности, вышли на берег, где их должны были ждать корабли. Однако, прибыв на место в конце апреля 1573 г., они обнаружили, что корабли исчезли, а вместе с ними испарилась их надежда остаться в живых. Истощенные англичане оказались в ловушке, где им оставалось только ждать прибытия неумолимых испанцев. Казалось, все их подвиги были напрасными.

Но Дрейк сумел воодушевить свою банду. Они закопали сокровища на берегу и построили плот, на котором Дрейк и еще два человека смогли, совершив долгое плавание вдоль неспокойного побережья, добраться до своего флагмана. Когда оборванный и потрепанный Дрейк возник на палубе, его вид потряс всех. Моряки осторожно осведомились об исходе набега, предполагая, что он скорее всего окончился неудачей. Дрейк поначалу подтвердил их опасения, притворившись подавленным. Но потом он запустил руку под воротник и, вытянув испанское золотое ожерелье, воскликнул: «Наше плавание окончено, ребята!»

Затем он забрал остальных моряков и зарытые сокровища, благополучно погрузил их на флагман и вернулся в Плимут 9 августа 1573 г., на шестнадцатом году правления Елизаветы I. Последний этап путешествия занял всего 23 дня, что говорило о растущем мореходном мастерстве Дрейка.

Сокровища Дрейка дали спасительный толчок слабеющей английской экономике, но если он рассчитывал на официальное признание своего подвига, то его ждало разочарование. Из соображений безопасности Англия подписала перемирие с испанским королем Филиппом II, и вопиющие пиратские выходки Дрейка прямо противоречили этому соглашению. Тем не менее набег сделал Дрейка неофициальным героем в Англии и злодеем в Испании.

Испанцы опасались, что нечестивый союз мародеров в Новом Свете приведет к новым набегам и, что еще хуже, к созданию постоянных англо-симарронских колоний. Этому следовало положить конец.

Сначала испанцы вторгались в поселения симарронов и поджигали их посевы и деревни. Затем испанцы заключили перемирие с симарронами, пообещав им землю и самоуправление. Эта договоренность мешала англичанам, но через некоторое время перемирие было сорвано, и конфликт возобновился. Хотя Англия не относила себя к числу европейских государств-работорговцев, она изучала возможность создания колонии на юге Бразилии, в которую вошли бы Рио-де-ла-Плата, Магелланов пролив и Патагония. Согласно этому утопическому плану, Дрейк должен был возглавить отдаленную колонию освобожденных рабов и от ее имени заключить союз с Англией. Но этого так и не произошло. Советники Елизаветы I воспринимали Дрейка как пирата и первооткрывателя, а не как губернатора колонии.

Противостояние длилось до 1579 г., когда симарроны, годами терпевшие жестокие притеснения со стороны испанцев, наконец согласились жить в одном большом поселении, где надеялись пользоваться ограниченной независимостью под властью Испании. Это соглашение положило конец честолюбивым планам Дрейка, мечтавшего управлять поселением симарронов независимо от англичан, испанцев и кого бы то ни было. Ему ничего не оставалось, как вернуться к своему основному занятию – морским путешествиям и открытиям, подразумевавшим в том числе похищение золота, серебра и драгоценных камней с испанских кораблей. По крайней мере, в этом деле был азарт, который требовался Дрейку даже больше, чем устойчивое положение или престиж.

3 июня 1578 г. флот Дрейка снова поднял паруса и вышел в Атлантику, направляясь на юг в поисках Магелланова пролива. Но возможно, они уже промахнулись мимо него во время шторма или тумана? Если так, то им предстоял опасный переход вокруг самого южного мыса Огненной Земли, позже получившего название мыс Горн. Следующие две недели они плыли дальше, надеясь найти исчезнувшую «Мериголд» и «друзей, которых потеряли во время сильного шторма». Ко времени входа в пролив о воссоединении с пропавшим кораблем и его командой можно было бы забыть. Однако 19 июня их мольбы были услышаны, а усилия вознаграждены.

«В нескольких лигах от бухты Сан-Хулиан мы увидели наш корабль и в неистовом ликовании возблагодарили Господа». Излишне говорить, что «корабль был в крайне жалком состоянии и, изрядно пострадав от непогоды, давал сильную течь». Из-за этого Дрейк решил направиться в бухту Сан-Хулиан, «поскольку это было очень удобное место». Там он намеревался «дать отдых своим измученным людям и окружить заботой тех, кто в наше отсутствие перенес столько горьких тягот». Кроме того, он считал своей обязанностью позаботиться об их душах. Дрейк был старшим сыном священника и, если обстоятельства позволяли, старался дважды в день молиться вместе с командой. Он преклонял колени на подушке на возвышении и произносил слова молитвы, а люди негромко вторили ему.

Чудесное появление «Мериголд» в этот момент словно подтвердило, что их обращения к высшим силам услышаны. Команда заметно воодушевилась. До этого они несколько недель настороженно курсировали вдоль берега в поисках пролива, стараясь избегать прямых столкновений с коренными народами, которые называли эту землю своей, и заранее оплакивали потерю тех, кто позднее все же смог к ним вернуться. Теперь они ликовали, но радость была недолгой.

Продолжая поиски Магелланова пролива, они приблизились к бухте Сан-Хулиан. Вид бухты произвел на них не лучшее впечатление, поскольку там на открытом пространстве по-прежнему стоял эшафот – «целый и невредимый», по словам одного из моряков, – на котором когда-то казнил своих мятежников Магеллан. Судовой бондарь, занимавшийся починкой бочек, предложил наделать из него «пивных кружек и бочонков на случай, если бы они понадобились кому-нибудь для питья». Флетчера это покоробило: «Не могу сказать, что это пришлось мне по вкусу, учитывая, что в том не было никакой необходимости». И вот 58 лет спустя Дрейку тоже предстояло столкнуться с мятежом. Мир был намного больше, чем он мог себе представить, но в каком-то смысле он мог оказаться намного меньше. Неужели ему так и не удастся избавиться от трагических параллелей с плаванием Магеллана?

20 июня флот вошел в бухту Сан-Хулиан, одну из естественных гаваней Патагонии. В Плимуте в это время вступило в свои права лето, но здесь, в южных широтах, стояла зима, и днем было прохладно, а по ночам еще холоднее. Флот прошел через узкий пролив в бухту. Оказавшись в этом узком «бутылочном горлышке», моряки невольно почувствовали себя неуютно. По словам Флетчера, с юга их по периметру окружали «скалы, похожие на башни, а внутри гавани было рассеяно множество островов».

Эшафот, воздвигнутый Магелланом, еще отбрасывал тень на холмы, и морякам то и дело попадались на глаза разбросанные кости. Возможно, это были останки мятежника Гаспара де Кесады, которого Магеллан обезглавил и четвертовал на этом месте. В тот момент к английским мореплавателям вышло еще одно видение прошлого – два великана-патагонца, которых мельком видел Магеллан и о которых писал Пигафетта. Возможно, странное название, которое европейцы дали этому народу, было связано с португальским словом Pata («утка») – они носили большие башмаки, похожие на утиные лапы, и, глядя на огромные следы, можно было подумать, что они очень высокого роста. При виде Дрейка и его команды «они как будто очень обрадовались нашему прибытию, вели себя непринужденно, охотно принимали из рук нашего генерала все, что он им давал, и выразили великое удовольствие, увидев, как старший канонир с флагмана выпускает из лука английскую стрелу».

Флетчер отметил, что «их голос звучит отвратительно», однако они вовсе не так «ужасны на вид и не так высоки ростом, как о них сообщали». Он ожидал увидеть гигантов высотой около 2,5 метра, но ничего подобного среди туземцев не обнаружилось. Более того, некоторые англичане вполне могли помериться ростом с так называемыми великанами. Может быть, испанцы не предполагали, что англичане когда-нибудь доберутся до бухты Сан-Хулиан и смогут опровергнуть их россказни, «но одно можно было сказать наверняка – жестокость испанцев сделала их [туземцев] разум и нравы куда более чудовищными, чем их телесный облик».

После того как на берег вышла вторая группа патагонских великанов, завязался конфликт. По свидетельству пленного португальского лоцмана да Силвы, «один из индейцев закричал нам по-испански: “Magallanes, esta he minha terra”, что означало “Магелланы, это моя земля”». Очевидно, даже столько лет спустя память о Магеллане была еще жива в этих местах. «Индейцы отбежали вглубь суши, – продолжал да Силва, – и, оказавшись на некотором расстоянии от нас, снова обернулись и поразили стрелами двух английских матросов».

Джон Винтер в ответ тоже выпустил стрелу, но в этот миг у его лука порвалась тетива. Вид безоружного англичанина вселил в местных жителей «большое ободрение и смелость, ибо они полагали что получили большое преимущество в своих предательских умыслах и намерениях», – рассказывал Флетчер. О том, что у их противников есть шпаги и огнестрельное оружие, патагонцы, очевидно, не догадывались.

Пока Дрейк и еще несколько человек отступали к своему кораблю, патагонцы выпустили в Винтера тучу стрел, прежде чем он успел снова наладить свою тетиву. Одна стрела попала ему в плечо, а когда он повернулся и побежал, другая ударила его сзади «и пронзила его легкие, однако же он не упал». Пока он готовился в ответ выстрелить из аркебузы, громоздкого длинноствольного огнестрельного оружия, еще один англичанин по имени Оливер «был убит на месте». И тогда генерал-капитан «доблестно бросился в бой против этих чудовищ».

Дрейк приказал своим людям перебегать с места на место и ломать все найденные стрелы. Когда патагонцы израсходуют свои запасы снарядов, они «окажутся в полной власти англичан, которые смогут казнить и миловать их по собственному усмотрению». Один из отряда Дрейка «отправил на тот свет того человека, который убил нашего старшего канонира, – писал Флетчер. – Сделав меткий выстрел из орудия, заряженного пулей и градом, он попал тому в живот и выпустил наружу кишки». В следующий момент сам Дрейк «выстрелил в того, кто первым начал ссору, и также разворотил ему брюхо».

Жертва издала «безобразный и ужасный рев – таков был его крик, словно десять быков подали голос одновременно, терзаемые страшной мукой». К тому времени из ближайшего леса высыпали другие патагонцы, но увидев, что происходит, все они «обратились в бегство, спеша спасти свои жизни». Английские моряки, разъяренные и напуганные, подчинились приказу Дрейка и отступили, не став «мстить им дальше». Дрейк, по словам Флетчера, очень любил павшего Оливера «и скорее предпочел бы спасти его, чем сразить сотню врагов».

Кроме Оливера в стычке погиб еще один английский моряк. Любопытно, что тело Оливера некоторое время оставалось без присмотра, пока англичане переносили на корабль другого убитого. Лишь на следующий день Дрейк и еще несколько человек вернулись к трупу Оливера, «который нашли лежащим там же, где они его оставили, но без камзола и рубашки и с воткнутой в правый глаз английской стрелой». Соотечественники забрали тело Оливера и опустили его в могилу бок о бок с погибшим товарищем «со всем уважением, подобающим земным сосудам бессмертных душ, и с теми почестями, каких достойны храбрые солдаты, павшие в бою».

После этого Дрейк и его команда вернулись в Сан-Хулиан, где их ожидал новый неприятель – голод. «Наши запасы начали сокращаться, – писал Флетчер. – Впрочем, нам удалось найти маленьких мидий, оказавшихся хорошей заменой мясу, да и морские водоросли оказались весьма недурны на вкус. Мы обшарили все местные закоулки в поисках каких-нибудь закусок, но все же нам не удалось найти ничего лучше тех ракушек, что заменили нам мясо. Кое-где нам попадались лишь пустые гнезда, покинутые их обитателями, – другими словами, мы находили только раковины моллюсков на берегу, где пировали великаны». Разбросанные раковины, по словам Флетчера, имели «столь необычный вид, что люди, не увидевшие их своими глазами, вряд ли поверили бы, что такое возможно: одна пара створок весила не меньше четырех фунтов», а скрывавшийся внутри моллюск весил, по его оценкам, «не менее одного фунта – вполне подходящая порция для великана». Итак, англичанам удалось наполнить желудки, но дальше их ожидала более серьезная опасность, и на этот раз она возникла в их рядах.

Флетчер утверждал, что Дрейк впервые услышал о предательских планах Томаса Даути еще до отъезда из Англии, сидя в саду около своего дома в Плимуте, «однако он не поверил, что это правда и что человек, которого он так сильно любил, способен на подобное». Дрейк считал, что, если он станет относиться к Даути «со всем возможным одобрением, уважением и любезностью», все будет хорошо. На борту он предоставил Даути полную свободу действий, а когда другие попытались предупредить его, что Даути замышляет предательство, Дрейк оскорбился.

Но со временем, «понимая, что снисходительность и благосклонность принесли мало пользы», Дрейк решил, что пора как-то решить проблему с постоянными выпадами Даути в его адрес, «пока не стало слишком поздно». Он созвал своих капитанов и «джентльменов из своей компании», чтобы сообща рассмотреть письма с предостережениями относительно Даути, которые Дрейк получал «не только на море, но даже и тогда, когда еще не вышел из Плимута». Все они предупреждали, что Даути замышляет «ниспровергнуть» Дрейка и «избавиться от него» – иными словами, речь шла о мятеже или даже об убийстве. Анонимный обвинитель, сообщая об угрозах, пришел в такое нервное возбуждение, что побоялся, будто ему не остается другого выбора, как «собственными руками выпустить себе кишки» или каким-нибудь иным способом «стать самому себе палачом».

Какую цель преследовал Даути, вызвавшись участвовать в этом путешествии, по-прежнему оставалось загадкой. Не исключено, что он играл роль тайного агента, и его внедрил в команду барон Уильям Сесил, 1-й лорд Берли, доверенный советник Елизаветы I, статс-секретарь и лорд-казначей, чтобы помешать Дрейку грабить испанские корабли и порты в Америке и тем самым избежать прямой конфронтации с Испанией. Но если Даути полагал, что сможет удержать Дрейка от ярких пиратских выходок, он сильно ошибался. Дрейк никогда не позволил бы таким людям, как Даути, вмешиваться в его дела. Однако если Даути действительно был человеком Сесила, его нельзя было сбрасывать со счетов, поскольку Сесил, по слухам, был настолько близок к Елизавете I, что мог говорить от ее имени так же, как она говорила от его имени.

Стоит заметить, в религиозных вопросах Сесил отличался особой суровостью, непреклонностью и прагматизмом. Широта взглядов, по его мнению, не могла принести государству никакой пользы. Государство, говорил он, «никогда не будет в безопасности там, где существует терпимость к двум религиям. Ибо нет на свете большей розни, чем религиозная рознь, и посему те, кто по-разному служит своему Богу, никогда не смогут договориться, как служить своей стране».

Если Дрейк открыто выступит против Даути, не будет ли это противоречить желаниям и Сесила, и самой королевы?

Дрейк обсудил этот вопрос со своими сторонниками, и те пришли к выводу, что Томас Даути «заслуживает смерти» – или, как они выразились, «из соображений нашей безопасности его ни в коем случае не стоит оставлять в живых». Это произошло 30 июня, а островок, где они приняли это решение, получил название «Остров истинно справедливого суда». Там Дрейк предъявил Даути следующее обвинение: «Вы искали разные способы… опорочить меня с тем, чтобы чинить всевозможные препятствия этому плаванию или вовсе расстроить его». Даути упрямо отрицал свою вину и потребовал, чтобы Дрейк привел доказательства сказанного, после чего вспыльчивый капитан совсем потерял терпение и приказал связать обвиняемого. «Государи мои, – заявил он, – этот человек слишком много болтает. Свяжите ему руки, или я за себя не ручаюсь».

2 июля 1578 г. Дрейк вызвал Томаса Даути и вслух зачитал составленные им и другими членами команды «обвинительные приговоры». На сей раз Даути, по словам Флетчера, признал справедливость обвинений «во всем этом и даже больше, поскольку никто не мог бы вынести ему более сурового приговора, чем он вынес самому себе», и не стал говорить ничего в свою защиту. Анонимное обвинение Дрейка в подкупе королевы и Совета с тем, чтобы они закрыли глаза на его пиратские набеги, никак не свидетельствовало в пользу Даути. Дальнейшее признание в том, что Даути пообещал часть будущей добычи лорд-казначею, привело Дрейка в бешенство. «Что же натворил этот человек! Одному Богу известно, сколько еще подлостей он совершил». Королева предупреждала Дрейка, что лорд-казначей ни в коем случае не должен узнать об истинной цели его путешествия, но Даути не оставил от этого плана камня на камне.

Обнародование этой убийственной улики сыграло на руку Дрейку. «Судите сами, пытался или не пытался этот человек замышлять против меня, – сказал он присяжным. – Его единственной целью было прервать это путешествие, сначала лишив меня доброго имени и полностью опорочив, а затем отняв мою жизнь – а между тем, если бы ему это удалось, что стало бы с вами?» По его словам, тогда им «пришлось бы пить кровь друг у друга». Более того, без опытного проводника, такого как Дрейк, они «никогда не смогли бы найти дорогу домой» и вернуться в Англию. Когда эти пугающие мысли улеглись в голове у присутствующих, Дрейк предложил присяжным подумать о великих возможностях предстоящего им путешествия. «Последний матрос на этих кораблях может стать джентльменом», – напомнил он. Но если они вынесут решение в пользу Даути и оставят его в живых, «даже простаку ясно, какой это будет позор». Другими словами, Даути запятнал их всех, и единственный способ снять с себя коллективную вину – казнить его за предательство. «Пусть поднимут руки те, кто думает, что этот человек заслуживает смерти, и пусть опустят руки те, кто думает, что он не заслуживает смерти», – предложил Дрейк.

Друг Даути, адвокат Викари, возразил, что подобный суд не имеет законной силы. В ответ Дрейк резко заявил: «Я не желаю слушать крючкотворов-юристов, и закон меня отнюдь не волнует – я сам знаю, что мне делать». Викари возразил – но как можно оправдать то, что они собираются лишить этого человека жизни? «Вам и не придется лишать его жизни, – возразил Дрейк. – Оставьте это мне. Вам нужно лишь решить, виновен он или нет в том, в чем его обвиняют». После того как перепалка затихла, присяжные в составе 12 человек, включая Викари, вынесли единогласный вердикт: виновен по всем пунктам. Дрейк добился того, чего хотел.

Дрейк предложил приговоренному на выбор три варианта, один ужаснее другого: согласен ли он принять казнь на этом острове? Предпочтет ли он быть высаженным на необитаемом берегу? Или вернуться в Англию, чтобы ответить за свой поступок перед лордами Совета Ее Величества?

После оглашения этих вариантов Даути, сохраняя самообладание, «поблагодарил генерала за столь щедро проявленное к нему милосердие» и пообещал ответить на следующий день. Даути признал, что его «осудили по справедливости», но высказал одно опасение первостепенной важности: он желал «умереть христианином и, что бы ни сталось с его земным прахом, сохранить уверенность, что его душа сможет наследовать жизнь вечную». В этом смысле высадка на необитаемом берегу была худшим из всех вариантов, ибо в этом случае ему вряд ли удалось бы оградить себя от «пагубных и непотребных обычаев». Немногим лучше было предложение вернуться в Англию, чтобы предстать перед судом. Для этого ему потребуется корабль, «и люди, чтобы вести его, и достаточно провизии». И если корабль и провизию еще можно было найти, то «ни один человек из команды, как он полагает, не согласится сопровождать его с таким печальным посланием и по такому гнусному поводу, оставив ради этого столь почетную службу». По здравом размышлении, единственным вариантом, который он мог бы одобрить, была казнь на этом ничтожном маленьком острове. Он просил лишь об одном – дать ему возможность «еще раз принять перед смертью святое причастие и умереть не иначе, чем смертью джентльмена». Остальные пытались убедить Даути проявить к себе снисходительность и выбрать другой вариант, но он «сохранял решимость». То, что он так быстро сдался, хотя до этого настойчиво отрицал свою вину, могло означать лишь одно: обвинение Дрейка, утверждавшего, что Даути состоял в сговоре с лорд-казначеем Берли с целью защитить Испанию от провокаций английского пирата, было недалеко от истины.

По свидетельству другого очевидца, Джона Кука, которого нередко обвиняют в чрезмерной неприязни и предвзятом отношении к Дрейку, Даути пожелал поговорить наедине с осудившим его человеком, после чего «его доставили на место казни, где он повел себя не менее доблестно, чем всегда: преклонив колени, он сначала помолился за Ее Величество королеву Англии, свою государыню и повелительницу, после чего попросил Господа даровать успех этому плаванию и обратить его во благо своей стране». Затем он попросил Джона Винтера «вверить его заботам этого доброго рыцаря, и сделал это с таким бодрым и веселым видом, будто отправлялся на праздник». Однако его ждал не праздник, а казнь. «Наконец, повернувшись к генералу, он сказал, как когда-то сэр Томас Мор, что тот, кто отрубит ему голову, не совершит большого подвига, [ибо] у него слишком короткая шея». Затем Даути обвел взглядом всю компанию, и, сохраняя самообладание, попросил всех простить его, «в особенности тех, кому, как он полагал, он своими поступками доставил особенное неудовольствие». Могло показаться, что Даути старается, насколько возможно, продлить свое земное существование и ради этого готов бесконечно извиняться за реальные и воображаемые проступки, однако он, «попрощавшись со всей компанией, положил голову на плаху».

Перед этим Фрэнсис Флетчер, «проповедник и пастор флота», совершил причастие, и сам Дрейк принял его вместе с Даути, «который показывал все признаки искреннего сердечного раскаяния». Затем Дрейк и Томас Даути вместе поужинали «в таком веселье и трезвости, как никогда не бывало раньше… и оба подбадривали один другого, прощались и поднимали тосты друг за друга, как будто им предстояло отправиться в дальнее путешествие» – путешествие, которое должно было привести одного на край земли, а другого за грань времен.

Наконец Даути встал на колени в назначенном месте, «приготовив свою шею для топора, а свою душу для Царствия Небесного». Он попросил всех присутствующих молиться за него и «пожелал, чтобы палач исполнил свою работу без трепета и сомнения». Он готовился встретить смерть с таким достоинством, что это «полностью искупило все прегрешения, которыми он ранее мог себя запятнать».

Палач был уже готов отправить Даути на тот свет. Он резко опустил лезвие на шею Даути, но ему не удалось отделить голову одним ударом. Чтобы закончить свое дело, он нанес еще несколько ударов.

Затем Дрейк поднял за волосы отрубленную голову, истекающую кровью и еще почти живую, показал ее собравшимся и громко произнес положенные слова:

– Узрите – вот голова предателя.

Но смерть Томаса Даути не разъединила двух антагонистов. Напротив, она связала их духовными узами, протянувшимися из этого мира в мир иной. Приказав казнить Даути, Дрейк не просто наказал преступника – он взял на себя ответственность за его бессмертную душу, и это обязательство не имело срока давности.

5

«Золотая лань»

После казни Даути в команде началось брожение, грозившее обернуться полномасштабным мятежом. Требовались немедленные меры. Дрейк уверил людей, что королева «сполна выплатит каждому его жалованье», так как, по его разумению, они служили не лично ему, а самой Елизавете I, «и это путешествие было исключительно ее затеей». Он же участвовал в плавании как ее представитель и обладал данными ею полномочиями. Вполне возможно, Дрейк преувеличивал. В конце концов, он был просто пиратом – с завидными связями, но тем не менее всего лишь пиратом.

Сменив на время Флетчера, он произнес перед командой проповедь, в которой обозначил правила их дальнейшего пребывания в море. За исключением офицеров, все на борту, как джентльмены, так и матросы, должны работать с одинаковым усердием, и каждый должен подчиняться его приказам – другого капитана у них нет и не может быть. Объединившись таким образом, они смогут продолжать плавание (позднее этот случай стали считать краеугольным камнем традиции английского морского командования). Устанавливая эти принципы, Дрейк всеми силами пытался сплотить свою команду. «Мы отошли уже очень далеко от нашей страны и друзей, со всех сторон нас окружают враги, и потому мы должны особенно ценить каждого из нас, ибо мы не сможем найти ему замену, даже если уплатим за это десять тысяч фунтов». Следует положить конец всякому инакомыслию и попыткам мятежа, говорил Дрейк, «ибо, клянусь жизнью Божией, одна только мысль об этом безмерно меня расстраивает; раздоры между людьми и даже разговоры об этом доводят меня до безумия». Ключом к их общему выживанию было сотрудничество: «Мне надобно, чтобы джентльмен тянул и вязал канаты наравне с матросом, а матрос наравне с джентльменом… Покажем самим себе, что мы одна компания, не дадим врагу повода радоваться нашим раздорам и неудачам». Он с досадой упомянул о неуправляемом темпераменте типичного моряка: «Я знаю, что моряки – самые завистливые люди на свете, и без твердого руководства склонны к своеволию, – сказал он, – и все же я не могу остаться без них». Но если кто-то по-прежнему желал вернуться в Англию и отказывался идти до конца в их великом путешествии, он предлагал им взять «Мериголд», с которой, по его словам, вполне мог расстаться. Предупредив, что дает им время на раздумье до завтрашнего дня, он продолжил: «Я должен сказать вам прямо: я взвалил на себя немало и понятия не имею, смогу ли осуществить задуманное. Это тяжкое бремя, и в одиночку мне его не вынести». Одна лишь мысль об этом, по его словам, «могла довести до умопомрачения». Другими словами, для успеха ему требовалась их верность. Откровенный тон Дрейка и его смирение перед лицом предстоящей задачи благотворно подействовали на моряков. Желающих принять предложение и вернуться в Англию не нашлось.

Затем Дрейк предложил всем собравшимся, как джентльменам, так и простолюдинам, задуматься, какое место их путешествие занимает в глобальной картине мира. «Давайте подумаем, что мы сделали. Мы сейчас рассорили трех могущественных правителей, первая из которых – Ее Величество, а остальные два – короли Испании и Португалии. И если это путешествие не увенчается успехом, мы не только станем посмешищем, мишенью для издевок наших врагов, но и оставим на репутации нашей страны вовеки несмываемое пятно. Какой триумф это будет для Испании и Португалии!» Но он вовсе не собирался давать кому бы то ни было повод для насмешек. Дрейк интуитивно понимал, что поворотный момент наступил не только в их путешествии, но и в отношениях между Англией, Испанией и Португалией. Их усилия здесь и сейчас, в этом плавании, будут иметь решающее значение. Подчеркивая важность их миссии, Дрейк рассчитывал заручиться абсолютной лояльностью команды и побудить каждого сделать все от него зависящее для успеха предприятия. Он рассчитывал на них. Королева полагалась на них. Англия нуждалась в них. Одновременно Дрейк пытался намекнуть, что все сказанное косвенным образом оправдывает казнь Томаса Даути – ведь на кону стояли патриотические принципы, которые Даути своими неблаговидными действиями пытался ниспровергнуть.

Призрачное присутствие Магеллана и память о трагических эпизодах его плавания ощущались тогда особенно сильно. Дрейк, со своей стороны, был полностью удовлетворен состоявшимся кровопролитием и посчитал, что теперь экспедиция очистилась от зла. Совсем иначе воспринял казнь Даути капеллан Флетчер: «Он был богобоязненным человеком, держал свое слово и неизменно стремился наставлять других и самому утверждаться в вере Христовой, – записал проповедник в личном дневнике. – Он обладал редкими для человека своего времени качествами и был одарен не по летам: сладкоречивый оратор, плодовитый философ, имел хорошие способности к греческому языку и питал разумный интерес к ивриту». Произошедшее глубоко расстроило Флетчера, но, увы, здесь, на краю земли, он никак не мог этому помешать.

После казни люди, копавшие могилу для Даути, извлекли из-под земли «большой точильный камень, расколотый на две части». Одну часть камня поставили у изголовья могилы, другую в ногах. На одном из камней вырезали имя Даути и «памятную надпись с именем нашего генерала на латыни, чтобы все, кто придет после нас, лучше понимали, что здесь произошло».

Затем Дрейк избавился от «Мэри» – она, по словам Флетчера, «давала течь и доставляла слишком много хлопот». С этого корабля, омраченного тенью казни Даути, моряки сняли все ценное и разобрали его на доски. Шпангоут и киль, словно остов огромного животного, они оставили на острове, где растягивали свои палатки.

Затем Дрейк освободил от обязанностей офицеров, выбранных владельцами кораблей, и повторно назначил их уже лично от себя, сославшись на авторитет королевы. Отныне они были обязаны хранить ему верность, а он мог рассчитывать на них в успешном завершении плавания и в вопросах выживания. С этих пор он был единственным предводителем флота – и одновременно единственной мишенью для критики и обид.

К тому времени, когда корабли вышли из бухты Сан-Хулиан, Флетчер, до казни Даути в целом одобрявший поведение Дрейка, начал задаваться вопросом о мотивах своего капитана и даже сомневаться в его здравом рассудке. Какой человек мог приказать обезглавить близкого друга на основании простого подозрения?

Может показаться, что случившаяся на другом конце света казнь Томаса Даути прошла мимо внимания Елизаветы I и Испанской империи, но это было совсем не так. Король Филипп II, уединившийся в своем кабинете и знавший обо всем, что творилось в мире, из докладов своего министра, получил интригующее сообщение от Бернардино де Мендосы, сына 3-го графа Корука, представителя одной из самых знатных и влиятельных семей Испании.

Мендоса успел зарекомендовать себя на поле боя в Нидерландах и написать книгу по военной стратегии. Он был человеком огромных дарований и немалого честолюбия – именно это и требовалось Филиппу II. В 1578 г. Филипп назначил Мендосу послом в Лондоне. С тех пор тот постоянно слал королю зашифрованные письма о новостях английского двора. Под прикрытием официального титула Мендоса занимался своим настоящим делом – шпионажем. Прошло много лет, прежде чем тайные шифры, которыми пользовался Мендоса, удалось взломать, а его отчеты перевести на английский язык, но после этого как на ладони стала видна вся история тайных попыток Испании расшатать и причинить вред Англии, Елизавете I и особенно Фрэнсису Дрейку, которого Мендоса считал главной угрозой имперским амбициям Испании. Мендоса создал обширную сеть анонимных информаторов, отчеты которых он цитировал в своих донесениях. Ни одна военная стратегия не была для него слишком грандиозной, ни одна сплетня не была слишком ничтожной, чтобы ускользнуть от его внимания.

Что касается происшествия в бухте Сан-Хулиан, он мог многое рассказать о действиях Дрейка, причем писал с такой уверенностью, как будто лично был тому свидетелем. «Относительно их сюда поступали разные новости, – писал он Филиппу II, отгородившемуся от мира в своем монастырском убежище. – Одни говорили, будто они пропали в море, другие – что они высадились в Камарунсе [в Экваториальной Африке]». Но это было не так. От одного «корабельного капитана», имени которого Мендоса не назвал, он узнал, что флот Дрейка, пополнив запасы провизии в Берберии, явился к Магелланову проливу, «но при входе в него попал в такую сильную бурю, что почти все матросы взбунтовались и отказались плыть дальше. Дрейк понял, что главным зачинщиком был английский джентльмен на борту его корабля, арестовал его и предал суду, причем судьями были сами матросы, которые приговорили его к смерти, но, поскольку никто из них не желал приводить приговор в исполнение, Дрейк сделал это сам, собственными руками отрубил этому человеку голову и продолжил плавание через проливы». В общих чертах этот рассказ воспроизводил события достаточно точно. Дрейк действительно проявил неожиданную безжалостность и собственноручно казнил одного из своих людей. По словам Мендосы, капитан-генерал был готов даже выколоть своей жертве глаза и съесть ее мозг, если это было необходимо для поддержания порядка. С того времени Дрейк стал постоянным источником беспокойства для испанцев, заклеймивших его как «лютеранина и еретика».

Впрочем, Дрейк был не единственным английским корсаром, занятым расширением влияния Англии в мире. Кроме него еще два английских первооткрывателя искали богатства и стремились сделать из Англии империю. В своих действиях они руководствовались такими же полуофициальными соглашениями с Елизаветой I, как и Дрейк, и ровно по той же причине – чтобы не давать Испании повод для нападения. Первым из них был Мартин Фробишер, опытный мореплаватель, которого считали одним из лучших лоцманов Англии, примерно одних лет с Дрейком. Имея в своем распоряжении состояние, унаследованное от покойного мужа своей жены, Фробишер занимал в обществе гораздо более высокое положение, чем Дрейк. Антонио де Гуарас, предшественник Бернардино де Мендосы на посту посла короля Филиппа II в Лондоне, называл Фробишера «лучшим моряком и самым храбрым человеком страны». Фробишер мечтал не просто о богатстве. Прежде чем отправиться во второе из трех своих исследовательских плаваний, он обратился к королеве с просьбой назначить его верховным адмиралом северо-западных морей и губернатором всех открытых там земель и позволить оставить себе 5 процентов прибыли от торговли.

Когда Дрейк приблизился к Магелланову проливу в Южном полушарии, Фробишер, двигаясь на север, достиг Ньюфаундленда. В тот момент, когда Дрейк вошел в Магелланов пролив, Фробишер ликовал – ему удалось обнаружить богатейшие месторождения золотоносных руд. Он погрузил на корабли 200 тонн руды и, исполненный самых радужных ожиданий, доставил их в Англию. Королева лично приняла его в Виндзорском замке, служившем тогда (как и сейчас) королевской резиденцией. Увы, с тем же успехом Фробишер мог бы везти через всю Атлантику балласт. Когда руду переплавили, оказалось, что это «золото дураков» – железный колчедан, или пирит. Позднее его истолкли в щебень и пустили на прокладку дорог.

Вторым конкурентом Дрейка был Уолтер Рэли, джентльмен, солдат, поэт, шпион и писатель. Он учился в Оксфорде, но оставил университет, не получив степени. Он был одним из любимцев Елизаветы – в 1585 г. она посвятила его в рыцари. В ноябре он вместе со своим сводным братом Хамфри Гилбертом возглавил флот и собирался основать аванпост в Северной Америке. Но выход в Атлантический океан в конце года оказался большой ошибкой – постоянные штормы буквально не давали кораблям двинуться с места. Через полгода Рэли и Гилберт были вынуждены вернуться домой, так и не достигнув своей цели.

После того как потенциальные конкуренты сошли с дистанции по причине невезения или явной некомпетентности, Дрейк стал еще важнее для Елизаветы I и благополучия Англии. Он не был состоятельным джентльменом, ищущим приключений, – он был настоящим первооткрывателем, неотесанным и живучим. На свете не было ни одного человека, способного внушить Фрэнсису Дрейку страх – за исключением королевы Елизаветы I.

Заметно сократившийся флот Дрейка, теперь состоявший из трех кораблей и двух пинасов, продолжал следовать тем же курсом, которым шел Магеллан в поисках пролива. Людей сплотило новообретенное чувство дисциплины, как будто пролитая Даути жертвенная кровь каким-то образом освятила и возвысила поставленную перед ними задачу. Что касается Дрейка, его цель оставалась прежней – сокровища, прежде всего испанские сокровища. По его мнению, не имело никакого смысла пытаться не обидеть Испанию. Когда он стал бесспорным предводителем флота, его поведение стало более уверенным. Никто больше не сомневался в том, что он сможет найти Магелланов пролив и проплыть по нему до Тихого океана. «Итак, произведя на кораблях нужный ремонт, запасшись досками и водой, окончив все другие наши дела и сократив наш флот до самого малого числа, а именно трех кораблей и пары пинасов, которым стало легче держаться вместе и проще обеспечивать себя всем необходимым… и укрепившись, насколько возможно, против всяких неприятностей и невзгод, 17 августа мы вышли из этой бухты, исполненные надежд на счастливый исход нашего предприятия», – писал Флетчер. Повинуясь приказу Дрейка, корабли «взяли курс к проливам, на юго-запад».

20 августа 1578 г. корабли Дрейка подошли к мысу Девы Марии в четырех лигах от входа в Магелланов пролив. Стояла ночь, и моряки увидели «усыпанные черными звездами высокие и крутые серые утесы, о которые билось море, и фонтаны китов в отдалении». Дрейк приказал команде поднять марсели «в знак полного послушания Ее Величеству», которая, по его словам, имела «полную заинтересованность и право руководить» их плаванием.

Именно тогда Дрейк ошарашил команду известием о том, что он намерен переименовать флагман из «Пеликана» в «Золотую лань» (под этим названием он и вошел в историю как один из самых знаменитых кораблей эпохи Великих географических открытий). Потребовалось некоторое время, чтобы к новому имени привыкли. Многие и на борту корабля, и позже в Англии по привычке называли судно «Пеликаном». Название «Золотая лань» прижилось далеко не сразу. К тому же данный жест полностью противоречил морским обычаям. Но Дрейка это не заботило – он играл по собственным правилам. Он выбрал для корабля такое имя, потому что на гербе одного из его ближайших соратников, сэра Кристофера Хаттона, изображалась золотая лань (точнее, задняя часть стремительно бегущей по полю самки благородного оленя). Это в каком-то смысле намекало, что флагман Дрейка тоже не чужд богатства и отличается завидной скоростью. А поскольку Хаттон пользовался благосклонностью Елизаветы I, название вдобавок отсылало к ней, пусть и крайне неочевидным образом.

До кругосветного плавания Дрейка самыми популярными военными и транспортными судами были каракки с тремя или четырьмя мачтами, прямым парусным вооружением на фок-мачте и грот-мачте и латинским или арабским парусом на бизань-мачте для маневренности. Это были достаточно неуклюжие суда, которые крайне трудно было не заметить. Их высоко поднимающиеся над водой борта служили удобной мишенью для артиллерии. Английские военные корабли, или галеоны, напротив, сидели в воде ниже, были более изящными и быстрыми, а с их облегченным такелажем справлялась даже небольшая команда и даже в плохую погоду.

Португальский лоцман да Силва, которого Дрейк переманил на свой корабль на далеком Кабо-Верде, со знанием дела хвалил «Золотую лань». Он называл ее «достаточно прочной и крепкой» и добавлял, что она «имеет двойную обшивку, причем первая так же идеально обработана, как и вторая. Она вполне годится для войны – это судно французского образца, хорошо оснащенное, с превосходными мачтами, снастями и штормовыми кливерами. Она хорошо идет под парусом и слушается руля». Тем не менее да Силва обнаружил и недостатки. «Ее не назовешь новой, она не обшита медью и не загружена балластом. По правому и левому борту у нее имеется по семь укрепленных артиллерийских портов, а внутри стоят 18 пушек, из них 13 бронзовых, а остальные чугунные, и хранится множество огнестрельных припасов». Хотя «при умеренном кормовом ветре она хорошо держит воду, в открытом море ей приходится нелегко, и она дает немалую течь». К тому же для корабля, собирающегося выходить в открытое море, она слишком мала – всего 30 м в длину.

Вместе с тем «Золотая лань» имела явные преимущества. Она могла пройти по мелководью. Даже доверху нагруженная испанским серебром, она оседала в воду всего на 4 метра. Ее построили из самого лучшего дерева, какое было доступно английским корабельным мастерам, – гибкого вяза и крепкого дуба. Она могла вместить достаточно припасов, чтобы выдержать, если потребуется, полных шесть месяцев в море. В этот список входили: «Дерево, уголь, свечи, воск, фонари, тарелки, кружки, блюда, миски, ведра, столовые свечи, черпаки и лопаты, мотыги, топоры, железные гвозди и скобы. Также компасы, морские склянки, лампы, бочка с водой. Железные и деревянные обручи. Канаты, брезент, смола, деготь, канифоль, свинец и свинцовый лист, гвозди, шипы, гирька для лотлиня» и многое другое, вплоть до крючков и игл для ремонта рыболовных сетей и теплых шапок для моряков.

Все эти припасы хранились таким образом, чтобы позволить кораблю сохранять устойчивость в неспокойном море. Самые тяжелые предметы – пушечные ядра, якоря, разобранные на части пинасы, а позднее украденные у Испании золото и серебро – находились в трюме, на самом нижнем уровне, и служили балластом. Прямо над трюмом на нижней палубе, которая называлась кубрик, или орлоп (от голландского overloopen – «надстройка»), хранились свежая и сушеная провизия, соленая говядина и свинина, треска и грецкие орехи, а также располагались загоны и клетки с живой птицей и мелким домашним скотом. Над орлопом находилась орудийная палуба, где стояли пушки-кулеврины. Португальский лоцман Нуньо да Силва писал: «Ту бронзовую пушку, которую он [Дрейк] поставил на пинас, украшало рельефное изображение земного шара с восходящей над ним Полярной звездой. Он говорил, что это его личная пушка и что королева сама подарила ему это оружие, когда повелела ему совершить плавание вокруг света». Если так, то Дрейк предвосхищал события – королева официально пожаловала ему герб только после того, как он вернулся домой, однако в его случае ожидание предсказуемо обернулось реальностью.

Кроме того, на орудийной палубе находился румпель, соединенный с судовым рулем. Управлять им помогал вертикальный рычаг-колдершток. Рядом был закреплен еще один нактоуз. На орудийной палубе жила команда, хотя, пожалуй, назвать это жизнью можно было лишь с большой натяжкой. Моряки спали в гамаках, подвешенных между пушками, или на охапках соломы, набросанных прямо на доски. Поблизости находился камбуз (судовая кухня) и бочки с пресной водой. Запасы воды требовалось постоянно пополнять, независимо от обстоятельств.

Обеды и ужины на борту корабля проходили, как ни странно, довольно торжественно. Дрейк и его офицеры ели из тарелок с золотой окантовкой. Во время застолья музыканты играли на виолах – Дрейк обожал музыку. Один из сопровождавших Дрейка испанских лоцманов вспоминал, как от пронзительных трелей рожков и горнов у него по спине бежали мурашки. Еще более сильное впечатление музыка производила на индейцев, которые иногда оказывались за одним столом с Дрейком. Музыка не просто создавала настроение – она придавала происходящему оттенок драматизма, превращая его в интермедию огромного спектакля, которым стало их кругосветное плавание. Дрейк, как и многие елизаветинцы, нередко вел себя театрально, особенно во время богослужений. Церемониал и зрелищность имели для него огромное значение. Так было во время суда и казни Даути, когда Дрейк, казалось, следовал сценарию, составленному специально для этого случая. Он исполнял главную роль, палуба корабля служила сценой, а зрителями – толпа местных жителей, индейцев и случайных зевак, которым посчастливилось наблюдать за тем, как он творит английскую историю. Для Дрейка весь мир был театром, а пушки, ружья, шпаги, корабли и все остальное служило реквизитом и декорациями в его всеобъемлющей драме.

На баке в носовой части корабля стояла пара направленных вперед носовых орудий. Средняя часть судна оставалась открытой, что обеспечивало доступ света и воздуха к артиллерийской палубе и позволяло избавляться от зловония запертых животных. В кормовой части находилась большая капитанская каюта, личные жилые апартаменты Дрейка. На юте располагалась маленькая надстройка – кормовая рубка, где Дрейк и его офицеры могли собираться и отдыхать.

Расстояние между палубами составляло около 170 см, и морякам приходилось постоянно пригибаться или наклоняться, спускаясь вниз. В капитанской каюте высота потолка равнялась примерно 185 см, но поскольку рост Дрейка не превышал 170 см, он чувствовал себя в ней вполне комфортно. Из мебели там были койка, письменный стол, стул и обитый кожей морской сундук. Пожалуй, можно без преувеличения сказать, что каюта на борту корабля была для Дрейка привычнее, чем комнаты на суше. Для него это и был настоящий дом. Крышку походного сундука с обратной стороны украшало изображение «Золотой лани». В сундуке хранились важные бумаги, в том числе официальные распоряжения, отданные с ведома и одобрения королевы (даже если на них не было ее печати). Кроме того, в каюте стоял большой красный барабан Дрейка. Когда капитан хотел собрать команду, он ударял в этот барабан, и властный гул эхом разносился по переполненному кораблю.

Когда требовали обстоятельства, Дрейк мчался в свою каюту, открывал сундук и размахивал перед людьми официальными распоряжениями, чтобы напомнить всем, что он пользуется поддержкой Елизаветы I. Возможно, для врага он был просто пиратом, но вместе с тем он представлял королеву. Его одинаково устраивала и та и другая роль – Ее Величество, очевидно, тоже. Она не хотела открыто покровительствовать противозаконным действиям Дрейка, поэтому из осторожности не подписала бумаги, но это, как заверял своих людей Дрейк, была чистая формальность. Само существование этих документов говорило о том, что морякам не стоит восставать против воли королевы или Дрейка. Иначе их могли обвинить в измене, которая каралась смертью.

Дрейк знал, что «Золотая лань» была быстрым кораблем. С поднятыми марселями она без труда могла обогнать охотившиеся за ней испанские суда. На фок-мачте и грот-мачте стояли прямоугольные паруса, обеспечивавшие устойчивость, а латинский парус на бизань-мачте, прикрепленный к короткому прочному рангоуту под названием аутригер (outlicker), добавлял скорости. Она могла развернуть около 4150 квадратных футов парусов и несла три якоря и один малый якорь. Опытный лоцман да Силва по достоинству оценил морское снаряжение корабля: «В общем и целом это судно вполне способно совершить пару рейсов из Португалии в Бразилию».

Но полуофициальные инструкции Дрейка рисовали куда более смелую траекторию, предписывая ему пройти через Магелланов пролив в Южное море, то есть Тихий океан. Ему также приказывалось «по возможности торговать с чужеземцами товарами из владений Ее Величества. Поскольку ныне они не подчиняются ни одному христианскому государю, есть большая надежда в обмен получить от них золото, серебро, пряности, лекарственные снадобья, кошениль [алый краситель] и различные другие товары, способные обогатить державу Ее Величества и дать немало работы ее флоту». Дрейк провел 13 месяцев в плавании и еще 13 месяцев «на побережьях, стараясь больше разузнать о здешних князьях и краях». Инструкции Елизаветы I намекали, что под предлогом торговли Дрейк, возможно, занимался изучением пределов будущей империи.

Суеверные моряки боялись переименовывать корабль на полпути – считалось, что это приносит несчастье. Но Дрейку везло с «Золотой ланью» намного больше, чем можно было ожидать. Хотя стояла зима, и флоту досаждал сильный встречный ветер, им удалось преодолеть лабиринтообразные протоки Магелланова пролива общей протяженностью около 560 км всего за 16 дней, с учетом коротких остановок, которые они делали, чтобы набрать воды и набить пингвинов про запас. Магеллану потребовалось 37 дней, чтобы пересечь пролив. По пути Дрейк объявил несколько островов и географических ориентиров собственностью королевы Елизаветы и Англии – эти же земли Магеллан когда-то отдал королю Карлу V и Испании.

24 августа 1578 г., в день святого Варфоломея, флот повернул из открытого моря в пролив. Дрейк по-прежнему бдительно следил, не покажутся ли поблизости испанские корабли или солдаты, которые могли патрулировать здешние воды и береговую линию. Пролив оказался, как и ожидалось, довольно узким – «с сильным ветром, частыми поворотами и множеством опасных мест», отмечал Флетчер. Чтобы благополучно пройти его, «требовалось суждение искушенного знатока, не единожды бравшегося за подобную работу». Дрейк блестяще продемонстрировал все необходимые навыки. Стоило флоту оставить позади устье пролива, как они словно бы снова попали из широкой реки «в огромное море». Они двинулись дальше и на следующую ночь миновали остров, который как будто «чудесным образом парил в воздухе, объятый негаснущим пламенем».

Моряки ожидали, что течение в проливе будет направлено с востока на запад, «но опыт подтвердил обратное», хотя приливы и отливы там чередовались в привычном порядке. Пока все шло хорошо. Англичане уходили все глубже в объятия пролива.

Обычно проливы и внутренние водные пути, а также родственные им фьорды и заливы возникают после того, как ледник, пробивший скалы, отступает. Пейзажи Магелланова пролива производили возвышенное, торжественное впечатление. Оруженосец Дрейка Фрэнсис Претти писал: «По обе стороны от нас высились горы; даже самые низкие из здешних гор поражают своей исполинской высотой, а между тем есть и другие, которые, как это ни поразительно, по высоте превосходят их и столь возвышаются над своими собратьями, что между ними умещается три ряда облаков».

По словам лоцмана да Силвы, они «шли, не встречая никаких препятствий или помех со стороны ветра и погоды: возвышенности по обеим сторонам стояли, покрытые снегом, и весь пролив был тих и спокоен». В какой-то момент, пробираясь по этим таинственным водным путям, они поняли, что они не одни. Вдалеке они разглядели «индейских рыбаков на каноэ или плоскодонках», мирно плывущих по своим делам. На мгновение можно было поверить, что мир достаточно велик, чтобы вместить своих обитателей во всем их разнообразии.

Внимание Дрейка привлекли три острова условно треугольной формы, один из которых он, по словам Флетчера, посчитал особенно «прекрасным, большим и плодородным». Дрейк назвал их островами Королевы Елизаветы.

Два соседних острова кишели «незнакомыми птицами» размером чуть меньше гусей, с пухлыми плотными телами. Вместо перьев их покрывало подобие короткой бархатистой шерсти. «Эта дикая птица не может летать, поскольку ее крылья слишком коротки и не имеют перьев, но покрыты каким-то пухом, наподобие того, какой бывает у молодых двухмесячных гусят, – писал Флетчер (разумеется, это были пингвины). – Голова, глаза и ноги у них очень похожи на утиные… Они размножаются и селятся на суше, а днем спускаются к морю кормиться. Они так жирны, что могут передвигаться только шагом, и с них нельзя снять кожу, не сняв также и плоти, по причине их чрезвычайной тучности». Впрочем, как оказалось, эти птицы обладали недюжинной силой. Когда люди пытались дубинками отогнать их от гнездовий, пингвины хватали дубинки клювами и крепко держали. Кроме того, они испускали ужасное зловоние (хотя моряки, от которых тоже пахло не лучшим образом, могли этого и не заметить).

Пингвины могли показаться неуклюжими во всех отношениях, кроме одного. Они отлично плавали, «охотились в воде на другую живность и спасались от любого зверя, желающего их схватить». Их было на удивление много: Флетчер писал, что их люди за один день перебили три тысячи пингвинов, а поскольку мясо этих птиц оказалось «весьма питательным и полезным», их многочисленность можно было считать настоящим подарком судьбы.

Но судьба приготовила им и менее приятные подарки. Откуда взялся на одном из островов распростертый труп неизвестного человека? Когда его попытались перенести, «его кости, не удержавшись вместе, рассыпались». Пролив не собирался сразу раскрывать им все свои тайны. Прежде чем покинуть эту группу островов, Дрейк приказал срубить дерево и забрал ствол с собой, чтобы когда-нибудь в будущем доказать Елизавете I, что он действительно побывал в Магеллановом проливе.

На каменистых пляжах лениво возлежали семейства морских слонов. Эти удивительные трехметровые существа с короткими ластами и уходящей в плечи округлой головой лениво хлопали по влажному песку широкими хвостами, разбрасывая его в разные стороны. На других отмелях толпились пингвины, а над головой кружили огромные черно-белые кондоры. В иле цвели миниатюрные белые орхидеи. Густая местная растительность источала опьяняющий аромат. Ветер приносил запах влажного мха, смешанный с ароматом полевых цветов, освежающей прохладой ледников и легким острым привкусом морской соли. Монументальные ледники всех оттенков голубого, серого и бурого возвышались над маленькими кораблями Дрейка. Иногда от ледников откалывались глыбы льда, и глубокий рев эхом разносился над расщелинами и непрозрачной водой.

В глубине островов под непроницаемым лиственным навесом царила вечная тьма. «Лес здесь настолько густой, что нам приходится постоянно сверяться по компасу, – писал молодой Чарльз Дарвин, посетивший Магелланов пролив на борту корабля «Бигль» в 1834 г. – В глубоких оврагах царит не поддающаяся описанию картина мертвенного запустения. Снаружи бушует ветер, а в этих лощинах ни одно дуновение не тревожит листья самых высоких деревьев. Здесь так мрачно, холодно и сыро, что не растут даже грибы, мхи и папоротники». Когда Дарвин наконец выбрался из заколдованного леса на вершину, его глазам предстал тот же вид, который несколько столетий назад развернулся перед людьми Дрейка: «Неправильные цепи холмов, испещренных пятнами снега, глубокие желтовато-зеленые долины и морские заливы, врезающиеся в сушу под разными углами».

Достигнув середины пролива, англичане обратились к дневникам кругосветного плавания Магеллана, чтобы сопоставить свой опыт с опытом предшественников. «То, что сообщает Магеллан об этом переходе, вполне верно, – писал Флетчер, имея в виду тот извилистый проток, в котором они оказались. – А именно – тут есть и хорошие гавани, и запасы пресной воды, однако кораблям приходится бороться с встречными ветрами, которые представляют немалую опасность».

Судя по всему, Флетчер говорил о вилли-во – сильных холодных ветрах, дующих с горных вершин. Особенную опасность представляли «два или три таких ветра, когда они сходятся воедино и объединяются как бы в одно тело, умножив свои силы, с яростью несутся к морю и, неустанно кружась – испанцы называют это словом “торнадо”, – вонзаются в самые его недра и вздымают вверх массы воды, от чего вокруг них проливается сильный дождь».

Это короткое описание вряд ли способно дать представление о том, что чувствовали люди, страдающие от переохлаждения (гипотермии) из-за бушующих в Магеллановом проливе непредсказуемых ветров. Опасные для жизни симптомы появляются, когда в ответ на понижение температуры окружающей среды внутренняя температура тела опускается до 35 °C. Мозг запускает реакцию непроизвольной дрожи, направленную на сохранение телесного тепла. У человека начинают стучать зубы, он ощущает внезапную слабость, неуклюже двигается, наблюдаются слабый пульс, сонливость, тахикардия и учащенное дыхание. Если температура тела опускается ниже 31 °C, возникают дальнейшие признаки переохлаждения: невнятная речь, замедление сердечного ритма, нарушение ментальных функций, скованность движений. Нервная система начинает сбоить. Парадоксальным образом жертвы переохлаждения нередко начинают сбрасывать с себя одежду – подобное поведение вызвано нарушениями в работе гипоталамуса, регулирующего температуру тела. Мышцы, отвечающие за сокращение периферических кровеносных сосудов, расслабляются, вызывая прилив крови к рукам и ногам, что вызывает у пострадавшего ложное ощущение перегрева.

По мере того как гипотермия прогрессирует, кожа приобретает синеватый оттенок, зрачки расширяются. Человек теряет сознание. Тяжелая стадия гипотермии, при которой температура тела опускается ниже 28 °C, характеризуется низким кровяным давлением, жидкостью в легких и, в конце концов, потерей рефлексов. Сердце перестает биться. Тело входит в состояние глубокого оцепенения – кому. Если холод не ослабевает, процесс перехода к состоянию смерти может занять от 15 минут до часа с небольшим. В плавании можно было погибнуть по-разному – подхватить смертельную болезнь, утонуть, быть убитым в стычке с коренными жителями, умереть от цинги или голода, но переохлаждение, безусловно, было одним из худших вариантов.

В поисках укрытия флот остановился у небольшого, покрытого густой растительностью острова (сейчас он называется остров Карлоса III), словно поднимающегося из воды на тонких, увитых листьями сваях. Корабли оказались в самой узкой части пролива, защищенной от обоих океанов и совершенно изолированной: «Местность здесь высокая и гористая с обеих сторон, с северной и западной стороны расположен Американский материк, а с южной и восточной части ничего, кроме островов, среди которых вьются бесчисленные пересекающиеся проходы, ведущие в Южное море», то есть Тихий океан. Каналы пролива во многих местах были слишком мелкими для кораблей. Не имея точных карт и пользуясь для определения глубины лишь простым лотом на веревке, англичане двигались от одной точки к другой и переговаривались, понизив голос, отчасти из чувства благоговения перед возвышающимися с обеих сторон горами, отчасти из предосторожности, чтобы не пропустить треск киля, вязнущего в песке скрытой в глубине коварной отмели или задевшего подводные камни, способные пропороть днище и сломать корабельный руль. Попавшему в подобное положение кораблю оставалось ждать прилива, чтобы освободиться, либо команде пришлось бы выбрасывать за борт все тяжелые предметы, в том числе пушки. Чтобы исключить подобную вероятность, Дрейк держался самого центра пролива, двигаясь на максимальной глубине.

По мнению Флетчера, их навигационные затруднения были связаны главным образом с тем, что они полагались на «повсеместно распространенные испанские карты, намеренно вводящие моряков в заблуждение». Тому, кто верил обманчивым испанским картам, «было, скорее всего, суждено сгинуть в море».

Флетчер считал, что этот обман – часть общего плана испанцев, стремившихся запутать остальных мореплавателей. «Зачем испанцам понадобилось оскорблять мир подобной вероломной ложью? Лишь затем, чтобы помешать всем прочим народам… пройти тем же путем, коим прошли они».

Великолепие природы внушало людям благоговейный трепет. «Вершины и пики гор здесь достигают столь редкой высоты, что это место вполне можно назвать одним из чудес света», – писал Флетчер, когда они медленно плыли мимо величественных ледников. Вид скованных холодом гор ошеломил его: «Они гордо возносят к небесам свои ледяные головы, и солнечные лучи бессильны растопить своим теплом снег и лед на их исполинских плечах».

Все дела Господа в этих отдаленных местах были видны как на ладони. Воздух так благоухал, «что никакое человеческое искусство и усердие не могло бы создать ничего подобного». Землю покрывали незнакомые травы. Названия многих из них были совершенно неизвестны английским путешественникам. «Я не видел их в других странах во время своих путешествий и не нашел упоминаний о них ни в одном достоверном гербарии», – писал Флетчер. Казалось, здесь они «вечно зеленеют и цветут, как у нас в разгар лета». Среди этих растений, «произрастающих естественным образом без всякого человеческого усилия», он смог определить тимьян, майоран, «александрийскую траву (так ее называют моряки), славно помогающую от цинги, и многие другие, хорошо нам известные», однако отметил, что здесь все они «более совершенны по своей природе, чем те, что растут в наших краях и в наших садах». Его внимание привлекло ароматное сочное растение, «источающее смолистые соки и оставляющее на руках жирные липкие следы; оно издавало самый приятный аромат, служивший немалым утешением для наших чувств, и оказалось не только питательным, но и лечебным, к большому облегчению наших людей».

Флетчер с изумлением взирал на это Аркадское царство с вечнозелеными деревьями и мягким климатом. Здесь царил дух безвременья: казалось, обычные законы природы на этой широте перестали действовать, и наблюдатель невольно задавался вопросом, не живут ли обитатели этих лесов и ледников в бесконечном настоящем, соединяющем в себе прошлое и будущее, не христианском и не языческом и все же наполненном духовным потенциалом. Это место не имело недостатка ни в чем – кроме людей, которые населили бы его «во славу Создателя и ради умножения церкви».

В то время перед Дрейком встал следующий вопрос: по какому из множества бесконечно вьющихся протоков ему следует двигаться, чтобы добраться до Тихого океана? Те водные пути, что шли на север, очевидно, вели в никуда, но и те, что шли на юг, перетекая один в другой, вызывали не меньшее недоумение. Требовалось дальнейшее расследование. Дрейк развернул флот и встал на якорь с подветренной стороны острова, затем сел в лодку с небольшой командой верных людей и отправился на разведку. Пристальный осмотр подтвердил, что отсюда действительно можно пройти на север. В этот момент перед ними появилось каноэ, в котором сидели четыре человека.

Лодка, в которой приплыли незнакомцы, была сделана из коры, с высоким носом и кормой, и все это было «прелестнейшей формы и отличной работы». Борта лодки скрепляли полоски из шкуры тюленя «или другого подобного зверя, да так плотно, что внутрь если и попадало сколько-то воды, то очень мало». Дрейк и его люди с трудом могли поверить, что столь искусно изготовленное судно принадлежало не «знатному человеку или какому-нибудь князю», а «столь грубым и неотесанным людям», как эти местные жители, одетые в шкуры и безбородые, в отличие от лохматых английских пришельцев, а вокруг глаз и на лбу у аборигенов были нарисованы красные круги и красные полосы. Среди них были женщины – их шеи и руки обвивали гирлянды из белых ракушек, «которыми они, по-видимому, очень гордились».

Понаблюдав за ними какое-то время, Дрейк и его люди решили, что им ничего не угрожает, и высадились на берег, чтобы поближе познакомиться с местными жителями, которые вызвали у них смешанное чувство изумления и замешательства. Это были «люди среднего роста, но хорошо сложенные и соразмерные во всех своих членах». Их жилища отличались простотой: под звериными шкурами, натянутыми на шесты, они держали «огонь, воду и всякое мясо, какое им удалось найти, – тюленину, мидии и тому подобное».

Искусно сработанная утварь и инструменты этих далеких от искушенности людей произвели на европейцев большое впечатление. Даже миски, изготовленные, как и каноэ, из коры, отличались «красотой формы и изяществом отделки». Главным режущим и скоблящим орудием местных жителей были «ножи, сделанные из исполинских раковин мидий, подобных которым не видел, должно быть, еще ни один путешественник (а мясо этих мидий, надо сказать, очень питательно и приятно на вкус); отломив толстый и хрупкий край такой раковины, они трут оставшуюся часть о камни… до тех пор, пока она не станет столь прочной и острой, что ею без труда можно резать самое твердое дерево». Английские моряки взяли в руки ножи из огромных раковин, чтобы испытать их в деле, и обнаружили, что эти орудия способны резать даже «кость изумительной прочности». На этом их расследование окончилось. Дрейк и его команда ушли так же быстро, как и появились.

6 сентября Флетчер записал: «Мы оставили за кормой все эти беспокойные острова и вошли в Южное море». Они прошли свыше 560 км по Магелланову проливу – первые европейцы, сделавшие это со времен Магеллана. Это было серьезное достижение. Еще больше впечатляло, что они сделали это всего за 16 дней, в то время как португальскому первооткрывателю понадобилось целых 38 дней. Конечно, у Дрейка были карты и описания, составленные Магелланом и его спутниками, и в результате он тратил меньше времени на догадки и изучение тупиковых путей. Тем не менее этот успешный переход был выдающимся подвигом и свидетельствовал о непревзойденном мастерстве Дрейка-мореплавателя и о силе его удачи. Однако за эту победу пришлось дорого заплатить. Да Силва отмечал, что «в проливах многие люди Дрейка умерли от холода».

Выйдя в Тихий океан, Дрейк планировал бросить якорь, приказать всем своим людям сойти на берег и произнести торжественную речь, чтобы напомнить о высокой цели их путешествия, освященного именем королевы, а также поставить «монумент в честь Ее Величества с надписью на вечную память». Он собирался надеть свой лучший костюм и напомнить команде, как далеко они продвинулись и какой долгий путь их еще ждет впереди.

Но, поскольку корабли не нашли удобного места для стоянки, он так и не смог произнести свою вдохновляющую проповедь. Порыв «пронизывающего холода, предвещающего наступление жестокой и хмурой зимы» заставил его быстрее двигаться вперед. Холод уже «заметно подорвал здоровье» некоторых участников плавания. Дрейк понял, что ему следует как можно быстрее плыть на север к экватору, «а не двигаться, как раньше, к Антарктике, иначе нас с немалой вероятностью настигнет множество опасных болезней». Дрейк должен был позаботиться о благополучии своих людей и вместе с тем не забывать о конечной цели путешествия. Для этого ему требовались все присутствие духа, выносливость, терпение, мореходные навыки и удача. Неверный поворот мог окончиться катастрофой. Не меньшую опасность представляли болезни и голод, а также группы агрессивно настроенных местных жителей, вооруженных луками и стрелами. Да, пример Магеллана указывал ему путь, но это был далеко не идеальный образец для подражания. Во многих случаях Дрейку приходилось искать собственные решения.

К этому времени многие члены команды настолько ослабли, что не могли даже принимать пищу. Некоторые страдали от цинги и сопутствующей ей сыпи и боли в суставах. Как будто перспективы голодной смерти было недостаточно, чтобы заставить Дрейка задуматься, флот настигла очередная жестокая буря. «Море, в которое мы вышли, некоторые называют Mare Pacificum, – заметил Фрэнсис Флетчер, – но для нас оно оказалось скорее Mare Furiosum». Далее он жалуется: «Казалось, сам Господь Бог обратил против нас этот недружественный ветер и невыносимую бурю». Флетчер опасался, что Всемогущий «вынес нам приговор, и не остановит занесенную руку, и не отменит своего приговора, пока не упокоит наши тела и корабли в бездонных глубинах бушующего моря». Испытания продолжались час за часом, день за днем. Наступило 15 сентября, но «невыносимая буря» не ослабевала. Дни тянулись бесконечно – ужасные дни «без единого проблеска солнца, луны и звезд».

Приблизительно 28 сентября, когда «буря бушевала с особым неистовством», «Мериголд» пошла ко дну вместе с 28 душами, бывшими на борту, – всех их «поглотили ужасные немилосердные волны, или, точнее сказать, вздымающиеся водяные валы». Флетчер и трубач Джон Брюэр, которые несли вторую ночную вахту (с десяти часов вечера до двух часов ночи), «услышали их страшные крики, когда на них опустилась рука Божья».

Все это время силы природы упорно гнали флот к Антарктическому полюсу. Флетчер с содроганием вспоминал бесконечный кошмар неутихающего шторма, среди которого они продолжали двигаться вперед «без всякой надежды… по прихоти неистовых ветров и неустанно бушующих волн, с ужасом замечая временами иззубренные скалы пугающей высоты и исполинские горы на подветренном берегу, к которому нас настойчиво гнали ветры и огромные морские валы, вынуждая каждую минуту ожидать того же конца, который постиг наш другой корабль; из последних сил мы надеялись найти какую-нибудь гавань для убежища, чтобы встать там на якорь и перевести дух, пока Бог в своей великой милости не успокоит море для нашего плавания». Но надежда оказалась тщетной: вместо отдыха их ждала лишь череда тошнотворных взлетов и падений. «Исполнившись злобы, здешние горы… соединили свои силы, чтобы низвергнуть и поглотить нас; каждая гора наслала на нас сразу несколько нестерпимо жестоких ветров, столь ужасных и могучих, что под их действием воды морские расступались вокруг нас едва ли не до самого дна; и эти ветры швыряли нас между волнами, высотой подобными горным вершинам, и несли на скалы, вид которых был страшен, как сама смерть». Ужасающее испытание окончилось, когда кораблям удалось «протиснуться по узкому проходу в скалах, словно сквозь игольное ушко, в просторный широкий залив».

Но даже там уменьшившийся флот ждала опасность. «Канаты оборвались, якоря потонули, а наши корабли разделились, и мы совсем упали духом и приготовились к неминуемой гибели». Где-то посреди этого хаоса бесследно исчезла «Элизабет». Поначалу было неясно, что с ней случилось и в какой момент Дрейк заметил ее отсутствие. Никто не мог сказать, погибла она или уцелела.

«Золотая лань» продолжала прокладывать путь между островами, а команда собиралась с силами, чтобы преодолеть очередной участок пути в пересекающихся протоках, которые оказались не менее сложными, чем сам Магелланов пролив.

В конце концов им удалось на два дня остановиться на отдых на архипелаге, где они «нашли много хороших и полезных трав и пресную воду» – как раз вовремя. Морякам, «ослабевшим и измученным хворями», очень помогла местная трава, напоминавшая щитолистник (лекарственное растение с маленькими округлыми или почковидными листьями), которая «очистила с великой легкостью, облегчила и освежила наши усталые тела» (Флетчер имел в виду, что она успокоила их расстроенные желудки). Во всяком случае, растение было неядовитым.

Но переменчивый ветер «и море, бушующее по-прежнему», положили конец недолгой идиллии. Небо потемнело, ветер усилился, и вскоре все «снова восстало против нашего покоя и долгожданного отдыха». Смерть казалась почти неизбежной, «если только Господь Всемогущий не укажет нам дорогу к спасению». Разразилась буря такой силы, что казалось, «будто все недра земные изверглись на свободу, а все тучи небесные собрались в одном месте, чтобы обрушить на нас свой гнев». Бурлящие волны «накатывали из глубины, от самых корней скал, свиваясь, словно пергаментные свитки», и подбрасывали корабль вверх, «будто легкое перышко, и кружили его, подобно снежному вихрю». Обстановка дышала первобытным напряжением. В бушующем море корабельные якоря оказались «поистине ложными друзьями» – они «ускользнули и скрылись в немилосердной пучине, отдав терпящий бедствие корабль и беспомощных людей на милость капризных морских валов, которые перебрасывали нас между собой, словно волан между ракетками». Пытаться снова бросить якорь, чтобы обрести устойчивость, не имело смысла: их отнесло так далеко в море, «что даже лот длиной 500 морских саженей [914 м] не доставал до дна».

Буря продолжалась «без передышки», не давая кораблю возможности ни встать на якорь, ни поднять паруса. Последняя слабая надежда на избавление растаяла – «пребезумные волны морские» снова несли их под голыми мачтами к подветренному берегу, прямо на скалы, где их ждала неминуемая гибель. Они воочию увидели приближение конца. «Опасности окружали со всех сторон, и столь мала была вероятность спастись», что казалось, одному только Богу под силу помочь кораблю выдержать «это ужасное испытание». Как писал Флетчер, скорее гора «раскололась бы сверху донизу под действием этих неуемных свирепых ветров и обрушилась в море», чем хоть одному человеку из команды удалось бы выжить. Однако если Бог смог «спасти Иону из чрева китова», разве не могли и они ожидать подобного чуда?

В тот момент вмешалось само Провидение – по крайней мере, так показалось Флетчеру. «Господь изменил суровый вид ужасных гор и придал им благосклонное обличье, и небеса засмеялись, и море послушно улеглось, а ветры утихли. Поистине, всюду, куда бы мы ни обратили взгляд, нашим глазам представало самое утешительное зрелище, и мы поспешили туда, где могли дать отдых своим измученным телам». Там их по-прежнему поджидала опасность, но несчастные случаи приобрели скорее назидательно-аллегорический характер. Например, Флетчер описал такой случай: «Джон Брюэр, наш трубач, стоял на юте и дул в трубу, а вокруг царило столь же всеобъемлющее затишье, сколь всеобъемлющей была прежде буря, и ни единое дуновение ветерка не колыхало даже шелковую нить. Вдруг откуда-то сорвался канат и ударил его с такой силой, что он свалился за борт прямо в море». Ужасная неожиданность произошла в мгновение ока. Матросы начали бросать ему веревки, «но он не мог ухватиться ни за одну из них и ничем не мог помочь себе, пока не позвал одного человека по имени, прося, чтобы именно он бросил ему канат, что со всей возможной поспешностью и было сделано, и он сумел ухватиться за него и в последний момент спасся». Джон Брюэр остался жив. Другим членам команды повезло меньше.

Пока Дрейк преодолевал одну трудность за другой, восемь человек из его команды пропали без вести. Что с ними произошло на самом деле, остается загадкой. Об их злоключениях мы знаем главным образом из фантастического рассказа юнги Питера Кардера, единственного выжившего, который вернулся в Англию почти десять лет спустя.

6

«Пребезумные волны морские»

После исчезновения «Элизабет» Дрейк отправил на поиски пропавшего корабля Питера Кардера и еще семерых человек на своем пинасе. Пищей им служили устрицы, крабы и пингвины. Не имея карты и даже компаса, они шли на веслах на север вдоль побережья и время от времени останавливались на одном из островов, чтобы забить и съесть тюленя. Но они так и не увидели «Элизабет». Корабль бесследно исчез.

Когда Кардер и остальные в очередной раз сошли на берег в поисках пищи и воды, на них напало примерно 70 коренных жителей, которых Кардер называет тапинами. Они обстреляли незваных гостей из луков и захватили четырех моряков. Двое скончались в муках от полученных в перестрелке ран. Позднее «наш пинас налетел на скалистый берег и разбился». Из восьми человек выжили только Кардер и его товарищ по плаванию Уильям Питчер.

В течение двух месяцев, если верить Кардеру, они питались только фруктами и «ползающими по песку белыми крабами». Не имея доступа к пресной воде, они начали пить собственную мочу. Кувшины, найденные среди обломков разбившегося пинаса, они наполняли на ночь мочой, давали ей остыть и утром выпивали. Через некоторое время они заметили, к своему большому смятению, что их моча стала красной.

Они построили плот и смогли доплыть до материка, где наконец нашли вожделенную пресную воду, а также угрей и крабов для пропитания. Обезумевший от жажды Питчер «пил и пил, не зная никакой меры», от чего у него, говоря научным языком, развилась гипонатриемия – опасное для жизни состояние, связанное со снижением уровня соли в крови, известное также как отравление водой. Несчастный Питчер буквально упился водой до смерти, «к невыразимому горю и унынию» Кардера. Тот голыми руками выкопал неглубокую могилу в песке и похоронил человека, которого называл «своим товарищем и единственным утешением».

Кардер остался один, но ненадолго. Вскоре он встретил «примерно 30 дикарей, живущих в этом краю… вооруженных луками и стрелами. Они несли с собой две или три большие погремушки, наполненные камнями, и нечто вроде табретов [маленьких барабанов]. Они начали танцевать передо мной на расстоянии примерно мушкетного выстрела, затем остановились и подняли кусок белой сетки из хлопковой пряжи на конце палки высотой в четыре фута». После этого они стали подзывать Кардера, размахивая руками и крича: «Ийори! Ийори!», что, как он понял, означало: «Пойди сюда». Он подошел, и дружелюбная группа из восьми человек, мужчин и женщин, повела его за собой. Они прошли около километра и пришли к другой реке, «где подвесили свои лежанки [т. е. гамаки], привязав их за концы между двух деревьев. Эти лежанки суть нечто вроде белой сетки из хлопковой пряжи, подвешенной в двух футах от земли. По обе стороны от своих постелей они разжигали посредством двух палочек огонь, чтобы обогреваться и отпугивать диких зверей». Разделив поздний ужин, все они «улеглись отдыхать на ночь».

Так началось пребывание Кардера среди этих людей. Утром они сняли и свернули свои гамаки, все время выкрикивая: «Тиассо, тиассо!», что означало «прочь, прочь», и прошли, по оценкам Кардера, примерно 30 км в направлении Бразилии, пока не достигли поселения, состоящего из жилищ «наподобие беседок, выстроенных из небольших бревен, сверху и до самой земли покрытых пальмовыми листьями». В этих убежищах без окон с каждой стороны было по 30–40 дверей. В каждую из этих дверей входили и выходили люди. Внутри жил их «верховный правитель» кайоу, которому на вид было около 40 лет, со своими девятью женами. У других мужчин была только одна жена, за исключением тех, кого считали «более доблестными, чем остальных», – им разрешалось иметь двух жен, одна из которых присматривала за детьми, а другая ходила вместе с мужем на войну.

Жители поселения хорошо относились к Кардеру. Их предводитель не раз посылал своих подданных с разными угощениями к молодому гостю, чтобы узнать, что ему больше нравится. Ему предлагали «множество видов пресноводной рыбы, разнообразную птицу, всяческие корнеплоды» и некоего «сухопутного зверя», которого Кардер называет армадилло (броненосцем) и у которого, как он обнаружил, «очень хорошее мясо». Поскольку еды было слишком много, чтобы он мог управиться с ней в одиночку, он раздавал излишки благодарным детям, что снискало ему «немалое расположение среди них».

В покое и сытости он много месяцев прожил у гостеприимных хозяев, изучая их язык и наблюдая за ними в бою. «Когда я только появился, они как раз отправлялись на войну, вооруженные только луками и стрелами, человек по 300 или 400 за раз». Перебив своих врагов, они крепко связывали одного из них «веревками рука к руке» и волокли его в свою деревню, где привязывали жертву к столбу, «выпивали некий крепкий напиток и плясали вокруг пленного, после чего один из самых сильных в племени тяжелой дубинкой красного дерева одним ударом рассекал ему голову».

Чем дальше, тем удивительнее и загадочнее становился рассказ Кардера. Он решил в одиночку пересечь Южноамериканский континент. Спасение от этой самоубийственной глупости пришло к нему в виде 38 коренных жителей, мужчин и женщин, которых он называет тупинамба, – они встретили его и сопроводили в город, население которого составляло 4000 человек (по оценке самого Кардера). При этом все горожане жили в четырех просторных домах, образующих ровный квадрат.

На новом месте к Кардеру относились одновременно как к почетному гостю и как к пленнику. Он провел у тупинамба шесть месяцев и выучил несколько слов их языка (например, aipam – маниока). Он настолько сблизился с племенем, что однажды даже участвовал вместе с ними в набеге на врагов, которых он называл вполне правильным именем – тапуи. Позднее, вспоминал он, на поселение совершили набег португальские охотники за рабами, попытавшиеся захватить людей, которые удерживали его в плену. По словам Кардера, охотники за рабами хотели выяснить, смогут ли застать кого-нибудь из «дикарей врасплох», и узнать, что стало с ним: «К этому времени они уже знали, что некоторые из отряда сэра Фрэнсиса Дрейка оказались выброшены на берег и попали к диким людям».

Эта часть воспоминаний Кардера, записанных после его возвращения в Англию, вызвала особенно много вопросов – главным образом было непонятно, откуда португальские работорговцы узнали о Питере Кардере, английском юнге? Где они услышали о подвигах Дрейка? Подробности его амбициозного плавания были еще неизвестны в Европе. Впрочем, это неважно, потому что коренные жители убили, зажарили и съели португальских захватчиков. Возможно, Кардер не хотел привлекать к этому излишнее внимание, но факт оставался фактом – он находился в плену у людоедов, а в языке того времени это было одно из самых эмоционально заряженных слов.

В то время в Европе только начали появляться первые печатные сообщения о каннибализме в сопровождении жутких гравюр с изображениями расчлененных тел. Бразильский народ тупинамба – племя, у которого жил Кардер, – приобрел скандальную славу именно благодаря этому вопиющему обычаю, и по той же причине им заинтересовался французский философ Мишель де Монтень. В числе наиболее известных работ Монтеня был очерк, посвященный народу тупинамба, где он рассматривал (с безопасного расстояния) их обычаи, которые считал достойной внимания частью природного мира. В сочинении, написанном в 1580 г., Монтень опирался на два недавних отчета: «Всеобщую космографию» Андре Теве (1572) и «Историю путешествия в землю Брезил» Жана де Лери (1578). Сам Монтень никогда не был в Бразилии, но он встречался с тремя бразильцами, приехавшими в Руан по приглашению короля Карла IX, которому в то время было всего 13 лет. Заморских гостей поразило, что «такое множество высоких и бородатых мужчин, могучих и хорошо вооруженных», подчиняется приказам ребенка. Вдобавок их ошеломило крайнее неравенство во французском обществе, где одни «наедались досыта всевозможными яствами», а другие «просили милостыню у дверей, изнуренные голодом и нищетой». Подобное возмутительное положение дел было невозможно в Бразилии, где люди считали себя «половинами друг друга», и бразильцы «находили весьма странным, что эти бедные половины страдают от подобной несправедливости».

Под впечатлением от этого альтернативного взгляда на мир Монтень довольно благосклонно описывает образ жизни тупинамба, начав свой очерк с характеристики их «страны с весьма приятным и умеренным климатом», где люди крайне редко болеют – в отличие от Европы, регулярно опустошаемой эпидемиями чумы и других болезней. В его изображении тупинамба ведут почти райскую жизнь, имея «великое изобилие рыбы и мяса, ничуть не похожих на те, которые есть у нас, и не прибегая ни к какой другой хитрости, кроме приготовления их на огне». Но у этого безмятежного природного существования есть свои недостатки – так, тупинамба застрелили из луков первого появившегося перед ними всадника лишь потому, что никогда раньше не видели ничего подобного. Тем не менее Монтень по-прежнему находил, что многое в их жизни достойно восхищения.

Его описание города тупинамба совпадает с другими источниками: «Их дома очень длинные и вмещают двести или триста душ. Сверху они покрыты полосами из коры больших деревьев: эти полосы одним концом касаются земли, а другим концом наверху опираются друг на друга, как в некоторых наших амбарах». Он упомянул отличительную особенность их культуры – гамаки «из хлопковой пряжи, подвешенные под крышей, наподобие тех, что есть на наших кораблях; у каждого мужчины есть собственный гамак, а жены спят отдельно от мужей». Монтень так любил гамаки, что даже завел один у себя дома. Тупинамба ели всего один раз в день, а в остальное время пили отвар из корня какого-то растения, «по цвету похожий на наш кларет». По его словам, «целый день они проводили в танцах» (или так казалось). Пока молодые мужчины охотились, женщины варили бордовый напиток. От своих «жрецов и пророков», как Монтень называл старейшин, народ требовал «лишь двух добродетелей: стойкости в битве и привязанности к своим женам». Но если кого-то из них постигнет неудача, ему придется дорого за нее заплатить: «Его поймают, разрубят на тысячу частей и проклянут как лжепророка».

Военное дело народа тупинамба напоминало Монтеню о воинах древности: «Они ведут войны с народами, живущими за горами, в глубине этих земель, и отправляются на бой совершенно нагими, не имея другого оружия, кроме луков или заостренных на конце деревянных мечей… Поразительно, какую твердость они проявляют в своем соперничестве, которое заканчивается всегда резней и кровопролитием». По окончании боя «каждый приносит в качестве трофея голову убитого им врага и вешает ее над входом в свое жилище». Странная манера тупинамба обращаться с пленными, вероятно, очень насторожила бы Кардера, если бы он знал об этом обычае. До поры до времени тупинамба оказывают пленнику всяческое гостеприимство, но затем связывают ему руки веревками и «убивают его своими мечами. Сделав это, они жарят его и съедают, а некоторые куски отсылают в подарок своим друзьям». Смысл этого обычая, сообщал Монтень, не в стремлении насытиться. Скорее он представлял собой «крайнюю степень отмщения». Прибывшие португальцы «усовершенствовали» эту практику: они закапывали своих пленников по пояс в землю, расстреливали их из луков, а затем вешали. Из-за этого тупинамба считали их «гораздо большими мастерами всякого рода злодеяний, чем самих себя», и научились подражать «португальским способам казни».

Но Монтень не торопился осуждать бразильский народ тупинамба. Он старался постичь их образ жизни, который был, по его мнению, куда более цивилизованным, чем европейские или античные обычаи. «Мы с ужасом взираем на их дикие привычки, но мне искренне жаль, что, осуждая их пороки, мы так слепы к своим недостаткам». Он продолжал: «Я думаю, поедать человека живым – куда большее варварство, чем поедать его мертвым. Варварство – казнями и пытками рвать на части еще не лишившееся чувств тело [как это было принято почти во всех странах в Европе], поджаривать человека на медленном огне, бросать его на растерзание собакам и на съедение свиньям… и, что еще хуже, делать все это под предлогом благочестия и религиозного рвения». Этих людей можно было назвать варварами, доказывал он, но «лишь в отношении законов разума, а никак не в сравнении с нами, превосходящими их во всяком варварстве». По сравнению с европейцами тупинамба «ведут свои войны с полным благородством и великодушием».

«Благородный дикарь» Монтеня, на первый взгляд менее развитый, чем европейцы, в действительности стоял в его глазах выше их, в то время как цивилизация, особенно в Европе, с течением времени не развивалась, а деградировала. После того как Кардер прожил среди тупинамба около шести месяцев, в его одиссее наметился еще один невероятный поворот: «Король [кайоу] попросил меня пойти с ним на войну против его врагов тапуи». Кардер согласился и, прежде чем они выступили в поход, показал своим хозяевам, как сделать щиты из коры дерева «для защиты от стрел; их мы изготовили несколько сотен, и к тому же я посоветовал им выстругать около двух сотен дубинок. После того как это было сделано, мы в количестве семисот человек двинулись вперед».

На следующий день его практические советы сыграли в сражении решающую роль. «Мы напали на город около четырех часов утра. Противник стоял в обороне, осыпая нас стрелами, которые, однако, имели мало пользы, поскольку мы укрывались нашими щитами. Поработав вдобавок дубинками, мы немедленно уложили на землю не меньше двухсот человек, а остальные, за исключением примерно двадцати, скрылись в лесу». На следующий день вождь «велел зажарить множество поверженных тел на углях и съесть». Кардер сообщил любопытные подробности: «Следует заметить, что сколько людей убивают эти дикари, столько дырок и будет у них на лице. Они прокалывают сначала нижнюю губу, затем проделывают дырки в щеках, потом в бровях и, наконец, в ушах». Эти ритуальные увечья позволяли вести счет жертвам, к числу которых добавились и «те двадцать пленников, которых мы привезли домой и [которые] были впоследствии убиты, зажарены и съедены».

Это был не единственный случай, когда Кардер стал свидетелем людоедства. Примечательно, что Кардер во время пребывания у типинамба уже считал, что коренные жители в каком-то смысле принадлежат ему. Спасательная миссия пошла не по плану. Хозяева Кардера захватили нескольких португальцев и африканцев, «и после того, как они признались, с какими намерениями пришли сюда, им раскроили черепа дубинками, поджарили и съели».

Наконец Кардер почувствовал, что с него довольно жизни на лоне дикой природы. Он попросил кайоу отпустить его, «чтобы попытаться высмотреть какой-нибудь английский или французский корабль, который сможет перевезти меня на родину». Правитель не только согласился, но и дал Кардеру четырех человек в сопровождение. Им предстояло дойти до восточного побережья Бразилии – около 3700 км через неизведанные дебри, кишащие ядовитыми насекомыми и змеями и населенные враждебными племенами. В одном из наиболее сомнительных пассажей своего рассказа Кардер сообщил, что в конце концов пришел в Баию, то есть прошел через весь континент. Маловероятно, что он смог преодолеть пешком такое расстояние. Возможно, он доплыл в Баию морем, обогнув мыс, что, безусловно, было не менее замечательной авантюрой, чем путешествие по суше. Так или иначе, Кардер не оставил ни малейшего намека о том, как ему удалось совершить этот подвиг.

Новые известия о Кардере появились, когда его обнаружил португальский мореплаватель, искавший Дрейка. Вместо этого он наткнулся на Кардера и еще шестерых человек, раненных стрелами. Они скрывались в убежище где-то на побережье Бразилии. Португальцы зачарованно выслушали рассказ молодого человека, который плавал с английским пиратом Дрейком и рассказал им о том, как их флот в составе десяти кораблей сел на мель, а потом огромный галеон с четырьмя сотнями солдат и сотней пассажиров потерпел крушение. Из слов Кардера создавалось впечатление, что в лесу притаились сотни переживших кораблекрушение англичан, и они могли в любой момент напасть. На самом деле такого флота, конечно, не существовало.

Португальцы какое-то время держали Кардера под стражей, но затем его взял на поруки некто Антонио де Паива, который «хорошо говорил по-английски, любил наш народ и привел меня прямо в свой дом. Этот Антонио де Паива, проникнувшись ко мне жалостью и посоветовав мне не раскрывать себя… привел меня к губернатору, которого звали Диего Ваз». Однако губернатор сразу же приказал бросить Кардера в тюрьму, а затем отправить его в Португалию, чтобы там он провел остаток своих дней в заточении. Кардер возразил, что «сам разыскал их, пришел добровольно и отдал себя в их руки, сложив свое оружие к ногам одного из их народа». Довод сработал, и две недели спустя его освободили и снова передали под опеку де Паивы, а чиновники направили в Португалию запрос, «чтобы узнать, как королю будет угодно поступить в отношении меня».

Ответа пришлось ждать более двух лет. За это время Кардер успел поработать «надсмотрщиком над неграми и дикарями, которые принадлежали моим друзьям и были заняты посадкой и уборкой сахарного тростника, а также имбиря, который там растет очень хорошо». Кроме того, он занимался «рубкой бразильского дерева [цезальпинии] и сплавлял его по рекам на плотах в порт, где его грузили на корабли, и наблюдал за тем, как собирают хлопок, выбирают из него семена и упаковывают его, а также наблюдал за сбором индийского стручкового перца, белого и красного».

Позже он пустил в дело свои навыки лоцмана и водил корабли, принадлежащие Антонио де Паиве, вдоль Атлантического побережья от Сальвадора до Ильеуса, Порту-Сегуру и Рио-де-Жанейро. Все это время он ждал того дня, когда корабль увезет его в тюрьму в Португалии. Де Паива выразил сожаление, что больше не может ничем помочь Кардеру, «но любезно предложил доставить меня к месту назначения».

В каком-то смысле Кардер действительно решил воспользоваться этим предложением. «Я взял его судно и четырех его негров и притворился, будто иду в море ловить рыбу», – рассказывал он. Когда он сошел на берег, а четырех его товарищей по плаванию спросили, что они тут делают, они, «ничего отнюдь не зная о моем намерении, ответили, что их занесла сюда свирепая непогода». Затем они «вернулись домой со следующим попутным ветром, а я тайно остался». Через несколько месяцев ему удалось попасть на корабль с восемью англичанами и 14 португальцами, отплывший, скорее всего, из порта Ресифи, основанного за 40 лет до того. Когда по пути в Португалию корабль в районе Азорских островов столкнулся с двумя английскими военными кораблями, Кардер сдался им «в качестве законного трофея». Он снова оказался под стражей, но на сей раз в Англии.

В конце ноября 1586 г., «через девять лет и 14 дней после моего отбытия из Англии с сэром Фрэнсисом Дрейком в его кругосветное плавание», он прибыл в Чичестер на южном побережье Англии. К тому моменту, когда Кардер вернулся, Англия и Испания находились на грани открытого военного столкновения. Казалось, истории незадачливого Кардера суждено было затеряться на фоне этих глобальных интриг, но случилось иначе: «О моих диковинных приключениях и долгой жизни среди свирепых дикарей стало известно достопочтенному Чарльзу Говарду, лорду – верховному адмиралу Англии, и он поспешно известил об этом Ее Королевское Величество и привез меня к ней на аудиенцию в Уайтхолл».

Так встретились отбившийся от своей команды моряк и королева. «Ей было угодно долго говорить со мной о моих страданиях и чудесном спасении, а также, среди прочего, о том, каким образом был казнен м-р Даути; затем она даровала мне 22 ангела [11 фунтов стерлингов] и пожелала, чтобы Господь позаботился обо мне». Эта аудиенция внушила Кардеру столь необходимое чувство уверенности. «Со многими любезными словами я был отпущен, и теперь смиренно благодарю Всевышнего за мое чудесное спасение и благополучное возвращение в родную страну».

Эпатажные автобиографические записки о приключениях Кардера пришлись по вкусу европейской публике, в то время повально увлекавшейся Новым Светом. Позднее они вошли в огромный сборник путевых заметок под названием «Паломничества Пёрчеса: повествование, содержащее рассказ об истории мира и о странствиях по суше и по морю, совершенных англичанами и другими народами» (1625), составленный Сэмюэлом Пёрчесом, английским священником и любителем путешествовать, не выходя из дома. Несмотря на внутреннюю непоследовательность, рассказ Кардера о своей борьбе за жизнь принес ему славу, противопоставив его, простого обывателя, супергерою в лице Дрейка. В отличие от Дрейка, которым двигало неослабевающее желание исследовать, грабить и покрывать себя славой, Кардер просто хотел выжить. Он столько раз оказывался на волосок от смерти, что его стойкость перед лицом всевозможных испытаний приобрела оттенок героизма. Подобно Одиссею, который провел десять лет в скитаниях, прежде чем вернуться домой, Кардер проявлял изворотливость и находчивость. Но он лгал не потому, что любил обманывать, а потому, что старался выжить вопреки обстоятельствам, и в этом стремлении правда нередко была его врагом, а обман – союзником.

Тем временем Дрейк, преодолевая трудности, продолжал плавание. Покинув западное устье пролива и направившись на север, его сократившийся флот (за исключением «Элизабет» и «Мериголд») опасно отклонился от курса. Штормы продолжались и усиливались. Им удалось достичь земли только 7 октября. Попытка подойти ближе к берегу едва не привела потрепанные бурей корабли на грань катастрофы.

«Мы надеялись насладиться частицей покоя и вздохнуть свободно, пока буря не уляжется», – писал Флетчер. Но вскоре их поразил «почти смертоносный удар»: Дрейк «не только потерял якорь своего корабля, павший жертвой жестокого шквала, но, уходя с этого места, потерял из виду своих людей вместе с нашим флагманом “Элизабет”». То, что корабли так неожиданно разошлись, Флетчер объяснил «отчасти небрежностью тех, кто ею командовал, отчасти, вероятно, желанием кого-то на борту избавиться от всех этих тягот и вернуться домой». Флетчер намекал на то, что команда «Элизабет» под командованием Джона Винтера подняла второй мятеж.

Судя по всему, потеря «Элизабет», а тем более Винтера, не сильно расстроила Дрейка. Даути и Винтер были его главными соперниками. На первых этапах плавания этот вынужденный триумвират – два джентльмена и один рыжеволосый пират из Девоншира – вел свой флот сообща. Теперь, без аристократов, дышащих в затылок, Дрейк остался единственным командиром уменьшившейся армады. Отныне весь риск был на его совести, но и награда должна была достаться ему одному. Если Дрейк потерпит неудачу, его ждут позор и забвение. Но если он добьется своего, то превзойдет Магеллана и, что не менее важно, станет бесконечно богатым. Магеллан отправился в плавание под покровительством Испании, соперницы своей родной Португалии, и даже при самом благоприятном стечении обстоятельств не мог вернуться домой. Дрейк мог – до тех пор, пока на берегу оставалась королева, готовая его приветствовать.

Эдвард Клифф, моряк, записавший отчет о плавании «Элизабет» со слов Винтера, сообщает, что она «покинула общество» Дрейка примерно 7 октября. На следующий день, «едва избежав опасных скал, мы снова вошли в пролив, где на 2 дня бросили якорь в открытой бухте и разожгли на берегу большие костры», чтобы Дрейку было легче найти их. Но этого так и не произошло. Тогда под командованием Джона Винтера, члена изначального триумвирата Дрейк-Даути-Винтер, «Элизабет» на три недели бросила якорь в Магеллановом проливе, чтобы дать команде возможность оправиться от тяжелых испытаний. Моряки назвали это место «порт Доброго Здоровья»: «Многие из наших людей, до предела измученных долгими вахтами, холодом и скверной пищей, здесь (хвала Господу) за короткое время чудесным образом смогли исцелиться», в первую очередь благодаря обильному питанию – здесь водились мидии, достигающие в длину 50 см и кроме мяса скрывавшие в себе (приятная неожиданность) множество «жемчужных семян».

«Элизабет» снова вышла в море 1 ноября 1578 г., и 11 ноября остановилась на острове Святого Георгия (это название дал ему Дрейк несколько месяцев назад, когда флот в первый раз шел через Магелланов пролив). Затем Винтер направил корабль к восточному устью пролива, и в конце ноября они достигли острова недалеко от устья Рио-де-ла-Плата – ложного пролива, который ранее исследовал Дрейк, а до него Магеллан. К тому времени Винтер окончательно решил вернуться в Англию, отказавшись от мысли следовать за Дрейком: по его словам, это было «полностью противно уму всех наших моряков». К тому же после того, что случилось с Даути, они с Дрейком вряд ли могли сосуществовать как два равноправных капитана.

Прежде чем отправиться в этот дальний переход, Винтер сделал остановку на большом острове, который назвал островом Тюленей («Здесь бесконечно много тюленей, что может показаться невероятным любому человеку, который там не был. Некоторые из них достигают 16 футов в длину и совсем не боятся наших людей»), чтобы запастись провизией, особенно водой, и снарядить небольшой пинас, который будет сопровождать их на следующем этапе плавания, вплоть до Англии. Остановка на острове Тюленей длилась 15 дней, и «в это время тюлени приходили и спали рядом с ними… и только угроза смертельного удара заставляла их отступить».

1 января 1579 г. они снова отправились в путь. Клифф сообщает, что на подступах к тропику Козерога они «по причине дурной погоды потеряли пинас и с ним восемь человек, которых с тех пор больше не видели». Тот же шторм чуть не погубил и «Элизабет»: англичанам пришлось встать на якорь у берега, но канат оборвался, и якорь ушел на дно. «Капитан яростно метался по палубе из стороны в сторону, морские волны поднимали корабль все выше и выше, люди срывались за борт, одному вышибло мозги, другой сломал ногу, и еще многие сильно пострадали».

В конце концов побитый бурей корабль нашел убежище на острове у берегов Бразилии. Когда люди начали болеть, Винтер отправил отряд моряков на поиски лекарственных трав. Они вернулись с корой дримиса – высокого стройного дерева, растущего в прибрежных вечнозеленых лесах. Считалось, что плотная, мясистая, сероватая кора дримиса может излечивать и предотвращать цингу – это оказалось правдой. Позднее растение получило название Drimys winteri, как раз в честь капитана, сбежавшего от Дрейка.

Внезапно на острове появилось трое португальских солдат, потребовавших сообщить, откуда взялось поврежденное судно. Насколько было известно, раньше в эти воды не заходил ни один английский корабль. Затем португальцы отправились обсудить их появление с губернатором, но не раньше, чем Винтер оставил одного из них у себя в заложниках.

Вскоре после этого прибыло еще одно каноэ с одним португальцем и «голыми мужчинами, жителями этой страны», которые привезли англичанам «двух небольших волов, одного молодого хряка, несколько кур, гранаты, лимоны, апельсины и другие плоды этих земель». Взамен Винтер предложил им льняное полотно, гребни, ножи и «всякие мелочи». Казалось, обмен прошел вполне успешно, но в этот момент губернатор «прислал известие, что мы ничего не получим, если не доставим наш корабль в гавань». Винтер не собирался соглашаться на это, «поскольку, очевидно, они стремились сделать все, чтобы подвергнуть нас опасности». Внезапная перемена подтвердила подозрения Винтера: надменным португальцам нельзя доверять. Английские моряки направились к берегу, сделав вид, что хотят высадиться и, возможно, атаковать, «хотя на самом деле мы не имели такого намерения». Они вернули своего человека, взятого в заложники, и вернули заложника-португальца. Но этим дело не кончилось. Один из рабов жестами показал, что португальцы скоро придут на своих каноэ, и их будет очень много.

Утром Винтер и его люди заметили, что к ним идет более дюжины огромных каноэ – на некоторых умещалось до 40 человек. Большинство англичан бежали на корабль, но португальцам удалось захватить по крайней мере двух моряков, о дальнейшей судьбе которых больше не было никаких известий.

17 марта «Элизабет» на всех парусах удалялась от вероломных португальцев. Направляясь на север, Винтер следовал пройденным ранее маршрутом мимо острова Фернанду-де-Норонья, возвышающегося над морем, словно частица Райского сада. 13 апреля корабль пересек экватор, а через шесть дней команда увидела Полярную звезду. Полярная звезда находится там, где небосвод пересекает линия земной оси, поэтому кажется, что она не восходит и не заходит в ночном небе, а остается примерно на одном и том же месте, в то время как другие звезды вращаются вокруг нее.

В начале мая «Элизабет» достигла одного из самых замечательных мест на Земле – Саргассова моря. Это единственное море, границы которого определяет не масса суши, а океанские течения: Гольфстрим на западе, Североатлантическое течение на севере, Канарское течение на востоке и Североатлантическое экваториальное течение на юге. Все вместе они создают в океане систему общей циркуляции, на которую также воздействуют глобальные направления ветров, вращение Земли и расположение массивов суши. Когда ветер летит над поверхностью океана, часть водной массы смещается в том направлении, куда он дует. В то же время вращение Земли отклоняет или изменяет направление ветровых течений. Это отклонение вызывает явление, называемое эффектом Кориолиса (по имени французского ученого Гаспара Гюстава де Кориолиса). В Северном полушарии эффект Кориолиса смещает поверхностные течения под углом около 45° по часовой стрелке. В Южном полушарии происходит наоборот: океанские течения движутся против часовой стрелки. Несколько разнонаправленных течений, образовав так называемую спираль Экмана, просачиваются под поверхность, и в более глубоких слоях отклонение постепенно уменьшается. Спираль опускается примерно на 90100 м ниже поверхности, и вода в этом месте приобретает темно-синий оттенок, наводящий на мысли о медитации и самоотречении.

Моряки боялись саргассовых водорослей – они затрудняли движение корабля и, возможно, в них прятались чудовища. На самом деле среди свободно плавающих в Саргассовом море бурых водорослей вида Sargassum находили пропитание и убежище множество морских животных, от черепах и креветок до китов и акул. В 1492 г. Христофор Колумб отчасти приподнял завесу тайны, окутывавшую этот регион. У его моряков было достаточно времени, чтобы изучить оливковые и золотые листья водорослей, тянущихся от горизонта до горизонта, и рассмотреть гроздья наполненных газом пузырьков, которые удерживают водоросли в подвешенном состоянии у поверхности воды. Моряки назвали их Sargazo, потому что они напоминали маленькие гроздья винограда, растущего в окрестностях Средиземного моря.

«Элизабет» без происшествий пересекла Саргассово море и 5 мая двинулась на северо-восток в Северную Атлантику. 30 мая моряки увидели на горизонте старинную рыбацкую деревню Сент-Айвс на побережье Корнуолла, а 2 июня 1579 г. благополучно прибыли в Илфорд-Кумб в Девоншире. Эдвард Клифф писал: «И таким образом, испытав множество неприятностей и великих опасностей, мы прошли через Магелланов пролив в Южное море с нашим генералом Фрэнсисом Дрейком и были отброшены вместе с ним к 57-му градусу южной широты, а затем двинулись назад тем же проливом, и Господу было угодно привести нас в целости и сохранности на родную землю и дать нам снова увидеть наших дорогих друзей и родичей. Да будет Ему хвала, честь и слава во веки веков. Аминь».

Всего через несколько дней, 10 июня, Винтер приехал в Лондон. Его неожиданное появление произвело фурор на самом высоком уровне. Мендоса, опираясь на свои анонимные источники при дворе, описывал оказанный Винтеру прием со смесью тревоги и изумления. «Капитан прибыл сюда и был принят с необычайной благосклонностью королевой, которая заперлась с ним наедине, чтобы выслушать отчет о его путешествии, – писал он Филиппу. – Точно так же с ним обращается весь Совет в целом и каждый его член в отдельности, так что добраться до него пока невозможно. Королева приказала, чтобы с ним и с его командой обращались очень хорошо, хотя они вернулись, не окончив плавания, и ничего с собой не привезли. О том, что Дрейк казнил джентльмена – злосчастного Даути, – приказано ничего не говорить до его возвращения». Кроме того, Мендоса мог кое-что рассказать о самом Винтере, причем его сведения были на удивление точны: «Капитан утверждает, что вошел на своем корабле в Магелланов пролив и доплыл до 57-го градуса южной широты в Южном море, где нашел остров со следами человеческого житья и виселицу, на которой, как рассказывают, Магеллан казнил одного из своих людей. Описание обнаруженного им пролива совпадает с описанием пролива, который открыл Магеллан; по его словам, в самой широкой части он имеет ширину около семи лиг, а в некоторых местах сужается и едва достигает двух лиг. В самом проливе он обнаружил два острова, на одном из которых водится множество птиц, похожих на гусей [пингвинов], а на другом – большое количество крупной рыбы, выходящей на сушу [тюленей]. Он сообщил, что это сослужило ему хорошую службу, дав пищу для команды. Он ушел от Дрейка десять месяцев назад и один раз подходил к побережью Бразилии, чтобы запастись провизией для обратного путешествия».

Обстоятельства возвращения Винтера показались Мендосе очень странными. Почему королева встретила этого дезертира с распростертыми объятиями? Ответ прибыл через несколько недель на каравелле из Индии: «Пришли известия, что Дрейк, о котором я писал, прошел через Магелланов пролив и в Южном море похитил принадлежащего Вашему Величеству золота и серебра на сумму 200 000 дукатов, и на 400 000 дукатов имущества разных купцов. Здешние авантюристы, ссудившие деньги и давшие корабли для его плавания, вне себя от радости». Английский триумф праздновали по всему Лондону: «У людей здесь только и разговоров о том, что нужно снаряжаться и точно так же отправляться грабить».

Королю Филиппу II настало время действовать. Над властью и силой испанской короны открыто глумились. «Хотя я отправил курьера специально с одним только этим известием, я в это не верю, поскольку в деле подобной важности, если бы оно было правдой, Ваше Величество предприняли бы предупредительные шаги. Я прилагаю всевозможные усилия, чтобы разузнать, что именно захватили английские пираты у подданных Вашего Величества, хотя я знаю об этом только от англичан, а сами владельцы мне ничего не сообщают». Впрочем, то, что Мендосе уже было известно об англичанах, только подтверждало худшие опасения по поводу Дрейка. «Один из их министров был осужден за ужасное и гнусное преступление – сожительство с собственной дочерью, и, хотя это дело получило громкую огласку, в наказание его всего лишь поставили на некоторое время к позорному столбу. Вы можете судить поэтому, как они будут наказывать за другие, менее значительные грешки». Мендоса напускал на себя вид праведного негодования, возмущаясь нравами англичан, хотя у него на родине в это время свирепствовала испанская инквизиция.

Захват Дрейком португальского судна у островов Кабо-Верде привлек внимание португальского посла, который потребовал наказать за это как Фрэнсиса Дрейка, так и Винтера. Но Дрейк был за тысячи миль отсюда, и неизвестно, жив или мертв, а Винтер находился в Лондоне, поэтому его бросили в тюрьму, обвинив в том, что он самовольно покинул капитан-генерала. Младший брат Дрейка, Джон, считал, что Винтера наверняка повесили бы, если бы Фрэнсис Дрейк, вернувшись наконец в Англию, не добился его освобождения.

Скандал, разгоревшийся вокруг этого самовольного плавания, отвлек внимание от некоторых важных подробностей. Прежде всего, Винтер успешно прошел Магелланов пролив с запада на восток, что было мореходным достижением первостепенной важности. Мало того, Винтер прошел через пролив не один раз, как Магеллан и Дрейк, а дважды. И, в отличие от предшественников, Винтер не потерял во время перехода ни одного человека. Его опыт доказал, что пролив можно вполне благополучно пройти из конца в конец. Следующие два года Винтер приносил немалую пользу короне, пока министры Елизаветы I пытались понять, как именно Дрейк совершил свой навигационный подвиг. По сведениям активно подслушивающих испанских послов, ждать возвращения Дрейка в ближайшее время не стоило, но Винтер свободно рассуждал о маневрах своего бывшего капитана, и эти данные в Лондоне беспрепятственно получал Бернардино де Мендоса.

«То, что случилось с Винтером, подтверждает: проливы действительно образованы островами, – отмечал Мендоса. – После того как он прошел 80 лиг, шторм отнес его обратно в бухту Сан-Хулиан, при этом он вышел не там, где вошел, что заставило здешних космографов думать, будто Винтер вообще не бывал в проливах. Он не раз утверждал, что проливы образованы островами, но ему не верили до тех пор, пока не вернулся сам Дрейк». На самом деле Магелланов пролив образовался в результате столкновения тектонических плит – массивных пластов земной коры. Когда-то в далеком прошлом восточная плита врезалась в западную. Восточная плита приподнялась вверх, а западная зашла под нее, образовав уникальный ландшафт. В этом регионе на вершинах западных гор каждый день в году идут дожди, питающие пышный растительный покров. Там обитают удивительные патагонские казарки – белоснежные самцы и черно-коричневые самки – и растет 30 видов папоротников, размножающихся без цветов и семян, с помощью крошечных спор. Пингвины и дельфины резвятся у берегов, а белые лебеди с черными шеями, слишком тяжелые, чтобы летать, важно ходят по земле. Густой лес начинается всего в нескольких метрах от береговой линии. Крошечные белые орхидеи выглядывают из густой листвы, и все вокруг окутано сумрачным туманом. Там люди Дрейка увидели перед собой первозданные пейзажи с искривленными от постоянного ветра деревьями и маленькие айсберги цвета морской волны, проплывающие по крапчатой поверхности мутно-зеленой воды в извилистых руслах пролива.

Продолжающееся кругосветное плавание Дрейка привело в движение шестеренки событий в Европе и в мире задолго до его возвращения. Последствия этого ощущались везде по-разному: Англия, как ни странно, медленно осознавала масштабы готовящегося всемирного перелома, но Испания, уже обладавшая империей, смотрела на вещи совершенно иначе. Купцы, торговавшие с соседними государствами, понимали, что становятся пешками в глобальной борьбе между Испанией и Англией. Мендоса говорил: «Эти торговцы в большой тревоге, как бы Его Величество [король Филипп] не приказал конфисковать английскую собственность в отместку за грабежи, учиненные Дрейком».

Мендоса решил лично выяснить местонахождение Дрейка. «Я послал в Плимут человека, испанца, и он поселился неподалеку, чтобы сразу сообщить мне о его прибытии». Попутно Мендоса узнал, что заговор с целью ослабить Испанию распространился намного шире, чем он предполагал. Его источник сообщил, что узнал «по большому секрету от жены одного из тамошних судей, что советники, вложившие средства в это предприятие, разослали всем судьям и губернаторам поручение принять его [Дрейка] и помочь благополучно спрятать добычу, поэтому я опасаюсь, если что-то ценное попадет в Англию, вернуть это будет трудно». Эти разведданные, в свою очередь, позволяют предположить, что Мендоса участвовал в заговоре с целью обмануть англичан, с которыми на самом деле должен был поддерживать любезные отношения. Следующий ход в этой глобальной шахматной партии оставался за Дрейком. «Те, кто хорошо осведомлен об этом вопросе, не ожидают прибытия Дрейка раньше января, поскольку он должен вернуться через те же проливы, и не может сделать этого раньше ноября, когда в тех краях наступает лето. Если это правда, то Совет Индий узнает об этом». Судя по всему, Дрейку сопутствовал немалый успех, и Мендоса, которому пришлось сообщить эти новости своему государю, чувствовал себя крайне неловко.

Тем временем сбившийся с курса Дрейк направился на юг, к месту, которое мы сейчас называем мысом Горн, и нашел временное убежище на архипелаге, где он и его спутники с облегчением «увидели жителей этой страны, путешествовавших в поисках пропитания с одного острова на другой на своих каноэ, – там были мужчины, женщины и малые дети, которые висели на спине у матерей, завернутые в шкуры». Англичане отдыхали там трое суток и выменивали у безмятежных местных жителей ожерелья из ракушек и прочие безделушки.

Но даже там им «ежечасно угрожали бурные моря и бушующие ветры». Казалось, англичане полностью исчерпали гостеприимство этих мест – налетевший жестокий шквал отогнал их корабль в море. Якорный канат лопнул, и «ветры принялись швырять корабль из стороны в сторону и неустанно наносить ему сильные удары». Дрейк посчитал, что Бог специально посылает им эти тяготы в качестве испытания или предупреждения, чтобы проверить, способны ли они стойко двигаться к цели в творящемся хаосе. Наконец они оказались на «последнем из всех этих островов». Перед ними раскинулся бескрайний простор. «В южном направлении не видно ни большой земли, ни островов, но видно лишь, как Атлантический океан и Южное море [так называли Тихий океан] встречаются на этом огромном свободном пространстве». Они достигли края континента. Мыс поднимался из моря, словно окаменевший хребет вымершего существа. Попав туда, они смогли развеять веками накапливавшиеся мифы и недоразумения. Флетчер писал: «Много сотен лет люди полагали, что на этих островах в открытом море лежит terra incognita (неизвестная земля), где обитают сонмы удивительных чудовищ». Но чудовища существовали только в воображении людей. Ни один путешественник, о котором приходилось слышать Флетчеру, их ни разу не видел. Никакой terra incognita не существовало, и путь вперед, при условии благоприятной погоды, был свободен. Не было в этих местах и сильного течения, как когда-то предполагал Флетчер. Таким образом, пройти туда и обратно из одного великого океана в другой было действительно возможно. «Все это – одно большое и открытое море», – заключил он. А если кто-то не верит, Флетчер советовал этому человеку «воздержаться от суждений, пока он сам не убедится в этом, совершив собственное путешествие». Современные исследователи и ученые называют метод получения информации путем непосредственного наблюдения «проверкой реальности». На мысе Горн Флетчер произвел собственную проверку реальности.

В Тихом океане, когда Дрейк попытался пройти вдоль западного побережья Южной Америки, на его корабли снова обрушился шторм. 24 октября 1578 г. Дрейк нашел удобную якорную стоянку у мыса Горн рядом с массивом суши, который он посчитал концом света, «последним островом terra incognita к югу от Америки». Он оставался в этом месте – вероятно, на острове Горн – чуть более недели. Сообщения о его точном местонахождении в этот момент не вполне ясны, а местами даже противоречат друг другу.

В тот момент или вскоре после Дрейк решил, что достиг одной из самых изолированных частей земного шара, необитаемой с доисторических времен. Спустя годы, в 1593 г., его кузен Ричард Хокинс вспоминал, как Дрейк рассказывал ему об этом моменте: «Он не смог обогнуть самый южный остров, а потому бросил якорь с подветренной стороны. Взяв с собой компас, он вышел на остров и, отыскав самую южную его часть, распростерся ниц на этом мысу» (вероятно, Хокинс имел в виду «бросился ничком»). Вернувшись к своим людям, Дрейк рассказал, что побывал на самой южной оконечности мира, дальше к югу, «чем любой из них и вообще любой человек». Это была высокопарная мысль, но, очевидно, это было не так.

Вскоре на Дрейка снизошло еще одно откровение. Хотя несколько десятков лет назад Магеллан первым проложил маршрут через пролив к Тихому океану, картографы и исследователи до сих пор не могли понять, как взаимосвязаны океаны и массивы суши в крайнем Южном полушарии. Дрейк и его команда с огромным изумлением и чувством благодарности судьбе осознали, что «Западный Оксидент [Тихий океан] и Южное море – это одно и то же!». Связь между морями означала, что их кругосветное плавание может продолжаться.

К тому времени (28 октября), как писал Флетчер, их «неприятности кончились, бури улеглись, и всем бедам, за исключением разлуки с товарищами, пришел конец». По его мнению, сам Бог привел их сюда, позволив открыть это место, и теперь хотел, чтобы они задержались здесь на некоторое время, чтобы полюбоваться им. Примечательный факт: в этих крайних южных широтах ночь длилась всего два часа. У них было 22 светлых часа в сутки, чтобы изучать окрестности и отдыхать от тягот плавания.

Через два дня Дрейк и его люди отправились на север вдоль западного побережья континента в сторону Чили, по пути остановившись на паре островов, которые при ближайшем рассмотрении оказались «богатым хранилищем самых щедрых запасов продовольствия». Отдохнув и насытившись, они поплыли дальше. Казалось, худшие беды остались позади – они смогли пересечь Атлантику и пройти Магелланов пролив, Дрейк сумел подавить мятеж, и в придачу они до сих пор не умерли голодной смертью.

В таком приподнятом настроении моряки прибыли в «плодородное место, где в изобилии водились разнообразные блага: овцы и прочий скот, маис (род зерна, из которого делают хлеб), картофель и подобные корнеплоды; кроме того, считается, что эти места на удивление богаты золотом [золото!], и в общем тут нет нужды ни в чем, что могло бы пригодиться человеку для обеспеченной жизни». Это случилось 25 ноября. Небольшая группа англичан прошла уже тысячу миль к северу от Магелланова пролива. Они даже не подозревали, что самый серьезный кризис еще впереди.

«Мы увидели остров под названием Мокко, – писал Флетчер. – И сочли за лучшее отойти от материка, не пытаясь на собственном опыте выяснить, какие опасности там могут таиться». Крошечный Мокко, площадью менее 20 квадратных миль, казался песчинкой в безбрежном и грозном море. Много лет спустя в водах близ острова поселился 20-метровый кашалот-альбинос по кличке Мокко Дик, вдохновивший Германа Мелвилла на создание эпического романа «Моби Дик».

Добравшись на веслах до берега, Дрейк и его люди поняли, что они не одни. Летописцы давали местным жителям множество имен, но вероятнее всего, они принадлежали к народу мапуче, а именно к племени лафкенче – «людей моря», обитавших вдоль побережья. Сначала лафкенче вели себя подчеркнуто дружелюбно и, к большому удовольствию англичан, начали охотно меняться с ними. У них были «как раз такие товары, как нам нужно: жирные бараны, куры и маис». Английские матросы знаками показали, что им нужна вода, и лафкенче тотчас «убедили нас знаками… что у нас ее будет сколько угодно». Еда, которую принесли лафкенче, оказалась сытной и необычайно аппетитной. «В тот вечер баранина и курятина показались нам восхитительно вкусными; мы с нетерпением ждали дня, когда сможем выменять у них больше, и едва ли не каждый человек в команде хотел сделаться торговцем в Южном море».

Все это время Дрейк изучал туземцев и пришел к выводу, что, в отличие от непредсказуемых патагонских великанов, убивших двоих его людей в бухте Сан-Хулиан, великодушные жители острова Мокко, «не имевшие ни луков, ни стрел», не представляют опасности. Он посчитал лафкенче спокойными, даже безобидными, и какое-то время они действительно вели себя вполне миролюбиво. Они уговорили Дрейка направить корабль в «узкую бухту, по обеим сторонам которой поднимались густые заросли высокого индийского тростника». Убаюканный ложным чувством безопасности, Дрейк последовал за ними. Это был один из редких случаев, когда его подвела интуиция.

Дрейк не мог этого знать, но на самом деле «в густых тростниках по обе стороны бухты стояло великое множество кровожадных воинов», готовых к нападению. Беспечные англичане на своих кораблях заходили все дальше, а лафкенче продолжали безмолвно и неподвижно ждать плечом к плечу в тростниках, «когда им представится та возможность, которой они искали». Когда люди Дрейка, все еще не подозревая о нависшей над ними опасности, подошли к указанному месту, их пригласили высадиться на берег, пообещав показать, где можно набрать воды. Двое моряков, скорее всего Томас Флуд и Том Брюэр, сошли на берег с посудой для воды. Один из них «взял с собой канат, чтобы подтянуть лодку ближе к берегу», и бросил его на землю. До этого момента все было спокойно, но после в мгновение ока обыденный поход за водой превратился в противостояние не на жизнь, а на смерть. «Не успел [канат] выскользнуть из его рук, как один индеец перехватил его и начал быстро тянуть нашу лодку к берегу… [а в это время] остальные схватили наших людей, которые высадились на берег, и уволокли их с собой».

Тогда из своих укрытий появились воины лафкенче, «хорошо вооруженные луками, стрелами и дротиками из тростника». Взятые в заложники английские моряки не могли «ни защитить себя, ни нанести сколько-нибудь урона врагу» и поэтому «поневоле стали мишенью для стрел, сыпавшихся на них сзади, спереди и со всех сторон». Лафкенче методично расстреляли их, а затем напали на остальных. Спасения не было: англичане не могли ни воззвать о помощи и милосердии, ни сдаться. «Густые тучи стрел летели в них со всех сторон; в своей узкой лодке они оказались словно в западне, и ни один не мог шевельнуться, чтобы помочь себе или другим, ни одному человеку не удалось избежать тяжелых ранений».

В итоге почти все получили множество ран – у одного их оказалось десять, у другого 21, «некоторым стрелы попали в голову и лицо». Когда они вернулись на корабль, их окровавленный истерзанный вид привел в ужас остальных моряков. Канонир, датчанин по прозвищу Большой Нил, скончался от полученных ран через два дня. Давний слуга Дрейка, Диего, получил 20 ран, хотя Джон Дрейк, молодой племянник капитана, отмечал, что «стрелы вошли в его плоть не слишком глубоко». Диего прожил еще около года, прежде чем умер по неизвестной причине.

Во время этой стычки одна стрела едва не оборвала жизнь самого Дрейка. Согласно описанию Флетчера, ему выстрелили в лицо: стрела вошла рядом с глазом, но не пронзила его. В некоторых случаях роговица (прозрачная поверхность глазного яблока) и склера (белая наружная оболочка) могут оказать достаточно сопротивления, чтобы глаз деформировался и отодвинулся в сторону. Если бы стрела попала прямо в глазницу, она могла поразить через верхнюю глазничную щель внутреннюю сонную артерию, вызвав обширное кровотечение, или застрять в височной доле мозга. Попытка удалить стрелу только усугубила бы травму и привела к гибели. Но Дрейку повезло – стрела попала достаточно далеко от глаза, и ему удалось сохранить и сам глаз, и зрение, отделавшись только заметным шрамом.

В миг ужасной опасности «одному из простых матросов хватило присутствия духа схватить свой кинжал и перерезать канат на лодке и тем самым дать всем свободу и спасение». Англичане принялись лихорадочно работать веслами. Вслед им «летели тучи стрел, подобные рою мошкары на солнце; стрелы ложились одна рядом с другой, и борта лодки были плотно утыканы ими изнутри и снаружи».

Наконец они оказались в безопасности. Товарищи помогли им подняться на борт, и «ужас их бедственного положения поразил сердца всех людей, увидевших это. Мы вознесли молитвы об их исцелении, чтобы облегчить их страдания и спасти тех, кому Господь предназначил жить, ибо Богу было угодно, чтобы никто, кроме одного человека, не погиб во время этой несчастной случайности». Удача оказалась на их стороне, а находчивость одного матроса сослужила всем добрую службу.

Как только раненые были спасены, с корабля высадился новый отряд, чтобы попытаться освободить тех, кого захватили индейцы, «но напрасно – это было невозможно, поскольку, когда наши люди подошли ближе, они увидели, что неприятелей собралось великое множество». Действительно, их встретили две тысячи отлично вооруженных индейцев «с луками, дротиками, копьями, щитами, пиками и другим оружием; у многих были наконечники из чистого серебра, что при свете луны представляло собой чудесное зрелище». Все они были готовы напасть на разношерстную группу моряков, оказавшихся так далеко от дома.

Глазам спасательной партии предстала страшная картина. Окруженные лафкенче, двое их соотечественников «претерпевали ужасные муки и казни». Они были связаны и лежали на земле, «а люди окружили их кольцом и танцевали рука об руку, кружась и распевая песни. Тем временем их мучители работали ножами, срезая с их тел куски плоти, и подбрасывали эти куски в воздух, а танцующие подхватывали их и, словно псы, пожирали их самым чудовищным и противным природе образом, и так продолжалось до тех пор, пока они не обглодали их до костей». Зрелище было достаточно шокирующим, но еще более отвратительным было то, что в несчастных «еще оставалась жизнь». Их пожирали заживо.

Возмущенные этим ужасным зрелищем, люди Дрейка хотели открыть по индейцам огонь, но ручное оружие подвело их. «Мы могли бы отомстить им в любой момент, сделав выстрел с корабля, но генерал по ряду особых причин не согласился на это». Поэтому корабельная пушка оставалась холодной и безмолвной, хотя приказ Дрейка не стрелять, вероятно, спас их от бойни.

Флетчер объяснял чудовищное поведение туземцев следующим образом: «Мы догадались, что эти люди были коренными индейцами, – размышлял он, – и раньше жили на материке, но по причине кровожадной жестокости испанцев были вынуждены бежать из своих родных краев на этот остров, чтобы обрести здесь мир и покой, так же, как бразильцы бежали от португальцев». Там они основали маленькое островное королевство и «постоянно проливали кровь и поедали плоть испанцев, которые тем или иным способом попадали к ним сюда – так же, как народ Бразилии поступает с португальцами, когда побеждает их». Поскольку они не знали других чужаков, кроме испанцев, они убедили себя, «что мы одного с ними племени, и, когда один из наших людей опрометчиво заговорил при них на испанском языке, они решили попотчевать нас тем угощением, которое сберегали для испанцев, что и исполнили, к нашему великому горю и великой опасности для нашего государства». Под «угощением для испанцев» Флетчер, конечно, подразумевал месть. Таким образом, между Дрейком и лафкенче произошло недоразумение, увы, со смертельным исходом – их приняли не за тех.

Стремление Дрейка скорее уйти из роковой засады говорило само за себя. Другие на его месте повели бы себя осторожнее, а столкнувшись с враждебным отношением, постарались бы отомстить. Но Дрейк больше всего хотел выжить (мученическая смерть никак не входила в его планы) и был склонен в целом доверять индейцам, а проявление враждебности списал на их неприязнь к испанцам. Его готовность полагаться на добрую волю коренных народов и вести с ними общие дела сослужила ему хорошую службу в прошлом с симарронами. Не было никаких причин считать, что это отношение не оправдает себя снова, по крайней мере, с теми индейцами, которых испанцы еще не успели испортить своим вероломством. В конце концов, целью его плавания были не завоевания, не обращение в христианство и не работорговля. Его интересовало только золото – испанское золото.

Когда флот покинул место катастрофы, наступила ночь. Некоторые на борту начали паниковать, опасаясь, что в темноте на корабли нападут островные индейцы или дежурившие на побережье материка испанцы. Нерешенная проблема свежей пищи и воды усиливала «горькое и безумное отчаяние наших раненых, слезно просивших найти какое-нибудь подходящее место для отдыха». Но в течение нескольких дней таких мест им не попадалось, пока 30 ноября Дрейк не зашел в залив Филлипс, где они, как писал Флетчер, «встали на якорь и немедленно снарядили и пустили к берегу нашу лодку [т. е. пинас], чтобы выяснить, может ли это место предоставить нам то, в чем мы столь остро нуждались… однако после долгих поисков мы не нашли никакой надежды на облегчение, ни свежей пищи, ни пресной воды».

Вдалеке они заметили «огромные стада белых буйволов», но никаких признаков людей – однако через некоторое время моряки с пинаса увидели в бухте «одного индейца, ловившего рыбу со своего каноэ». Дрейк пригласил его подняться на борт «Золотой лани», вместе с «каноэ и всем, что с ним было». На взгляд англичан, это был «человек вполне миловидный, среднего роста; одетый в белую рубаху, едва доходившую до колен и оставлявшую руки и ноги обнаженными; волосы у него на голове были очень длинные, а бороды не было вовсе, как это по большей части бывает у индейцев». Более того, «он казался человеком очень кротким, мягкого и смиренного характера, при этом проявлял ко всему любопытство и очень благодарил за те вещи, которыми одарил его наш генерал. Глядя на него, мы понимали, сколь прискорбно будет, если и эти люди испытают на себе ту жестокость, которую узнали все, кого испанцы держат в подчинении и над кем имеют какую-либо власть».

Наконец-то им удалось найти неиспорченного индейца, которого они так долго искали. После этого они «отослали его с нашей лодкой и его лодкой (сделанной из тростниковой соломы) и высадили его там, где он захотел».

На берегу его встретили двое или трое друзей, которым он показал безделушки, подаренные англичанами. Через несколько часов он вернулся с другими членами своего племени и принес ответные подарки: кур, яйца и «жирную свинью» – все это было нагружено на второе каноэ, в котором не было людей. После этого их предводитель отослал прочь своего коня, чтобы гости могли видеть, что он один и безоружен, и предложил проводить их в безопасную гавань, где они могли бы отдохнуть.

Однако команда не слишком этому обрадовалась. Люди давно начали понимать, что их втянули в откровенно пиратское плавание, а их капитан не собирается останавливаться ни перед чем. Они пережили множество опасностей: внезапные бури, мятеж на борту, нападения местных жителей, риск отравиться незнакомой пищей, отсутствие пресной воды, цинга, дизентерия – их тело и разум постоянно подвергались суровым испытаниям, и не было никаких гарантий, что кто-то из них сможет снова увидеть Плимут или хотя бы дожить до следующего дня.

На нижних палубах зрело недовольство: люди осознали, что Дрейк без колебаний пожертвует их жизнями ради достижения своих целей. Росту этих настроений способствовал, в частности, один из офицеров – Джон Даути, брат казненного Дрейком Томаса Даути, который был тесно связан с придворной кликой, выступавшей против Дрейка, и присоединился к плаванию, чтобы присматривать за выскочкой-капитаном и по возможности пресекать его бесчинства. Вскоре Даути успешно восстановил команду против Дрейка. А чтобы еще больше унизить капитана, Даути заявил, что спал с его женой незадолго до того, как корабль отплыл из Англии. Было это правдой (маловероятно, во всяком случае, независимого подтверждения этот факт так и не получил) или Даути впустую хвастался, чтобы повысить свой авторитет в глазах других мужчин, но подобные заявления могли только разозлить Дрейка. Однако ему пришлось отложить свою месть до тех пор, пока кругосветное плавание не окончилось.

7

«Жестокая любезность»

С новой ясностью увидев свою цель, Дрейк приказал флоту плыть на север вдоль побережья Чили. Сведения об этом этапе их кругосветного плавания нередко расходятся, в зависимости от того, кто о нем рассказывает и сколько времени прошло между событиями и попыткой их вспомнить. В любом случае ясно, что Дрейку и его людям постоянно угрожали как испанцы, так и коренные жители, и, пока они с заминками продвигались на север, их жизнь не раз подвергалась опасности.

Испанцы скрывались повсюду. Везде, где Дрейк обнаруживал испанские лагеря, он отправлял своих людей в набеги, приводившие противников в бессильную ярость. Дух озорства охватил всю команду. Даже корабельный капеллан Фрэнсис Флетчер с юмором писал, как они напугали испанца, который заснул на посту, охраняя 13 бочонков серебра, овец и запас вяленой говядины. Английские пираты пощадили стражника, но унесли все добро, а ему оставалось только отчаянно сыпать проклятиями им вслед. Эль Драке – «дракон», как стали называть Дрейка испанцы, – снова нанес удар.

5 декабря 1578 г. «благодаря усердию нашего нового индейского лоцмана мы бросили якорь в нужной гавани», – писал Флетчер. Испанцы первыми побывали в этом месте еще в 1536 г. и назвали его Вальпараисо. Дрейка оно разочаровало: там оказалось всего девять скромных дворов. Он представлял себе более крупное поселение и надеялся, что сможет встретиться там с пропавшими кораблями своего небольшого флота, однако их нигде не было видно. Однако в гавани располагался склад с чилийскими винами и, еще более многообещающе, стоял испанский корабль под названием «Капитана». Команда корабля, приняв новоприбывших за испанцев, открыла бочку вина, чтобы приветствовать их в этой отдаленной гавани. Но вместо ожидаемых приветствий и тостов команду ждал дерзкий налет людей Дрейка: они обыскали весь корабль и вынесли с него 1770 бутылок вина, доски и дерево и обтянутые кожей сундуки с «превосходным золотом Балдании» (которое считалось чистым на 99,9 %). Наконец Дрейку попалась добыча, стоившая всех затраченных усилий, времени и жертв, – огромное количество чистого испанского золота.

«Некоторое время мы отдыхали и подкреплялись, – небрежно заметил Флетчер, – и освобождали этот корабль от столь тяжкого груза». Другими словами, вместе с золотом англичане украли провизию – вино, хлеб и бекон, которые могли пригодиться им в их долгом путешествии. Никто не посмел им помешать, не прозвучало ни одного выстрела. Если раньше команда задавалась вопросом, какова цель их путешествия, то теперь это стало очевидно: целью их путешествия была не определенная точка на карте, а кругосветный поход, в котором Дрейк мог заниматься тем, что получалось у него лучше всего, – грабить испанское золото. В следующие несколько дней англичане заняли «Капитану» и переманили на свою сторону местных коренных жителей, щедро осыпав их подарками. Дрейк призвал жителей присоединиться к нему и сообща изгнать испанцев. Он оставил им оружие и объяснил: «Всего несколько человек смогут напасть на многих, и всегда будете побеждать, и многие из нас будут на вашей стороне». Похожую стратегию он использовал много лет назад с симарронами. Но на сей раз он не собирался оставаться на месте – захваченное золото побуждало к действиям.

«Золотая лань» подняла якорь и снова вышла в плавание, «захватив с собой индейского лоцмана, которого наш полководец самым щедрым образом наградил и одарил многими благами, что пришлось ему весьма по нраву». После того как он выполнил свою задачу, англичане высадили его «в том месте, где он пожелал», и двинулись дальше вместе со всем неправедно нажитым добром. Им предстояло найти пропавшие корабли, «так давно разлученные с нами; ничто не удовлетворило бы нашего генерала и нас самих больше, чем счастливая встреча или хорошие новости о них», – с грустью отметил Флетчер. В настойчивых поисках они осмотрели каждую гавань и каждую бухту, где могли скрываться их корабли. При этом Дрейк ни на секунду не забывал о «злобе и вероломстве испанцев… не привыкших проявлять милосердие там, где они господствуют». Испанцев пока не было видно, но всегда оставалась вероятность, что они внезапно появятся и смогут одолеть английских разбойников.

Поэтому, чтобы «не подвергать себя их жестокой любезности» – в виде пыток, отрубания конечностей и смерти на дальнем берегу, – Дрейк нашел бухту, где можно оставить свой корабль «в покое и полной сохранности». Затем его люди снарядили легкий и маневренный пинас, «передвигаться на котором было не так опасно, как на корабле» и начал и исследовать «каждый ручей, не пропуская ни одного уголка в радостной надежде найти наших друзей и соотечественников».

Но все пошло не так, как планировалось. Как только их пинас вошел в бухту близ занятого испанцами города Кокимбо и несколько человек высадились на берег, они столкнулись с вражеским отрядом «численностью по крайней мере 300 человек, из которых сотню составляли испанцы, каждый на своей лошади, а остальные были индейцами; они бежали за ними по пятам, словно собаки, все нагие и в ошейниках». Таковы были реалии жизни под властью Испании.

Едва увидев своих противников, англичане бросились бежать с берега на скалы, а со скал на пинас, который мог быстро доставить их в безопасное место, где их не настигнет испанское оружие. Не побежал только моряк по имени Ричард Миниви, «смелый, безрассудный и исполненный презрения к опасности», который не стал слушать мольбы друзей, звавших его вернуться на корабль. Его отряд из 12 человек встал на пути сотен врагов. Когда конный испанский солдат направился к Миниви, тот приказал своему крошечному отряду отступить к лодке, а сам вступил в бой с испанцами. Он выхватил шпагу и выстрелил из пистолета. Выпущенная в ответ испанская пуля пронзила его череп и мгновенно оборвала его жизнь. Приказав рабам-индейцам вытащить его бездыханное тело на берег, испанцы обезглавили Миниви, отрубили ему правую руку и «вырвали сердце из груди». Найденную у него в кармане книжку с выдержками из Святого Писания объявили еретической и сожгли. Индейцы растащили в разные стороны части его тела, пускали стрелы в его изуродованный труп и «оставили бы его на съедение зверям и птицам», если бы несколько английских моряков не похоронили его, тем самым избавив его останки от «этой неслыханной и варварской жестокости».

Позднее на берегу, где был убит Миниви, появился испанский отряд, размахивающий флагом перемирия. Но Дрейк не собирался поддаваться на эту уловку – он поднял паруса и отправился в более безопасное место.

Размышляя о царстве террора, который устроили испанцы на землях ни в чем не повинных индейцев, удерживая их в позорном рабстве, убивая без разбора и истребляя всех чужаков, Флетчер писал, что стрелы индейцев были изготовлены из сырого дерева, а это значило, что испанцы разрешали им носить оружие, только когда они соглашались служить своим новым хозяевам. С ядовитой иронией Флетчер добавил: «Они полагают, что оказывают этим несчастным большую милость, когда не хлещут их изо дня в день веревками ради собственного удовольствия и не поливают их обнаженные тела раскаленным жиром».

На следующий день, 20 декабря, Дрейк направился в более удобную гавань к северу от Кокимбо. Как только флот бросил якорь и люди оплакали погибшего Ричарда Миниви (который, как подчеркивал Флетчер, был им всем настоящим другом), Дрейк встревожил их, объявив, что собирается снова отправиться на юг с небольшим отрядом, чтобы отыскать пропавшую «Элизабет» и, возможно, «Мериголд». К счастью, поднялся встречный ветер, заставивший его повернуть назад, и на следующий день они нашли убежище в бухте Салада, где провели следующие несколько недель. В безмятежных водах бухты, переливавшихся всеми оттенками кобальта и изумруда, водилось «невообразимое и никогда прежде не виданное» множество рыбы. Забрасывая по четыре-пять удочек за раз, моряки всего за два или три часа поймали более 400 рыб.

Первое время Дрейк не оставлял своих людей без работы. Они построили новый баркас, закрепили паруса на реях, «промаслили и поправили оснастку» «Золотой лани» и вытащили на палубу хранившиеся внизу пушки. Не все удавалось одинаково хорошо. Когда судно собирались накренить, то есть перевернуть набок, чтобы проконопатить (эту рутинную процедуру периодически следовало повторять), оно сорвалось с ремонтных опор. Катастрофы удалось избежать благодаря быстрому и умелому использованию лебедки.

Затем наступило время отдыха. Дрейк дал своим людям, находившимся в плавании уже около года, неделю отпуска от всех работ. В день нового, 1579 года они устроили пир. Они много пережили за этот насыщенный событиями год вдали от дома – нашлось место и героизму, и потерям, и непревзойденной стойкости духа, но их путешествие было еще не окончено. Оно едва подошло к середине.

19 января 1579 г., покончив с ремонтом корабля, матросы снова вышли в море. Через три дня они прибыли на остров, все население которого составляли четыре одиноких индейца, которые указали им, где можно набрать пресной воды. Дрейк вознаградил их – «так он обычно поступал со всеми незнакомцами» – большим запасом вина, и они тут же напились допьяна.

Затем англичане снова осторожно двинулись мимо рифов и побережий, вдоль земель, занятых испанцами, и снова искали пресную воду, не осознавая, что огибают по краю пустыню Атакама – песчаную полосу длиной свыше 9665 км, которая считается одним из самых засушливых регионов в мире. По пути они не видели ничего примечательного, пока в Тарапаке на северном побережье Чили не наткнулись на дремлющего испанского часового, меньше всего ожидавшего появления в тех местах толпы англичан. Рядом с ним были аккуратно сложены тринадцать серебряных слитков. Флетчер вспоминал, что часовой спал так крепко, что они не смогли бы разбудить его, даже если бы попытались. Поэтому они тихо «освободили его от бремени», пока он спал. Страсть Дрейка к грабежу, подпитываемая враждебностью к Испании, начала приносить результаты. Магеллан мог отказаться от драгоценных металлов, чтобы оставить на корабле больше места для специй. Дрейк признавал, что специи – ценный товар, но серебро оставалось серебром.

Вскоре после этого случая Дрейку повезло еще больше: они встретили испанца, который сопровождал индейского мальчика, погоняющего восемь «перуанских овец» (лам), изумивших англичан своим видом: у них были верблюжьи шеи и овечьи головы. На спину каждого животного было навьючено по два кожаных мешка, «а в каждом мешке лежало 50 фунтов очищенного серебра» – всего более 360 кг. Это было по-настоящему впечатляющее ограбление. «Мы не могли допустить, чтобы этот испанский джентльмен утруждал себя работой простого носильщика, – с издевкой писал Флетчер, – поэтому мы предложили ему помочь перевезти этот тяжелый груз. Увы, его указания оказались не слишком точны, и мы пришли совсем не туда, куда он изначально направлялся». Прежде чем кто-либо понял, что происходит, услужливые англичане сгрузили украденное серебро с «перуанских овец» на свой корабль. Мысль о том, что они занимаются воровством, по-видимому, совершенно не тревожила совесть преподобного Флетчера и других членов команды. По их мнению, испанцы более чем заслуживали этого.

В приподнятом настроении англичане снова отправились в путь. Они двигались на север мимо индейских деревень, где местные жители подплывали к ним на легких лодках, сшитых из тюленьих шкур, приводимых в движение отчасти ветром, отчасти веслами. Они привозили в подарок рыбу и были готовы обменять ее на ножи, нитки блестящего фальшивого жемчуга, подзорные трубы и «любые безделушки, которые мы могли им дать». По словам Флетчера, это были «очень простые и неискушенные люди – даже те, кому на вид уже стукнуло 60 или 70 лет, принимали эти недорогие вещицы за баснословные ценности».

После этого успеха Дрейк решился напрямую встретиться с испанцами. В большом городе, который Флетчер называл Морморена, 26 января английский капитан сошел на берег, чтобы разобраться с двумя испанскими чиновниками, державшими в повиновении послушных индейцев, «или, по крайней мере, испытать их любезность». Испанцы, вероятно, были уже наслышаны о подвигах Дрейка и «выказали больше страха, чем любви».

Затем англичане приплыли в другой город, расположенный в устье «прекраснейшей и плодороднейшей долины, изобилующей всеми благами» (хотя прекрасную картину несколько портили поселившиеся там испанцы). Там люди Дрейка присвоили два небольших испанских судна, каждое из которых везло по 40 серебряных слитков весом около 9 кг. Флетчер лукаво заметил, что они просто вынуждены были избавить испанцев от такой тяжести. Переправив слитки один за другим на свой корабль, они быстро отплыли, затем ограбили таким же образом еще одно поселение, а после направились в Лиму, самый крупный город Перу.

В 1532 г. конкистадор Франсиско Писарро и его войска свергли правителя инков Атауальпу. Францисканский монах брат Маркос де Низа с глубоким возмущением писал о том, как жестоко испанцы обошлись с правителем, который мирно приветствовал их и отдал им огромное количество золота в попытке купить мир и согласие. Когда этого оказалось недостаточно, он без боя отдал испанцам свою землю. В ответ, хотя индейцы не давали к тому никакого повода, люди Писарро захватили Атауальпу, его военачальника Чалкучиму и других предводителей инков и сожгли их заживо. Другим пленникам испанцы прикладывали к подошвам горящие головни, чтобы заставить их раскрыть, где спрятано остальное золото. Маркос свидетельствовал, что они собрали столько людей, сколько смогли найти, и заперли их в больших строениях, «а затем подожгли, погубив всех, кто был внутри, хотя те ничем не заслуживали подобного обращения». Когда один из местных жителей пытался спасти из пожара мальчика, испанцы «затолкали и его в бушующее пламя, где тот сгорел дотла вместе со всеми остальными». Маркос видел, как испанцы отрезают индейцам руки и уши «просто для забавы». Они отрывали младенцев от материнской груди и «состязались, кто из них сможет дальше бросить дитя». Переполненный гневом и отвращением, Маркос осудил эти зверства, назвав их «оскорблением Господа и дурной услугой Короне». Испанцы и инки вполне могли мирно сосуществовать, принося друг другу пользу, и это делало жестокость испанцев еще более омерзительной.

Испанские монархи смотрели на дело иначе, чем брат Маркос, поэтому Писарро был назначен губернатором завоеванных им земель. Он сделал столицей Сьюдад-де-лос-Рейес (Город королей). Восставшие инки осадили город, но испанские войска и их индейские союзники разгромили их. При новой власти Лима, как позднее стал называться город, процветала, став связующим звеном обширной торговой сети, соединявшей испанскую провинцию Виррейнато-дель-Перу (вице-королевство Перу) с Америкой, Европой и Азией. Город был огромен и вмещал 2000 испанских дворов; похвастаться более многочисленным европейским населением в Новом Свете мог только Мехико. Казалось, Испанская империя пришла сюда навсегда. Немногие считали Дрейка, малоизвестного лютеранского пирата, серьезной угрозой для Испании – в сущности, немногие вообще обращали на него внимание.

8

Серебряный флот

Чем дальше на север продвигался Дрейк, тем более засушливым и безлюдным становилось побережье. Однако он продолжал плыть на север, не отходя далеко от берега. Его путь пролегал мимо Анд, самого длинного надводного горного хребта в мире.

Впервые его маршрут резко разошелся с маршрутом Магеллана – он отправился на поиски легендарного Северо-Западного прохода.

Дрейк даже не подозревал, какие катастрофические перемены в то время происходили на берегу. Малярия, тиф, корь, грипп, оспа и обычная простуда опустошали империю солнцепоклонников-инков, крупнейшую в доколумбовой Америке. Эпидемии кори и оспы привели к череде междоусобных войн, начавшихся в 1530 г. За сорок лет население сократилось с 10–15 млн (ориентировочная оценка численности до появления испанцев) до 3–5 млн. О демографическом коллапсе открыто писал испанский конкистадор и хронист Педро де Сьеса де Леон, путешествовавший в то время по Перу.

В окрестностях Лимы проживало около 25 000 человек, из них выжило только 5000 человек. К тому времени, когда в эти места прибыл Дрейк, общая численность населения не дотягивала до 3 млн и продолжала сокращаться вплоть до XVIII в. В среднем каждые десять лет людей выкашивала новая пандемия – им раз за разом не хватало сил, чтобы оправиться и восстановить численность населения.

Это была не самая простая эпоха для Нового Света, и безудержная жестокость испанцев только усугубляла положение. В 1552 г. Бартоломе де Лас Касас опубликовал «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий», посвященное Филиппу II, где писал, какой ущерб испанцы нанесли индейцам. Родившийся в Севилье Лас Касас, прежде чем стать доминиканским монахом, сам не раз участвовал вместе с испанцами в истреблении местных жителей. По его словам, испанцы считали пытки вполне обычным делом – это был символ их власти и способ утвердить свое превосходство.

Но теперь Лас Касас выступал против подобного поведения. «Перо не в силах передать весь ужас злодеяний, совершенных на этих землях», – писал он. Испанцы превратили Перу в «адский круг зверства, грабежей и порабощения». Он рассказал, как испанцы охотятся с дикими собаками на местных жителей, мужчин и женщин. «Одна женщина, которая в то время была нездорова и поэтому не могла убежать, решила, что не позволит собакам растерзать ее, как это случилось с ее соседями, и, взяв веревку и привязав к ноге своего годовалого ребенка, повесилась на балке. Но она не успела помешать собакам растерзать младенца».

Однажды испанец потребовал, чтобы мальчик, сын местного вождя, сопровождал его, но мальчик отказался, сказав, что не хочет уходить из дома. Тогда испанец «достал свой кинжал и отрубил ему сначала одно ухо, а затем другое. Когда же мальчик упрямо повторил, что не хочет идти с ним, он отрубил ему нос, громко смеясь, словно не делал ничего дурного, а лишь игриво тянул его за волосы».

По сообщению Лас Касаса, тот же испанец хвастался, будто «всегда усердно трудился, стараясь обрюхатить как можно больше местных женщин, чтобы при продаже за них дали большую цену». Когда выехавший на охоту испанец понял, что его собаки голодны, он взял нож и отрезал куски от рук и ног маленького мальчика, чтобы накормить собак. После он скормил им то, что осталось от ребенка. Некоторые случаи были еще хуже, с ужасом писал Лас Касас, – «нет пределов непростительным злодеяниям и непревзойденной жестокости испанцев».

Он рассказывал о том, как коренное население сгоняют в толпы и отправляют на остров, чтобы продать в рабство. «Они идут нагие, так ослабев от голода, что многие – старые и молодые, мужчины и женщины, – падают на месте. Их разлучают с семьями и продают». Но разве этому учит Библия? Разве могут испанцы считать себя христианами, если ведут себя подобным образом? И разве хоть один индеец, увидевший подобное поведение, захочет стать христианином?

Обращение испанцев с ловцами жемчуга поразило Лас Касаса еще сильнее: «Их жизнь хуже, чем у любого другого человека на земле, и даже хуже, чем у тех индейцев, которые добывают золото на рудниках, хотя их жизнь, несомненно, ужасна». Они от рассвета до заката трудятся в океане, погружаясь на глубину до 6–9 м, и собирают в свои сети жемчужных устриц, и им редко позволяют остаться на поверхности дольше необходимого. Когда они всплывают, чтобы отдать устриц и глотнуть воздуха, их испанский повелитель «бьет их или хватает за волосы и заталкивает обратно под воду, принуждая нырять снова».

Иногда скрывшийся под водой ныряльщик больше не появлялся на поверхности – его съедали акулы, он захлебывался на глубине холодной водой или погибал от легочного кровотечения. Когда испанцы не заставляли ловцов рисковать жизнью ради жемчуга, они морили их голодом, давая им лишь немного рыбы и хлеба из маниоки. По ночам ловцов жемчуга приковывали, чтобы они не сбежали. Их волосы, от природы черные, выглядели «подпаленными, как у морских волков», их спины покрывали уродливые язвы, «отчего они больше походили на исковерканных морских чудовищ, чем на людей». Те, кому удавалось пережить все эти испытания, часто умирали от дизентерии.

В других областях Новой Испании испанцы обращались с коренными жителями не менее жестоко, бросая их в тюрьмы или запирая в загонах, обнесенных частоколом. «Таким образом, целая провинция, когда-то густонаселенная и богатая золотом, была опустошена и разорена и совершенно обезлюдела». Передвигаясь от одного селения к другому, испанцы жгли дома и вели за собой длинные колонны закованных порабощенных людей. «Всякий раз, когда кто-нибудь из этих несчастных терял сознание от голода или так ослабевал, что не мог идти дальше, они, чтобы не тратить время на размыкание кандалов, отрубали ему голову от тела в том месте, где шею охватывал железный ошейник, соединяющий его с товарищами», после чего «его голова падала в одну сторону, а обезглавленное тело – в другую».

Все это, утверждал Лас Касас, – лишь малая часть причиненного испанцами горя. Если бы он взялся описывать все многообразие совершенных ими злодеяний, ему никто не поверил бы. Что еще хуже, испанцы присваивали себе большую часть захваченного золота. По его подсчетам, сумма, украденная за 14 лет этими «гнусными врагами Господа», превышала «официальный доход всего королевства». Но это были всего лишь деньги. Возместить огромные человеческие потери не мог никто – «если только Богу не угодно будет когда-нибудь в будущем воскресить многие миллионы душ». С учетом сказанного у Дрейка были все основания опасаться и ненавидеть испанцев.

После потери «Элизабет» и «Мериголд» экспедиция Дрейка на время как будто утратила движущий импульс. Но у него по-прежнему оставалась «Золотая лань», прочный корабль, который вынес его из многих испытаний, и он вел ее на север вдоль побережья. Везде, где Дрейк находил испанские лагеря, он отправлял своих людей в набеги, больше ради забавы, чем всерьез, – он хотел позлить испанцев, а не истреблять их.

Так продолжалось все время, пока флот двигался вдоль южноамериканского побережья: англичане раз за разом внезапно нападали, оставляя униженных испанцев в беспомощной ярости. При этом Дрейк проявлял неожиданное милосердие и щадил почти всех своих многочисленных жертв. Более того, он немало удивил даже свою команду, когда решил поближе познакомиться с пленниками-католиками и начал говорить с ними на испанском. Ему явно нравилось их общество, а они, в свою очередь, были очарованы его обаянием и жизнелюбием – настолько, что несколько пленников Дрейка, оказавшись на свободе, умоляли испанские власти проявить к нему снисходительность, если они когда-нибудь поймают его, потому что он хорошо обращался с ними и даже дарил им украшения, пока они были у него в плену (как будто сувениры, напоминающие о времени, проведенном с Эль Драке, были завидным знаком отличия).

В числе поклонников Дрейка оказался и португальский лоцман Нуньо да Силва, позднее оставивший яркое описание английского пирата в полном расцвете сил (со шрамами и всеми прочими атрибутами): «Фрэнсис Дрейк… невысокого роста, коренастый и очень крепкий. У него приятное лицо, красноватая кожа и светлая борода. На правой щеке шрам от стрелы, незаметный, если не слишком приглядываться. В одной ноге у него до сих пор сидит свинцовый шарик от аркебузы [мушкета], из которой в него когда-то выстрелили в Индии». Кроме того, да Силва обнаружил, что Дрейк весьма разносторонняя личность: «Он носит с собой тетрадь, в которой ведет свой дневник и искусно зарисовывает птиц, деревья и морских львов. Он мастерски владеет ремеслом живописца; в плавание он взял с собой мальчика [Джона Дрейка], своего родича, также весьма преуспевшего в живописи. Когда они оба запираются в его каюте, они всегда рисуют».

К февралю 1579 г. компания Дрейка разграбила более десяти испанских поселений. Сам он развлекался, делая по пути наброски местной флоры и фауны, а его люди тем временем занимались осквернением испанских церквей, уничтожением предметов испанского искусства и захватом испанского серебра. В большинстве случаев для них не составляло никакого труда отнять сокровища у обленившихся, самоуверенных испанцев. Время от времени испанские войска выходили на защиту своего имущества, но даже когда они атаковали кавалерией, люди Эль Драке неизменно успевали отступить на корабль и уйти в безопасное место. Узнав, что пресловутый Дрейк рыщет где-то поблизости, испанский вице-король послал в погоню за ним два корабля, но «Золотая лань» смогла ускользнуть от обоих. Один испанский свидетель в отчаянии писал домой: «В Южном море нет ни одного судна, которое могло бы причинить ему вред, – все они слишком малы, а моряки слишком неопытны».

Со временем совершать набеги на испанские поселения стало небезопасно, и тогда люди Дрейка сменили тактику. В одном порту они застали врасплох и ограбили сразу 12 испанских кораблей. Корабли оказались совершенно беззащитны – на них не было даже парусов (паруса хранились отдельно на берегу), поскольку, как писал Фрэнсис Претти, «капитаны и купцы здесь чувствовали себя в полной безопасности и ни разу не подвергались нападению врагов… Наш генерал обыскал эти корабли и нашел на одном из них сундук, полный серебряных реалов, и большой запас шелковой и льняной ткани; этот сундук он забрал на свой корабль».

Обчищая стоявшие в гавани корабли, Дрейк узнал, что 12 дней назад отсюда вышло еще одно испанское судно со своеобразным названием «Какафуэго». Этот корабль вез огромный груз сокровищ. «Узнав об этом, мы больше не мешкали здесь; перерубив все канаты у стоящих в гавани кораблей, мы позволили им идти, куда им вздумается, в море или к берегу, а сами со всей возможной скоростью погнались за “Какафуэго” в направлении Пайты [морского порта на северо-западе Перу], думая найти ее там».

9

«Какафуэго»

1 марта 1579 г. Дрейк увидел испанский корабль с сокровищами и приступил к самой знаменитой пиратской операции в своей карьере. Нельзя сказать, что в этом случае ему был гарантирован успех, – к тому времени, когда они начали погоню, их цель уже ушла довольно далеко. Но Дрейк не собирался упускать добычу из рук.

И удача снова оказалась к нему благосклонна. В самом начале погони за «Какафуэго» он наткнулся на барк, «нагруженный веревками и прочими снастями». Он взял судно на абордаж и приказал провести обыск. Усилия окупились сполна: на борту он нашел 36 кг золота и массивное золотое распятие, украшенное «славными большими изумрудами», и хороший запас канатов, которые пригодились для оснастки его корабля (позднее он подарил «славные изумруды» королеве Елизавете I).

Впрочем, эта приятная заминка отвлекла его ненадолго. Чутье подсказывало ему, что на борту «Какафуэго», где бы он ни находился, его ждет огромная удача. Дрейк пообещал отдать свою золотую цепь тому, кто первым заметит испанский корабль. Кстати сказать, на самом деле корабль носил имя «Нуэстра Сеньора де ла Концепсьон», что, разумеется, звучало намного более достойно, чем та хулиганская кличка, под которой все его знали (Cacafuego в переводе означает «Испражняющийся огнем»).

Около трех часов дня юный Джон Дрейк, племянник генерала, взобравшись на вершину мачты, заметил испанский корабль. Как и было обещано, мальчик получил свой приз. Некоторые принялись ворчать, что капитан поощряет любимчиков, но в тот момент это был далеко не самый важный вопрос. По слухам, «Какафуэго» вез баснословное количество золота, серебра и драгоценностей. В погоне за этим неуловимым судном Дрейк периодически грабил другие испанские суда поменьше, но эти крошки добычи только подогревали его аппетит, заставляя все настойчивее стремиться к сокровищам, которые он надеялся найти на борту «Какафуэго». И вот он был перед ним, низко осевший в воду, – призрак, который наконец удалось догнать.

Чтобы не выдать своего присутствия раньше времени, Дрейк придержал «Золотую лань» и приказал изящному пинасу держаться позади нее. Он опустил английский королевский штандарт, обычно развевавшийся на гротмачте, и приказал вывесить за борт полные бочки вина, чтобы снизить скорость. Благодаря этой простой уловке «Золотая лань» стала выглядеть как безобидное торговое судно, одно из многих, спешащих по своим делам в открытом море.

Люди на борту «Какафуэго» не замечали гораздо более крупную «Золотую лань», пока она не подошла совсем близко. По любопытному стечению обстоятельств капитан, которого звали Сан-Хуан де Антон, был баском, но жил в Саутгемптоне в Англии. Сначала он услышал, как с «Золотой лани» к нему обращаются на испанском: Дрейк заставил одного из своих испанских пленников приветствовать «Какафуэго» самым учтивым образом. «Золотая лань» выглядела настолько прилично, что капитан Антон позволил ей подойти и встать борт о борт со своим кораблем. Но затем дело приняло неожиданный оборот. «Мы англичане! Сворачивай паруса! – крикнул один из людей Дрейка. – Откажешься, берегись – тебя отправят на дно!»

«Какие еще англичане? – крикнул в ответ капитан Сан-Хуан де Антон. – Поднимайтесь на борт и попробуйте сами свернуть паруса!» Дрейк приказал боцману дать свисток, и по его сигналу канонир дал оглушительный залп. Сломанная выстрелом бизань-мачта «Какафуэго» рухнула на палубу. Как будто этого бедствия было недостаточно, чтобы запугать испанцев и заставить их подчиниться, Дрейк приказал своему пинасу обогнуть дерзкий корабль с другой стороны, после чего английские лучники, вооруженные арбалетами – самым смертоносным оружием того времени, – выскочили на палубу и завладели кораблем. «Около шести часов мы подошли к ней, взяли ее на абордаж, выстрелили в нее из трех артиллерийских орудий и сразили ее бизань; поднявшись на корабль, мы нашли несметные богатства, множество драгоценных камней, 13 сундуков с серебряными реалами», – писал Флетчер (звание капеллана совершенно не мешало ему азартно излагать ход событий и с удовольствием перечислять награбленную добычу). Застигнутого врасплох и ошарашенного капитана Антона доставили в каюту шкипера на борту «Золотой лани». Небрежно сбросив кирасу, Дрейк жестом пригласил Антона сесть и дал понять, что гостю нечего бояться. «Наберитесь терпения», – сказал Дрейк сбитому с толку баску. Люди Дрейка быстро захватили «Какафуэго» и на ночь вывели оба корабля далеко в море, где их не могли настигнуть другие испанские суда.

«Какафуэго» оказался настоящей сокровищницей. Дрейк приказал вынести с корабля всё подчистую. Один из испанских офицеров лихорадочно торговался с Дрейком, пытаясь убедить его оставить на «Какафуэго» ценный шелк, льняное полотно и тафту. В обмен на эти дорогие ткани он подарил Дрейку золотого сокола с изумрудом на груди. Но это было еще не всё. «Среди прочего серебра, которое наш генерал нашел на этом корабле, обнаружились две очень красивые позолоченные серебряные чаши, принадлежавшие лоцману, – писал Претти. – Увидев их, наш генерал сказал: “Сеньор лоцман, у вас здесь два серебряных кубка, но мне нужен один из них”; поскольку лоцман никак не мог этому воспротивиться, ему пришлось уступить и отдать вторую чашу стюарду с корабля нашего генерала».

Отпуская испанскую команду на свободу, Дрейк дал им всем одежду, простые ножи, порох и письмо, гарантирующее беспрепятственный проход на случай, если они встретят другие английские корабли. Капитану Антону он преподнес серебряную чашу с надписью «Francisqus Draques» – на память о самом успешном пиратском набеге, когда-либо совершенном от имени Англии. И он позволил одному из пленников оставить на мачте испанский королевский флаг. «Оставьте герб короля Филиппа там, где он есть, – сказал он, подмигнув. – Ведь это лучший король в мире». Этот король, сам того не зная, обогащал Дрейка, спасал Англию от банкротства и укреплял трон Елизаветы I. Дрейк совершал набеги с такой галантностью, что быть ограбленным этим обаятельным пиратом можно было посчитать за честь.

Англичане во время набега вели себя организованно и сдержанно. «В обмен на все это добро мы дали хозяину немного одежды и тому подобного и через шесть дней простились и расстались с ним». Униженный и несколько убавивший в весе, «Какафуэго» поспешил в Панаму, а Дрейк и его люди «вышли в море, чтобы на досуге обдумать, какой курс далее будет для нас самым подходящим». По пути они считали и пересчитывали новообретенные богатства.

Удача по-прежнему сопутствовала Дрейку. 16 марта 1579 г. он достиг крошечного необитаемого острова Како у южного побережья Коста-Рики. Лоцман-португалец Нуньо да Силва писал, что «они нашли там небольшую бухту, где и бросили якорь на глубине пяти саженей почти у самой земли, и пробыли там до двадцатого дня». Дрейк приказал вытащить «Золотую лань» и пинас на берег и проконопатить. Но тут зоркие люди на борту пинаса увидели приближавшийся с севера барк. Они «последовали за ним на своем пинасе и, взяв его, привели к английскому кораблю этот фрегат, нагруженный сарсапарелем и Botijas, то есть горшками с маслом, и медом, и прочим». Тропический корень сарсапарель обладал, по мнению европейцев, целебными свойствами: его использовали для лечения сифилиса и подобных болезней. В этом смысле он представлял особую ценность для склонных к распутству моряков. Захваченный фрегат направлялся в Панаму, а в его команде было всего 13 человек – малая доля от того количества людей, которое сопровождало Дрейка.

Пинас Дрейка смело приблизился к испанцам, его люди трубили в трубы и стреляли из аркебуз. После того как канониры ранили двух человек, вся испанская команда поспешно сдалась. Это был один из крайне немногочисленных случаев за все время стычек Дрейка с испанцами на суше и на море, когда он действительно ранил кого-то из них.

Дрейк доставил пленников в ближайшую бухту, где обошелся с ними в своей обычной вежливой манере. Благодаря своей отваге он заполучил сразу двух новых лоцманов – Мартина де Агирре и Алонсо Санчеса Колчеро. Более того, у них имелись морские карты с подробным описанием маршрута от Акапулько до Филиппин. Дрейк немедленно конфисковал эти ценные документы. Все оставалось в рамках пиратских приличий до тех пор, пока его люди не разбили вдребезги распятие и не выбросили обломки в море на глазах у охваченных ужасом и негодованием испанских пленников. Этот акт святотатства был намного хуже простого грабежа. Подобные поступки только укрепляли скандальную репутацию Дрейка в Испании.

Дрейк по-прежнему питал инстинктивную неприязнь к испанцам и особенно к предметам их религиозного культа. Но захваченные им испанские карты оказались настоящей находкой. Они были более точными и современными, чем те описания, которыми он руководствовался до сих пор. В то время многие карты ошибочно растягивали Азию слишком далеко на восток, а Америку слишком далеко на запад. В результате океаны казались меньше, а материки больше, чем были на самом деле. А общий вид этих карт вызывал досаду у любого претендующего на кругосветное путешествие: Европа на них располагалась прямо в центре, а Тихий океан представлял собой неровную полосу на периферии. Правильное соотношение этих географических объектов мог показать только глобус. Дрейк посчитал сведения, которыми обладал Колчеро, настолько ценными, что решительно конфисковал все его заметки и лоции (навигационные журналы и нарисованные от руки навигационные карты).

Лоции высоко ценились, поскольку, помимо общих указаний о направлении плавания, содержали много полезной дополнительной информации. Они давали точное представление о береговых линиях, островах и гаванях, содержали основанные на личном опыте наблюдения о приливах, рифах и отмелях. В подробную аннотированную лоцию входили инструкции о том, как определять положение корабля и прокладывать маршрут, календари, астрономические и математические таблицы, указания относительно разных видов расчетов, в первую очередь венецианского правила мартелойо (буквально «удар молотом» – название отсылает к ударам корабельного колокола, отмеряющего ход времени). Чтобы воспользоваться этим методом навигационных вычислений, требовалось направление по компасу, расстояние и тригонометрическая таблица toleta de marteloio. Правило мартелойо позволяло лоцманам прокладывать курс зигзагами, решая тригонометрические задачи с помощью элементарной арифметики.

Все эти морские знания перешли к Дрейку. Но он хотел добиться от Колчеро большего. Сначала Дрейк попытался допросить его, чтобы получить нужные сведения, но Колчеро отказался говорить. Тогда Дрейк попытался подкупить его – безуспешно. Он начал угрожать, но это снова не возымело никакого действия. В конце концов он прибег к пыткам. Но Колчеро по-прежнему отказывался сотрудничать.

Именно тогда Дрейк получил сведения о том, что Диего Гарсиа де Паласио, судья Верховного суда Гватемалы, готовит экспедицию на Филиппины и уже строит для этой цели корабль. Дрейк не собирался позволять ему выполнить эту миссию. Он сжег корабль и повесил Гарсиа де Паласио (но в последний момент освободил из петли). По мнению Дрейка, это была отличная шутка – и суровое предупреждение.

Затем он снова обратил внимание на Колчеро, который был значительно старше его. Дрейк пообещал высадить его на первом же острове Филиппинского архипелага, к которому они подойдут. Колчеро довольно неубедительно отрицал, что владеет навыками навигации. Он хотел, чтобы Дрейк оставил его там, где они были. Дрейк объяснил, что хочет только познакомиться с этими землями. Он больше ничего не требовал от Колчеро, но тот по-прежнему отказывался сотрудничать. Потеряв терпение, Дрейк приказал повесить упрямого лоцмана. Но даже когда Колчеро накинули на шею веревку и подняли на шесть футов над палубой, он отказался выдавать ценные сведения. В последний момент Дрейк приказал обрезать веревку. Несмотря на сверхчеловеческое сопротивление Колчеро, Дрейку все же удалось получить описание изученного испанцами северо-западного побережья Америки, ценные сведения о тайфунах и другие подсказки, касающиеся навигации в Тихом океане.

Позднее в марте, когда экспедиция направлялась по спокойному морю к берегу, моряки «почувствовали ужасное землетрясение; сила его была такова, что корабль и пинас, находившиеся на расстоянии примерно английской мили от берега, сотрясались и трепетали, словно стояли на твердой земле». Землетрясения, обычно малозаметные в других районах Южной Америки, довольно сильно ощущаются в Коста-Рике – именно там тогда находился Дрейк. Расположенная между тектоническими плитами Карибского и Тихоокеанского побережья Коста-Рика – одна из наиболее сейсмоопасных зон мира.

Судя по описанию Флетчера, их застигло мощное землетрясение (terremoto), а не умеренное и намного чаще встречающееся «потряхивание» (tremblor).

Следующей остановкой стала «гавань Гуатулько и расположенный там город, в котором, как он сказал нам, было всего 17 испанцев». Бросив якорь, люди Дрейка сразу устремились на берег и обнаружили на месте «судью, вместе с тремя другими офицерами совершающего суд над тремя неграми, которые сговорились сжечь город». Дрейк арестовал и судей, и обвиняемых и доставил всех на борт. Под его давлением «верховный судья» написал городским властям письмо с просьбой разрешить Дрейку и его людям «беспрепятственно набрать для себя воды». Сделав это, люди Дрейка «обыскали весь город, и в одном доме нашли горшок величиной с бушель, полный серебряных реалов, и принесли его на корабль. Затем Томас Мун, один из нашей компании, схватил испанского джентльмена, когда тот пытался бежать из города, и, обыскав его, нашел у него золотую цепь и другие драгоценности; их он взял себе, а его отпустил».

Церковный ключник, прослуживший в местной церкви десять лет и хорошо знавший ее имущество, подробно перечислил злодеяния англичан. Для начала они «бесстыдно сквернословили и вели лиходейские речи». Далее они украли «две серебряные чаши, одна из них позолоченная, две пары маленьких серебряных кувшинов для подачи вина и воды к обедне, одно черное камчатное облачение со всем потребным для службы, второе такое же из голубого дамаста, третье из белого штофа, и также желтое, а кроме того, балдахин из малинового атласа, покров из малинового атласа с каймой из синего бархата и великое множество других священных облачений, а также алтарные скатерти и полотенца, а также стихари для мальчиков, прислуживавших на мессе в указанной церкви, и пять пар алтарных скатертей, которые англичане накидывали на плечи и вытирали ими пот с лица».

Они открыли коробку с неосвященными облатками для причастия «и растоптали их ногами». Они разбили «образы Богоматери, и Отца нашего, и Святого Духа, изрезали, исцарапали и проделали в них дыры». Они уничтожили распятие. Они схватили свидетеля их надругательства над святынями и, пока он оставался у них в заложниках, ворвались в его дом, разбили все религиозные символы, которые попались им на глаза, вынесли все золото и серебро, которое смогли найти, и разломали письменный стол.

На этом они не закончили. Боцман (оставшийся безымянным – «невысокий, с редкой светлой бородой и лицом, изрытым оспинами») нашел распятие и, взяв его за ноги, ударил головой о стол, разбив его на куски, и воскликнул: «Вот вам! Получайте!» Оцепеневшему от ужаса хозяину дома боцман сказал: «Поистине вам следует горевать, ибо вы не христиане, а идолопоклонники».

Разграбив дома и осквернив святыни, Фрэнсис Дрейк решил, что пришло время помолиться. Он приказал принести на ют (на корме корабля) столик и вышитую подушку. Затем он послал за своей книгой библейских чтений и дважды ударил по столу ладонью, после чего к нему присоединились девять членов экипажа, каждый из которых нес молитвенник. Дрейк опустился коленями на подушку, поднял глаза к небу и четверть часа сохранял неподвижность. После этого он сказал пленникам, что они могут, если захотят, читать вместе с ними английские псалмы – в противном случае пусть «хранят молчание».

В течение следующего часа он читал псалмы, непонятные пленным, а затем приказал играть на четырех виолах. Вместе со своими людьми они запели под их аккомпанемент, опять на английском. Затем концерт кончился. Вряд ли эти усилия принесли Дрейку хотя бы одного новообращенного, однако ему удалось спровоцировать дискуссию после того, как он прочитал вслух выдержки из протестантской полемики Джона Фокса «Деяния и памятники» (или, как ее чаще называли, «Книга мучеников»).

Фокс получил образование в Оксфорде и свободно владел латынью, греческим и ивритом. В чрезвычайно влиятельной работе он собрал рассказы о христианских мучениках разных веков, уделив особое внимание английским протестантам недавнего времени. Изначально опубликованная на латыни, книга позднее вышла на английском языке; в ней было 1800 страниц. В следующем издании объем вырос до 2300 страниц (более 3,5 млн слов). Она считалась самой внушительной и технически сложной работой своего времени и продавалась за огромную сумму – 10 шиллингов (для многих людей это было недельное жалованье). Несмотря на свою популярность, Фокс оставался по-прежнему беден. Деньги его не интересовали. Он был горячим противником жестокости, особенно религиозных преследований, и это своеобразное произведение сделало его литературной знаменитостью. Фокс не претендовал на объективность – в его энциклопедической работе хорошо заметны подчеркнуто антикатолические настроения. «Только взгляните на обезьяньи шествия папистов», – писал он. Труд Фокса был богато иллюстрирован, и Дрейк просветил своих гостей, показав им изображения замученных в Испании протестантов, на случай, если смысл английского текста от них ускользнул.

Закончив проповедь, Дрейк попросил одного из корабельных мальчишек станцевать для них хорнпайп – ритмичную матросскую джигу, которую обычно танцевали в жестких башмаках, отбивая такт подошвами. Считалось, что такой досуг благотворно воздействует на настроения команды. Дрейк, как и многие другие английские капитаны, приказывал своим матросам танцевать хорнпайп, чтобы поддержать в них бодрость духа.

«Теперь вы скажете: этот человек – сам дьявол, ибо днем он грабит, а ночью публично возносит молитвы, – заявил Дрейк. – Да, это верно. Но как король Филипп отсылает подробные распоряжения вашему вице-королю, дону Мартину Энрикесу, указывая, что ему следует делать и как он должен управлять, так и королева, моя государыня и госпожа, приказала мне прибыть в эти края. Я поступаю по ее велению, и если это дурно, то она лучше знает, что следует делать, а меня не в чем винить».

К этому Дрейк неожиданно добавил еще одну красноречивую деталь: «И я не остановлюсь, пока не соберу два миллиона, которые мой кузен Джон Хокинс потерял в Сан-Хуан-де-Улуа». Он еще не закончил сводить счеты. Ознакомив испанцев со списком своих претензий, Дрейк приказал запереть пленников на ночь.

Забрав у испанцев золото и серебро, Дрейк расстался с Нуньо да Силвой. Вскоре тот попал в поле зрения мексиканской инквизиции, созданной по образу и подобию испанской и столь же безжалостной и жестокой. Так же как в Испании, инквизиция в Мексике сеяла подозрительность, поощряла жестокость и силой принуждала людей подчиняться католической церкви. Да Силву обвинили в том, что он водил компанию с Фрэнсисом Дрейком, «помогал читать лютеранские молитвы и проповеди на борту корабля этого англичанина, а также благоговейно и покорно совершал еретические обряды, не принуждаемый к тому ни силой, ни страхом». Лютеранин Дрейк считался у католиков «архиеретиком».

На допросе у мексиканских инквизиторов да Силва отрицал «даже под пытками, что сознательно творил ересь». Но инквизиторы настаивали – им стало известно, что он «дважды принимал причастие по английскому обычаю». В свою защиту да Силва сказал, что действовал «по принуждению». Инквизиторы посчитали, что он говорит неправду: другие пленники на допросах утверждали, что Дрейк давал им выбор – они могли присутствовать на службе или нет, по своему желанию. Из этого следовало, что да Силва имел возможность уклониться от ереси. Но столь же верно было и то, что Дрейк по крайней мере однажды «повелел и прямо приказал» всей своей компании принять причастие – это было в воскресенье после казни Даути.

Нуньо да Силву признали виновным в участии в еретических обрядах англичан и приговорили к публичному покаянию и «вечному изгнанию из Индий». Он был отослан в Испанию и несколько месяцев изнывал в Севилье, пока король Филипп II не вызвал его к себе, пожелав расспросить человека, который помогал еретику Дрейку обойти вокруг света. Неизвестно, что поведал да Силва королю – вероятно, передал ему не без труда добытые сведения о местонахождении, намерениях и образе действий Эль Драке, но этого оказалось достаточно, чтобы заслужить помилование. Филипп снабдил да Силву деньгами и поручил передать в Севилью «королевскую депешу». Да Силва снова мог вернуться к своему ремеслу и выходить в море. Он благополучно добрался до дома и воссоединился с семьей.

На этом его история могла бы закончиться, но записи подтверждают, что позднее да Силва перебрался в Англию, поселился в Плимуте и не раз пускал в дело свои навыки, принимая участие в тайных экспедициях. Чтобы не нарушать секретность, Дрейк называл да Силву Сильвестром – судя по всему, между лоцманом и мореплавателем установилось особое взаимопонимание.

Отпустив да Силву, Дрейк пригласил двух городских старейшин разделить с ним ужин в его каюте. При этом он собирался сыграть с ними злую шутку – усыпив их бдительность, ограбить их дома. Позже он сжалился над горожанами и передал им муку, вино, оливковое масло и сахар, а своих пленников отпустил. В свою очередь они вместо того, чтобы отомстить Дрейку или осудить его, с одобрением отзывались перед своими властями о его щедрости.

Незадолго до рассвета 4 апреля «Золотая лань» захватила еще один испанский корабль, на сей раз из Акапулько, направлявшийся в Перу. Кораблем владел и командовал богатый купец дон Франсиско де Сарате. Дрейк подтвердил свое реноме, немедленно отправив для захвата абордажную группу; успеху немало способствовало то, что на борту у испанцев почти все еще спали. Английские пираты разбудили испанцев, отобрали у них шпаги, кинжалы и прочее оружие и заперли в трюме их же корабля. Затем они разглядели в общей компании Сарате и доставили его к Дрейку на борт «Золотой лани». Эль Драке обошелся со своим выдающимся заложником с изысканной вежливостью, сопроводил его в капитанскую каюту, освободил от «некоторых игрушек» (скорее всего, оружия) и допросил о том, какой груз он везет. Церемонное поведение Дрейка и его людей сбило Сарате с толку – он ожидал от пиратов совсем другого обращения.

Через три дня Дрейк отпустил своих испанских пленников, но перед этим раздал по золотой монете изумленно вытаращившимся на него испанским матросам, которые едва могли поверить своему счастью, а Сарате подарил серебряную жаровню и богато украшенный изогнутый кинжал. Две недели спустя Сарате поделился впечатлениями о встрече со скандально известным пиратом в своем дневнике. Хотя англичанин взял над ним верх, Сарате не мог не восхищаться его энергией и напором. «Этот английский генерал – тот человек, который пять лет назад взял Номбре-де-Диос», – писал он. Другими словами, это был злейший враг испанцев, и хуже того, «кузен Джона Хокинса». И все же Сарате описал его с нескрываемой симпатией. Этот человек был подлинным феноменом.

Ему около 35 лет, он невысокого роста, с рыжеватой бородой. Это один из величайших мореплавателей, какие сегодня есть на свете, и по мастерству, и по тому, какую власть он имеет над людьми. Его корабль весит почти 400 тонн и хорошо ходит под парусами. В его команде не меньше сотни человек, все в расцвете сил и обучены военному делу не хуже старых солдат Италии. Каждый из них крайне тщательно следит за чистотой своего оружия. Он относится к ним с любовью, а они к нему с уважением. Его сопровождают девять или десять джентльменов, младших сыновей влиятельных людей Англии, которые составляют его совет; он созывает их вместе по всякому поводу и слушает, что они говорят, но не считает себя обязанным подчиняться их мнению, хотя может последовать их советам.

Он не соблюдает никакой приватности: все те, о ком я говорил, обедают за его столом, как и лоцман-португалец, привезенный им из Англии и не проронивший ни слова за все время, пока я был на борту. На стол ставят серебряный сервиз с богатой позолотой и с выгравированным гербом. Он возит с собой всевозможные предметы роскоши и даже духи, многие из которых, как он сказал мне, подарены ему королевой. Ни один из этих господ не садится и не надевает шляпу в его присутствии, не получив прямого разрешения. Он обедает и ужинает под музыку скрипок. На его корабле 30 больших орудий и большое количество всевозможных припасов, а также ремесленников, умеющих произвести необходимый ремонт. У него есть два рисовальщика, которые весьма живо изображают в красках виды берега; это очень встревожило меня – их рисунки выглядят так естественно, что всякому, кто пожелает пройти вслед за ним этим же путем, будет совсем не трудно это сделать.

Сарате отличался наблюдательностью (он не зря опасался, что подробные цветные карты Дрейка могут впоследствии создать немало проблем) и был не так наивен, как могло показаться. Он не преминул осведомиться о положении Дрейка на корабле. Есть ли у него враги? Как оказалось, нет – во всяком случае, желающих делиться этими сведениями с чужаком не нашлось. А как насчет спорного вопроса с казнью Даути? Сарате вспоминал, что Дрейк «произнес о покойном много добрых слов».

Очевидно, английский пират умел найти подход к каждому, когда этого требовали обстоятельства.

Даже если испанцы иногда оказывали Дрейку сопротивление, он смог достичь своих главных целей. Он прошел через Магелланов пролив и завладел огромным состоянием, в котором отчаянно нуждалась Елизавета I, чтобы сохранить трон и жизнеспособность своего королевства. Теперь ему предстояло решить следующую задачу – вернуться в Плимут и доставить украденные сокровища в целости и сохранности.

10

Жизнь среди мивоков

Дрейк сильно отставал от графика. Изначально он рассчитывал уложить все кругосветное плавание в два года. Намеченное время почти истекло, а он был по-прежнему далеко от дома. Если он хотел и дальше придерживаться первоначального плана, ему следовало наверстать упущенное. Он мог бы вернуться домой через Магелланов пролив, но это было нецелесообразно, как объясняет Фрэнсис Претти, «по двум отдельным причинам: там его могли подстерегать превосходящие силы испанцев, а поскольку у него оставался всего один корабль, он вряд ли сумел бы избегнуть их рук». Другой довод против возвращения коротким путем был связан с «опасной обстановкой в устье проливов в Южном море, где, как он убедился на собственном опыте, бесконечно бушуют жестокие бури и полно коварных рифов и прибрежных отмелей». С учетом сказанного «он посчитал, что рисковать подобным образом нам не следует». Обратное плавание Винтера на «Элизабет» показало, что пройти на восток через Магелланов пролив вполне возможно, но в то время Дрейк еще ничего не знал о возвращении Винтера. И у Дрейка, в отличие от Винтера, было при себе целое состояние в золоте и серебре. Поэтому ему следовало держаться как можно дальше от испанцев.

Дрейк решил следовать курсом Магеллана на запад, к Молуккским островам, которые также называли Островами пряностей, и попытать навигационного счастья там. Но вышло совсем иначе. В ожидании благоприятного ветра он проплыл более 3200 км. К 6 июня 1579 г. он отклонился от маршрута Магеллана и оказался далеко к северу от экватора, пройдя вдоль берегов Калифорнии вплоть до Орегонских дюн – самого длинного участка прибрежных песчаных дюн в Северной Америке и одного из самых длинных в мире. Массивные песчаные отмели достигают высоты 150 м над морем – мрачный потусторонний пейзаж этих мест позднее вдохновил Фрэнка Герберта на создание популярного научно-фантастического романа «Дюна». Эти дюны уникальны: они образовались 12 млн лет назад из осадочных пород под действием океана, который создал и много раз изменял очертания берега, пока тот не приобрел свой окончательный вид около 6 млн лет назад. Орегонские дюны простираются на 90 км. Тогда, как и сейчас, в этих местах постоянно дул ветер, способный разогнаться от обычных 20 км/ч до исключительных 160 км/ч и образующий на поверхности дюн волнистые гряды.

Покинув контролируемые Испанией воды, Дрейк сосредоточился на поисках северного морского пути, ведущего из Европы к богатствам Индии, – легендарного Северо-Западного прохода. Сегодня мы знаем, что такого маршрута не существует, но в те дни многие верили, что Северо-Западный проход можно отыскать – так же, как Магеллан во время своего путешествия верил в существование пролива, позднее названного его именем. Англичане активно искали кратчайший северный путь по крайней мере с 1497 г., когда Джон Кабот отправился в холодные воды Северной Атлантики на борту «Матфея». Отплыв из Ирландии на запад, он рассчитывал попасть в Азию. Вместо этого он наткнулся на Североамериканский континент. В 1576 г., незадолго до того, как Дрейк вышел в кругосветное плавание, на поиски Северо-Западного прохода отправился Мартин Фробишер, пользовавшийся покровительством королевы Елизаветы I. Он предпринял три попытки – все они закончилась на северо-востоке Канады. Несмотря на неоднократные неудачи мореплавателей, миф о существовании Северо-Западного прохода по-прежнему будоражил умы.

В поисках Северо-Западного прохода Дрейку повезло не больше, чем Фробишеру. Тем не менее его смелый маршрут заслуживал внимания. К концу июня он прошел почти 8000 км на север и запад и достиг 42-го градуса северной широты.

Стояла ясная погода, дул устойчивый ветер. Единственное неудобство доставлял лишь «исключительный лютый холод». Непрерывно дрожащие под действием «колючего морозного воздуха» моряки жаловались и опасались за свое здоровье. Было так холодно, что матросам с трудом удавалось поставить паруса: «корабельные канаты стали жесткими; дождь больше походил на полузамерзшие ледяные хлопья, как если бы мы находились в холодных широтах». Чтобы справиться с заиндевевшими снастями, вместо трех человек требовалось шестеро, и даже тогда, «хотя они прикладывали все силы и работали со всем усердием», им едва удавалось выполнить свою задачу.

Всех охватило отчаяние, кроме Дрейка, который говорил, что «Бог любит своих чад и заботится о них», и подкреплял свои слова собственным «жизнерадостным примером». По его словам, они терпели «малые неприятности, дабы обрести великую славу». На самом деле он переживал самое крупное фиаско со времен казни Томаса Даути: он потерял все свои корабли, кроме «Золотой лани» (и пинаса), и в перспективе мог погибнуть в море вместе со всеми захваченными сокровищами. Он надеялся избежать тягот перехода через Тихий океан, проложив путь через Северо-Западный проход, но поиски оказались напрасными. Ему оставалось только произносить ободряющие речи, стараясь поддержать дух измученных тяготами людей, и искать место для передышки.

Дрейк приблизился к «той части Америки, что уходит дальше на запад, чем мы ранее предполагали». Чем ближе он подходил к берегу, тем холоднее становился ветер – ужасный, пронизывающий до костей ледяной холод. 5 июня ветры вынудили «Золотую лань» «бросить якорь в плохой бухте» – это было единственное убежище от «порывов сильного ветра, которые обрушивались на нас». Когда ветер утих, моряков окутал «самый мерзкий, густой и зловонный туман, против которого в море ничего нельзя было сделать», пока снова не налетел шквал и не разогнал гнусные миазмы.

Англичане находились на 48° северной широты, по оценке Флетчера, недалеко от полуострова Олимпик, остававшегося для англичан terra incognita. Люди «совершенно пали духом», но Дрейк снова изменил планы и решил возобновить поиски Северо-Западного прохода. Неужели он зашел так далеко лишь для того, чтобы пройти мимо него? Возможно, нужно просто плыть дальше, и все образуется. Но увы, они так и не нашли проход, и их страдания не прекратились – впереди их ждали лишь необъятные просторы Тихого океана. «Мы шли по гладкому и спокойному морю и наблюдали обычные течения, приливы и отливы, – сообщается в книге «Кругосветное плавание сэра Фрэнсиса Дрейка», – чего не могло бы быть, если бы там был пролив. Из этого мы безошибочно предположили, а затем сделали вывод, что его там не было».

Дрейк наконец признал, что гонится за иллюзией. Он повернул назад и продолжал двигаться, не удаляясь от берега, пока на 44° северной широты не нашел бухту, где можно было безопасно поставить на якорь «Золотую лань». Даже в июне, незадолго до летнего солнцестояния, холмы там покрывал снег. Пустынный ландшафт произвел на Флетчера удручающее впечатление: «Сколь жалко и уродливо выглядит земля, где в разгар лета деревья стоят без листьев, а холмы без всякой зелени». Даже «бедные птицы» в своих гнездах оказались здесь в ловушке во власти жестокого холода.

Наконец они благополучно высадились недалеко от современного Сан-Франциско. «Богу было угодно привести нас с хорошим ветром в прекрасную и удобную бухту», где «к нам навстречу вышли местные жители, построившие свои дома у самой воды». Этими закаленными людьми оказались прибрежные мивоки, давно обосновавшиеся в этом районе. Крупные группы мивоков также проживали недалеко от горы Дьябло и дальше на восток, на территории современного национального парка Йосемити. Развитые и высокоорганизованные мивоки произвели на любопытных путешественников положительное первое впечатление. «Их дома представляют собой вырытый в земле круг, – писал Флетчер, – по краям которого стоят высокие жерди, соединяющиеся вверху наподобие шпиля; поскольку круг не слишком велик, внутри домов очень тепло. Спят они прямо на земле, набросав на нее камыш, и камышом убраны полы дома, а посередине горит огонь». Их внешний вид одновременно поражал и радовал глаз: «Мужчины ходят нагими, а женщины собирают тростник, треплют и вычесывают его наподобие пеньки, и из него делают себе свободное одеяние, перепоясанное посередине и доходящее до бедер, а на плечах носят оленью шкуру».

Дрейк и его команда были только вторыми по счету европейцами, добравшимися до Северной Калифорнии, – за несколько десятков лет до них, в 1542 г., там побывал испанский первооткрыватель Хуан Родригес Кабрильо. Трудно сказать, кто в этот раз поразился больше – люди Дрейка или самодостаточные, ведущие замкнутый образ жизни прибрежные мивоки, которых они с любопытством рассматривали. Что касается мивоков, они, по-видимому, приняли новоприбывших за богов и пожелали завязать с ними мирные отношения.

Со временем английские путешественники узнали, что основу рациона мивоков составляли желуди. Их собирали осенью, сушили и хранили в подобии зернохранилищ высотой около 2,5 м, которые назывались cha’ka. Сделанные из длинных жердей, они напоминали огромные корзины и были выстланы изнутри хвоей и полынью, резкий запах которых отпугивал насекомых и грызунов. Мивоки раскалывали и чистили желуди, складывали внутреннюю часть в ступку и толкли пестиком, превращая в муку. Затем они много раз выполаскивали желудевую муку в горячей и холодной воде, чтобы вымыть из нее горький несъедобный танин. После из муки варили похлебку в закрытом котелке или пекли лепешки на горячих камнях.

Мивоки оказались бесконечно словоохотливы – они не давали своим гостям ни минуты покоя. «Один, назначенный их главным оратором, окончательно утомил своих слушателей, да и самого себя, невыносимо длинной речью, которую сопровождал странными резкими жестами, при этом напрягая голос до крайней степени и произнося слова так часто, что одно сливалось с другим, а сам он с трудом мог перевести дыхание».

Впервые столкнувшись с англичанами, мивоки повели себя следующим образом: мужчины сложили свои луки на склоне холма и, оставив женщин и детей позади, подошли к Дрейку, как если бы он был богом. При этом «женщины проявляли к себе неестественную жестокость, рыдали, и испускали пронзительные крики, и вонзали свои ногти в щеки, и раздирали щеки ногтями без всякой жалости, так что кровь лилась им на грудь». Все это уже выглядело достаточно тревожно, но вдобавок «они с отчаянием бросались на землю, не выбирая места, падали на твердые камни, бугры, бревна, в колючие кусты и прочее, что было поблизости».

Англичане пришли в ужас, однако они ничего не могли сделать, чтобы прекратить это или хотя бы понять, с чем связано такое поведение. «После совершения этой кровавой жертвы (против нашей воли) наш генерал со своим отрядом в присутствии тех незнакомцев принялся молиться; и знаками, поднимая глаза и руки к небу, мы показали им, что тот Бог, которому мы служим и которому они тоже должны поклоняться, находится наверху». В конце концов люди Дрейка смогли успокоить взбудораженных мивоков молитвами и псалмами, а также чтением вслух глав из Библии. Мивоки «сидели и слушали очень внимательно, и в конце каждого стиха, дождавшись паузы, все в один голос восклицали: “О!”, выражая великую радость от наших действий. Поистине, им так понравилось, как мы поем псалмы, что всякий раз, когда они приходили к нам, они прежде всего просили об этом».

Эти проявления благочестия и одновременно склонность к членовредительству заставили Дрейка задуматься. Сегодня эти люди могли обожествлять его, но на следующий день они могли его уничтожить.

Слухи о пришельцах с дарами и молитвами распространились и привлекли на берег «самого короля, человека высокого роста и весьма миловидной внешности в сопровождении множества рослых мужчин воинственного вида». На короле была корона из перьев и ожерелья из мелких костей. Его подданные приветствовали его, выкрикивая титул, означавший, как посчитали англичане, нечто вроде «король» или «предводитель». Одного взгляда на это представление было достаточно, чтобы Дрейк снова начал мечтать об империи, состоящей только из англичан и коренных народов и полностью исключающей испанцев.

Мивоки говорили добрых полчаса, но англичане не могли понять ни слова. Постепенно выяснилось: народ желал, чтобы Дрейк сделал подношение их королю. Когда подарок был передан, сам король «направился к нам с величественным царственным видом, в то время как народ непрерывно причитал по-своему; и когда они приблизились к нам, они старались вести себя со всем благообразием. Впереди шел человек приятной наружности, державший перед королем нечто вроде скипетра или булавы; на этот предмет были надеты две короны, меньшая и большая, и три цепи поразительной длины. Вслед за этими сановниками шли еще десять или дюжина человек, и, наконец, сам король, укутанный в шкуры. За ним шли нагие простолюдины, и у всех были раскрашены лица, у кого в белый, у кого в черный или в другие цвета, и все они держали в руках разные подарки». Торжественная процессия выглядела впечатляюще, но это было еще не все.

Простые индейцы смешались с англичанами, по-прежнему «рыдая и до крови раздирая свои лица ногтями». Танцы и пение продолжались, женщины присоединились к мужчинам и принесли чаши, полные какого-то напитка. «Тела женщин были покрыты ушибами, лица расцарапаны, ягодицы, груди и другие части запачканы кровью из ран, которые они сами нанесли себе ногтями до того, как прийти сюда», – рассказывал Флетчер. Люди Дрейка отчаянно призывали их смотреть на небо и молиться Богу и пытались предлагать им примочки и мази, чтобы залечить раны.

Утомившись, индейцы дали Дрейку знак сесть с ними. Они хотели, чтобы отважный искатель приключений стал их «королем и покровителем» и правил ими. После того как они откажутся от «своих прав и титулов на всей этой земле», писал Флетчер, они станут его «вассалами». Чтобы уговорить Дрейка, они снова начали петь, на этот раз радостную песню, и благоговейно возложили ему на голову корону, «обогатили его шею всеми своими цепями и подносили ему множество вещей, называя его именем Хиох». По их мнению, «великий верховный бог теперь стал их богом, их королем и покровителем, а они – самым счастливым и благословенным народом в мире».

Дрейк решил с уважением отнестись к их желаниям, отчасти потому, что от них зависело снабжение его людей предметами первой необходимости, отчасти потому, что «он пока не знал, ради чего Господь это устроил и какую честь и выгоду это может принести нашей стране в будущем». Он принял «скипетр, корону и титул правителя упомянутой страны» и провозгласил, что передает их Ее Величеству королеве Елизавете. Индейцы снова принялись кружить среди англичан, пытаясь познакомиться с ними поближе, «и выбирали тех, кто особенно пришелся им по нраву», то есть самых молодых.

Женщины мивоков окружили молодых матросов и юнг и начали предлагать им подношения, при этом все время «издавая горестные крики и стоны, рыдая и раздирая свои щеки ногтями». Хуже того, к этому шокирующему спектаклю присоединились и пожилые мужчины-мивоки – они тоже «ревели и рыдали», и, несмотря на свой возраст, вели себя с таким же неистовством. Зрелище привело англичан в большое беспокойство. Более опытные матросы, стоявшие за пределами круга, «исполнились душевного отчаяния, убедившись, сколь сильна власть Сатаны, сумевшего совратить столь безобидные души». Они попытались выразить неодобрение, а когда это не подействовало, начали хватать индейцев за руки и силой поднимать их руки вверх «к живому Богу, которому они должны служить». Но индейцы вырывались из рук англичан и продолжали свое неистовое поклонение.

Когда индейцы «немного утихомирились в своем безумии», они продемонстрировали англичанам свои немощи – старые и новые раны, усохшие сухожилия, язвы и тому подобное и «жаждали от нас помощи и исцеления». Англичанам достаточно было подуть на раны индейцев или прикоснуться к ним, чтобы прекратить их страдания и излечить их (Флетчер подразумевал, что страдания индейцев были не только физической, но и духовной природы, и исцеление одного должно было излечить и другое). «Мы не могли не сжалиться над ними», – писал он. Вместе с тем, англичане старались дать понять, что они «всего лишь люди, а не боги» и не владеют никакой магией – у них есть лишь обычные средства, мази и повязки. Впрочем, для мивоков этого оказалось достаточно.

После того как завязалась эта целительная связь, английские моряки обнаружили, что избавиться от прибрежных мивоков довольно сложно. Они целыми днями толпились на том месте, где англичане устроили себе убежище, и приносили подношения, которые те со временем встречали все более безразлично, «после чего их рвение угасло». Но даже перестав совершать приношения, индейцы продолжали являться в английский лагерь, при этом не считая нужным захватить с собой еду. Дрейк, к которому они относились как к отцу, кормил их мидиями и мясом тюленей, что только поощряло их назойливость.

Несмотря на эти недоразумения, Флетчер и его соотечественники видели в своих наивных, энергичных хозяевах немалый потенциал: «Это покладистые люди, свободные и любящие, от природы лишенные всякого лукавства и вероломства; своими луками и стрелами (единственное оружие, составляющее почти все их богатство) они владеют весьма искусно, однако причинить ими большого вреда все же не могут, поскольку по причине своей слабости их луки подходят больше для детей, чем для мужчин, и посылают стрелы не слишком далеко и с малой силой».

Обустроившись в убежище на берегу, Дрейк и его люди отправились вглубь суши, чтобы осмотреть жилища индейцев. Там они увидели hun’ge – большое круглое сооружение, где проводили общественные собрания и церемонии, в том числе оплакивали умерших и отмечали важные события танцами и музыкой. Дома мивоков достигали в диаметре от 2,5 до 4,5 м. Постройки были сложены из кедровых жердей, а дым от огня выходил через отверстие наверху. Люди Дрейка увидели в поселении большое игровое поле (его называли poscoi a we’a) для игры наподобие футбола, в которой участвовали как мужчины, так и женщины. У мивоков мужчинам разрешалось только бить по мячу ногами, а женщины могли делать с мячом что угодно, на свое усмотрение.

Отойдя дальше от побережья, люди Дрейка были приятно удивлены изменением рельефа. Скалистый берег сменился плодородным лесом, в котором водилось множество «крупных жирных оленей». Везде встречались маленькие «кролики» с чрезвычайно длинными хвостами, лапами наподобие кротовых и объемными защечными мешками, в которых они запасали мясо, чтобы съесть его позднее или накормить детенышей. Англичане приняли этих зверьков за кроликов, но на самом деле это был калифорнийский бобр, Castor canadensis. Индейцы ели мясо этого животного и высоко ценили шкурки, «из коих шили праздничную мантию для своего короля». Позднее мех калифорнийского бобра стал популярным материалом для изготовления роскошной теплой одежды, а сам бобр, некогда широко распространенный на северо-западе, оказался на грани вымирания.

Одним словом, эта земля была так прекрасна, а ее жители так благожелательны и миролюбивы, что Дрейк назвал ее Новым Альбионом (в древности имя Альбион носила Англия) – отчасти потому, что возвышающиеся над морем белые скалы напоминали ему о побережье Англии, отчасти из-за того, что там еще не оставили свой ядовитый след испанцы. «Нога испанца еще ни разу не ступала на эти земли», – с удовлетворением отмечал Флетчер. Они оставались «на много градусов южнее этого места». (Англичане, само собой, оказались там случайно и скорее предпочли бы найти мифический Северо-Западный проход.)

В ознаменование открытия «Нового Альбиона» Дрейк установил «большой и прочный столб с накрепко прибитой к нему медной пластиной». Это был не просто ориентир – памятник провозглашал «права и титул Ее Величества и наследников в этом королевстве». На табличке значилось имя королевы, дата прибытия корабля Дрейка и, самое важное, указывалось, что «эта провинция и королевство свободно переданы королем и народом в руки Ее Величества». Кроме того, на табличке имелись «портрет и герб Ее Величества» (прибитая рядом монета в шесть пенсов), а под всем этим значилось имя генерала Фрэнсиса Дрейка.

«До сих пор испанцы никогда не были в этой части света, – с удовлетворением писал Фрэнсис Претти. – И никто еще не открыл земли, лежащие на много градусов к югу от этого места». Англия, много лет заметно отстававшая от Испании, наконец получила шанс заложить собственную империю. Дрейк по-прежнему был пиратом, но тогда у него появилась особая миссия. Для моряков, которые зашли так далеко и стольким рисковали, Новый Альбион стал прообразом будущего, ожидавшего их державу.

Когда мивоки осознали, что Дрейк и его компания готовятся к отъезду, «веселье и радость, счастливые лица, приятные речи, танцы, взаимные утехи и все удовольствия, способные возрадовать плоть и разгорячить кровь» сменились «тяжестью на сердце и скорбными мыслями… горестными жалобами и стонами; они проливали горькие слезы, заламывали руки и терзали себя». Прибрежные мивоки, как уже понял Дрейк, в целом были склонны к театральности. Эти люди сочли себя «отверженными и обездоленными», поскольку их «боги должны были со дня на день покинуть их». Но Дрейк твердо дал им понять, что намерен двигаться дальше. В отчаянии мивоки пытались добиться обещания, что англичане вернутся. Чтобы донести до англичан свою мысль, «они украли у нас некоторые вещи и подожгли, прежде чем мы узнали об этом, и вместе с ними сожгли ожерелье из перьев». Не зная, как еще поступить, все матросы упали на колени и начали петь псалмы и молиться. Этот жест убедил индейцев прекратить жертвоприношение, и они «позволили огню погаснуть». Затем они, подражая своим гостям, «подняли глаза и руки к небесам, так же, как это делали мы». Два народа молились вместе, каждый своим богам.

23 июля «Золотая лань» подняла паруса, поймала свежий бриз и вышла из гавани. Продолжавшаяся пять недель идиллия в заливе Сан-Франциско подошла к концу. Осиротевшие мивоки бегом поднялись на вершины холмов и смотрели вслед кораблю англичан, пока он не растаял в морской дымке. Впрочем, осиротели не все – судя по всему, Дрейк забрал нескольких мивоков с собой, чтобы потом подарить их королеве.

На следующий день «Золотая лань» с примерно 60 людьми на борту прибыла на территорию, которая сейчас называется Фараллонскими островами (название происходит от испанского слова farrallon – «морской утес»), примерно в 48 км от побережья Сан-Франциско. В сущности, это не столько острова, сколько морские вулканические скалы, окруженные отмелями. Во времена Дрейка их избегали даже индейцы – они называли их Островами мертвых и верили, что там обитают только духи усопших. Говорили, что Хуан Родригес Кабрильо обогнул эти острова в 1542 г., когда исследовал побережье Северной Калифорнии, но Дрейк стал первым мореплавателем, высадившимся на них. Там он начал запасать провизию к предстоящему путешествию: его люди нашли на скалах достаточно тюленей и птиц.

На следующий день они двинулись на запад в бесконечные просторы Тихого океана. Дрейк по-прежнему руководствовался незатейливым, но относительно точным отчетом Пигафетты о путешествии Магеллана. Пигафетта рассказывал о том, как они страдали от жары, жажды и цинги и 98 дней плутали в море, прежде чем наконец увидели перед собой землю. Сделав выводы из ошибок Магеллана и имея в своем распоряжении более совершенное судно, Дрейк смог пройти аналогичный маршрут всего за 68 дней, практически без ущерба для своей команды.

«Так, не имея перед глазами ничего, кроме воздуха и моря, – писал Флетчер, – мы продолжали путь в открытом океане». В конце концов они достигли архипелага из 340 небольших островов, сегодня известного как Палау, а во времена Дрейка называвшегося Пелью. Казалось, они забрались в неведомую глушь, и вокруг простирались лишь безбрежные просторы западной части Тихого океана, однако эти изолированные острова уже населяли люди, прибывшие туда много столетий назад с территории современных Индонезии и Филиппин.

Навстречу огромному кораблю Дрейка с Палау вышла флотилия каноэ. Некоторые из них вмещали до 15 человек, многие были нагружены дарами – рыбой, картофелем и фруктами, которые особенно обрадовали моряков, много недель пробывших в море. Флетчер заметил, что каноэ сделаны из цельного ствола дерева, «весьма искусно выдолбленного изнутри и до блеска отполированного внутри и снаружи». Нос и корма каноэ загибались полукругом высоко вверх и были украшены какими-то блестящими белыми раковинами. Он упомянул еще одну особенность: «по обе стороны каноэ присоединены два деревянных поплавка… к концам которых крест-накрест привязаны длинные жерди… это сделано для устойчивости». Команде Дрейка предстояло установить первый контакт в Тихом океане.

Первые каноэ, прибывшие к «Золотой лани», демонстративно мирно завязали обмен, «предлагая нам один товар взамен другого весьма благонравно, на самом же деле вознамерившись (как мы догадались) причинить нам немалый вред; они знаками настойчиво убеждали нас приблизиться к берегу, где, если бы им это удалось, мы вместе с нашим кораблем могли стать для них легкой добычей».

Англичане отнюдь не стремились попасть в эту ловушку: «Однажды заполучив нечто в свои руки, они уже не вернут это и не дадут за него возмещения, но будут считать все, что им вздумается, своей собственностью, упрямо ожидать и требовать большего, но ни с чем не расстанутся».

Дрейк не собирался поддаваться на провокации, особенно с учетом того, что его люди были в меньшинстве. «Наш генерал не думал платить за их злобу той же монетой, – объяснил Флетчер. – Однако, чтобы они поняли, что у него есть силы навредить им (если он сочтет нужным), он приказал выстрелить из большой пушки, не для того, чтобы причинить им зло, а для того, чтобы напугать их». Это подействовало. «Заслышав выстрел, все они попрыгали со своих каноэ в воду и, нырнув под кили, удерживали их на месте, пока наш корабль не отошел от них на порядочное расстояние. Затем все они легко перебрались в свои каноэ и быстро направились к берегу». Триумф Дрейка оказался недолгим – отбросив притворную добропорядочность, «они ловко украли у нас все, что смогли». Один из местных жителей подобрался так близко, что смог схватить кинжал и ножи с пояса одного англичанина. Когда ему приказали вернуть их, он начал размахивать оружием, пытаясь вытребовать больше. Чтобы избавиться от этой «нелюбезной компании» и прекратить расхищение своего добра, англичанам пришлось «слегка припугнуть» местных жителей с помощью ружей и шпаг. Затем они подняли якорь и отплыли, назвав первый остров, на который высадились в Тихом океане, Островом воров.

Прошло несколько дней, прежде чем Дрейк смог окончательно избавиться от своих проворных мучителей, но в конце концов ему удалось оставить их далеко за кормой. Он следовал курсом Магеллана до 16 октября – в тот день он увидел четыре острова, которые позднее назвали Филиппинами. 21 октября он бросил якорь у самого большого из них, темнозеленого бастиона под названием Минданао, чтобы набрать воды, после чего поспешил прочь. Дрейку не хотелось задерживаться на Филиппинах, потому что именно здесь, в гавани острова Мактан, был убит Магеллан, а Дрейк по возможности стремился избегать оплошностей Магеллана – и этой в особенности.

В конце месяца они прибыли на Молуккские острова, легендарные Острова пряностей, которые смогла увидеть лишь горстка выживших из флота Магеллана.

…Тернате…

…Тидоре…

…Макиан…

…Бачан…

…Джилоло…

Это была лишь малая часть из тысяч островов Индонезии. Глазам моряков предстала удивительная, ни на что не похожая картина: большие острова, казалось, парили над поверхностью моря, словно замерев на полпути между бренным миром и миром духов. В Европе их знали как место добычи всевозможных специй, в первую очередь гвоздики, которая была одним из самых ценных товаров в мире и сама по себе служила формой валюты. Дрейка гораздо больше интересовали золото и драгоценные камни, и их он уже награбил с избытком. Но тогда, поскольку он стал первым английским капитаном, достигшим Островов пряностей, он решил не упускать деловую возможность.

Дрейк прибыл на Тернате примерно 3 ноября 1579 г. и рассчитывал договориться с султаном о покупке драгоценной гвоздики, однако в тот период маленькое королевство проводило политику строгого изоляционизма. Людей Дрейка не встречали с распростертыми объятиями, как их предшественников. Кроме того, «Золотая лань» уже была до отказа переполнена сокровищами, взятыми на «Какафуэго», и на ней оставалось мало места для специй. С учетом сказанного Дрейк решил попытаться хотя бы заключить с местными султанами торговое соглашение. Но даже эта скромная цель оказалась труднодостижимой. Со временем убийственные распри между султанами разных островов только усиливались.

Дрейк пытался преодолеть сопротивление с помощью обаяния и дипломатии, но действовать приходилось крайне осторожно. Как-то очень рано утром, вспоминал Флетчер, «мы стали на якорь, и вскоре наш генерал отправил к королю гонца с бархатным плащом в подарок в знак того, что он явился с миром». Он хотел обменяться товарами и двинуться дальше. Через посредника, вице-короля другого острова, Дрейк намекнул, какой «честью и выгодой для короля может обернуться союз и дружба с тем благородным и знаменитым князем, которому мы служим». Кроме того, он дал понять, что весть об этом союзе «доставила бы немалое огорчение» португальцам.

Стратегия Дрейка сработала. Враг его врага мог стать его другом. Султан Тидоре так благосклонно отнесся к этой затее, что «прежде, чем наш вестник успел пройти половину пути, он отправил своего наместника в сопровождении множества своих дворян и советников к нашему генералу с особым посланием». Дрейк получит все необходимые припасы – более того, султан готов предоставить Дрейку право монопольной торговли. Если такая договоренность расстроит португальцев, тем лучше. В знак доброй воли он прислал свою печать и обещал вскоре явиться лично в сопровождении других правителей острова, чтобы сопроводить «Золотую лань» в гавань.

Перед появлением правителя Тидоре к «Золотой лани» подошли три больших каноэ с «величайшими особами» султанского двора, облаченными во все белое. Каждый из них восседал на «прекрасной циновке» под «навесом из тростника» в сопровождении свиты «молодых и миловидных мужчин», также одетых в белое. За ними следовало множество народа. Стража стояла по стойке смирно. Когда стороны встретились, «поистине, это показалось нам странным и чудесным, – писал Флетчер, – ибо все явленное нам великолепие не столько подтверждало царственное положение султана, выше которого на этой земле не было никого, сколько воздавало почести Ее Величеству, подданными которой были все мы».

Началась торжественная процессия. «На носу каждого каноэ сидели двое мужчин, один из которых держал табрет [небольшой барабан], а другой – медный гонг. Они оба одновременно ударяли по ним, соблюдая разумные паузы между ударами, и по этому сигналу гребцы поднимали и опускали весла». Конвой двигался «с удивительной быстротой». Англичане отметили, что на каноэ находилось довольно много оружия. На каждом стояло по крайней мере одно «небольшое литое орудие длиной около ярда, закрепленное на ложе», и у каждого человека, «кроме гребцов, были при себе меч, кинжал и щит».

Каноэ одно за другим приближались к «Золотой лани», и «люди с большой торжественностью выказывали нам почтение так, как это было у них принято; самые высокопоставленные начинали первыми и с благоговейным выражением лица торжественно и низко кланялись нам; покончив с этим, они вернули нам на борт нашего посыльного». Затем они знаками указали, куда направить «Золотую лань», и приготовились буксировать корабль. «Сам король держался поблизости в своем каноэ вместе с шестью почтенными старцами, и он так же приблизился к нам, и тотчас все они поклонились нам гораздо более почтительно и смиренно, чем можно было ожидать». Они впервые увидели короля вблизи: он был «высокого роста, очень тучный и хорошо сложенный, с царственным и великодушным лицом». Его советники осмеливались говорить с ним только стоя на коленях, и не вставали, не получив разрешение правителя.

Люди Дрейка дали в честь встречи огнестрельный салют. «Грохотали пушки, заряженные ради такого случая тучей мелкой дроби, звучали наши трубы и другие музыкальные инструменты, тихие и громкие».

Правитель Тидоре пришел в такой восторг от этого представления, что попросил взять его каноэ на буксир и в течение следующего часа следовал в кильватере за «Золотой ланью». Тем временем «пока король пребывал в музыкальном раю и наслаждался тем, что доставляло ему столько радости, его брат по имени Моро, проявив не меньше отваги, чем все остальные, также в сопровождении множества нарядных приближенных, воздал нам сходные почести; покончив с этим, он следовал, не отставая, за нашим кораблем, пока мы не стали на якорь». На этом первый день знакомства подошел к мирному завершению.

Властитель Тидоре пообещал на следующий день подняться на борт «Золотой лани». Перед этим он прислал «ту провизию, которая была нам особенно необходима, а именно большое количество риса, кур, сахарный тростник, неочищенный сахарный сироп, фрукт, который они называют фиго [Флетчер узнал в нем не что иное, как банан], а также какао и муку, которую они называют саго, приготовленную из верхней части каких-то деревьев, на вкус кислую, как творог, но тающую во рту, словно сахар». Из саго тидорцы пекли лепешки, которые могли «храниться не меньше десяти лет».

Несмотря на все предварительные договоренности и приготовления, султан не появился в назначенное время в назначенном месте. Вместо этого он прислал своего брата Моро, чтобы пригласить Дрейка сойти на берег. Моро же должен был остаться на борту корабля «в качестве заложника, гарантирующего его безопасное возвращение». Дрейк мог бы согласиться, если бы султан «первым не нарушил свое слово».

Хотя Дрейк был готов взаимодействовать с местными жителями, он сохранял осторожность. Он боялся угодить в засаду или, как Магеллан, стать жертвой неожиданного нападения многократно превосходящих сил противника. Без султана Дрейк выказывал «крайнюю неприязнь ко всей компании», а конфиденциальная беседа с братом султана в капитанской каюте породила между сторонами «немалые подозрения в злых намерениях». Решив не выходить на берег, Дрейк вместо этого отправил вместе с Моро делегацию с «особым посланием лично королю». Крошечную английскую делегацию встретило не меньше тысячи тидорцев, окруживших дворец султана.

«Жилище [султана] имело квадратную форму и было сплошь убрано тканями разных цветов, – вспоминал Флетчер. – Рядом, во дворе его резиденции, стоял трон, прямо над которым простирался широко во все стороны очень красивый и богатый балдахин».

Ожидая правителя, делегация Дрейка заметила «шестьдесят знатных, высокопоставленных старцев – все они, как нам сказали, принадлежали к королевскому тайному совету, собиравшемуся в дальнем конце дома». Снаружи стояли на страже четверо седовласых мужчин, одетых в красное. Наконец прибыл султан в сопровождении десяти «высокопоставленных сенаторов» под роскошным балдахином с золотым рельефом. Люди Дрейка вместе с Моро встали при появлении правителя, и он благосклонно ответил на их приветствие. Он говорил «негромким голосом и довольно сдержанно, держался царственно. Он был мавританского племени. Одет он был по той же моде, как одевались в других частях его страны, но гораздо более роскошно, как того требовали его состояние и положение: от пояса до земли его целиком укрывала золотая ткань, и очень богатая, а на голых ногах он носил пару туфель, выкрашенных в красный цвет». Голову султана «венчало подобие короны из множества колец с золотыми накладками шириной в дюйм или полтора дюйма, придававшими ему великолепный и царственный вид. На шее у него была цепь из чистого золота с очень крупными двойными звеньями, на левой руке красовались алмаз, изумруд, рубин и бирюза – все четыре камня непревзойденной чистоты и красоты, на правой руке в одном кольце была превосходная крупная бирюза, а в другом кольце множество бриллиантов меньшего размера».

Церемония продолжалась. Султан занял свое место на троне. Справа от него стоял паж, покачивающий опахалом, «богато расшитым и украшенным сапфирами; оно создавало небольшой ветерок и освежало короля, поскольку в помещении было очень душно из-за жаркого солнца и по причине того, что в одном месте собралось столько народу».

Осмотревшись, люди Дрейка решили, что в доме султана им ничего не угрожает. Они заметили только две пушки, не поставленные на лафеты и непригодные для использования, и некоторые другие приспособления, очевидно, доставленные туда португальцами, которые, как предположили англичане, и построили это здание. Флетчер встревожился, заподозрив, что они имеют дело с «маврами», – в доказательство он упомянул их «суеверные наблюдения за новолуниями и определенными сезонами и привычку строго поститься». Когда султан и его свита поднялись на борт, в течение дня они «ничего не ели и не пили, и отказывались даже от чашки холодной воды», однако ночью «ели трижды, и помногу».

Один человек – Флетчер называет его Павсаос – резко отличался от всех присутствующих. Английским посетителям он показался «приятным джентльменом, хорошо образованным». Он явился в сопровождении переводчика и, что самое удивительное, «был одет почти по-нашему, очень опрятно, словно придворный, и держался самым учтивым и сдержанным образом. Он рассказал, что три года назад бежал из Китая, где его обвинили в тяжком преступлении и приговорили к смерти». Он утверждал, что слышал «странные слухи» о Дрейке, и ему очень хочется узнать, каким путем тот попал сюда из Англии.

Дрейк не стал посвящать его в подробности своего маршрута и вместо этого принялся развлекать его рассказами об Англии. Павсаос сказал, что хотел бы однажды своими глазами увидеть Англию, чтобы «потом рассказывать у себя на родине об одном из самых древних, могущественных и богатых королевств мира». Одного разговора с англичанами было достаточно, чтобы сделать его «счастливым человеком». Если бы только Дрейк смог замолвить за него словечко в Китае, это «помогло бы ему восстановить доброе имя в его стране». Этот человек, несомненно, умел польстить, но Дрейк вряд ли мог исполнить его диковинную просьбу.

«9 ноября, набрав столько провизии, сколько могло дать нам это место, мы отправились в плавание, – писал Флетчер. – И учитывая, что наш корабль нуждался в чистке и мелком ремонте, а наши бочки и сосуды для воды сильно обветшали и многие другие вещи нуждались в починке, наша следующая забота заключалась в том, как бы попасть в такое место, где мы могли бы безопасно побыть некоторое время для устранения этих неудобств».

14 ноября они достигли небольшого необитаемого острова, где и бросили якорь.

«Первым делом мы разбили палатки и как можно прочнее укрепились на берегу, надеясь, что обитатели большого острова, лежащего недалеко к западу, нас не побеспокоят». Они перенесли свои припасы на берег и устроили кузницу, чтобы обновить железные детали корабля и починить бочки с железными обручами. «Мы привели в порядок корабль и сделали все остальное, что посчитали нужным. Это место принесло нам не только все необходимые припасы (которых у нас прежде не было), но и дало основательную передышку нашим измученным телам; здесь мы вволю отдыхали и досыта наедались, и из больных, слабых и измученных людей, какими были многие из нас до прихода сюда, мы за короткое время превратились в людей сильных, крепких и здоровых».

Не меньше радовала и местная природа: «Среди деревьев ночь за ночью появлялся бесконечный рой светляков; они вились в воздухе, и их тельца, размером не крупнее обыкновенной мухи, давали такой яркий свет, как если бы на каждой веточке каждого дерева горела свеча, или землю накрыла звездная сфера». Время от времени откуда-то «с изумительной быстротой вылетало бесчисленное множество летучих мышей размером с крупную курицу… однако полет их был очень короток, и вскоре они рассаживались на ветках, вернее сказать, повисали на них спиной вниз».

На этом местные достопримечательности не заканчивались. На острове в изобилии водились самые большие крабы на земле. Эти звери были настоящим порождением ночного кошмара: с блестящим синим или черным панцирем, мохнатым черным телом, метровыми ногами, крепкими клешнями, способными откусить человеку палец, ненасытным аппетитом и острым обонянием; особенно хорошо они чувствовали кровь – человеческую кровь. Островитяне называли их кокосовыми крабами, потому что они были достаточно проворны, чтобы взобраться на кокосовую пальму, и достаточно сильны, чтобы разбить скорлупу кокоса и высосать из него жидкость. Они убивали мелких млекопитающих. Они нападали на ничего не подозревающих птиц, затаскивали их в свои норы и поедали заживо. Они пожирали других крабов и даже самих себя. Подозревают, что ближе к нашему времени они расчленили и съели тело летчицы Амелии Эрхарт после того, как она потерпела крушение в Тихом океане в 1937 г.

Гигантские крабы, несмотря на свой ужасный вид, стали важным источником пищи для моряков. Одного краба «оказалось достаточно, чтобы досыта накормить четырех голодных мужчин; мясо этих крабов весьма питательно и приятно на вкус», – писал Флетчер. Он сравнивал мясо гигантского краба с лобстером. Но на этом сходство заканчивалось. Гигантские крабы «совершенно чужды моря и обитают только на суше, где… роют обширные пещеры под корнями самых огромных деревьев и селятся в них большими компаниями». Некоторые из них «забирались на деревья, чтобы спрятаться, и нам приходилось лезть за ними, если мы хотели их заполучить». Описывая это своеобразное поведение, Флетчер ничуть не преувеличивал. Гигантский кокосовый краб (или пальмовый вор, Birgus latro) – крупнейшее сухопутное членистоногое и беспозвоночное, обладающее экзоскелетом. Вес краба достигает 4–4,5 кг. Он не умеет плавать и тонет, если остается в воде более часа. Мясо гигантского краба издавна высоко ценили местные жители, но европейцы увидели (и попробовали) его впервые.

Люди Дрейка провели на Крабовом острове, как они назвали свое убежище, 26 дней. Все это время они отдыхали и приводили в порядок «Золотую лань». Перед отъездом они оставили на острове своих спутниц – двух или трех женщин из числа коренных жителей. Одна из них, «девица Мария», была беременна. Было неясно, кто именно несет ответственность за ее состояние, но равнодушное черствое отношение к «Марии» и ее будущему ребенку было в целом характерно не только для людей Дрейка, но и для всех мореплавателей той эпохи. Они воспринимали встреченных женщин как игрушки, которыми можно воспользоваться, а затем выбросить за ненадобностью. Никто не осуждал их поведение и не испытывал сочувствия к бедственному положению «Марии».

Погода испортилась. По словам Флетчера, им пришлось отправиться на юг, но им «никогда еще не доводилось прикладывать столько усилий, чтобы удержаться на плаву». Обстоятельства не оставляли им другого выбора – приходилось «идти все время против ветра с необычайной осторожностью и осмотрительностью, и так продолжалось до начала января». Они молились, чтобы новый 1580-й год принес «Золотой лани» возможность свободно двигаться вперед, «но вдруг, внезапно, когда мы меньше всего этого ожидали и не видели ни малейших признаков поджидающей опасности… наш корабль налетел на ужасную отмель». Они ощутили внезапный удар, за которым последовал страшный скрежет, и корабль замер на месте. Ветер бесплодно надувал паруса. Моряки напрягали зрение в поисках какого-нибудь ориентира, но ничего не видели. Корабль застрял на подводной отмели, тянувшейся более чем на 16 км в обоих направлениях.

11

Избавление

Шансов на спасение не было. «Ужасный призрак неминуемой гибели встал перед нами, нам оставалось лишь смириться с судьбой и вверить себя милосердию Господа». Прошло два месяца с тех пор, как они покинули Молуккские острова, и они довольно смутно представляли, где находились. Матросы пали ниц и молили Бога смилостивиться над ними. «Так, возложив голову на плаху, мы каждую минуту ожидали, когда нам будет нанесен последний удар».

После того как с молитвами было покончено, Дрейк спокойно заговорил с командой, «собственным примером вселив в нас толику уверенности». Он сказал: «Прежде всего, усердно поработав помпой и освободив корабль от воды, мы обнаружили, что течь не увеличилась сверх обычного, и хотя это не давало надежды на избавление, это все же обещало нам некоторую передышку, поскольку означало, что корпус цел; мы не могли истолковать это иначе, чем свидетельство непосредственного Божьего провидения, ибо никакое дерево и железо не смогли бы выдержать удара такой силы, какой испытал наш корабль, под всеми парусами налетевший на камни». Таким образом, намекал Дрейк, Бог не оставил их, несмотря на то, что ситуация выглядела крайне плачевно.

Призвав на помощь всю силу духа, Дрейк делал все возможное, чтобы успокоить команду. Он лично следил за промером глубины и заявил, что лотлинь слишком короток, чтобы достичь морского дна. Возможно, это был хороший знак, но не для Флетчера. «Наши несчастья, казалось, только множились, ибо если поначалу мы не могли ожидать ничего, кроме быстрой гибели, то теперь стало ясно, что нам стоит ждать скорее медленной смерти, каковая участь из этих двух казалась во много раз страшнее, и вряд ли кто-нибудь по своей воле согласился бы выбрать подобную». Дрейк все это время произносил «веселые речи и ободрял остальных». Их корабль прочно застрял, и у них имелись на выбор два варианта: оставаться на нем либо покинуть его, «чтобы найти какое-нибудь другое убежище для отдыха, однако и лучший из этих двух [вариантов] выглядел хуже, чем тысяча смертей». Предпочтительнее, по оценке Флетчера, было погибнуть всем вместе, «чем, лишившись всех своих друзей, жить в чужой стране; даже жизнь в глуши среди диких зверей, в одиночестве, подобном одиночеству птицы на горной вершине, без всякого утешения, не так плоха, как жизнь среди диких язычников, где нет свободы ни душе, ни телу». Они сумели пересечь Атлантику, преодолели Магелланов пролив и тысячи миль Тихого океана, им угрожали мятежи и гибельные штормы, испанцы и гигантские крабы, способные клешнями откусить человеку палец, – и после всего этого им суждено было застрять на окаянной песчаной отмели среди неизведанных просторов океана.

Взвесив шансы на выживание, Флетчер пришел к мрачному выводу: «Наш пинас никоим образом не мог перевезти за один раз более 20 человек, а всего нас было 58 человек; ближайшая суша была в шести лигах от нас, и от берега все время дул встречный ветер». Даже если бы им удалось добраться до берега, они могли попасть в плен к враждебно настроенным местным жителям, «и хотя, быть может, нам удалось бы избежать их мечей, но жизнь наша стала бы хуже смерти, не только в смысле горестного плена и телесных тягот, но более всего в отношении нашей христианской свободы… среди ужасных нечестий и дьявольского идолопоклонства язычников».

Команда молилась всю ночь, «утешая себя и принося молитвой покой в свои сердца», но с рассветом положение ни на йоту не изменилось. Прилив не поднял корабль с отмели; они не плыли и не тонули. Они благодарили Бога хотя бы за это и «со слезами призывали Его благословить труды наши». Но просьбы оставались напрасными; у них не было «другого средства утешения, кроме молитвы и слез». Казалось, никакими человеческими силами – «ни предсказаниями, ни советами, ни действиями нельзя было добиться избавления нашего корабля, если только сам Господь не взялся бы совершить чудо».

Чтобы укрепиться духом, они прибегали к «таинству тела и крови нашего Спасителя». Почти все были уверены, что это их последнее причастие; оно почти не принесло подавленным и напуганным людям успокоения. Хотя Флетчер, Дрейк и команда считали себя протестантами, их обряды были во многом похожи на обряды английского католицизма, поэтому они причащались, исповедовались и соблюдали другие ритуалы католической церкви.

Наконец они предприняли последнюю попытку. Они разгрузили корабль, «выбросив в море часть добра», в том числе груз драгоценной гвоздики. Увидев, что это не помогло, они отправили за борт мешки с мукой, бобами и другими продуктами, «той самой пищей, от которой зависело спасение нашей жизни». Как вспоминал Фрэнсис Претти, в отчаянном стремлении выжить они избавились от тонн драгоценного груза. «Мы освободили наш севший на скалы корабль от трех тонн гвоздики, восьми пушек и некоторого количества муки и бобов». Но корабль по-прежнему не двигался. Затем они выбросили в море оружие. «Золотая лань» упорно стояла на месте. Если бы они каким-то чудом смогли остаться в живых, дальше им пришлось бы полагаться только на Божью помощь и надеяться, что он «выведет нас из того крайне отчаянного положения, в котором мы оказались» и «оборонит нас от наших врагов, и позаботится о нашей безопасности и свободе».

Измученный отчаянием, Флетчер обернулся к Дрейку и грубо заявил, что они наверняка погибнут здесь, и это будет справедливой Божьей карой за то, что он обезглавил Томаса Даути в бухте Сан-Хулиан. Даути! Этот чародей! Разъяренный Дрейк поклялся отомстить Флетчеру за эти слова – если им удастся пережить нынешние испытания.

Чудо избавления – все называли это не иначе, чем чудом, – случилось через 20 часов после того, как корабль сел на мель. Флетчер писал: «Причиной тому, что мы так крепко застряли, был твердый камень в расщелине, о который мы зацепились со стороны левого борта. Во время отлива глубина по правому борту не превышала шести футов». В тот отчаянный момент ветер «задувал довольно крепко прямо в наш борт, и потому корабль волей-неволей держался в вертикальном положении». Затем случилось невероятное: «Богу было угодно в начале прилива, когда вода еще почти не поднялась, ослабить ветер». После этого корабль «накренился на ту сторону, где было глубже, и освободил киль, и все мы сделались вне себя от радости».

Дрейк приказал команде поднять все паруса, и ветер вынес «Золотую лань» с широкой отмели на глубокую воду. Спасение пришло к ним 10 января 1580 года. В ближайшие месяцы им предстояло пережить еще множество опасностей – их ждали новые отмели, штормы и враждебные существа, но «из всех бед, что нам довелось испытать за все время нашего плавания, – вспоминал Флетчер, – эта была величайшая». Они были горячо благодарны судьбе за избавление, «однако эта невзгода оказалась не последней».

Когда худшее осталось позади, Дрейк обрушил свой гнев на Флетчера. Он приказал приковать капеллана к крышке люка, словно преступника, и замкнуть цепь висячим замком. Он созвал всех матросов, сел, скрестив ноги, на морской сундук и заговорил: «Фрэнсис Флетчер, я отлучаю тебя от церкви Божьей и от всех ее благ и милостей и передаю тебя в руки дьявола и всех его ангелов». Любой, кто приблизится к капеллану, будет повешен. Дрейк приказал Флетчеру носить на руке и не снимать под страхом смерти повязку с надписью: «Фрэнсис Флетчер, ты самый лживый мерзавец из всех ныне живущих».

Флетчер носил повязку всего несколько дней. Что касается того, что Дрейк назвал его мерзавцем, – это было не худшее выражение, которое мог употребить моряк. Вскоре Дрейк простил опального капеллана и позволил ему вернуться в лоно англиканской церкви с такой же легкостью, с какой отлучил. После этого Флетчер снова возглавлял совместные молитвы, а часы отчаяния на рифе и ужасные взаимные обвинения превратились в воспоминание, впрочем несколько омрачавшее их отношения до конца плавания.

Через несколько дней подул муссон и снова разразилась буря. Англичане переждали ее на якоре под голыми мачтами и, когда ветер ослаб, 14 января осторожно направились к отмели, где снова бросили якорь. После короткой передышки они добрались до маленького острова «и провели день, заготавливая воду и древесину». Дальше их долгое время ждали только непогода и отмели. Изматывающая буря не думала стихать. Об отдыхе и еде оставалось только мечтать. Индонезия состоит из тысяч островов, и англичане миновали многие из них, надеясь найти безопасную гавань где-нибудь на берегах Сулавеси, к юго-востоку от Борнео. Приходилось соблюдать осторожность, поскольку на юге Сулавеси стояли португальцы. Англичане решили держаться подальше, но из-за ветра не могли отойти на достаточное расстояние от бесконечного побережья Сулавеси – одиннадцатого по площади острова в мире.

20 января, когда пинас (на котором находился и Флетчер) отправился на разведку, «с юго-запада налетела сильнейшая, невыносимая буря; непогода застала нас на подветренном берегу среди опасных потаенных отмелей, и мы со страхом ожидали, что наше судно и наши люди, да смилуется над ними Бог, попадут в руки безбожников». Снова казалось, что нет выхода и нет надежды на избавление, однако буря утихла, и они воссоединились с кораблем. В конце концов им удалось отойти от Сулавеси, но 26 января сильный ветер погнал их в западном направлении, «так что мы больше ни разу не могли поднять паруса, пока не истек этот месяц».

1 февраля, через пять дней после того, как моряки отклонились от курса, они заметили «очень высокую землю», по-видимому, необитаемую и безопасную. Они хотели направиться туда, «чтобы поискать отдохновения, но погода не позволила им найти удобную гавань». Опасаясь отмелей, подводных рифов и других скрытых опасностей, они снова отошли в море. 3 февраля им на глаза попался еще один манящий маленький остров, но и теперь людям Дрейка не удалось поставить достаточно парусов, чтобы подойти к нему. Сдавшись на милость несущего их муссона, они могли только провожать взглядом проплывающие мимо острова и с сожалением отмечать их в корабельном журнале.

8 февраля шторм утих, и к кораблю смогли подойти два каноэ, в которых сидели дружелюбные местные жители, убедившие Дрейка и его людей отправиться вместе с ними в город под названием Баратива. Мореплаватели, в последние месяцы чаще сталкивавшиеся с коварством туземцев, на сей раз с облегчением обнаружили, что в городе живут безмятежные люди, «красивые лицом и телом, с учтивыми манерами, очень справедливые в делах и любезные с незнакомцами – всему этому мы получили наглядное доказательство, ибо они были очень рады нашему появлению и охотно удовлетворяли наши нужды всем тем, чем была богата их земля». И мужчины, и женщины носили яркую одежду и множество украшений. «Мужчины все ходят нагими, прикрывают только голову и тайные места, и у каждого в ушах висит то одно, то другое. Их женщины прикрываются от середины до ступней, носят на голых руках браслеты, сразу помногу – у некоторых по крайней мере девять на каждой руке, в основном медные или выточенные из рога, из которых самые легкие (по нашим оценкам) весят примерно 2 унции». Они носили золото, но, казалось, не понимали, что они богаты. И они вели себя так щедро и дружелюбно, что многострадальная команда Дрейка даже не задумывалась о том, что они не христиане.

Охваченный ботаническим энтузиазмом, Флетчер горячо восхищался местными огурцами, лимонами, инжиром, кокосами, мускатным орехом, имбирем и перцем – всем тем, что островитяне безвозмездно передали благодарным английским мореплавателям. «Мы получили от них все, чего желали и в чем нуждались, – сказал он в заключение, – и за все время нашего путешествия… с тех пор, как мы покинули нашу родину и до этого времени мы нигде не находили большего отдыха и утешения, чем на этом острове».

После трех дней блаженной передышки от тягот морской жизни Дрейк снова поднял якорь. Они должны были вернуться в Плимут и отставали от графика на много недель, если не месяцев. День за днем они проплывали мимо утопающих в зелени таинственных островов, манящих обещанием безмятежной роскоши, с которой им так и не довелось познакомиться ближе. Лишь 18 февраля «Золотая лань» «бросила якорь у небольшого острова», чтобы набрать воды, но уже на следующий день снова продолжила путь. Усталым матросам оставалось лишь печально смотреть, как райские острова проплывают мимо них в морской дымке.

12

Безмятежные синие волны

В Англии испанский дипломат и шпион Бернардино де Мендоса собирал отчеты об активной деятельности Елизаветы I против Испании. Он обнаружил, что английские пираты действуют если не с ее одобрения, то, по крайней мере, с ее ведома. Он обсуждал с королем бешеные темпы судостроения в Англии – все эти корабли предназначались якобы для торговых целей, но, если оснастить их пушками, они вполне могли явиться в андалузский город Кадис в большой и незащищенной гавани на юго-западе Испании.

Поступали и более тревожные новости. Елизавета I занималась делами в основном поздно ночью (Филипп II тоже имел склонность к бессоннице и странному ночному поведению). 23 марта 1580 г. Мендоса писал: «В течение дня королева принимает четыре или пять раз, а ночью к ней приходит человек, которого вводят через потайные двери; его лицо закрыто тафтой. Мне не удалось узнать, из какой он страны и для чего является к ней, знаю лишь, что он имеет тесные связи с Сесилом и другими советниками».

Чем дольше Мендоса оставался в Лондоне, тем больше разногласий у него возникало с Елизаветой I. Он стал чаще обращаться к Филиппу II, прося советов и распоряжений. Но ответа не было. Он был один или почти один.

Давно миновав ту точку, откуда еще можно свернуть в Южную Америку, Дрейк до 9 марта 1580 г. безостановочно плыл на запад – почти три недели по неизменно безмятежным синим волнам. Через два дня они пристали к очередному острову, где местные жители дружелюбно приветствовали их и завязали с ними обмен. Но это был не обычный рядовой остров – они приплыли на Яву, тринадцатый по площади остров в мире; Суматра осталась на северо-западе, а Бали лежал на юго-востоке.

Хотя на Яве нередко случаются цунами, извержения вулканов и землетрясения, на тот момент земная кора находилась в состоянии покоя. Тропический дождевой лес покрывал Яву на западе, на востоке лежала засушливая саванна. Остров изобиловал дикими животными. Здесь водились яванские носороги, яванские бородавчатые свиньи, канчили, тигры, слоны и яванские леопарды и обитали сотни уникальных видов птиц. Исключительно плодородная почва позволяла возделывать одни из самых ценных в мире рисовых угодий и выращивать невероятно ароматный кофе. Это был остров, полный опасностей и чудес.

Предположив, что на густонаселенном острове должен быть правитель, Дрейк отправил к нему посланника с подарками – льняным полотном, шерстью и шелком. Все это было с благодарностью принято, а в ответ команде Дрейка прислали рис, кокосы и кур, принятых с не меньшей благодарностью. Ободренный успехом, Дрейк сошел на берег 13 марта в сопровождении нескольких своих джентльменов, чтобы лично приветствовать правителя острова. Тот «с радостью и любовью» встретил Дрейка, угощал и развлекал всю компанию. Выяснилось, что верховный вождь управляет с помощью младших правителей, раджей, – все они были в хороших отношениях друг с другом и на следующий день прислали Дрейку еще еды.

Вскоре на борт «Золотой лани» поднялись трое раджей, чтобы поближе познакомиться с кораблем и осмотреть выставленное напоказ «боевое снаряжение». После этого раджи приезжали почти каждый день. Англичане узнали их имена: раджа Патайдра, раджа Кабокапалла, раджа Манганго, раджа Боккабарра и раджа Тимбанто – «всех их наш генерал всегда развлекал самым веселым образом, как только можно представить, и показывал им устройство нашего корабля, артиллерию и прочее вооружение». Кроме того, Дрейк услаждал слух именитых гостей музыкой, отчего «они приходили в неописуемое восхищение». Вероятно, капитан пел им или играл на виоле да гамба, хранившейся в его каюте. В любом случае он был одним из очень немногих мореплавателей, которые исполняли серенады для людей, пригласивших их на свою землю. Местный правитель, раджа Донан, также привел своих музыкантов, чтобы они сыграли для Дрейка и его команды. «Это была очень странная музыка, однако звук ее сладостен и приятен», – вежливо прокомментировал Флетчер. Гораздо больше англичан порадовал бык, которого раджа прислал своим гостям, – в ответ они подарили ему «очень дорогие шелка, которые пришлись ему весьма по нраву».

Кроме того, англичане предприняли нехарактерное для себя усилие, попытавшись выучить полезные слова «природного языка яванцев» и составив из них импровизированный разговорник[5]:

Sabuck – шелк [sabuk, ‘жилет’]

Sagu – хлеб этой страны [sagu, ‘саго’]

Larnike – напиток [?]

Paree – неочищенный рис [pare, ‘растение рис’]

Braas – разваренный рис [bras, ‘необрушенный рис’] Calapa – кокосы [klapa, ‘кокос’]

Cricke – кинжал [kris, ‘крис/яванский кинжал’]

Catcha – подзорная труба [kaca, ‘зеркало’]

Arbo – бык [kebo, ‘водяной буйвол’]

Vadas – коза [wedus, ‘коза, овца’]

Cabo – золото [?]

Gardange – банановое дерево [gedang, ‘банан’]

Hiam – курица [ayam, ‘курица’]

Seuit – льняное полотно [?]

Doduck – синяя ткань [dodok ‘сидение, присед’; duduk, ‘место’?]

Totopps – один из их головных уборов [tutup, ‘покров’?] Quia – черный сахар [gula, ‘(коричневый) сахар’]

Tadon – женщина [wadon, ‘женщина’]

Bebeck – утка [bebek, ‘утка’]

Все эти развлечения и налаживание социальных связей задерживали отъезд экипажа Дрейка, но полученное удовольствие сполна окупало задержку. Под конец Флетчер от имени всей команды осыпал раджей и их подданных похвалами, назвав их «людьми любящими, очень честными и справедливыми в делах».

«Золотая лань», заново нагруженная, прибранная и очищенная от налипших на дно моллюсков, готовилась к отплытию. Жители Явы снабдили Дрейка курами, козами, кокосами и бананами. 26 марта корабль наконец вышел в море и взял курс с запада на юго-запад, направляясь к скалистому мысу у оконечности Южной Африки, известному как мыс Доброй Надежды. Им предстояло пройти около 9600 км по бескрайним просторам Индийского океана – третьего по величине океана на планете. Огромные расстояния, отсутствие всяких признаков земли и неистовые штормы рождали подавляющее чувство одиночества и незащищенности. Порой людям казалось, что они почти не двигаются с места. В какой-то момент Дрейк спонтанно решил (как он это часто делал), что они направятся не в порт Малакки, где могли ждать новые неведомые опасности, а вместо этого двинутся в открытое море и наконец вернутся домой в Англию.

Корабль словно бы плыл в пустоте – вокруг не было ничего, кроме «воздуха и воды». Лишь 21 мая они заметили вдалеке слабое пятнышко – это была земля. 15 июня, в погожий ясный день, они миновали мыс: он был так близко, что они могли бы «достать до него выстрелом». После многодневного плавания в бескрайнем океане от близости земли захватывало дух, а прибрежные скалы казались почти миражом.

У мыса Доброй Надежды их припасы почти подошли к концу – в попытке растянуть запасы провизии каждому члену команды урезали дневное количество воды и вина. В этих суровых местах было слишком рискованно сходить на берег в поисках припасов. От нехватки питьевой воды один человек на борту скончался. Позднее Джон Дрейк вспоминал: «Они собирались зайти в порт на побережье Гвинеи, но не сделали этого, потому что дул встречный ветер, и для них не нашлось удобной якорной стоянки. Тогда они направились прямо в Сьерра-Леоне и стояли там пять дней, приводя судно в порядок и запасаясь водой и деревом». Они находились примерно в 6700 км к югу от Лондона, на заключительном этапе своего пути, и из последних сил экономили провизию. «К тому времени, когда показалась Сьерра-Леоне, пресная вода на борту почти закончилась – на каждых трех человек оставалось не более полпинты». Если бы они задержались в море еще на два-три дня, то умерли бы от жажды.

22 июня моряки бросили якорь в богатой алмазами Сьерра-Леоне, где смогли отдохнуть и наконец-то набрали воды. Стояли жаркие душные дни, ночи были не намного лучше. Но приход влажного муссона принес долгожданное облегчение.

Через два дня отдохнувшая команда вышла в море – их ждал последний этап кругосветного плавания. Все это время за их продвижением внимательно следили испанские шпионы. Еще 14 мая 1579 г. командующий испанской Армадой дон Кристобаль де Эрасо сообщал: «Это дело большой важности, требующее серьезного рассмотрения. Если все три корабля со своей артиллерией и огнестрельным оружием соединятся, они станут силой, которую не смогут одолеть корабли, посланные вице-королем, или те, что там остались».

Чем дольше продолжалось путешествие Дрейка, тем больше тревожилась испанская разведка: рыжеволосый выскочка, безбожник и пират как будто насмехался над ними. В феврале 1580 г. испанский посол Бернардино де Мендоса сообщал Филиппу II из Лондона, что Дрейк в очередной раз перехитрил испанцев: они отправили своих представителей в те порты, куда мог зайти Дрейк, «для того, чтобы [король] мгновенно получил известие о его прибытии», но местные власти в этих портах, по словам Мендосы, вместо того, чтобы арестовать Дрейка, оказывали ему содействие – вероятно, за вознаграждение. При подходе испанцев «местные власти принимали меры, чтобы дать ему беспрепятственно уйти».

Мендоса собирался поговорить с королевой Елизаветой I об этой возмутительной ситуации и пригрозить, что «если они не произведут полного возмещения ущерба и не накажут пиратов, Ваше Величество выдаст каперские грамоты, чтобы возвратить свою собственность, и испанцы будут завладевать английским имуществом везде, где его обнаружат». По его мнению, это была сильная угроза: «Именно этого они боятся больше всего; купцы здесь поднимают огромный шум, возмущаясь тем, что из-за двух или трех придворных, которые подобным образом отправляют корабли для грабежа, их имущество должно подвергаться опасности, а над их страной нависает угроза гибели. В силу сказанного они менее склонны одобрять пиратские выходки и более охотно делятся со мной важными сведениями».

Однако сведения, собранные Мендосой, представляли собой не более чем догадки. «Они полны дурных предчувствий относительно возвращения Дрейка, поскольку он путешествует уже очень давно, и наверняка потерял сколько-то кораблей. Они полагают, что, если он не появится в течение двух месяцев, это будет означать, что он сгинул в море». Но надеждам тех, кто желал, чтобы Дрейк и его флот погибли в морской пучине, как это произошло со многими другими экспедициями, не суждено было сбыться.

Замкнувшийся в стенах Эскориала Филипп II не посчитал нужным непосредственно преследовать Дрейка – вместо этого он надеялся на юридическое разрешение конфликта. Он спросил Мендосу, оформил ли Дрейк страховые документы перед тем, как отправиться в плавание. Мендоса терпеливо объяснил королю, что в Англии «есть закон, принятый здесь именно ради того, чтобы оправдать этих пиратов: перед отплытием они должны поручиться, что не причинят вреда никому, кроме тех, кто объявлен врагом английской Короны». Однако этот закон «существует лишь на бумаге, ибо когда какое-нибудь частное лицо пытается надлежащим образом добиться его исполнения, выясняется, что это невозможно». Словно разговаривая с ребенком, Мендоса напоминал королю: «Те, которые пускаются в плавание с целью грабежа, и вовсе не дают никаких поручительств, поскольку обычно пользуются покровительством высокопоставленных придворных, как, например, Дрейк, снаряженный Лестером и его друзьями».

Слухи об успехах Дрейка вызывали немалую досаду при испанском дворе. О возмещении убытков по-прежнему не могло быть и речи; Дрейк явно не собирался возвращать Испании все, что успел награбить. Филиппу оставалось надеяться только на силу официального протеста. Мендоса, настроенный куда более воинственно, чем его король, считал, что пора начинать вторжение – как иначе можно было выразить всю глубину недовольства Испании? Но Филипп не поддерживал эту идею, хотя имперские амбиции Англии, когда-то незначительные, теперь всерьез угрожали Испании.

Никаких достоверных известий о Дрейке, его людях или добыче по-прежнему не поступало. 18 июня Мендоса писал из Лондона: «Осталось уже очень мало надежды на возвращение Дрейка – он слишком задерживается». К 30 июня противники Дрейка сочли его пропавшим без вести. Однако Дрейк невидимо для них продолжал двигаться вперед. 12 июля он пересек экватор, через четыре дня достиг побережья Гвинеи, а 11 сентября – острова Терсейра, входящего в состав Азорских островов.

За несколько дней до этого, 5 сентября, Мендоса услышал от своего курьера, что Дрейк «прошел через Магелланов пролив». Разумеется, это не соответствовало действительности, однако новость настораживала. Хуже того, выяснилось, что он «похитил в Южном море принадлежащего Вашему Величеству золота и серебра на сумму 200 000 дукатов, и на 400 000 дукатов имущества разных купцов». О масштабах бедствия позволяло судить то, что «здешние авантюристы, ссудившие деньги и давшие корабли для его плавания, вне себя от радости, и мне рассказывали, будто в их числе есть и советники королевы. У людей здесь только и разговоров о том, что нужно снаряжаться и точно так же отправляться грабить».

Успех Дрейка означал унижение Испании. Он не просто обогнал Испанию и первым открыл отдаленные аванпосты и обнаружил новые торговые маршруты, не только превзошел Магеллана и других потенциальных кругосветных мореплавателей – этот пират самым вопиющим и беззастенчивым образом похитил у Испании огромные богатства. Следовательно, вопрос заключался в том, как привлечь его к ответственности.

Дрейк вернулся в Англию на борту «Золотой лани» 26 сентября 1580 г., при полной луне. С чувством облегчения, волнения и благодарности Флетчер писал об этом: «С радостными мыслями и с сердцами, исполненными благодарности Богу, мы благополучно прибыли в Плимут, откуда некогда отправились в плавание, продолжавшееся 2 года, 10 месяцев и еще сколько-то дней. Мы видели чудеса Господни в глубинах морских, совершили много удивительных открытий, пережили много диковинных приключений, спасались от многих опасностей и преодолевали многие тяготы в этом нашем кругосветном путешествии, пока не обошли весь мир». Он не преувеличивал. Это было потрясающее путешествие. Они добились успеха там, где Магеллан потерпел неудачу, выжили там, где он погиб в ненужном кровопролитии. Они доказали, что кругосветное путешествие действительно возможно, и Англия может воспользоваться этим глобальным морским маршрутом. Более того, они привезли с собой невообразимое состояние в золоте и серебре. Тот факт, что эти сокровища украдены у врага, доставлял особое удовольствие и Дрейку, и его высокопоставленным покровителям. На сей раз убытки Испании обернулись непосредственной прибылью для Англии.

Юный племянник Дрейка Джон в своих записках, составленных от третьего лица, упомянул один тревожный эпизод, случившийся уже на родной земле: «Прибыв в Плимут, они осведомились у рыбака, как поживает королева».

Это был вопрос исключительной важности. Почти три года Дрейк не получал никаких известий от своей тайной покровительницы. Его путешествие могло считаться успешным только в том случае, если королева по-прежнему оставалась на своем месте. Если за время, пока он был в отъезде, власть перешла в другие руки, если Елизавету свергли, или она отреклась от престола, или умерла, он мог оказаться протестантом среди католиков и лоялистом среди бунтовщиков, а его перспективы при этом выглядели бы крайне неопределенно. Но королева была жива.

За годы отсутствия Дрейка Елизавета успела пережить немало неприятностей. Она девять месяцев терпела ужасные муки из-за гнилого зуба. Английские и европейские врачи не решались лечить ее, опасаясь за свою жизнь в случае, если их усилия не увенчаются успехом. В конце концов зуб удалось вырвать, и ей стало лучше, но с тех пор Ее Величество предпочитала ходить с черными зубами, лишь бы не подвергать себя снова этой ужасной процедуре.

Кроме того, над ней дамокловым мечом висел вопрос брака и престолонаследия. Хотя со временем стало ясно, что Елизавета не родит ребенка, который сможет унаследовать трон, ее советники тем не менее отчаянно пытались выдать ее замуж. Она упорно сопротивлялась. Брак ее отца превратился в громкий показательный процесс, изменивший отношения Англии с католической церковью. В стремлении заполучить наследника Генрих VIII вел себя жестоко и эксцентрично. Выросшая в неустойчивой обстановке Елизавета усвоила, что брак с королем зачастую не дает никаких гарантий и может окончиться кровопролитием. Ей удавалось избегать опасностей супружества, оставаясь отстраненной и девственной (по крайней мере, внешне). Она говорила: «Замужество – предмет, к которому у меня никогда не было ни малейшей склонности». Вместе с тем Елизавета была способна услышать другую сторону: «Мои подданные, однако, очень упорствуют, и мне поневоле придется либо выйти замуж, либо выбрать другой путь, который очень труден» (она подразумевала целомудренную жизнь и конец династии Тюдоров). «В мире существует твердое убеждение, будто женщина не может жить без мужа – во всяком случае, многие считают, что если она воздерживается от брака, то делает это по какой-то дурной причине». Она допускала, что могла бы выйти за графа Лестера, но у него уже была жена, и даже после ее смерти они так и не поженились.

Была и иная, не менее веская причина: выйдя замуж, она мгновенно стала бы второстепенным партнером в этом союзе. Ее властный отец Генрих VIII провозгласил, что если леди «вследствие случайности станет править, то она не сможет долго оставаться без мужа, который, согласно закону Божию, должен быть ее правителем и главой и, таким образом, должен через нее управлять государством». Помня об этом предупреждении, королева избегала затрагивать эту тему. Она уходила от ответов на прямые вопросы и в общем старалась высказываться на эту тему как можно более путано и неоднозначно. Брак мог сделать ее уязвимой, и дело было не просто в подчинении мужу. Один неверный шаг, и Елизавета могла оказаться, как ее мать, на плахе, с занесенным над обнаженной шеей мечом. Имея перед глазами этот ужасный пример, она заключила: «Я предпочту просить милостыню в одиночестве, чем быть королевой при муже».

Но ей никто не поверил. После долгих поисков придворные советники, считавшие, что лучше знают, в чем состоит выгода для нее и королевства, выбрали ей партнера, рядом с которым она могла чувствовать свое несомненное превосходство. Этим незавидным кандидатом был Франсуа, герцог Анжуйский и Алансонский, младший сын Генриха II и Екатерины Медичи. Если бы его брат Генрих III не произвел на свет наследника, он унаследовал бы французский престол. Франсуа был католиком, но открыто поддерживал французских протестантов. Статс-секретарь и главный советник Елизаветы лорд Берли считал объединение династий Валуа и Тюдоров отличной мыслью, но на самом деле Франсуа и Елизавета вряд ли могли стать удачной парой.

Герцог был вдвое младше королевы – достаточно молод, чтобы годиться ей в сыновья. Кроме того, он не отличался красотой: у него был слегка искривлен позвоночник, а его мальчишеское лицо уродовали шрамы от оспы. Даже родная мать презирала его. «Я молила Бога, чтобы ты умер в детстве», – написала она ему однажды. Однако во Франции в целом благосклонно относились к идее этого брака при условии, что Елизавета сможет выносить ребенка. Впрочем, учитывая ее возраст (ей было 45 лет), никаких гарантий, что она родит наследника, не было.

Многие понимали, что брак Елизаветы с католиком не смягчит, а скорее усилит религиозные противоречия. Переговоры с герцогом Алансонским зашли в тупик. События шли своим чередом, и в июле 1579 г. Елизавета чуть не погибла – во время путешествия на барже по Темзе на нее совершили покушение. Томаса Эпплтри, стрелявшего в королеву, приговорили к повешению, но когда палач накинул петлю на шею осужденного, Елизавета вмешалась и помиловала его.

Так же внезапно она изменила отношение к неуклюжему, но обаятельному герцогу Алансонскому. Испанский дипломат и шпион Бернардино де Мендоса исправно передавал все последние сплетни королю Филиппу. «С тех пор, как я отправил вам последнее письмо, я узнал о том, какие подарки привез с собой г-н д’Алансон», – рассказывал Мендоса. Как оказалось, хрупкий, но решительный молодой герцог никого не обошел вниманием. «Он подарил королеве кольцо с бриллиантом стоимостью, по словам французов, 10 000 крон, вручив его, когда прощался с ней в Кобэме. Расставание было очень нежным с обеих сторон, и королева в ответ тоже подарила Алансону драгоценности. Лестеру он преподнес шнурок для шапки, отделанный драгоценными камнями стоимостью в 3000 крон, – сообщал дипломат-разведчик. – Леди Стаффорд и другие дамы получили драгоценные камни из запасов, привезенных Симье, который остается здесь, чтобы продолжить переговоры о свадьбе и о других планах французов, с каковой целью он и завоевывает всеми возможными способами расположение советников королевы».

Англия по-прежнему отчаянно нуждалась в средствах, и этот благопристойный подкуп отчасти удовлетворял ее потребность. «Герцог Алансонский будет моим мужем», – во всеуслышание объявила Елизавета, поцеловала его в губы, сняла с пальца кольцо и протянула его герцогу. Тот в ответ отдал ей свое кольцо. После этого Елизавета подозвала к себе приглашенных дам и джентльменов и повторила при них свои слова. «Алансон и французы вне себя от радости», – писал Мендоса: этот союз вполне мог изменить баланс сил между государствами.

Помня о своих далеко не юных годах и том, что ее лицо тоже испещрено следами оспы, Елизавета решила не обращать внимания на физические недостатки жениха. За хрипловатый голос она дала ему прозвище «Лягушонок»; сторонники их брака при дворе засыпали ее украшениями с изображениями лягушек. Казалось, союз Англии и Франции, протестантов и католиков, при всем его неправдоподобии, вскоре станет явью. «По моим сведениям, переговоры об унии с французами идут очень живо, – писал Мендоса королю Филиппу 13 сентября 1579 г. – Она все время расхваливает достоинства Алансона и осыпает похвалами королеву, его мать, к которой раньше питала отвращение, повторяя, что именно благодаря ее разумному руководству во Франции установился нынешний порядок. Даже если брак не состоится, вполне вероятно, что союз с французами все же будет заключен – все это пойдет во вред Вашему Величеству, и весьма очевидные признаки этого можно увидеть повсюду». Испанский кошмар сбывался наяву.

Однако и в самой Англии раздавались голоса протеста. В 1579 г. молодой английский памфлетист Джон Стаббс изложил свои возражения в трактате под названием «О зияющей бездне, в которой сгинет Англия по причине грядущей свадьбы с Францией». Он во всеуслышание заявлял очевидное: королева слишком стара, чтобы родить ребенка, а этот брак, скорее всего, не пойдет на пользу английским обычаям, нравам и даже языку и нанесет немалый ущерб протестантизму. Он уподоблял этот «безнравственный союз» попытке «вопреки всякому закону запрячь в одно ярмо чистого вола с нечистым ослом» и предсказывал неизбежное унижение для английской публики, которая окажется «задавлена тяжкими чреслами скверных людей, уязвлена скорпионьим жалом подлого чужого народа».

Королевский суд запретил распространение оскорбительного памфлета. Стаббса вместе с его издателем и печатником судили и признали виновными в подстрекательстве к мятежу. Первоначально Елизавета добивалась смертной казни для всех трех негодяев, но ее убедили смягчить приговор и остановиться на отсечении руки (осужденным отрубали правую руку тесаком, удар по которому наносили молотом). Печатнику повезло – его Елизавета простила, но Стаббс и его издатель понесли назначенное наказание. 3 ноября 1579 г., когда приговор приводили в исполнение, Стаббс не удержался от каламбура: «Помолитесь за меня, ибо чувствую, мое наказание уже близко – рукой подать». После того как с экзекуцией было покончено, он левой рукой снял шляпу, воскликнул: «Боже, храни королеву» и потерял сознание. Следующие 18 месяцев он провел в тюрьме.

К концу года Елизавета полностью забросила мысли о замужестве. Франсуа Алансонский не догадывался, какие огромные перемены произошли в жизни королевы и всей Англии, но она внезапно потеряла к нему интерес, и он остался с пустыми руками. На самом деле у нее была очень веская причина прекратить романтические игры.

«Золотая лань» вернулась на родину. Теперь Елизавета могла позволить себе отказаться от брака с несчастным герцогом Алансонским и с любым другим претендентом.

13

Возвращение и награда

Дрейк подготовил государыне триумфальный отчет о своем путешествии. Ему было о чем рассказать и чем похвастаться. За все время кругосветного плавания со всеми его природными опасностями, не говоря уже об опасностях, неразрывно связанных с таким рискованным делом, как пиратские набеги, он потерял всего 37 человек, а те, кто вернулся, были в основном здоровы и невредимы. Для сравнения, Магеллан потерял более двухсот человек – почти всю свою команду, а 18 выживших вернулись в Европу в крайне истощенном состоянии. Флагман Дрейка «Золотая лань» содержался в образцовом порядке: медные части блестели, разноцветные флаги развевались на ветру. Что могло доставить больше удовольствия королеве и вызывать более сильное чувство национальной гордости?

Еще важнее, путешествие Дрейка доказало, что Англия действительно может стать владычицей морей. Дрейк проверил на практике империалистические теории Джона Ди и обнаружил, что они работают. Ничто не мешало англичанам построить империю. Испанцы были слишком уязвимы – неоднократные набеги Дрейка на их заокеанские поселения не оставили в этом никаких сомнений. Пока испанцы боролись с привычной ленью и морской болезнью, Дрейк покорял океаны мира.

Однако на родине его ждали неожиданные новые препятствия. Ему сообщили, что королева в добром здравии, но в Плимуте наблюдается много случаев чумы. Непредсказуемые смертоносные инфекции продолжали преследовать англичан. Не желая рисковать, Дрейк решил повременить с заходом в порт.

Жену капитана Дрейка, Мэри Ньюман (они поженились в 1569 г., и после его возвращения она прожила всего один год), доставили к стоящему поодаль кораблю на лодке. Ее сопровождал мэр, который отправил гонца к королеве в Лондон.

Возникла еще одна тревожная пауза. Вопросов было предостаточно. Винтер вернулся в Англию первым – что, если он успел разрушить репутацию Дрейка? А если Дрейк, несмотря на все свои подвиги, был в опале? Если королева встретит его холодно, ему придется с немалым риском прятать где-то огромное количество сокровищ. В ожидании вестей от королевы он поставил корабль у крошечного острова Святого Николая в Плимут-Саунд.

Первая реакция королевы выглядела не слишком многообещающе. Дрейку сообщили, что своими провокациями в отношении Испании он поставил Ее Величество в крайне неловкое положение. Ничего не было сказано о том, что он провел в море три полных опасностей года, о его успешном кругосветном плавании и баснословном количестве золота, серебра и драгоценных камней, которые он привез своей королеве, – только о том, что испанский посол негодует и требует компенсации за все украденное Дрейком. Возмущения испанцев следовало ожидать – в конце концов, Дрейк причинил им немалый ущерб, но уклончивость королевы приводила в замешательство. Дрейк начал думать, что за время своего длительного отсутствия впал в немилость. Возможно, его, как многих других мореплавателей, по возвращении домой ждали опала, тюрьма или суд. Возможно, ему было бы лучше остаться среди говорливых мивоков, щедрых жителей Молуккских островов или симарронов, которые видели в нем предводителя, а не досадную помеху.

Как оказалось, странная реакция Елизаветы I была не чем иным, как попыткой ввести в заблуждение постоянно подслушивающего Мендосу и других шпионов. Достаточно скоро «королева прислала известие, что он должен явиться ко двору и привезти ей несколько образцов того, что ему удалось добыть своими трудами, и что ему не следует ничего бояться. С этим он отправился ко двору по суше, взяв несколько лошадей, нагруженных некоторым количеством золота и серебра. Все остальное он оставил в Плимуте под присмотром одного из городских старейшин». В Черной книге городских записей (получившей название из-за цвета кожаного переплета) говорится, что Фрэнсис Дрейк вернулся домой в Плимут из «Южного моря и с Молуккских островов, объездив весь мир». В ней указано, что он отсутствовал «два и три четверти года и привез домой много золота и серебра в слитках».

12 октября «золото и серебро в слитках», которые привез Дрейк, спрятали в башне близ Солтэша под круглосуточной охраной отряда из 40 человек. Это было в самом деле огромное сокровище. «Золотая лань» доставила на родину больше драгоценного металла, чем любое другое судно эпохи Великих географических открытий. Общую сумму оценить довольно трудно, поскольку, как только она вернулась, к сокровищам выстроилась очередь из желающих получить свою долю. Какую-то часть Дрейк оставил себе, половина принадлежала королеве, все остальное официально нигде не было зарегистрировано. Чтобы положить конец претензиям, Елизавета заявила, что Дрейк не пират – он вернулся в Англию с пустыми руками. Но ей никто не поверил, и меньше всего испанцы.

За исключением этого грандиозного обмана, Дрейк причинил испанским подданным сравнительно немного вреда. За все время кругосветного плавания он не убил ни одного испанца, хотя имел для этого достаточно возможностей. Гуманное отношение Дрейка к своим жертвам и пленным приносило дивиденды, оставляя испанцам намного меньше поводов для негодования. Пожалуй, самый скандально известный акт насилия был совершен им по отношению к члену собственной команды – Томасу Даути, и даже это преступление если и не было прощено, то, во всяком случае, явно отошло на второй план среди радостного волнения, вызванного добычей Дрейка. Тем не менее в Англии оставался человек, помнивший этот гнусный поступок, – брат Даути, Джон, который тоже участвовал в плавании и ныне жил в Плимуте. Он кипел от возмущения. Не сумев убедить власти предать Дрейка суду за убийство, он обращался с жалобами ко всем подряд (безрезультатно) и называл Дрейка «самым гнусным злодеем, самым лживым вором и самым безжалостным убийцей, которого видел свет».

Дрейк не обращал на это внимания. В ноябре он приплыл на «Золотой лани» в Лондон и выгрузил тонны серебра на хранение в лондонский Тауэр. Еще более солидную часть добычи он передал чиновнику королевского казначейства и часть отправил лично королеве в резиденцию Сайон-хаус, ранее роскошный женский монастырь, а тогда королевский дворец на берегу Темзы. Кроме того, он преподнес королеве бриллиантовый крест и венец из перуанского серебра, оба инкрустированные изумрудами, и пообещал добыть для нее еще больше сокровищ.

К тому времени Мендоса сумел распутать сплетенную Дрейком сеть обмана и установил, что рыжеволосый пират привез с собой 20 тонн серебра, пять ящиков золота в 45-сантиметровых слитках и огромное количество жемчуга. По наиболее точной оценке общая стоимость украденных сокровищ и специй составляла неслыханные 1500 000 фунтов стерлингов. 22 октября королева приказала дать «нашему горячо любимому Фрэнсису Дрейку» еще 10 000 фунтов стерлингов. Его племянник Джон Дрейк писал, что команда корабля разделила между собой 40 000 фунтов стерлингов, а все, кто спонсировал плавание Дрейка, получили вдвое больше той суммы, которую изначально вложили в это предприятие. Новости об этих выплатах дошли до Мендосы и короля Филиппа II. Если англичанин не привез в Англию ничего ценного, как он утверждал, за что его так щедро вознаграждали? И почему в эти дни он всегда был рядом с королевой?

Мендоса и король по-прежнему не стремились открыто объявлять Англии войну, хотя, по обновленным оценкам посла, Дрейк украл даже больше, чем изначально предполагалось. «Его добыча огромна, – жаловался он, – и вся она досталась королеве в обход министров. Дрейк передал ей 100 000 фунтов стерлингов в придачу к тому, что уже имеется у нее в Тауэре, и трудно не заподозрить, что она собирается ограничиться лишь выплатами купцам, не удовлетворив Ваше Величество. Это очевидно, поскольку она думает, как я уже говорил, что большая часть этих денег составляет имущество Вашего Величества. Мою точку зрения подкрепляет следующий факт: когда английский пират во времена короля Эдуарда захватил индийский корабль с 80 000 крон, они поместили добычу в Тауэр, хотя почти все эти средства были частной собственностью… возмещение было выплачено почти через восемь лет, и лишь частично, и это произошло только благодаря вмешательству бывшего здесь императорского посла». Другими словами, перспективы возвращения украденного золота выглядели весьма туманно: «Подданные Вашего Величества будут вынуждены страдать, тогда как англичане и французы останутся безнаказанными».

Дрейк, отложив для себя часть богатства, ускользнувшую от внимания Мендосы, не просто остался безнаказанным – он внезапно стал одним из самых состоятельных людей в Англии. Он купил солидный дом в Лондоне на Элбоу-Лейн (названном так потому, что он шел на запад через лондонский Сити и резко поворачивал на юг; от elbow – локоть). Дрейк завел привычку появляться при дворе с визитами к королеве и, как того требовал обычай, дарил подарки, тем самым завоевывая ее расположение. Ему было 37 лет и, судя по всему, ему предстояло сыграть важную роль в политической жизни Англии. Елизавета I с удовольствием приняла его под свое крыло. По словам британского историка флота Николаса А. М. Роджера, она извлекла всю возможную выгоду из «отождествления морской военной агрессии с пьянящей смесью патриотизма, протестантизма и частной прибыли». Это убеждение стало девизом Елизаветы, Дрейка и их преемников на много веков вперед.

Плавание длилось два года десять месяцев «и еще сколько-то дней, и мы видели чудеса Господни в глубинах морских, совершили много удивительных открытий, пережили много диковинных приключений, спасались от многих опасностей и преодолевали многие тяготы». Дрейка с некоторым опозданием признали первым английским капитаном, совершившим кругосветное плавание, и первым человеком, обошедшим вокруг света с тех пор, как Хуан Себастьян Элькано вернулся на потрепанном корабле с остатками команды в Севилью 58 лет назад.

Эпоха Магеллана и Испанской империи подходила к концу – эпоха Дрейка и Британской империи только начиналась.

Королева Елизавета I приняла чрезвычайные меры, чтобы скрыть этот геополитический факт. По ее распоряжению все отчеты о плавании Дрейка строго засекретили, они получили статус государственной тайны. Дрейк вместе с другими участниками плавания под страхом смерти поклялся молчать о подробностях своего путешествия, добытых сокровищах, маршрутах и планах, чтобы эти сведения ни в коем случае не просочились в Испанию.

В ознаменование успешного кругосветного плавания Дрейк преподнес королеве подарок – драгоценную подвеску. Он нашел ее (точнее, украл) где-то на Тихоокеанском побережье Мексики. Драгоценность была под стать королеве – бриллиант в оправе из золота с эмалью, украшенной силуэтом корабля с корпусом из черного дерева. Королева, в свою очередь, преподнесла Дрейку драгоценную камею со своим портретом – неожиданно щедрый подарок для простолюдина, намекавший, что Дрейк мог в будущем рассчитывать на повышение социального статуса. На портрете работы Маркуса Герард са, написанном в 1591 г., Дрейк изображен с этим украшением. В отделанном эмалью золотом футляре скрывается портрет королевы кисти Николаса Хиллиарда. На передней крышке футляра изображены два профиля – африканского мужчины и белокожей женщины, вероятно самой Елизаветы. В совокупности эти изображения намекали на союз между Елизаветой и мусульманами, способный победить их общего врага, испанцев, которые взирали на успехи Дрейка с завистью и беспокойством. Теперь испанцы знали, с каким человеком они имели дело. Фрэнсис Дрейк был бесцеремонным, безжалостным, решительным и не подчинялся никому, кроме разве что королевы Елизаветы, пленительной предводительницы еретиков.

II

Эль Драке

14

Возвращение Дракона

Испанский дипломат и шпион Бернардино де Мендоса в состоянии крайнего потрясения писал королю Филиппу II: «Я постарался как можно шире объявить о том, что Дрейк привез с собой более полутора миллионов [фунтов] добычи; новость облетела всю Англию, вызвав много сомнений и опасений. Здесь считают, это дело настолько серьезное, что может привести к огромной войне между королевой и Вашим Величеством, если ущерб не будет возмещен». Полтора миллиона фунтов могли поддерживать Англию еще много лет. Без них Елизавета протянула бы совсем не долго. Англия постоянно находилась на грани поглощения испанцами – в этом (вполне вероятном) случае Испания могла бы аннексировать островное государство, а протестантская революция потерпела бы крах.

Но положение решительно изменилось благодаря захваченному Дрейком золоту и серебру. Огромная сумма могла не только спасти Англию от бедности – она могла «привести к огромной войне между королевой и Вашим Величеством, если ущерб не будет возмещен». Даже английских государственных мужей встревожило неожиданное изменение статус-кво. «Ввиду размеров грабежа советники, не причастные к этому предприятию, стали завидовать прибыли, доставшейся другим, и горячо осуждают это дело перед королевой».

Волнения коснулись и Франции. «Принимая недавно французского посла, королева была с ним довольно резка и сообщила, что ее посол написал, что не видит никаких средств добиться умиротворения во Франции, которое должно было произойти согласно его, французского посла, неоднократным заверениям, и, следовательно, она не может, по ее словам, смотреть на это иначе, чем с подозрением». Мендоса решил извлечь из ситуации выгоду для Испании. «Чтобы усилить ее недоверие, – писал он королю Филиппу, – вызванное слухами о том, что король Франции сговаривается с Вашим Величеством, я обращаюсь с французским послом сердечнее обычного, приглашаю его в свой дом и тому подобное, что вызывает большие подозрения у королевы». Зарождающийся союз грозил распространиться на Ирландию и Шотландию, где было много католиков. Только за последние шесть недель «пятьсот английских джентльменов были отправлены в тюрьму на том основании, что они католики, и есть опасения, что, получив новости из Ирландии, они могут восстать».

Через несколько дней, 30 октября, Мендоса торопливо сообщал о новом развитии событий, не сулившем Испании ничего хорошего. «Королева приказала Дрейку вернуться в Плимут и привезти ящики с золотом и серебром, которые он оставил губернатору этого города. Несмотря на заявление, о котором я упомянул в своем последнем письме, якобы Дрейк не нанес никакого ущерба подданным Вашего Величества, они признались, что он привез 20 английских тонн серебра, по 2000 фунтов каждая, и пять ящиков полуторафутовых золотых слитков, а также огромное множество жемчужин, часть которых весьма ценные. Судя по сообщениям, поступающим из Севильи, он украл даже больше. Королева решила, что те, кто вкладывал средства в это предприятие, получат двойную прибыль, а остальная часть награбленного отправится в лондонский Тауэр».

Это были важные сведения, а названные Мендосой числа, пусть даже приблизительные, просто не укладывались в голове. Дрейк не мог привезти в Англию двадцать тонн серебра, не так ли? Однако он это сделал. Все эти ящики с золотом и серебром – испанским золотом и испанским серебром – оказались в руках англичан. Еще больше раздражало то, что Елизавета лгала о своей непричастности к этому делу, хотя все это время действовала заодно с Дрейком. Мендоса гневно требовал призвать пирата к ответу, но было слишком поздно.

При всем этом Испания почти не предпринимала попыток более основательно защитить себя от Дрейка и других пиратов. Пушки, установленные в испанских портах против набегов с моря, стояли без дела. В 1579 г. король Филипп II отправил испанского мореплавателя Сармьенто де Гамбоа, чтобы выследить Дрейка, но он опоздал – пират уже сбежал в Тихий океан, где его вряд ли удалось бы найти. Де Гамбоа утешился тем, что прошел Магелланов пролив с запада на восток (заслуживающий внимания мореходный подвиг), а затем вернулся в Испанию. Хотя Испания расширила систему конвоев для защиты кораблей серебряного флота, все земли и воды к северу от Панамы оставались небезопасными. На западном побережье Мексики не было ни одной испанской пушки. Бесконечно обсуждались планы строительства форта в Акапулько для сдерживания пиратов и охраны испанских активов, но ничего так и не построили. Миллионы песо, добытых или украденных Испанией, могли стать легкой добычей для Дрейка и его преемников. В Карибском бассейне Испания защищала свои интересы более успешно, но Испанская империя стала слишком большой и неповоротливой, чтобы противостоять ловкому и решительному противнику, каким была Англия.

Что касается Елизаветы I, она твердо вознамерилась оставить себе то богатство, которое Дрейк украл у испанцев (а испанцы, в свою очередь, украли у коренных народов обеих Америк). Ни о каком возмещении речи не шло. Добыча была необходима для существования Англии и, что не менее важно, трона Елизаветы.

После возвращения Дрейка Мендоса с негодованием написал королю Испании 16 октября 1580 г.: «Он пришел сюда, чтобы увидеть королеву, и провел с ней, я уверен, более шести часов [шесть часов!]. При этом присутствовали только лорд Берли, [граф] Сассекский, адмирал, королевский кастелян Джеймс Крофтс и секретарь Уилсон. Они приказали составить документ, согласно которому все деньги должны быть учтены, переданы во владение королеве и помещены в лондонский Тауэр».

Кроме того, Мендосу очень беспокоила вероятность того, что Дрейк мог совершить кругосветное плавание. «Они тщательно скрывают, каким путем вернулся Дрейк», – писал он. По его оценкам, английский пират вернулся с командой из 45 человек, и «королева приказала окружить этих людей всяческой заботой и не позволять им слишком объедаться, чтобы они не заболели. Они под страхом смерти поклялись не раскрывать никому маршрут своего плавания».

В целом наблюдения и выводы Мендосы верно отражали картину, за одним примечательным исключением: он утверждал, что Дрейк «вероятнее всего, вернулся обратно через Магелланов пролив». В таком случае это означало, что он не совершил кругосветного плавания – он просто доплыл туда и обратно, по пути совершая набеги. Мендоса «послал своих людей в Плимут, чтобы разузнать подробности у людей, побывавших в этом плавании». Как только они это сделают и станет известна правда, он обещал тут же сообщить всё королю.

Пытаясь дискредитировать Дрейка, Мендоса убеждал короля, что Эль Драке был вовсе не таким искусным мореплавателем, как казалось: «Дрейк утверждает, что если бы не два португальских лоцмана, взятые с одного из кораблей, которые он разграбил и потопил у берегов Бразилии на обратном пути, он никогда не завершил бы свое плавание. Он передал королеве путевой дневник, в котором описано все, что произошло за три года его отсутствия, и очень длинное письмо об этом».

С учетом ужасного (с точки зрения Испании) положения дел «следовало бы отдать приказ не щадить ни одно иностранное судно в Испанской Индии и в Португальской Индии, но отправлять каждое из них на дно, и ни души на борту не оставлять в живых, – писал Мендоса из Лондона 15 октября 1580 г. – Это единственный способ помешать англичанам и французам отправиться в эти места грабить, ибо в настоящее время не осталось, кажется, ни одного англичанина, который не собирался бы предпринять подобное плавание – так все они воодушевлены возвращением Дрейка».

Среди поднявшейся суматохи Мендоса не мог заставить себя признаться своему королю и, возможно, даже самому себе, что Дрейк все-таки сумел успешно завершить полное кругосветное плавание.

Конфиденциальная встреча Дрейка с королевой привлекла к его плаванию слишком много ненужного внимания. Редкий советник пользовался таким неограниченным доступом к Елизавете I. При дворе истинные масштабы его успехов ни для кого не были секретом, однако широкая публика по-прежнему почти ничего не знала о достижениях Дрейка. Дневник, о котором упоминал Мендоса, – личный отчет Дрейка о кругосветном плавании – безвозвратно утерян вместе со всеми секретами и сюрпризами, которые он поверял его страницам. Но сокровище осталось, и вместе с ним – огромное чувство облегчения.

Сам того не сознавая, Дрейк (вернее, золото, серебро и драгоценности, которые он привез с собой) спас Елизавету I от гибельного брака и одновременно спас ее трон. Если бы он вернулся позже, все могло сложиться иначе. Возможно, к тому времени она уже вышла бы замуж за католика – герцога Алансонского, а значит, поставила бы под угрозу автономию Англии. Король Филипп II и папа римский наверняка пришли бы в восторг – Англия переходила в их сферу влияния. Протестантское восстание под предводительством Елизаветы зачахло бы. Но вместо этого Елизавета сохранила трон, и Англия продолжала идти собственным путем, который в конце концов привел ее к империи. Так Дрейк внес свой случайный вклад в становление Великобритании. Он просто хотел разбогатеть, занимаясь пиратским ремеслом, но невольно слишком увлекся погоней за славой, неизменной спутницей богатства. И, поскольку он делал это во имя королевы, его усилия приобрели новый смысл: он защищал королеву и страну, которые без Дрейка могли оказаться во власти испанцев.

Сразу встал вопрос, как поступить с добычей Дрейка. Слухи о ее существовании распространялись, несмотря ни на какие предосторожности, и, учитывая ее количество, ее было нелегко скрыть. Сокровища нельзя было просто закопать, как какой-нибудь пиратский клад, согласно старой английской традиции. Советники Елизаветы составили документ, в котором говорилось, что «все эти деньги должны быть учтены, переданы во владение королеве и определены на хранение в лондонский Тауэр». Казалось, это должно было поставить в деле решительную точку, но Елизавета I, как всегда осторожная, отказалась подписать приказ и вместо этого предложила приближенным распространять ложные слухи о том, что «Дрейк привез совсем не много денег».

Сама Елизавета I предприняла шаги, чтобы гарантировать Дрейку безопасность. Она заставила свое ближайшее окружение под страхом смерти поклясться хранить в тайне маршрут пирата, чтобы защитить его в случае, если он нарушал международное право, заходя в португальские воды (он это делал), или высаживаясь на землях, на которые претендовали португальцы (он совершал и это), или похищая испанские сокровища (однозначно да).

Тем временем банкиры королевы подсчитывали состояние, которого, по ее словам, не существовало. Сокровище было тем более ценным, что елизаветинская Англия, как и другие европейские страны, не имела бумажных денег и централизованной банковской системы. Банк Англии появился только через 200 лет. Серебро, золото и драгоценные камни имели огромное значение, и английская торговля в немалой степени зависела от прихотей купцов и пиратов, которые их поставляли.

В октябре взволнованный Мендоса сообщил королю Филиппу II, каким образом Елизавета I отреагировала на разногласия по поводу украденных Дрейком сокровищ. Чтобы заставить его замолчать, Елизавета отправила к нему двух секретарей Совета с предупреждением. «Они явились сказать мне: ей известно все, что я говорил по поводу возвращения Дрейка, и как я жаловался на его действия и на прием, оказанный ему здесь, хотя не имел на это никакого права, – писал Мендоса королю. – По ее словам, она подробно расспросила его о ходе плавания и обнаружила, что он не причинил никакого вреда ни подданным Вашего Величества, ни вашим владениям. В противном случае она позаботилась бы о том, чтобы правосудие восторжествовало».

Кроме того, Мендоса получил выговор от королевы. «Она сказала, я не должен досадовать на нее за то, что она не дает мне аудиенции – до тех пор, пока она не разъяснит ирландский вопрос [относительно назревающего восстания], она не примет меня как посла Вашего Величества, но, возможно, пришлет ко мне своего посланца». Камнем преткновения в их воинственных отношениях оставался некий рыжеволосый капитан. «Что касается Дрейка, я ответил так: принимая во внимание мое желание служить ей, мне жаль, что ее слова расходятся со многими документами и доказательствами, имеющимися в моем распоряжении».

Продолжая свою мысль, Мендоса «предъявил им некоторые имеющиеся у меня улики против Дрейка, а именно документы, присланные мне купеческим консульством в Севилье, и прежде всего выписку о похищенной с корабля «Святой Иоанн» сумме в 385 000 дукатов, а также свидетельства о многих других грабежах, оскорблениях и убийствах, совершенных человеком по имени Дрейк в том же море и в других областях, принадлежащих Вашему Величеству, где он поджигал корабли или рубил на них снасти и снаряжение, чтобы избежать преследования. Все это, сказал я, я оставляю на ее суд, и ей следует самой решить, какого наказания заслуживают эти деяния. У Вашего Величества есть веские причины для обиды, особенно та, что этот человек украл полтора миллиона денег, а это немалая сумма».

Мендоса завершил эту пикировку на дерзкой ноте: «Я поблагодарил ее за великую честь, которую она была готова оказать, позволив мне, как дону Бернардино, поцеловать ее руку, и глубоко сожалел, что не могу этого сделать».

Король Филипп II полностью одобрял маневры своего шпиона. «Действуйте со всем усердием и быстротой, – приказал он 14 ноября, – чтобы вернуть добычу и наказать корсара. Не забывайте напоминать о возмутительном характере этого дела».

Плавание Дрейка продолжало поднимать волны возмущения в Испании, что, в свою очередь, представляло определенную опасность для Англии. 23 октября 1580 г. Мендоса объяснял королю Филиппу II: «Лестер прислал своего секретаря, чтобы сообщить, что мои рассуждения о грабежах Дрейка вызывают большой страх среди купцов – они боятся, что Ваше Величество объявит войну, и это вынудит королеву отправить все свои корабли в море и собрать войска».

Беспокойство Мендосы усилилось в ноябре, когда его информатор дал приблизительную оценку суммы богатства, которое привез Дрейк. Перечень начинался с вооружения: «Он захватил… около 140 бронзовых пушек, некоторые очень хорошие и большие, и сколько-то железных; жемчуга на 16 000 или 18 000 дукатов, золота и серебра на 150 000 дукатов с лишним, и в придачу взял некоторые товары в Санто-Доминго. По пути он потерял более 800 человек».

Ни одно из этих чисел не соответствовало действительности, как и предположение, будто Дрейк не смог вернуть деньги своих инвесторов – во всяком случае, так утверждал Мендоса («Ни одного реала не было выплачено никому, кроме солдат»). Далее он голословно заявлял, что это вызвало волнения и беспорядки, но при этом не погрешил против истины, сказав, что «остальные средства отправили в замок», имея в виду лондонский Тауэр. Со смесью озлобления и надежды он писал: «Все обернулось для них так плохо, что можно предположить, они больше не вернутся в Индию, чтобы грабить там города». Увы, эта догадка Мендосы была такой же бесполезной, как и все остальные домыслы. На самом деле Дрейк принес своим инвесторам фантастическую прибыль – более 100 процентов, более 1000 процентов, ближе к 5000 процентов. Вдобавок он стал первым англичанином, успешно завершившим кругосветное плавание.

Несмотря на беспрецедентный успех, экспедиция Дрейка оказалась под угрозой забвения благодаря усилиям Елизаветы I и ее советников, державших ее в строгом секрете. Лишь немногие избранные знали о масштабах его достижений и о том, какие последствия это имело для Елизаветы и Англии. В эпоху Великих географических открытий многие путешественники терпели кораблекрушения, тонули, сбивались с курса и пропадали без вести. Казалось, Дрейку предстояло точно так же исчезнуть из памяти людей. Его главным достижением, с точки зрения короны, было сокровище, которое он добыл и доставил в Англию, – сокровище, о котором никому не следовало знать. Никто не прославлял его мореходное мастерство, никто не рассказывал о том, с какой ловкостью, находчивостью и отвагой он совершал набеги на испанские корабли и города, как стойко он преодолевал тяготы плавания и раз за разом избегал голодной смерти. Он почти во всем превзошел Магеллана, но это осталось незамеченным.

Сам Дрейк, конечно, вполне сознавал важность своих достижений. Он ожидал не просто материального вознаграждения в обмен на все, чем он рисковал ради королевы и королевства. Он хотел получить статус, который могло дать только рыцарское звание (в эпоху Елизаветы I это был серьезный титул). Как правило, его жаловали тем, кто прославлял корону военными подвигами, и Дрейк определенно считал, что заслуживает этой чести. Но дело обстояло несколько сложнее, и одного желания Дрейка тут не хватало. Пожаловав Дрейку рыцарское звание, Елизавета рисковала разозлить испанцев, которых он неоднократно и с удовольствием унижал. К счастью для Дрейка, она нашла решение.

4 апреля 1581 г., почти через семь месяцев после его возвращения, она ступила на палубу «Золотой лани» в Дептфорде, чтобы провести время в компании своего пиратского капитана. В книге «Окрестности Лондона: историческое путешествие по городам, селениям и деревням в пределах 12 миль от столицы» Дэниел Лайсонс писал: «Королева Елизавета нанесла визит капитану Дрейку на его корабле под названием “Золотая лань”. Ее Величество пообедала на борту, а после обеда пожаловала капитану рыцарское звание. По этому случаю собралось огромное количество людей, и деревянный мост, на котором стояло сто человек, рухнул, однако никто не погиб».

По совету приближенных королева привезла с собой французского посла и нескольких человек из его свиты, чтобы создать впечатление, будто Франция, с которой Англия собиралась заключить оборонительный союз, одобряет и поддерживает задуманное ею. Гостей ждало роскошное пиршество, во время которого несколько воинов-мивоков, по-видимому привезенных Дрейком из Калифорнии, развлекали Елизавету зажигательными танцами. Когда представление кончилось, Дрейк принялся рассказывать королеве о чудесах, которые повидал во время своего путешествия, и повел ее на прогулку по кораблю, попутно похвастав тем, что король Испании Филипп II объявил награду за его голову. В его пересказе кругосветное плавание выглядело как пиратская авантюра, задуманная ради того, чтобы досадить Испании, а не как великое первооткрывательское путешествие. Когда он закончил свой рассказ, Елизавета достала церемониальный меч, взмахнула им и игриво сказала, что сейчас «отрубит [Дрейку] голову».

Посвящение Дрейка в рыцари произошло совсем не так, как рассказывает популярная легенда, в которой Дрейк преклонил колени перед своей королевой на палубе «Золотой лани». На самом деле она передала церемониальный меч французскому посланнику, сеньору де Маршомону. С помощью этой уловки она надеялась погасить или хотя бы умерить негодование испанцев, которые пришли бы в ярость, узнав, что Дрейк произведен в рыцари. Де Маршомон прибыл в Англию, чтобы вести переговоры о браке между королевой и герцогом Алансонским, и если бы не надежда на союз двух королевств, то он вряд ли согласился бы выполнить просьбу Елизаветы.

Разомлевший от еды и возлияний капитан не без труда преклонил колено на палубе перед французским посланником. Елизавета наблюдала за ним с одобрительной улыбкой. Когда де Маршомон коснулся мечом правого и левого плеча Дрейка, с ноги Елизаветы соскользнула пурпурно-золотая подвязка. Она наклонилась, чтобы поправить интимный аксессуар, и французский посланник начал умолять разрешить «взять в плен» этот предмет, чтобы передать его некоему французскому дворянину, который, несомненно, будет хранить его как сокровище, но Елизавета кокетливо объяснила, что ей «больше нечем подвязать чулок». Так рыжеволосый пират стал сэром Фрэнсисом Дрейком.

6 апреля Мендоса сообщил о происшествии Филиппу II (в таких выражениях, которые гарантированно должны были привести короля в ярость). Он рассказал, что Дрейк присутствовал на «грандиозном пиршестве» с королевой, «более пышном, чем когда-либо видели в Англии со времен короля Генриха». Не оставалось никаких сомнений в том, что он пользовался ее особой благосклонностью. Мендоса продолжал: «И Дрейк получил титул “сэр”, якобы по причине купленных им земель, и преподнес ей большой серебряный сундук и осыпанную бриллиантами лягушку [в то время все дарили королеве изображения лягушек, намекая на ухаживания герцога Алансонского], и раздал 1200 крон офицерам королевы».

Вероятно, Мендоса надеялся, что эта сцена (по крайней мере, в том виде, как он ее описал) станет последней каплей, и Испания наконец начнет войну. Он даже позволил себе набросать военную стратегию противостояния Елизавете. Если она не вернет захваченную Дрейком добычу, король должен будет «приказать арестовать все английские товары». В противном случае, если позволить Елизавете оставить сокровища себе, «она сможет воевать с Вашим Величеством два или три года». А после заключения мира, предсказывал Мендоса, «все, что она сделала против вас, будет забыто». Но если у нее не останется средств, чтобы вести войну с Испанией, «ее пренебрежение к вам нельзя будет обойти вниманием».

Однако король никак не отреагировал – намного больше, чем война, его интересовала пшеница. «Если вы сможете уговорить английских купцов отправить сюда свой груз, они будут радушно приняты и обласканы, – писал он своему послу и прибавил: – Не спрашивайте об этом королеву, говорите прямо с купцами». Это звучало так, словно Елизавете I удалось запугать короля Филиппа II, правителя самой могущественной империи в Европе.

Став рыцарем, сэр Фрэнсис Дрейк взял себе герб девонской семьи Дрейк из Эша, утверждая, что состоит с ними в родстве. По правилам средневековой геральдики герб описывался следующим образом: «На серебряном поле виверна [двуногий дракон] с расправленными крыльями и завитым хвостом». В верхней части гербового щита рисунок выглядел так: «В правой половине рука натурального цвета, держащая боевой топор, чернь с серебром». Выглядело впечатляюще, но некоторые девонцы сочли, что выскочка Дрейк не имел права на эти гербы. Рассказывали, что как-то раз сэр Бернард Дрейк, решительно отрицавший притязания Фрэнсиса Дрейка на родство и на герб, столкнувшись с ним при дворе, «отвесил ему оплеуху».

Королеве Елизавете пришлось вмешаться. Чтобы примирить стороны, она пожаловала сэру Фрэнсису уникальный герб с морскими мотивами: «На черненом поле волнистая полоса между двумя серебряными полярными звездами», символизирующими Арктику и Антарктику, а в верхней части «корабль поверх земного шара, окруженный канатом, который удерживает рука, протянувшаяся из облаков». Еще выше был начертан девиз: Sic Parvis Magna («Великое начинается с малого»). На этом гербе тоже можно разглядеть отсылки к «червленой виверне» сэра Бернарда, но жаловаться было уже поздно.

Хотя Елизавета немедленно по достоинству оценила привезенное (украденное) Дрейком богатство, истинное значение его наследия стало очевидным не сразу. Некоторые утверждают, что его плавание, ни много ни мало, ознаменовало собой закат Испанской империи и рождение Британской империи. Однако Англии потребовалось еще много лет, чтобы закрепить свои претензии на морское господство.

Вскоре лавры Дрейка принялись оспаривать другие капитаны. Через два года после его возвращения Мартин Игнасио де Лойола, внучатый племянник святого Игнатия Лойолы, отбыл в кругосветное плавание на запад и завершил его в 1584 г. В следующем году он предпринял второе кругосветное плавание, на сей раз в восточном направлении. Этого предприимчивого священника считают самым путешествующим человеком того столетия. Затем в 1586 г. сэр Томас Кавендиш по прозвищу Мореплаватель отправился в кругосветное плавание по примеру Магеллана и Дрейка. Через два года он вернулся в Плимут и вскоре отправился в следующее кругосветное плавание, где и погиб на отдаленном острове Вознесения в 1592 г. в возрасте 31 года. Когда попытка повторить триумф Дрейка потерпела неудачу, стало ясно, что начертанные Джоном Ди планы Британской империи, опоясывающей весь земной шар, пока еще ближе к мечтам, чем к реальности.

Тем временем Дрейк решил озаботиться покупкой загородного дома, который стал бы наглядным подтверждением его богатства и статуса. Он остановил выбор на бывшем монастыре – Баклендском аббатстве, принадлежавшем сэру Ричарду Гренвиллу. Это мрачное, продуваемое сквозняками здание изначально строилось для монашеских аскез, а не для привыкшего к роскоши дворянства, но у него была интересная история, которая могла понравиться его новому владельцу. Основанное в 1278 г. цистерцианское аббатство (цистерцианцы в XI веке отделились от бенедиктинцев) существовало до тех пор, пока Генрих VIII не приказал упразднить все монастыри Англии, после чего было продано сэру Ричарду Гренвиллу-старшему, поэту и солдату, который вместе с сыном перестроил аббатство, превратив его в жилой замок. Последние этапы строительства происходили при его внуке, которого также звали Ричард Гренвилл, в 1576 г.

Поместье с землями, строениями, сельскохозяйственным оборудованием и всем прочим обошлось Дрейку в 3400 фунтов стерлингов. Сделка состоялась 1 декабря – в договоре указано, что покупку совершило лицо рыцарского звания. Мендоса, отслеживавший все передвижения Дрейка, сообщил об этом королю Филиппу II, чтобы проиллюстрировать, как высоко поднялся Дрейк. Условия сделки позволяли Дрейку владеть Баклендским аббатством в течение трех лет, после чего он мог продать его обратно Гренвиллу за ту же сумму. Но Дрейк не собирался отказываться от этого статусного символа. Самой впечатляющей особенностью аббатства была церковь, уже превращенная в трехэтажное жилое здание до того, как оно перешло к Дрейку. По случаю покупки поместья власти Плимута устроили званый ужин, обошедшийся городу в 10 фунтов стерлингов.

Сообразно своему новому статусу Дрейк заказал несколько официальных портретов. Николас Хиллиард (возможно, родственник) написал с него миниатюру. Другой портрет Дрейка создал Йодокус Хондиус: сорокатрехлетний Дрейк изображен по пояс, но картина позволяет увидеть, насколько он постарел за шесть лет после кругосветного плавания. Он сильно располнел, на лице видны следы возраста. Это уже не прежний «крепкий и выносливый» Дрейк, кругосветный мореплаватель и пират, – это упитанный рыцарь, почтенный владелец недвижимости. Он стал, по словам одного знакомого, «скорее толстым, чем худым». На память об опасных приключениях в дальних странах у него остался шрам на правой щеке и шрам на правой ноге, который, однако, не портил его походку. В 1580 г. Дрейка избрали мэром Плимута, но в своем официальном качестве он почти никак себя не проявлял. В «Черной книге» – реестре публичных событий Плимута – нет почти ни слова о знаменитых деяниях нового мэра. Дрейка больше интересовала недвижимость. Он заплатил своему дяде Уильяму Хокинсу 1500 фунтов стерлингов за 40 земельных участков и сделал некоторые другие вложения. Он стал одним из крупнейших землевладельцев области – ему принадлежали дома, склады, пекарня, две конюшни и четыре сада.

У него было все, чего мог пожелать джентльмен, – кроме наследника. Известно, что у Дрейк не было детей, по крайней мере в Англии. Если он стал отцом где-то во время своих дальних плаваний, никаких официальных записей об этом не сохранилось. Жена Дрейка, Мэри Ньюман Дрейк, на глазах у которой он превратился из моряка, работорговца и пирата в джентльмена, умерла 25 января 1583 г. на тринадцатом году их супружества. Она похоронена при церкви Святого Андрея 25 января и записана в реестр как «леди Мария, жена сэра Фрэнсиса Дрейка, рыцаря». Несмотря на впечатляющие личные достижения, Дрейк не оставил потомков и не основал династии.

У сэра Фрэнсиса, любимого сына Плимута, почти не было врагов, за исключением Джона Даути, брата Томаса Даути, морской немезиды Дрейка. Джон Даути развернул длительную одиночную кампанию, пытаясь добиться, чтобы Дрейка арестовали и судили за убийство. Примерно в то же время за Дрейком пристально наблюдал испанский шпион Педро де Субьяур, в итоге попавший в тюрьму. Его сообщником был английский купец Патрик Мэйсон – его тоже арестовали, и он сначала отрицал какую-либо причастность к этому делу, но под пытками признался, что помогал де Субьяуру; у того нашлись документы, подтверждавшие, что король Филипп II обещал за голову Эль Драке награду в 70 000 дукатов. Один из двух сообщников пытался привлечь к делу Джона Даути. В результате он тоже попал в тюрьму. Арестованный по подозрению в шпионаже Мейсон был допрошен 15 мая 1582 г.; следователей интересовало, что ему известно об испанских заговорах против королевства в целом и Дрейка в частности.

Сначала Мейсон отрицал свою причастность. Следователей это не удовлетворило, и они снова допросили Мейсона уже под пытками. Тогда Мейсон признался, что вступил в сговор с де Субьяуром. Даути посадили в тюрьму Маршалси в конце 1583 г., и нет никаких сведений о том, что он когда-либо вышел на свободу.

Дрейк, в свою очередь, чудом избежал возмездия за то, как поступил с Даути. Если бы он не вернулся с огромным состоянием, за казнь дворянина он вполне мог угодить в тюрьму (как и хотел Джон Даути). Критик, биограф и лексикограф Сэмюэл Джонсон, оглядываясь на этот случай из своего XVIII в., выражал сомнения относительно случившегося: «Правдоподобно ли… что Даути, представленный как человек выдающихся способностей, мог отправиться в долгое и полное опасностей путешествие лишь для того, чтобы не дать ему увенчаться успехом? Судить об этом оставляю читателю». Но это было непопулярное мнение. Елизавета задала тон, закрыв глаза на данное происшествие, и убийство сошло с рук ее любимому мореплавателю.

В свете всех этих интриг возвращение Дрейка не было отмечено никакими публичными празднованиями – по мнению Елизаветы I, не следовало лишний раз провоцировать короля Филиппа II. Часть пиратской добычи Дрейка осталась под охраной в Плимуте. Он конфиденциально сообщил Елизавете и другим вкладчикам, что полученная в путешествии прибыль исчисляется астрономическими суммами: 47 фунтов стерлингов на каждый вложенный фунт.

О выдающемся навигационном подвиге Дрейка английская публика по-прежнему знала очень мало. Прошло девять лет, прежде чем был опубликован общедоступный отчет о его плавании – это произошло благодаря настойчивости Ричарда Хаклюйта, молодого историка валлийского происхождения, получившего образование в Оксфорде.

Во времена Непобедимой армады Хаклюйт, капеллан при английском посольстве в Париже, сопровождал сестру лорда Говарда, когда она возвращалась в Англию. Во Франции он не раз слышал от местных жителей нелестные высказывания об Англии, которой якобы не хватает смелости покорять моря. Хаклюйт знал, что за этими словами стоит простое невежество, и поклялся «заткнуть рты всем, кто сыплет упреками», собрав массивный архив «морских записей наших соотечественников, которые до сих пор были погребены в пыли». Хаклюйт безоговорочно верил в то, что английские мореплаватели и первооткрыватели были не последними, а первыми среди своих европейских конкурентов, и он планировал, опираясь на обширные личные контакты, написать хронику английских морских достижений. Многотомный труд «Главные плавания и открытия английской нации» был опубликован в 1589 г.

В нем Хаклюйт рассказывал главным образом о путешествиях англичан, начиная с легендарного короля Артура. Он задался целью доказать, что Англия всегда была страной мореплавателей, «бесстрашно исследовавших самые укромные и отдаленные уголки света». Чтобы подкрепить доводы о первенстве Англии, он исключил из своего повествования знаменитых иностранных мореплавателей, таких как Колумб, Магеллан и Васко да Гама, но не обошел вниманием второстепенных английских исследователей, например Фробишера, Хокинса и Гилберта.

Хаклюйт намеревался включить в свою подборку и Фрэнсиса Дрейка – точнее, как он сам выразился, «приложил больше обычного усилий, чтобы добавить сведения о нем в свою работу, но в конце концов… уступил настоянию друзей, отсоветовавших мне это делать». Из виртуозных оправданий Хаклюйта могло сложиться впечатление, будто он ждал, пока Дрейк сперва сам опубликует собственный отчет о кругосветном плавании. Но при более внимательном изучении формулировки становится ясно, что на него оказывали давление, заставляя убрать из сборника сведения о Дрейке, поскольку подробности его плавания оставались государственной тайной, а их обнародование могло поставить под угрозу государственную безопасность. В результате в издании 1589 г. ни слова не было сказано о достижениях Дрейка, и он продолжал еще какое-то время прозябать в неизвестности. Возможно, публикацию запретила сама королева Елизавета I, чтобы никто не мог получить те сведения, ради которых Дрейк рисковал своей жизнью и престижем короны. Или дело было в том, что этот отчет мог разозлить короля Филиппа, и тот вынудил бы Англию заплатить за это достижение кровью. В любом случае прошло еще десять лет, прежде чем подробности кругосветного плавания Дрейка стали достоянием общественности. Только в 1599 г. Хаклюйт опубликовал внушительное дополненное издание своего труда, которое привлекло внимание широкой публики, отчасти потому, что его, как говорили, читала сама королева Елизавета.

Чтобы раз и навсегда закрыть вопрос о достижениях Дрейка и других английских мореплавателей, Хаклюйт приложил к работе карту известного картографа Эдварда Райта, учившегося у Джона Ди. Новаторская работа Райта, впервые дополненная линиями географических координат на плоскости, стала одной из самых знаменитых английских карт XVI в. Англию Райт поместил в центр карты, тем самым наглядно показав, что отсюда можно добраться по воде почти в любую точку земного шара. Англия перестала восприниматься как изолированное, отсталое островное государство, населенное безбожными дикарями (какой она представала в рассказах потерпевших кораблекрушение испанских моряков). Наоборот, она занимала ключевые позиции в мировых делах. Она была колыбелью империи. Карта Райта показала, как основательно путешествия Дрейка изменили восприятие Англии миром и ее жителями. Джон Ди оказался прав, заявив, что Англия «в силу своего положения наиболее удобна для судоходства и достижения мест наиболее известных и богатых». Зарождающаяся Британская империя не имела себе равных – с ней не могла сравниться даже Испания.

Дрейк был лучшим морским воителем Англии. Но возникал вопрос, куда он отправится дальше.

Сэр Фрэнсис Уолсингем, набожный протестант, секретарь Елизаветы и глава английской разведки, предложил Дрейку участвовать в создании английского аналога Каса-де-Контратасьон для управления отдаленными колониями. Дрейк мог стать губернатором и получать 10 процентов прибыли: это была верная дорога к богатству. Но в этом вопросе многое зависело от постоянно меняющейся стратегии Елизаветы, которая не хотела враждовать с Португалией. Прошло немало времени, но военно-морской флот Англии по-прежнему оставался ничтожным по сравнению с испанским, поэтому проект угас сам собой. Позднее ему на смену пришла столь же малоправдоподобная идея партнерства с Португалией: «Первое предприятие» (First Enterprise) должно было обосноваться на Терсейре на Азорских островах, при этом Дрейк командовал бы флотом привилегированных каперов, а Португалия оплачивала часть расходов. Но Елизавета в очередной раз передумала, посеяв раздор среди тех, кто был не прочь заняться пиратством, и оттолкнув от себя Португалию. «Второе предприятие», частично поддержанное Дрейком, начало работу в мае 1582 г., но быстро потерпело неудачу.

Дела Дрейка стали еще хуже, когда его молодого племянника Джона Дрейка схватили в Буэнос-Айресе, доставили в Лиму и бросили в тюрьму неумолимой инквизиции. Его вынудили отречься от лютеранской веры, вывели в желтом санбенито на аутодафе, а потом приговорили провести остаток жизни на территории Испании. Унизительное изгнание близкого родственника косвенным образом наносило удар презренному лютеранину Эль Драке.

В день Рождества 1581 г. Мендоса написал подробный отчет о прощании герцога Алансонского с Елизаветой; в его письме этот странный роман предстает в совершенно ином свете. «Хотя публично она выразила сожаление по поводу его отъезда, насколько мне известно, в своих покоях она даже танцевала от радости, довольная тем, что может избавиться от него». Но с этим союзом было связано слишком многое, чтобы разорвать его одним махом, а из-за ненастной погоды унизительный отъезд герцога из Англии постоянно откладывался.

Мендоса, бдительно следивший за событиями, сообщил королю Филиппу II, что герцог Алансонский «обижен из-за того, что она слишком охотно отпускает его, хотя ей хорошо известно, как сильно он к ней привязан», однако всем очевидно, что он нисколько ее не интересует, и она готова публично распрощаться с ним «без всяких церемоний».

Узнав об этой жалобе, Елизавета пустилась в многословные оправдания (которые Мендоса счел верхом неискренности), пытаясь убедить герцога, что отпускает его ради его блага и вовсе не думает о себе. Более того, она притворно утверждала, что считает его отъезд «излишне поспешным».

Герцог ответил: «Нет, нет, мадам, вы моя, и в доказательство я могу привести те слова, что вы говорили и писали мне». Ее истинные чувства к нему «подтверждал подарок – кольцо, о котором я известил моего брата короля, мою мать и принцев Франции, и все, кто присутствовал на наших свиданиях, готовы быть тому свидетелями». Он настаивал: «Если я не могу получить вас в жены честными средствами и любовью, мне придется сделать это силой, потому что я не покину эту страну без вас».

Елизавета ответила, что его угрозы ее не пугают. Она знает свои мысли и те слова, которые написала ему, лучше, чем кто-либо другой, «а что касается кольца, то оно было лишь залогом вечной дружбы и подразумеваемого договора», при условии, что брат герцога согласится на него. Однако она совершенно уверена, что он никогда этого не сделает. Даже если романтические чувства на время вскружили герцогу Алансонскому голову, эта отповедь, несомненно, отрезвила его. Елизавета могла смутиться (или притвориться смущенной), но она могла быть опасной. Королева избегала брака, словно петли, грозившей затянуться у нее на шее. Более того, она утверждала, что «полностью свободна от каких-либо супружеских обязательств» и намеревается оставаться в таком состоянии до тех пор, пока не преодолеет свою «природную ненависть к браку» – что было крайне маловероятно. Ясно обозначив свою позицию, она позволила герцогу остаться в Англии еще на какое-то время «для взаимно приятного общения, как брату и другу, но не как мужу». Чтобы подсластить предложение, она обещала ему денег.

Затем Уильяму Сесилу, лорду Берли, поручили выяснить, какая сумма убедит неудачливого жениха уехать. Но герцог не торопился с отъездом. По словам Елизаветы, он попросил у нее денег для войны против католиков во Фландрии, которую, как он утверждал, он вел ради нее. И если она не заинтересована в этом проекте, она должна, по крайней мере, компенсировать ему «отказ выйти за него замуж». Чтобы скорее покончить с этим неловким делом, она предложила ему ежемесячное содержание, и «это так обрадовало его, что вы бы его и не узнали». Но это еще не конец их романа. «Как только он окажется за морем, – сказала Елизавета, – я напишу ему, что мой Совет решительно воспротивился нашему соглашению, а мой народ никогда этого не позволит».

По мнению подслушивающего Мендосы, все это значило, что на самом деле герцог Алансонский хотел не жениться на королеве, а ослабить Англию, выманив у нее как можно больше денег. Брак служил просто средством для достижения этой неприглядной цели. Введенный в курс дела Сесил ответил, что в таком случае королева должна дать герцогу лишь самую скромную сумму, и вопрос разрешится. Предложение было встречено хохотом королевы и ее советников, которые принялись высмеивать Алансона: «Хорош кавалер, который продает свою даму за деньги».

Несмотря на все попытки договориться, герцог отказывался уезжать. Он выглядел жалко, угрожающе и одновременно смешно. Елизавета и ее советники продолжали препираться с ним об условиях отъезда. 1581 г. подходил к концу. Они принялись уговаривать его уехать до Нового года, иначе ему придется преподнести королеве дорогие подарки, «как того требует обычай этой страны». Время истекало. Корабли для герцога были готовы и ждали в устье Темзы, чтобы увезти его «вопреки встречному ветру». Атмосфера охладилась во всех смыслах этого слова. Наконец в феврале 1582 г. герцог уехал. Елизавета попыталась смягчить удар, написав на его отъезд изящное, полное грусти стихотворение:

Печалюсь я, но мне мой долг велит

Любовь под маской ненависти скрыть,

Боль затаить, спокойной быть на вид

И слова лишнего не проронить.

Я есмь, и нет меня. В огне я коченею.

Я уж не я, коль быть собой не смею[6].

Герцог Алансонский вернулся на континент и через два года умер от малярии. Ему было 29 лет.

Елизавете, пережившей незадачливого жениха, было около пятидесяти. Хотя ее девиз гласил SemperEadem («Всё та же»), она быстро старела. Она была последней из своего рода. Странным образом отсутствие мужа или ребенка создало вокруг нее культ девственности. Королева-девственница жертвовала личным счастьем ради блага Англии. Личности более приземленные шептались, будто дело в каком-то дефекте, из-за которого она неспособна на физическую близость. Драматург Бен Джонсон, среди елизаветинцев уступавший только Шекспиру, сплетничал, будто у Елизаветы есть «мембрана, не позволяющая ей принять мужчину, хотя она, к своему удовольствию, перепробовала многих» – разумеется, ни доказать, ни опровергнуть подобные сплетни невозможно.

С возрастом ошеломляющий мертвенно-бледный макияж Елизаветы становился все ярче. Она старалась спрятать шрамы от оспы, морщины и почерневшие зубы, подкладывала за щеки мягкую ткань, чтобы выглядеть моложе. Во всем этом убранстве она являла придворным и народу искусственный образ. Свинцовые белила и уксус, смешанный с яичным белком, придавали ее лицу призрачное царственное сияние, на губах алела киноварь. Свинец разъедал ее кожу, а киноварь (токсичный сульфид ртути) медленно отравляла ее каждый раз, когда она проводила языком по губам.

Скрывая признаки старения, эти косметические средства одновременно подтачивали ее тело и разум. К признакам отравления ртутью относятся мышечная слабость, сыпь, перепады настроения, потеря памяти, нарушение речи, зрения и физической координации, особенно при ходьбе и письме, онемение или покалывание в руках и ногах. Елизавета периодически страдала от всех этих симптомов.

Великое достижение Дрейка неумолимо отодвигалось в прошлое, а ему тем временем приходилось бороться с превратностями судьбы. Его жена Мэри умерла в конце января 1581 г.; ее похоронили в Плимуте. Детей у них не было, но Дрейк взял под опеку племянника жены, Джонаса, оставшегося сиротой, когда его родители умерли. После смерти Мэри Дрейк какое-то время жил в аббатстве Бакленд до того, как снова покинул Англию.

Он стал членом парламента, хотя на этом поприще не проявлял особенной активности и не сделал ничего выдающегося. Дрейк оказался на этом месте так же, как стал мэром Плимута, – скорее символически, а не потому, что питал склонность к законотворчеству. Законопроекты, которые ему представляли, в основном касались вопросов торговли, редко вызывали у него интерес или как-то соотносились с его опытом, за исключением одиозного закона о борьбе с пиратами и пиратством, который он решительно отказался одобрить. Свою позицию он объяснил тем, что считает себя убежденным сторонником королевы. Подобные заявления можно было делать сколь угодно часто. Несмотря на все это, главным и славнейшим делом его жизни оставалось кругосветное плавание.

В радостной шумихе, поднявшейся вокруг украденных богатств, привезенных Дрейком в Англию, подлинное значение его необыкновенного путешествия – первого по-настоящему успешного кругосветного плавания – отошло на второй план. Нигде не рассказывали о тех, кто погиб в пути, служа короне, об их приключениях и открытиях. Это была пиратская экспедиция, а не научное путешествие. Самого Дрейка мало интересовали необыкновенные природные явления, с которыми ему довелось столкнуться, приливы и штормы, звезды и планеты, многообразие незнакомой растительной и животной жизни, изумительные геологические образования, диковинные обычаи и умения жителей новых земель, – его интересовала только их непосредственная стратегическая ценность.

Проявляя бесконечную изобретательность на море, он редко останавливался, чтобы поразмышлять обо всем, что видел и совершил. Для исследователя мира и первого успешного кругосветного путешественника в истории его взгляды оставались на удивление узкими. Он пробыл на чужбине три года, десятки раз рисковал жизнью и видел мир таким, каким его не видел ни один другой англичанин, но он оставался все тем же Фрэнсисом Дрейком, который покинул Плимут в 1577 г., движимый взрывной смесью веры, жадности, неугомонности и бесстрашия.

На родине он столкнулся с критикой и завистью. Когда Дрейк хотел преподнести Уильяму Сесилу, входившему в ближний круг королевы, 10 золотых слитков, захваченных на корабле серебряного флота Испании (целое состояние), тот во всеуслышание заявил, что не принимает в подарок краденое добро. Поступок Сесила нанес болезненный удар по самолюбию Дрейка. В другой раз во время званого ужина Дрейк начал хвастаться своими дерзкими набегами на испанцев, и граф Сассекс, считавший его грубияном и выскочкой, возразил, что захват невооруженного судна вряд ли можно считать великим подвигом. Дрейк настаивал на своем, пока граф Арундел не осадил его, назвав бесстыжим наглецом. Дрейк действительно был грубым выскочкой по сравнению с тем цветником английского дворянства, которым окружила себя Елизавета. Мореплаватель вел себя грубо и бесцеремонно, но именно эти качества сделали его хорошим пиратом. Его неотесанные грубые манеры не соответствовали утонченным стандартам придворного общества, считавшего его выскочкой. Эти малые светила были глубоко возмущены его успехом и внезапным богатством. В отличие от них, он не имел на это прирожденного права.

Пренебрежительные высказывания представителей высшей знати больно задевали самолюбие Дрейка. Раздосадованный, он пытаться купить себе место среди них. «Ничто не беспокоило его сильнее, – заметил один наблюдатель, – чем то, что некоторые важные люди при дворе отвергали золото, которое он им предлагал, на том основании, что оно добыто пиратством». Чтобы заставить критиков замолчать, кто-то – королева? или сам Дрейк? – анонимно предложил им 50 000 дукатов. Но желающих не нашлось – возможность презрительно смотреть на уроженца Девона сверху вниз была несравненно ценнее. Одни превозносили его до небес, другие смешивали с грязью. Он не знал своего места, а благосклонность королевы делала его еще более хвастливым и невыносимым.

Елизавета I по-прежнему отклоняла все испанские претензии по поводу Дрейка. Она отказалась выслушать Мендосу, хотя многие при дворе убеждали ее вернуть Испании украденное сокровище и выдать вместе с ним и самого Дрейка. Это было бы справедливым возмездием. Ее упорное молчание и нежелание публично осуждать рыжеволосого девонца истолковали как поддержку. Отныне он считался ее личным пиратом. Мендоса ворчал, что «королева проявляет необычайную благосклонность к Дрейку» на публике – он подолгу разговаривает с ней, бывает у нее в кабинете и прогуливается с ней в саду, что служило верным признаком королевской милости. Чтобы прояснить дело, она объявила о своем намерении посвятить Дрейка в рыцари.

Мендоса не терял надежды вернуть сокровища. Он писал королеве и требовал встречи. В конце концов Елизавета I приняла его, но почти все время аудиенции говорила о своих тревогах, связанных с Ирландией. Когда Мендоса попытался направить разговор в нужное ему русло, она в ответ «закричала так громко, как никогда раньше, – вспоминал он, – и заявила, что это я виноват во всем, что произошло. Я же с улыбкой сказал ей, что она говорит, как истинная леди». Но что бы ни говорил Мендоса, это не имело значения – ему никогда не удавалось манипулировать Елизаветой или обманывать ее, как всех ее придворных, и, если уж на то пошло, даже своего суверена, короля Филиппа II.

Неожиданный успех кругосветного плавания Дрейка вдохнул новую жизнь в концепцию английской или, если использовать новаторскую терминологию Джона Ди, Британской империи. Эта империя должна была стать полной противоположностью непримиримому католическому монолиту, созданному Испанией. Неповоротливая Испанская империя плохо поддавалась управлению в глобальном масштабе, а ее неизменным спутником был геноцид, спровоцированный войнами или новыми болезнями. Испанская колониальная империя ассоциировалась с жестокостью и эксплуатацией, а не с блеском и инновациями. Христианство навязывалось коренным народам лишь как средство дисциплины, а не как путь к миру, мудрости или спасению души. Британскую империю можно было считать меньшим из двух зол – по крайней мере, с точки зрения коренных народов. Она должна стать открытой, а не закрытой системой. Вместо того чтобы грубо отбирать имущество у местных жителей, английские путешественники завязывали с ними партнерские отношения в форме примитивного капитализма. Эта империя преследовала в основном коммерческие и стратегические, а не военные или религиозные цели.

К тому времени английский пророк и автор имперской концепции Джон Ди удалился от забот реального мира в царство духов – он пытался общаться с ангелами через посредников и много лет провел в странствиях по Европе. Хотя в Англии о нем постепенно забывали, его идея жила. Он оставил Елизавете I в наследство высокую цель, не ограниченную рамками простого выживания. Что касается Дрейка, он мог бы и дальше вести спокойную престижную жизнь хозяина Баклендского аббатства, однако эта интермедия не продлилась долго. В конце концов Дрейк решил снова стать пиратом королевы. Он отлично владел этим ремеслом, и оно подходило ему как нельзя лучше.

Скандал вокруг украденных Дрейком испанских сокровищ бушевал несколько месяцев. 9 января 1581 г. Мендоса сообщил Филиппу, что самые близкие министры королевы, в том числе Лестер и Уолсингем, уговаривали ее направить часть добычи Дрейка «фламандским мятежникам, чтобы дать им возможность вести войну и нанять войска в Германии, а также поддержать французских гугенотов, что, по их словам, надежно защитит ее и значительно усилит ее власть, и вовлечет Ваше Величество в долгую и дорогостоящую войну, оплаченную вашими же собственными деньгами». На самом деле Англия не была готова начать войну за продвижение протестантизма на континенте. Эта слишком дорогая затея грозила настроить английских католиков против английских протестантов и создать предпосылки для гражданской войны.

Не желая воевать с Испанией, рассказывал Мендоса своему королю, они попытались «искусить меня, клятвенно пообещав, что, если я перестану бранить Дрейка, я могу рассчитывать на 50 000 крон вознаграждения для себя или любого другого человека, на которого я укажу». Но он, конечно, не согласился: «Ни это, ни какое-либо другое предложение не заставит меня даже на волосок отступить от моего долга перед Вашим Величеством». Это пылкое заявление невольно заставляло подозревать, что именно это он и собирался сделать.

Огромное, но словно бы не существующее состояние, похищенное Дрейком, по-прежнему не давало Мендосе покоя. Его возмущало, что «против него не найти никаких доказательств, и сколько он на самом деле украл, остается неизвестно, хотя даже из тех меморандумов, что мне прислали, вырисовывается огромная сумма». Пытаясь достучаться до Филиппа II, Мендоса предупреждал: «Дрейк тратит больше денег, чем любой другой человек в Англии, и то же можно сказать обо всех, кто вернулся с ним из плавания».

А как насчет усыпанной драгоценностями диадемы, которую Дрейк подарил королеве? «Она надела ее на Новый год, – напомнил Мендоса Филиппу II. – В ней пять изумрудов, три из них длиной почти с мизинец, и два круглых, общей стоимостью 20 000 крон, – хорошо известно, что они добыты в Перу». Ему не нужно было напоминать королю, кому по праву принадлежат эти камни. «Он, как здесь принято, преподнес королеве новогодний подарок – бриллиантовый крест стоимостью 5000 крон». Впрочем, щедрость Дрейка покоряла далеко не всех. Лорд Берли отказался от 300 крон, заявив, что Дрейк их просто украл. Граф Сассекский по той же причине презрительно отверг предложенные Дрейком 800 крон. Но с королевой дело обстояло совершенно иначе. Мендоса стонал от отчаяния, описывая ее задушевные отношения с рыжеволосым пиратом из Девона. «Королева публично проявляет необычайную благосклонность к Дрейку и подолгу разговаривает с ним». И это еще не все. «Она приказала доставить его корабль на берег и поместить его в свой Арсенал недалеко от Гринвича как диковинку». Выставлять напоказ корабль, причинивший испанцам столько вреда, было явным оскорблением.

Для Мендосы это выглядело так, будто мир перевернулся с ног на голову. Пират Дрейк не посажен в тюрьму, не предан суду и не казнен. Вместо этого в награду за воровство он наслаждался благосклонностью королевы и бог знает чем еще. И все это время Елизавета, искусная лицемерка, по-прежнему отрицала, что Дрейк вернулся в Англию из своего трехлетнего путешествия на край света с чем-то ценным.

24 июня Мендоса с досадой писал королю Испании: «Я не могу передать Вашему Величеству всю глубину неискренности поступков королевы и ее министров. Помимо того что она говорит прямо противоположное тому, что до этого написала, она ежеминутно противоречит мне, когда мы разговариваем». Ему удалось довольно точно запечатлеть способ действий Елизаветы – так она вела себя не только с дипломатами, но и с любовниками, министрами и шпионами. Она была на войне, но она не воевала. Она была влюблена, но она не любила. В своем правлении она разыгрывала грандиозную импровизацию, оставляя всех вокруг в замешательстве и сомнениях.

В середине января Мендоса узнал, что королева выдала Дрейку 10 000 фунтов «из денег, хранящихся в Тауэре». Эти деньги Дрейк украл у Испании. Тем не менее «в подписанном королевой сопроводительном документе говорилось, что это награда [награда!] за его плавание». Мендоса подозревал в этом деле еще более зловещую подоплеку – возможно, на эти средства собирались снарядить новую экспедицию для ограбления Испании. Он выяснил, что, по словам матросов, Дрейк должен был разделить между ними добычу, но, как и предполагал Мендоса, «он этого не сделал, и не свел счеты ни с кем из тех, кто был связан с его плаванием, а просто держит их в своих руках, время от времени выдавая какие-то суммы, чтобы заставить их участвовать в следующем морском походе».

Уже ходили слухи, что Дрейк уговаривал королеву снарядить огромный флот из десяти кораблей и отправить его в Индию на любых условиях, какие она сама сочтет подходящими. Для испанцев это звучало так, будто эти двое сговорились захватить власть над миром.

Филипп II в целом одобрял тактику, выбранную его шпионом по отношению к королеве, Дрейку и министрам. Он побуждал Мендосу разжечь «в обществе страх перед вероятным объявлением войны», внушая, что «те, кто не имеет доли в награбленном, будут несправедливо страдать из-за тех, кто ее имеет». 25 сентября 1581 г. он изложил Мендосе свою линию: «Вы верно поступили, настойчиво требуя обсудить дело Дрейка, и будет целесообразно и дальше подогревать опасения купцов о том, что против них будут применены репрессии, если наши требования не будут удовлетворены. Это заставит их оказать давление на королеву, вынудив ее вернуть добычу и проявить умеренность в других вопросах».

Но Филипп II недооценивал Елизавету I, постепенно обретавшую все больше уверенности. Через несколько дней Мендоса сообщил, что он не может «со всей настойчивостью продвигать вопрос [грабежа]», потому что это может спровоцировать ее на столкновение, которое не нужно Филиппу. «Я постоянно добиваюсь ответа на этот вопрос, – сообщал он, – но вид такой большой суммы в руках подстрекает их к нападению на Ваше Величество».

Когда 11 октября Мендоса наконец добился продолжительной аудиенции у Елизаветы, она применила все доступные ей приемы, чтобы выбить почву из-под ног у своего противника. Она пыталась отвлечь его с помощью двух своих придворных дам и двух советников, одновременно запугивая его и предупреждая, чтобы он «не пытался ее напугать». Мендоса только ухмыльнулся, когда она дала волю своим «ярости и волнению».

Призвав на помощь всю силу духа, посол сказал, что не будет тратить ее время на пустые угрозы, «ведь мне хорошо известно, что монархи не боятся простых смертных». Далее он прибег к лести. «А вы прежде всего леди, – сказал он ей, – и столь прекрасная, что даже львы склоняются перед вами».

Ему показалось, что его слова попали в цель. «Она так тщеславна и легкомысленна, – писал он королю, – что при этих словах ее гнев тотчас улетучился. Затем она начала рассказывать, как сильно Ваше Величество должны быть ей обязаны за то, что она отказалась принять фламандских мятежников», замышлявших против нее. Перед тем как откланяться, Мендоса сделал прощальный выстрел: «Я сказал ей, что твердо убежден: если добыча Дрейка не будет возвращена, Ваше Величество прикажет конфисковать все английские товары в своих владениях, чтобы возместить своим подданным их потери».

Но Елизавета не позволила ему оставить последнее слово за собой. Снова приняв высокомерный вид, она заявила, что «была оскорблена первой и должна первой получить удовлетворение». С этими словами она «очень сухо» попрощалась с Мендосой. Уходя, она вздохнула и сказала: «Дай Бог, чтобы каждый получил свое и мог обрести покой».

Мендоса признал, что дело так и осталось нерешенным. Она вела себя, размышлял он на следующий день, «грубо и вызывающе». Он сравнил ее со «старым ржавым флюгером, ветхим от старости, который способен вращаться лишь при сильных порывах ветра, а стоит ветру утихнуть, возвращается в прежнее положение. Точно так же я своими правдивыми и разумными доводами всегда убеждаю ее быть на стороне Вашего Величества, но мои увещевания действуют, лишь пока я нахожусь рядом с ней, а после она, как этот флюгер, возвращается в исходное положение». Пока Елизавета колебалась, отношения двух держав висели на волоске.

К глубокому разочарованию Мендосы, на следующий день Елизавета «в бешеной спешке» вызвала Дрейка, но не для того, чтобы, как надеялся посол, загладить обиды, нанесенные Испании. «Они никогда не вернут награбленное, – заявлял он, – если только Ваше Величество не прикажет арестовать все английское имущество в ваших владениях. Если Вашему Величеству будет угодно, это можно сделать сейчас же, и мы посмотрим, как они поведут себя после этого».

Позже в тот же день он пожаловался королю на то, что Лестер и королева добивались его изгнания из Англии. Он узнал, что Лестер посвящен в ход его переговоров с королевой и поддержал ее, когда она колебалась. Он делал все возможное, чтобы Мендоса больше не встречался с королевой, «и всегда вводил меня через черный ход, а не через приемную». Отношения продолжали ухудшаться. «Каждый день он изобретает новые и все более существенные предлоги для моего изгнания». Он пошел на крайние меры, приказав арестовать одного из слуг Мендосы за то, что тот крестил своего новорожденного ребенка по католическому обряду. Постепенно Мендоса начал чувствовать себя загнанным в угол.

Он пожаловался Филиппу II, что Елизавета I, Уолсингем и их шайка «пытаются избавиться от меня и, при необходимости, порвать с Вашим Величеством; именно эту цель они преследуют ежедневно и ежечасно, и поэтому королева смотрит на меня с возрастающим неудовольствием». Если ее советники добьются своего, признавался он, «Вашему Величеству, вероятно, придется выразить свое возмущение с мечом в руке». Принимая во внимание все обстоятельства, «я не могу быть чем-либо полезен Вашему Величеству здесь и сейчас, когда мои руки связаны, а ее уши глухи к моим доводам». Поэтому Мендоса призывал короля немедленно найти ему преемника, «хотя его необязательно назначать на ту же должность». Этот «специальный посланник» должен привезти с собой письмо от Филиппа, дающее ему полномочия расследовать грабежи Дрейка. В сущности, тому, кто его сменит, придется привезти целую стопку писем, разрешающих ему вести расследование от имени Испании, как заметил Мендоса с раздражением.

Дрейк планировал и тщательно продумывал новые экспедиции, которые наверняка нанесут ущерб интересам Испании, о чем предупреждал посол, а Англия вела переговоры с Марокко и Голландией о масштабном импорте древесины для строительства галер. Расширение английского военно-морского присутствия могло стать существенной помехой для Испании. Все это вкупе с новостями о развернувшихся в Англии репрессиях против католиков вызывало у Мендосы серьезную тревогу. Елизавета и Лестер занимались «подстреканием» протестантов «и разжиганием их ненависти к католикам».

Неделю спустя кардинал Гранвель, француз, служивший первым министром Испании, написал королю письмо, в котором поддержал обеспокоенность Мендосы по поводу протестантского восстания. «Больно видеть, как страдают католики, и чем больше попыток помочь им, тем тяжелее их становится участь». В этих обстоятельствах он мог только похвалить усилия Мендосы: «Дон Бернардино действует исключительно разумно, помогая им тайно, ибо так его забота принесет им больше пользы».

К концу января 1582 г. король, встревоженный неясными намерениями Дрейка и не имея точных сведений от Мендосы, написал своему шпиону, что некий голландский капитан, утверждавший, будто столкнулся с Дрейком недалеко от острова Уайт, сообщил следующее: Дрейк недавно отплыл из Англии на двенадцати кораблях, полных солдат и поселенцев и нагруженных кирпичами, известью и прочими материалами для строительства фортов, направляясь к Магелланову проливу. «Поскольку мы не получили от вас никаких сообщений об этом, мы не можем этому поверить, но сомнения вызывают тревогу», – добавил король. Но в тот раз ему было не о чем беспокоиться. В то время Дрейк – мэр Плимута, член парламента и хозяин Баклендского аббатства – был по горло занят делами в Англии. Филиппу оставалось только уведомить Елизавету о своем беспокойстве.

С момента возвращения Дрейка прошло более двух лет. Мендоса наконец выдохся и понял, что ему не удастся восстановить справедливость (по крайней мере, справедливость с точки зрения испанцев). 1 марта в письме королю он сетовал на собственную «медлительность и холодность в служении Богу» и выражал надежду, что тот, кто придет на его место, «сможет послужить Вашему Величеству более умело и бдительно, чем я». О том, где на самом деле находился Дрейк, он имел не больше представления, чем любой другой человек. Английский пират мог быть в море, направляться в Бразилию или на Молуккские острова, но с тем же успехом он мог оставаться в Англии. Решив подстраховаться, Мендоса заявил, что Дрейк собирается отплыть. «Дрейк еще не покинул Англию, но не проходит и дня, чтобы он не сделал тысячу бесстыдных заявлений, среди прочего обещая, что привезет королеве 80 000 дукатов, если она позволит ему вооружить корабли для встречи с флотом Вашего Величества, – предупреждал он Филиппа. – Хотя, разумеется, он не имеет ни малейшего понятия о том, что его ждет в этом случае». Как Дрейку хватало наглости даже думать о нападении на «величайшего монарха на земле»?

Однако именно это Дрейк и задумал.

15

Две королевы, один трон

В начале 1585 г. Фрэнсис Дрейк женился на богатой молодой наследнице Элизабет Сиденхэм, единственной дочери сэра Джорджа Сиденхэма и его жены, которую также звали Элизабет. Сиденхэмы жили в Сомерсете, и младшая Элизабет была, как говорили, красива и умна. Дрейк передал свои поместья, в том числе Бакленд, в залог своей новой жене и потенциальным наследникам, но сохранил за собой право распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

Казалось, после второй женитьбы его ждало обеспеченное тихое существование, однако вскоре его планы опять переменились. «Не то чтобы жизнь на берегу была мне противна, – говорил он, – но жизнь на море куда лучше». В самом деле, житье на суше совершенно не подходило его темпераменту. Ориентироваться в открытом море Дрейк умел несравненно лучше, чем разбираться в хитросплетениях сухопутного бытия. На берегу его стесняли бесчисленные ограничения, тонкости протокола, сложные правила этикета. На море его власть была неоспорима.

Елизавета I по-прежнему защищала и поддерживала его, хотя сама она и ее союзники-протестанты переживали не лучшие времена. Несмотря на попытки оставаться государыней и для протестантов, и для католиков, она унаследовала протестантскую мантию, поэтому ее воспринимали как протестантку, и она оставалась мишенью для постоянных нападок со стороны католиков. По той же причине страдали и ее союзники, особенно Роберт Дадли, 1-й граф Лестер, самый близкий и неоднозначный ее советник (и, вероятно, любовник). Ему посвятили ядовитый памфлет под названием «Содружество Лестера»: это порочащее произведение, написанное в виде беседы между джентльменом из Лондона, адвокатом-католиком и выпускником Кембриджа, выставляло Дадли двуличным интриганом, желающим получить корону и ради этого готового отравить всех претендентов на трон, кроме графа Хантингдона, который по стечению обстоятельств приходился ему шурином.

Далее, убрав всех конкурентов и посадив на трон Хантингдона, Роберт Дадли якобы планировал свергнуть его. Известную долю правдоподобия этому сценарию придавала зловещая репутация Дадли: ходили слухи, что он убил свою красавицу-жену Эми Робсарт, а также графа Эссекса, чтобы затем жениться на его вдове. Для убедительности автор памфлета напоминал читателям, что отца и деда Роберта Дадли казнили за государственную измену, а для украшения мрачной действительности обвинял Роберта Дадли в убийстве еще трех человек: кардинала де Шатильона, скончавшегося при подозрительных обстоятельствах в 1571 г., английского дипломата сэра Николаса Трокмортона, поссорившегося с королевой Елизаветой I и умершего в том же 1571 г., и кузины королевы Маргарет Дуглас, графини Леннокс. Кровавый след поражал воображение. Графиня действительно обедала с Робертом Дадли за несколько дней до своей смерти в 1578 г., что дало повод слухам об отравлении. Поговаривали, что осуществить зловещий замысел Дадли помогли давние связи с итальянцами, которых всегда считали весьма сведущими в ядах.

Ходили слухи о многочисленных любовных интрижках Дадли. Одно время он надеялся жениться на Елизавете I, но всем было очевидно, что из этого ничего не выйдет: она принципиально отказывалась от брака, не желая уступать никому львиную долю с таким трудом завоеванной власти. В 1578 г. Роберт Дадли тайно (в семь часов утра) женился на кузине королевы Летиции Ноллис, вдове графа Эссекса. Невеста была очень похожа на Елизавету, которая не подозревала об этой свадьбе целых два года – все то время, пока за ней неудачно пытался ухаживать герцог Алансонский. Когда правда открылась, Елизавета была потрясена и глубоко задета и надолго разозлилась на Роберта Дадли. Через семь лет после свадьбы она все еще не упускала возможности публично пристыдить его за этот поступок. «Она использует любую возможность, чтобы обвинить и упрекнуть меня», – сокрушался он. В конце концов они помирились, но королева по-прежнему отказывалась встречаться с Летицией и называла ее волчицей.

Король Филипп II Испанский, замкнувшийся в своей королевской эхо-камере и изнывающий без свежих новостей, настоятельно просил Мендосу писать ему о действиях Дрейка и других английских пиратов, «поскольку теперь оттуда до меня не доходит никаких вестей, кроме ваших». Хотя инициативу, казалось, перехватили Джон Хокинс и Уолтер Рэли, пользовавшиеся в то время явной благосклонностью королевы, все мысли Филиппа II по-прежнему занимал рыжеволосый пират, хищно поглядывавший на Испанию. «В особенности сообщите, отплыл ли из Англии флот Дрейка или другой флот, и если да, то с каким количеством кораблей и людей».

К августу до Испании дошли слухи, что Дрейк «бросил якорь у острова Уайт с 24 хорошо вооруженными кораблями, хотя о его намерениях ничего не известно». Распространялись ненадежные сведения, будто он ожидает указаний от «французских гугенотов» (протестантов), а Елизавета приказала ему не выходить в плавание «до дальнейших указаний, чтобы не оставлять побережье без кораблей».

Следующие месяцы принесли Елизавете I очередное зловещее напоминание о том, как беззащитен английский престол и ее жизнь. Развернувшаяся в 1583 г. цепь событий должна была привести к свержению Елизаветы и воцарению католички Марии Стюарт, королевы Шотландии, – они получили название Трокмортонского заговора, по имени Фрэнсиса Трокмортона, кузена одной из фрейлин Елизаветы. Трокмортон служил посредником в тайной и крайне компрометирующей переписке между Мендосой и Марией Стюарт. Курьер, доставлявший сообщения, рассказал об этом статс-секретарю Уолсингему, и тот отреагировал без промедления – в ноябре арестовал Трокмортона, и у него в руках оказался список английских католиков, поддерживавших Марию.

Уолсингем обнаружил, что изменник Трокмортон отправлял важные документы Мендосе. Поскольку тот пользовался дипломатическим иммунитетом и его нельзя было арестовать, ему лишь сообщили, что его участие в заговоре Трокмортона «нарушает покой Английского королевства». В ответ он сказал английским чиновникам: «Передайте вашей госпоже: Бернардино де Мендоса рожден не для того, чтобы нарушать покой королевств, а для того, чтобы завоевывать их».

После этой дерзкой выходки его выслали из Англии в январе 1584 г. – он был последним испанским дипломатом в правление Елизаветы I. Фрэнсиса Трокмортона подвергли пыткам, чтобы добыть нужные сведения, и казнили в июле. Марию Стюарт поместили под строгий арест. Неудивительно, что Елизавета, осажденная со всех сторон, возлагала на Дрейка столько надежд. Его лояльность не вызывала сомнений. Дрейк требовался ей, чтобы защитить королевство и сохранить свою жизнь, порой буквально висевшую на волоске.

Покушения на королеву продолжались с пугающей частотой. В 1586 г. Уолсингем раскрыл сложную схему, участники которой собирались убить королеву, возвести на трон Марию Стюарт и в перспективе способствовать вторжению испанского короля в Англию. Во главе заговора стоял Энтони Бабингтон. Судя по обнаруженным документам, Мария (кто бы мог подумать) знала об этих планах и поддерживала их. Как она могла? Но сомнений не оставалось – она была замешана в этом деле. «Пусть вступит в силу великий заговор», – заявила она в письме и скрепила его своим именем. Этим документом она предопределила свою судьбу жертвы, мученицы и заклятого врага Елизаветы I.

Заговорщики понесли суровое наказание. Джон Баллард, выступавший за насильственную католическую реставрацию, был казнен вместе с шестью сообщниками 20 сентября. «Вы намеревались убить Ее Величество королеву, – провозгласил шериф перед собравшейся поглазеть на казнь толпой. – Вы намеревались разграбить Лондон и уничтожить государство». Балларда вздернули на виселице, после чего кастрировали, выпотрошили и четвертовали. Когда его голову подняли на пике перед толпой, люди принялись хором восклицать: «Боже, храни королеву!» В тот же день состоялось еще шесть казней – палач с головы до ног был перепачкан кровью. Еще несколько казней запланировали на следующий день.

Чтобы продемонстрировать милосердие, приговоренных приказали перед четвертованием повесить до смерти. Королева и ее советники выбрали самую суровую меру наказания, так как полагали (не без оснований), что жизнь Елизаветы I и будущее протестантской Англии находятся в серьезной опасности. Покушения происходили регулярно, а пистолеты новой модели были достаточно малы, чтобы потенциальный убийца мог спрятать оружие в глубоком кармане.

Но, несмотря на опасность, Елизавета I не могла отгородиться от мира – она лучше, чем кто-либо другой, понимала, как важно показываться на публике, играть роль народной королевы. Можно поспорить, что суровые кары имели обратный эффект и вместо того, чтобы запугать и подавить несогласных, только подогревали протест. Елизавета I так и не смогла заслужить доверие католиков, а после казни Марии Стюарт это стало вообще невозможно. Правление Елизаветы I, при всем его великолепии, проходило в вечной тени смертельных угроз и постоянной тревоги.

Все это время католическая претендентка на трон Мария Стюарт (Мария Шотландская), соперница Елизаветы I и ее двоюродная племянница, постоянно обращалась к ней с просьбами о защите. Но Елизавета воспринимала мольбы Марии и само ее существование как смертельную угрозу. Нельзя сказать, что она не имела для этого никаких оснований: королев могло быть две, но трон был только один. В прошлом Мария утверждала, что именно она, а не Елизавета, должна наследовать трон Англии, и английские католики до сих пор считали ее законной правительницей. Вдобавок ее поддерживала Испания.

Елизавета I, действуя через посредников, добилась того, что 25 октября 1586 г. Марию осудили за измену и приговорили к смертной казни. Зайдя так далеко, Елизавета, как это часто случалось, начала колебаться, опасаясь, что убийство королевской особы создаст неблагоприятный прецедент. Что, если союзники Марии в отместку решат убить ее саму? Что, если казнь спровоцирует вторжение католиков в Англию или католический мятеж внутри страны? Жизни Елизаветы I угрожали интриги придворных, мятежи ирландских крестьян и смертельные болезни. Но Мария представляла самую большую опасность.

Наконец, 1 февраля 1587 г. Елизавета отбросила сомнения и подписала смертный приговор. Ее одолевали двойственные чувства: с одной стороны, она совершала тяжкий грех, но с другой – делала это ради защиты государственного суверенитета.

Последние часы своей жизни Мария Стюарт провела в молитве. Утром 8 февраля ее слуги и палачи сняли с нее верхнее платье, оставив бархатную нижнюю юбку багрянобурого цвета, ассоциировавшегося с мученичеством, и черный атласный лиф. Глаза Марии завязали белой, расшитой золотом вуалью. Она опустилась на подушку перед плахой, положила на нее голову, вытянула поверх руки и произнесла последние слова: «В руки Твои, Господи, предаю дух мой».

Первый удар палача пришелся в затылок, второй разрубил шею. Палач поднял отрубленную голову и показал толпе, провозгласив: «Боже, храни королеву». В этот момент каштановый парик слетел с головы Марии Стюарт, обнажая короткие седые волосы. Ее любимый терьер, во время казни прятавшийся у нее под юбками, весь залитый кровью, отказывался расстаться с хозяйкой, пока его не оттащили. Окровавленную одежду Марии сожгли до последнего лоскута.

Елизавета I прикладывала массу усилий, чтобы дистанцироваться от казни Марии Стюарт. Она утверждала (пожалуй, даже слишком настойчиво), что это произошло против ее воли и без ее ведома. Разумеется, ее словам верили не все, но ей удалось заставить некоторых сомневаться в том, что она имела какое-то отношение к казни Марии. Елизавета I три недели соблюдала притворный траур и написала письмо с извинениями Якову Шотландскому (который вовремя сообразил, что, если он подыграет ей и откажется от своей католической веры, то может унаследовать английский престол). Хотя Елизавете I удалось смягчить часть католиков в Англии, Филипп II видел ее обман насквозь и понимал, что пришло время для вторжения. Проект получил громкое название «Английское предприятие».

До этого к вторжению в Англию короля Филиппа активно подталкивал папа Григорий XIII. В октябре 1583 г. Филипп II ответил: «Об этом не может быть и речи». Два года спустя он продолжал твердить: «Об английском деле пока сказать нечего». Он просил английских католиков «набраться терпения, потому что в нужный час меры будут приняты». Эта слабая надежда вряд ли приносила им много утешения, но к концу 1585 г. в Испании снова активно заговорили о вторжении в Англию. Возглавить испанские войска должен был высокочтимый маркиз де Санта-Крус, за свою пятидесятилетнюю морскую карьеру не потерпевший ни одного поражения. Одного его имени (и имени его флагмана «Волчица») было достаточно, чтобы вселить ужас во врагов Испании. Морская оборона Англии оставалась крайне слабой, и маркиз предложил осуществить вторжение огромным флотом из 510 кораблей и почти 95 000 человек. 2 апреля 1586 г. Филипп приказал готовиться к операции.

Стоимость этого предприятия была вполне соизмерима с размерами флота – 10 млн дукатов. Одно только содержание Непобедимой армады ежемесячно обходилось казне в 700 000 дукатов. Бережливая Елизавета I тратила на содержание своего скромного флота малую часть этой суммы. Филиппа II в первую очередь беспокоили не военная тактика и жизни солдат, а финансирование. «Изыскать деньги очень важно, и все мы должны усиленно заниматься этим, и ничем другим». Чтобы собрать необходимые средства, он необдуманно делал долги. Испанский король продавал драгоценности покойной жены, дворянские титулы, монополии и торговые права, поместья – все, что было накоплено за долгие десятилетия правления его предшественниками Фердинандом и Изабеллой.

В июне дела пошли неважно. Алессандро Фарнезе, герцог Пармский, один из ведущих итальянских военных стратегов, предложил внезапно атаковать Англию силами всего 30 000 человек, высадив их с нескольких плоскодонных барж без существенной поддержки с моря. Он собирался сначала неожиданно напасть на Ирландию и отвлечь на себя крошечный английский флот, а затем приступить к завоеванию Англии, одновременно подняв внутри страны восстание английских католиков, которые только обрадуются освобождению от угнетателей-протестантов.

План маркиза де Санта-Круса опирался на грубую силу, план герцога Пармского обладал эффектом неожиданности и гибкостью. Филипп II должен был выбрать одну из двух стратегий. Вместо этого он решил объединить их, несмотря на их несовместимость. Известия о казни Марии пришли в самый разгар подготовки к вторжению. Филипп II был настроен крайне решительно и называл свое нападение крестовым походом, однако ситуация продолжала меняться.

25 апреля 1585 г. неаполитанский кардинал Феличе Перетти был избран папой Сикстом V и привнес в политику церкви отчетливо антииспанские настроения. Более того, он сделал попытку за спиной у короля Испании связаться с французским королем Генрихом III, чтобы узнать, сможет ли тот повлиять на Елизавету и заставить ее пересмотреть свое поведение и вернуть Англию в лоно католической церкви. Инициатива не имела успеха, но узнав о ней, Филипп II все равно пришел в ярость. Тем временем Сикст V продолжал усложнять жизнь Испании, отказываясь выделять средства на готовящееся вторжение. Наконец, два католических владыки смогли договориться и 27 июля 1587 г. подписали соглашение, предоставившее Филиппу II полную свободу действий в выборе нового правителя Англии после успешного католического завоевания островного государства.

Во второй половине 1586 – начале 1587 г. в Лиссабоне и вдоль южного побережья Испании начали накапливать оружие и снаряжение. Сведения об этих тревожных приготовлениях дошли до Уолсингема: от данцигского купца Ганса Фредерика он узнал, что «на юге Испании собираются 300 судов». Одновременно в Лиссабоне власти конфисковали «всю провизию со всех кораблей». Еще более настораживающие разведданные передал португальский источник Уолсингема: в окрестностях Лиссабона пришвартованы 400 кораблей и 50 галер, а португальцы пытаются завербовать 74 000 солдат и запасают огромное количество бекона, вина, говядины и сыра для пропитания войска, готовящегося к вторжению в Англию. Несмотря на все усилия, тайные завоевательные планы Филиппа II перестали быть тайной для его противников. Он еще усугубил положение, потребовав от Коллегии кардиналов (всех 70 человек) поклясться, что в случае смерти Сикста V они возьмут на себя его обязательства. Кардиналы поклялись хранить тайну, но очевидно, кто-то из них проявил неосторожность, и вскоре известие о готовящемся нападении распространилось по Риму, а затем достигло Англии, где слухи об испанских солдатах, готовых вот-вот высадиться в Уэльсе, изрядно встревожили население. Поползли слухи, будто испанский флот уже видели у берегов острова Уайт и в других местах.

Для Англии настало время готовиться к войне (в сущности, ей уже давно требовалось этим заняться). 30 марта 1586 г. Бернардино де Мендоса описывал королю Филиппу, как Англия ведет себя в свете надвигающегося конфликта: «Четыре корабля королевы, полностью вооруженные, стоят в устье Темзы. Другие, как говорят, еще готовятся, но якобы только четыре из них пригодны для плавания, а все остальные старые и гнилые. Поэтому несколько новых судов со всей возможной скоростью строятся в порту Кента в устье Темзы, в Плимуте и в других местах. У королевы также есть несколько вооруженных торговых судов, но в настоящее время они ничем не заняты, а только ждут приказов королевы. Девять тысяч моряков по всей стране предупреждены и держатся наготове на случай необходимости. Несколько кораблей под охраной каперских грамот постоянно совершают грабительские вылазки, и королева охотно раздает такие грамоты, приносящие немало вреда подданным Вашего Величества».

Гонка вооружений между Испанией и Англией набирала обороты. Всегда замкнутая Елизавета I стала еще более замкнутой. Услышав от шотландского капитана, вернувшегося из Лиссабона, что он видел там 27 галеонов – «не кораблей, а настоящих плавучих крепостей», как выразился Мендоса, – королева «повернулась к присутствовавшему там же Уолсингему, сказала ему несколько слов, которых капитан корабля не понял, после чего бросила в Уолсингема туфлю и ударила его по лицу, в чем, впрочем, не было ничего необычного, поскольку она все время ведет себя подобным грубым образом».

Пока правительство пересчитывало готовые к бою корабли, Елизавета I внимательно изучала список из двухсот годных к службе капитанов. В лондонском Тауэре, Гринвиче, Виндзоре и Хэмптон-Корте распахивались скрипучие двери, и из арсеналов выносили запылившееся оружие. Казначей адмиралтейства Джон Хокинс заявил: «По моему мнению, – писал он Уолсингему 1 февраля, – самый выгодный и надежный для нас путь к достижению мира – это решимость и упорство на войне». Елизавета I, всегда избегавшая прямой военной конфронтации и предпочитавшая сдерживать испанскую агрессию двусмысленными переговорами, решила, что у нее не остается другого выбора – ей придется завербовать своего самого смелого и удачливого пирата, сэра Фрэнсиса Дрейка.

Предыдущие два года Дрейк вместо того, чтобы оставаться в Плимуте со своей богатой второй женой, скитался по Карибскому морю в поисках добычи. Он побывал в Санто-Доминго в Доминиканской Республике, затем прошел около 1100 км на юг через Карибское море в Картахену на северном побережье Колумбии. В мае 1586 г. он прибыл в Сент-Огастин, штат Флорида, где опустошил испанское поселение и обратил в бегство колонизаторов, а в июне доплыл до полувымершей английской общины на острове Роанок, Северная Каролина, где спас выживших и вернулся с ними в Англию. Это была первая колония на острове Роанок, основанная в 1585 г. Год спустя Уолтер Рэли основал на Роаноке еще одну «потерянную колонию», история которой окончилась так же печально.

К тому времени Дрейк знал Атлантику как свои пять пальцев. Но он вернулся в Англию 26 июля 1586 г., когда имперское честолюбие Англии уступило более актуальной задаче защиты королевства от испанской агрессии. Дрейк должен был сыграть важную роль в этой кампании, но не как свободный пират, а как капитан английского флота. Удастся ли ему стать из грабителя патриотом? На сей раз его целью были не сокровища, а защита английского побережья от вторжения.

15 марта 1587 г. Елизавета подписала для Дрейка офицерский патент. Дрейк считал, что Англия должна перехватить инициативу, и 2 апреля в письме Уолсингему изложил свои планы. Вскоре к Дрейку присоединились Лестер, Уолсингем и лорд-адмирал Говард Эффингем.

Изначально Дрейка собирались отправить на помощь дону Антонио, неудачливому претенденту на португальский престол. Он был внебрачным сыном Луиша, герцога Бежа, брата короля Португалии Жуана III, и его претензии на власть изначально выглядели не слишком убедительно. При этом он был главой древнего Ордена Святого Иоанна в Португалии и богатого монастыря Крату. В 1580 г. сторонники Антонио провозгласили его королем, но могущественный Филипп II Испанский отобрал у него титул. Потерпев поражение, Антонио бежал в Париж. Франция и Англия по очереди пытались возвести его на португальский престол, но обе потерпели неудачу. На этот раз Елизавета должна была твердо обозначить свою позицию, и, привлекая к этому Эль Драке, который сделал карьеру на унижении Испании, подать сигнал о том, что Англия готова осуществить смену власти в Португалии. После долгих проволочек и колебаний Елизавета согласилась с этим планом 25 марта.

В то время король Филипп II, уединившийся в монастыре Эль-Эскориал, обдумывал еще более смелый план: он собирался похитить королеву Елизавету I и передать ее папе, который, в свою очередь, должен передать ее инквизиции (Филипп, очевидно, забыл о необыкновенном увлечении Сикста королевой). Этот решительный маневр должен был положить конец англиканской ереси и вернуть Англию в лоно католической церкви. Филипп настаивал: захватив Елизавету, к ней следует относиться с почтением – еще одна невероятная фантазия. Один английский священник, стремясь ускорить осуществление этого плана, распространил папскую буллу об отлучении королевы от церкви; этот документ даровал неприкосновенность любому, кто будет нести ответственность за ее убийство. Предавать смерти еретических государей считалось правильным и уместным. Елизавете грозила казнь, а не просто пожизненное заключение – в конце концов, она сама тоже приказала отрубить голову Марии Стюарт.

В своих действиях Филипп опирался на самонадеянные советы священников и военных, утверждавших, что завоевать Англию легко, ведь ее вооруженные силы год от года становятся все слабее. Армия и флот смогут оказать лишь незначительное сопротивление, а при сплоченной поддержке восторженного католического населения Англии вторжение будет быстрым и относительно безболезненным – по крайней мере, так они себе это представляли. Одно сражение на море, другое на суше, и весь вред, нанесенный Генрихом УШ и Елизаветой I, будет наконец исправлен. Англия снова станет католической.

Все было готово, но тут стало ясно, что Англия ожидает вторжения и готова отразить его. Испания потребовала, чтобы Елизавета прекратила помогать Нидерландам (что она делала постоянно), вернула украденные Дрейком сокровища и возвратила монастыри католической церкви.

Вместо этого Елизавета I обратилась к Дрейку. Она дала ему четыре корабля, лучшие в своем маленьком флоте: 47-пушечный флагманский галеон «Элизабет Бонавентура», а также «Лион», «Радугу» и «Дредноут». Еще 20 или 24 судна вызвались снарядить купцы лондонского Сити. Это была разношерстная компания – галантерейщики и торговцы рыбой, драпировщики и бакалейщики, – никоим образом не воины и не пираты, однако все они видели в надвигающемся вторжении источник наживы.

Дрейк договорился с предприимчивыми купцами о том, что «любая добыча, будь то товар, деньги, сокровища или другие прибыльные блага, которые будут взяты всеми или любым из вышеупомянутых кораблей… должна быть строго поровну разделена между всеми участниками… и это будет сделано на море, как только позволят ветер и погода». Чтобы сохранить приготовления в тайне, южные порты закрыли для входа и выхода, а офицеров информировали о происходящем по мере необходимости.

Корабли постепенно собирались в Плимуте. Призвав на помощь все свое красноречие для великого случая, Дрейк (или, возможно, его секретарь) известил главного шпиона Елизаветы Фрэнсиса Уолсингема о том, что принимает возложенное на него поручение:

Мы все убедились, что нигде больше не царит такой верности и согласия, как на нашем флоте, где все мы как один надеемся друг на друга. Благодарение Богу за то, что все люди, идущие со мной, словно члены одного тела готовы встать за нашу милостивую королеву и страну против Антихриста и его приспешников.

Ветер повелевает мне отправляться в путь, наш корабль под парусами; дай нам Бог остаться в живых, чтобы вознести Ему хвалу, и пусть враги знают, что Бог стоит за Ее Величество в чужих краях и в родном краю и дарует ей долгую и счастливую жизнь и вечную победу над врагами Бога и Ее Величества.

Слухи о надвигающемся конфликте дошли до Испании, однако размеры английского флота в них оказались существенно преувеличены. В одном отчете говорилось, что под командованием Дрейка находится 45 кораблей и 5000 человек, и этот флот должен позднее объединиться еще с одним флотом такого же размера. «Мы поражены великим усердием и секретностью, с какими был оснащен этот флот, – писал осведомитель, – ибо до сих пор до нас здесь не дошло об этом ни слова».

Опасаясь, что королева снова передумает, Дрейк торопливо готовил предоставленные купцами корабли к выходу в море. Томас Феннер, капитан «Дредноута», сообщал Уолсингему, что адмирал «делает все возможное, чтобы ускорить приготовления, и ради этого не скупясь выкладывает немалые суммы денег солдатам и морякам, стараясь возбудить их воображение». Но матросы дезертировали толпами – Дрейк подозревал, что их переманивают его соперники при дворе, желающие навредить ему. Сэр Уолтер Рэли, недавний фаворит капризной королевы, высказался против предложенного Дрейком плана. Поэтому следовало вести себя крайне осторожно.

Из своего нового наблюдательного пункта в Париже Мендоса продолжал сообщать королю последние слухи о главном враге Испании. Однако Мендоса не мог точно сказать, где находится и чем занимается Дрейк. «Здесь утверждали с большой уверенностью, что он вернулся, но я решил повременить и не отправлять отчет Вашему Величеству, пока не удостоверюсь в этом. У меня до сих пор нет никаких точных сведений, за исключением того, что он двигался при сильном встречном ветре».

Дрейк нанес удар, но не там, где ожидали Филипп II или Мендоса. В начале 1586 г. он прибыл в Санто-Доминго и «22 января отплыл, захватив все богатства острова, а также пять больших галеонов. Он нашел там большое количество масла, вина, риса и 350 медных пушек с порохом и ядрами». Помимо всего прочего Дрейк взял 2000 заложников. «Он увез с собой 1200 англичан, французов и фламандцев, сидевших там в тюрьме, и пленил 800 жителей этой страны». Пример Дрейка вдохновил других англичан – согласно сведениям, полученным от французского посла в Англии, «их страсть к грабежу постоянно возрастает… особенно теперь, когда они видят, что Ваше Величество не вооружается».

Через несколько недель, в марте, Дрейк нацелился на Пуэрто-Рико и Кубу «и произвел там такое же разорение, как на острове Санто-Доминго». Из Франции к Мендосе приходили сообщения о беспощадности Дрейка. При его появлении жители острова бежали в горы, «спасая большую часть своих сокровищ». Дрейк пригрозил сжечь дотла все их дома, если они не согласятся заплатить ему 50 000 крон. Английский флот оставался в этих местах до мая, а затем отбыл в неизвестном направлении.

Дрейк продолжал скитаться по Карибскому морю, укрепляя свою скандальную репутацию. Если его не осадит король Филипп II, королева Елизавета тем более этого не сделает. Мендоса вспоминал, как когда-то Дрейк открыто предлагал королеве «отправиться грабить корабли Вашего Величества», но сейчас ситуация стала гораздо более взрывоопасной. Никто не знал, чему верить. В течение всего 1586 г. Дрейк был, казалось, одновременно повсюду и нигде.

Стараясь угодить Филиппу II и отвлечь его, Мендоса сочинял и импровизировал. По его словам, карибское предприятие Дрейка обернулось для Англии унизительной неудачей. Эль Драке потерял тысячу человек. «Самая большая ценность, которую он смог добыть, это крест из главной церкви Санто-Доминго», но в остальном затраченное время и усилия никак не окупились. «Королева не получила от Дрейка ни гроша, ни единой мелкой монетки, поскольку вся добыча досталась солдатам при разграблении этого места». Несмотря на эту неудачу, королева приказала забить массу скота и засолить мясо, чтобы отправить еще «1500 босоногих бродяг» в новое плавание, на сей раз в Индию.

В Испании подобным историям охотно верили. Эль Драке с его сверхъестественными способностями мог появиться где угодно и когда угодно. Или даже быть в двух местах одновременно. Фигура пирата постепенно обрастала в Испании все новыми головокружительными легендами. Его считали колдуном – именно поэтому он все время побеждал испанцев. Он продал душу дьяволу. У него был талисман. На стене его каюты висело волшебное зеркало, которое показывало ему, где находятся корабли его врагов. Пристально глядя в него, он мог даже увидеть суетящихся на борту матросов и пересчитать всю команду. И самое страшное, он мог управлять ветрами, вызывать бури и неожиданный штиль. В воображении испанцев он был всевидящим и всемогущим.

Оставался один вопрос – куда он ударит в следующий раз?

16

Набег на Кадис

Смерть Марии Стюарт позволила Елизавете I приступить к исполнению давней мечты о создании протестантской империи. 15 марта 1587 г. она поручила Дрейку атаковать Испанию с небольшим флотом. Это была еще не полномасштабная война, на ведение которой у Англии пока не хватало ресурсов, а скорее пробный шар, предупреждающий Испанию, что Елизавета I готова сражаться.

Дрейк вышел из Плимута 12 апреля 1587 г. и направился к безымянному каналу, который сегодня называют Ла-Маншем, где встретил два корабля из Дорсета и присоединил их к своему флоту из 27 судов. 15 апреля он оказался в пределах видимости от мыса в Галисии на побережье Испании, но тут случилась беда – пятидневный шторм разбросал их корабли и отправил на дно пинас «Мартиго». После того как корабли снова собрались, им встретились два голландских судна, от которых Дрейк узнал, что испанцы планируют отправить огромный флот из Кадиса в Лиссабон. Английский флот двинулся вперед, надеясь застать испанцев врасплох.

Примерно в то же время королева Елизавета I в очередной раз передумала и отправила за Дрейком быстроходный пинас с новыми распоряжениями. Королева приказывала Дрейку не нападать в море на испанские корабли и запретила ему «насильственным образом вторгаться в принадлежащие королю порты или гавани [т. е. Кадис], или творить бесчинства по отношению к его городам или кораблям, или предпринимать какие-либо враждебные действия на суше». Вместо этого ему поручалось грабить на море «корабли упомянутого короля… все, которые попадут в ваши руки, и отсылать их в нашу державу». С такой политикой королева уже успела освоиться, и именно в этом деле Дрейк зарекомендовал себя лучше всего.

Дрейк, заплывший слишком далеко, так и не получил данный приказ: сильный встречный ветер заставил корабль, везущий послание королевы, вернуться в порт. Не исключено, что Елизавета I на самом деле не слишком стремилась донести свои распоряжения до Дрейка, и задержка задумывалась как прикрытие на случай, если его миссия окончится неудачей. В таком случае она могла заявить, что Дрейк нарушил ее тщательно обдуманные распоряжения и действовал по собственной инициативе – а значит, должен самостоятельно встретить последствия. Она нуждалась в Дрейке с украденным испанским богатством и в то же время была готова пожертвовать им, чтобы сохранить свою власть.

Прямое вторжение в Кадис было слишком смелым ходом для Елизаветы I, всегда стремившейся сохранять возможность отрицать свои действия. Меньше всего ей хотелось нарушить хрупкое равновесие между Англией и Испанией и спровоцировать Филиппа II на нападение. Обладая превосходящими ресурсами, Испания могла очень быстро совладать с Англией, вернуть английских католиков в лоно римской церкви и показательно расправиться с Елизаветой так же, как она расправилась с Марией Стюарт. Испанские войска могли захватить ее маленькую страну в считаные дни. Елизавета стала бы сноской на полях истории, кратковременным протестантским недоразумением, а Филиппа II чествовали бы как новоявленного императора, правящего планетой в согласии с Римом. Она действовала осторожно, чтобы не разбудить зверя.

Во второй половине дня 29 апреля Дрейк вошел в гавань Кадиса, одну из старейших гаваней в Западной Европе. Веками финикийцы, карфагеняне, мусульмане и римляне захватывали и снова теряли этот портовый город. Юлий Цезарь, стоя здесь, сравнивал себя с Александром Македонским и сожалел, что по сравнению с ним добился совсем немногого. Христофор Колумб отправился из Кадиса в свое второе и четвертое плавания. Город стал символом испанских завоеваний и морского господства Испании.

В тот день акробаты и музыканты на городской площади развлекали собравшихся зевак – вино лилось рекой, вокруг царили суматоха и веселье. Когда на горизонте появились паруса Дрейка, люди сначала приняли их за корабли вернувшегося испанского флотоводца Хуана Мартинеса де Рекальде. Чтобы сохранить иллюзию, Дрейк не поднимал флагов. Два корабля под командованием дона Педро де Акуньи, испанского военного офицера, прославившегося храбростью в битве при Лепанто много лет назад, подошли к ним, пытаясь опознать неизвестных. Подпустив их на расстояние выстрела, Дрейк открыл огонь, заставив корабли Акуньи отступить. С квартердека «Элизабет Бонавентуры» зазвучали трубы и загрохотали барабаны, эхо разнеслось над водой. Началась битва.

Подвыпившая толпа на берегу с недоумением смотрела на это зрелище. Вскоре раздались крики «Эль Драке!», и женщины с детьми бросились в укрытие за стенами замка. Спешка обернулась паникой. Ворота замка захлопнулись, и 25 женщин и детей раздавило насмерть, прежде чем привратник успел что-то предпринять. Горожане объединялись, чтобы защитить свои дома, но не имели ни оружия, ни опыта, чтобы противостоять неожиданной напасти. Стоявшие в гавани вооруженные испанские галеоны производили успокаивающее впечатление, но они были слишком большими и неуклюжими и не могли маневрировать в бухте. Каждый из кораблей Дрейка, меньшего размера и более маневренный, обладал большей огневой мощью, чем все стоявшие в гавани испанские суда.

Под натиском англичан испанские галеоны бежали в направлении порта Святой Марии, в нескольких милях к северо-востоку от Кадиса. Хотя на мелководье им приходилось нелегко, они попытались дать отпор кораблям Дрейка. Их пушки нацелились на английских захватчиков и выстрелили, но безрезультатно. Ни один английский корабль не пошел ко дну, ни один английский солдат не погиб. Возможно, испанский порох был слишком дорог, чтобы тратить его даже в такой чрезвычайной ситуации. Возможно, испанские канониры не слишком хорошо знали свое дело. За время набегов на испанские гавани по всему миру Дрейк хорошо изучил многочисленные недостатки якобы непобедимой военноморской машины Испании. В это было трудно поверить, но покоряющий мировые океаны флот действительно почти не умел защищаться, и Дрейк не собирался упускать выпавшую возможность.

Когда корабли Дрейка вошли в гавань, Акунья развернул оставшиеся испанские галеры и открыл огонь по захватчикам. Английские орудия, обладавшие большей дальнобойностью, без труда рассеяли испанские корабли. После этого Дрейк напал на вооруженный генуэзский торговый корабль и быстро захватил его, а также один бискайский галеон. Всего он взял пять торговых судов, направлявшихся в Индию, и галеон, принадлежавший маркизу де Санта-Крусу. Его люди принялись грабить эти корабли, а покончив с этим, подожгли их в назидание всем, кто собирался бросить вызов англичанам. Это была в высшей степени профессиональная демонстрация возможностей английского пиратства.

«Мы обнаружили много кораблей, – писал Дрейк через восемь дней после этого случая. – 32 корабля чрезвычайной грузоподъемности, из них многие доверху загружены провизией и готовы отправиться на снабжение флота Короля, намеренного со всей возможной скоростью выступить против Англии; эти корабли мы взяли на абордаж и после того, как перенесли к себе всю провизию, какую сочли нужной, сожгли».

Всего за несколько часов с момента прибытия Дрейк нанес испанцам значительный ущерб, и если бы он снова вышел в открытое море и направился в Плимут, этого уже было бы достаточно – он смог наглядно показать, что с Англией шутить не стоит. Но он только начал. Когда испанские корабли оказались в его власти, он решил выместить на них накопленную за всю жизнь обиду на Испанию и отплатить за все, что испанцы сделали с ним и с его близкими. Почти на всех торговых судах, стоявших на якоре в гавани Кадиса, не было ни команды, ни парусов. Они были совершенно беспомощны.

Для Дрейка, стремившегося отомстить испанцам, они служили идеальной мишенью – большие, обездвиженные и доверху загруженные провизией и товарами. Дрейк приказал стайке пинасов и других малых судов своего флота рассеяться среди этих дремлющих остовов, взять их на абордаж и забрать все, что можно унести. На некоторых кораблях очнувшиеся испанцы рубили якорные канаты и дрейфовали в безопасную внутреннюю гавань, другие пытались искать укрытия под защитой пушек Пуэрто-Реаль.

Ночью галеры Акуньи осветили небо пушечными выстрелами и осыпали корабли Дрейка ядрами. Орудия из Пуэрто-Реаля тоже вели огонь, но без особого успеха. Испанским галерам удалось захватить один английский пинас и взять в заложники пятерых моряков – ничтожное достижение. Ближе к рассвету испанские корабли направились к Пуэрто-де-Санта-Марта, пытаясь время от времени совершать оборонительные маневры. Дрейк сохранял преимущество.

На следующий день на место прибыл герцог Медина-Сидония с тысячным подкреплением – артиллерией, пехотой и кавалерией. Численный перевес был явно не на стороне Дрейка, однако приближаться к нему испанским войскам было слишком опасно. Лучшее (по сути, единственное), что мог сделать Медина-Сидония, – это помешать людям Дрейка сойти на берег и начать грабить ничего не подозревавшие города.

Дрейк бесстрашно направил свой флот во внутреннюю гавань в поисках кораблей, сбежавших прошлым вечером. В этой части бухты было неглубоко, и «Элизабет Бонавентура» села на мель. Решив пожертвовать большими судами, Дрейк велел своим войскам перебраться на пинасы и малые корабли. Тем временем в схватку вступили другие корабли. Крики и оглушительный грохот пушек разносились по всей гавани, клубы дыма поднимались к небесам.

Следующие два дня, писал Дрейк, «мы по-прежнему подвергались опасности: грохотали городские пушки, с другой стороны ревели орудия 12 галер, однако же мы смогли потопить 2 из них и один большой аргос [крупное торговое судно] и по-прежнему успешно избегали урона от них, неся весьма небольшие потери. Отправляясь в обратный путь, мы забрали с собой 4 корабля с провизией, к великому ужасу наших врагов и чести для себя, о чем сообщило мне весьма любезное письмо, написанное и отправленное под флагом перемирия доном Педро, главным на галерах».

Чтобы защитить сухопутный вход в Кадис, Медина-Сидония принялся укреплять мост через Рио-Санкти-Петри. Поскольку флот Дрейка находился в пределах досягаемости, Медина-Сидония приказал вытащить на мыс две бронзовые пушки и вести огонь по захватчикам. Ныне, когда испанские войска контролировали все форты и подступы к Кадису, уже не имело смысла высаживать солдат для разграбления города, как, вероятно, собирался сделать Дрейк, когда его корабли только появились в гавани.

Дрейк ушел во внутреннюю гавань, но, по своему обыкновению, не предупредил об этом второго командующего Уильяма Берроуза. Тот отправился в гавань в поисках Дрейка, но услышал, что тот вернулся на флагман. Пока Берроуза не было, тяжелые орудия герцога Медина-Сидония обстреляли с мыса его корабль «Золотой лев». Одно ядро пробило корпус корабля и приземлилось на орудийную палубу, где раздробило ногу старшему канониру.

Тем временем Дрейк, находясь в безопасности на своем флагмане, отдавал распоряжения флоту. Награбленное следовало разделить между кораблями, часть захваченных судов подготовить к выходу в море, остальные сжечь. Дрейк сохранял невозмутимость. Капитан «Золотого льва» был основательно напуган. Когда опасность миновала, он отправил людей в шлюпках отбуксировать подбитое судно к входу в гавань. Там Берроуз воссоединился со своим кораблем, но Акунья продолжал досаждать ему, пока другие английские корабли не подошли к месту происшествия и не отогнали его. Дрейк никогда не позволил бы себе оказаться в подобном уязвимом положении.[7]

Дрейка выдалось напряженное утро: к полудню он разграбил более 20 кораблей. Собрав свой флот в устье залива, Дрейк попытался отплыть, но в этот момент ветер стих. Увидев, что корабли англичан беспомощно дрейфуют, испанцы пустили в их сторону брандеры, нагруженные бочками с горящей смолой, однако им удалось нанести флоту Дрейка лишь незначительный ущерб.

Наконец около полуночи снова поднялся ветер, и они вышли из бухты. За ними сразу последовали Акунья и испанские галеры. На выходе из бухты ветер снова стих, и оказавшийся в ловушке флот дал короткую битву, в которой опять стало ясно, что галеры во многом уступают хорошо вооруженным и маневренным английским боевым кораблям.

Около полудня галеры снова оказались в поле зрения английского флота. Дрейк отправил гонца, чтобы узнать, нет ли на испанских кораблях пятерых английских пленных. Пришел ответ, что сейчас пленных у них нет, но если Дрейк подождет еще день, то они смогут устроить обмен. Заподозрив подвох, Дрейк отказался от предложения.

Во время набега на Кадис Дрейк пополнил запасы, загрузив свои корабли вином, оливковым маслом, галетами и сухофруктами. Кроме того, он присоединил к своему флоту четыре испанских корабля, нагруженные провизией, а еще несколько десятков, оставленных в Кадисе, сжег до ватерлинии. Испанцы оценили свои потери в 172 000 дукатов. Помимо самих кораблей было утрачено огромное количество ценного груза. Бискайский корабль водоизмещением в 700 тонн вез железо. Португальский корабль перевозил почти 5000 тонн пшеницы. Не все эти грузы предназначались для Непобедимой армады – некоторые направлялись в Бразилию или Италию. Всего было уничтожено 10 000 тонн испанских грузов. Эль Драке снова нанес удар и продемонстрировал непревзойденное пиратское мастерство, подвергнув себя минимальной опасности и получив максимальную прибыль.

После этого случая маркиз де Санта-Крус, главный морской командующий Испании, за 50 лет своей службы не потерпевший ни одного поражения, резко почувствовал себя хуже и через несколько месяцев умер. Возможно, это простое совпадение. Но с ним погибла последняя надежда Испании на защиту от Дрейка.

27 апреля 1587 г. Дрейк сообщил о своих трудах и победах Уолсингему. «Второго числа этого месяца мы покинули Плимут, – писал он. – В течение пяти дней нам досаждал сильный шторм, из-за которого наш флот рассеялся, а на “Дредноуте” образовалась сильная течь». Справившись с этими неприятностями, хвастался далее Дрейк, они «потопили бискайский корабль водоизмещением 1200 тонн, сожгли корабль маркиза де Санта-Круса водоизмещением 1500 тонн и еще 31 корабль водоизмещением 1000, 800, 600, 400, 200 тонн, и увели с собой четыре корабля, загруженные провизией, и удалились оттуда, когда нам было угодно, и с такой честью и славой, каких только можно желать, при этом несколько раз давали бой 12 королевским галерам, из которых две потопили». К счастью, «атаки неприятеля не имели успеха, и, хотя нас непрестанно яростно обстреливали с берега, это нанесло нам мало урона, благодарение Богу».

Кроме того, Дрейк предупреждал: «Перед отъездом нам написал любезное письмо некий дон Педро, командующий этими галерами. Уверяю Вашу милость, свет еще не видел таких приготовлений, какие сейчас неустанно осуществляет король Испании ради вторжения в Англию».

На следующий день Дрейк написал лично королеве, в общих чертах пересказав все полученные отчеты о взятых в Кадисе трофеях. Он предупреждал, что, если он не будет действовать, Испания направит накопленные ресурсы против Англии. «Этим великим приготовлениям испанцев можно проворно помешать, – сообщал он королеве, – отправив свои силы, чтобы встретить их несколько дальше от нас и ближе к их берегу, что обойдется дешевле [в стратегическом смысле] Вашему Величеству и народу, и дороже встанет врагу». Дрейк также предупредил Елизавету I, чтобы она не поддавалась на испанский обман: «Обещания мира от принца Пармского и эти обширные приготовления в Испании плохо согласуются друг с другом».

Стремясь использовать весь потенциал собравшихся на его кораблях войск, Дрейк созвал своих капитанов и объявил, что планирует высадиться в Сагреше на юге. Но второй командующий Уильям Берроуз, капитан «Золотого льва», выступил с письменным возражением против этого чудовищно необдуманного, по его словам, предложения. Более того, он заявил, что считает манеру командования Дрейка оскорбительной для опытных капитанов (говоря другими словами, Берроуза раздражал успех Дрейка, его внезапное богатство, рыцарское звание и близость к королеве).

В ядовитом настроении он взялся за перо, чтобы раскритиковать стратегию и мореходное мастерство Дрейка. «В этом плавании с момента нашего прибытия… я ни разу не видел, чтобы какой-либо совет или предложение, касающиеся наших действий и службы Ее Величеству, пока флот находится под вашим руководством, были высказаны или обсуждены», – начал он и далее принялся обстоятельно излагать свои жалобы: «Вы принимаете нас со всем радушием и гостеприимством, однако же, проведя с вами целый день, мы нередко отбываем с тем же, с чем пришли, не получив никакого совета или разъяснения о текущих делах. Эти собрания (хотя вам, возможно, угодно называть их советами или совещаниями) далеки от цели и вовсе не таковы, какими по здравом размышлении должны быть. Вы также, к моему немалому сожалению, в прошлом и настоящем пренебрегали обязанностью доводить до флота ваши распоряжения в надлежащее время и в надлежащем виде».

Хуже того, писал Берроуз, «я обнаружил, что вы всегда настолько привязаны к своему мнению и намерению, что негодуете и считаете едва ли не оскорблением, когда кто-нибудь дает вам совет относительно чего бы то ни было (по крайней мере, я говорю за себя), по каковой причине я часто воздерживался от того, чтобы прямо высказать то, что в ином случае мог бы заявить». Берроузу казалось, что Дрейк относится к нему с необъяснимым пренебрежением: «Нет, вы поступаете со мной вовсе не так, как с другими». Но он всего лишь просил Дрейка об отношении, «подобающем моему званию и положению». Эта ложная скромность, несмотря на всю неискренность, производила определенное впечатление.

На этом претензии Берроуза не заканчивались. То, что Дрейк поощрял любимчиков, было достаточно плохо, но он к тому же упускал из виду их главную цель: противостоять испанской Армаде, «попытаться всеми возможными способами воспрепятствовать их намерениям и предотвратить их встречу в Лиссабоне». Если Дрейк даст себе труд обдумать эти слова, «я думаю, вы согласитесь, что все высказанное мною справедливо».

Далее, разве Дрейк забыл, что «для высадки людей на берег требуется ветер с суши, тихая погода и спокойные волны, чтобы дать кораблям встать на якорь у берега»? И если «внезапно ветер задует к морю, что тогда, как вы думаете, будет уместно сделать – стоит ли оставлять корабли на якоре и подвергать их риску?». Берроуз настойчиво просил Дрейка «рассмотреть со всем вниманием эти вопросы; я, в свою очередь, сделав это, твердо придерживаюсь мнения, что пытаться высадиться здесь неудобно и нецелесообразно; и я решил изложить свои соображения в письме, чтобы это дело осталось между нами».

Дрейку, двадцать лет совершавшему дерзкие налеты на самые разные берега, совершенно не понравился этот пространный выговор. Он собирался плыть к вулканическому острову Терсейра на Азорских островах. Берроуз решил не подчиниться приказу Дрейка. В итоге Дрейк освободил его от командования и поместил под арест. 21 мая он написал, что Берроуз «проявил себя в этом деле не так хорошо, как мне хотелось бы, ради него самого, и… совершил двойное преступление не только против меня, но и более того». В итоге «я освободил его от чина».

Попытка Берроуза бросить вызов авторитету Дрейка с самого начала была обречена на провал. Дрейк считался самым способным капитаном английского флота и за двадцать с лишним лет совершил немало морских подвигов, не последним из которых было его успешное кругосветное плавание. Берроуз же был известен только тем, что однажды отправил на виселицу десять человек, одного за другим. И теперь он пытался подвергнуть сомнению беспрецедентные заслуги Дрейка.

Дрейк пришел в ярость, однако взял себя в руки и не стал отвечать Берроузу тем же. Он посовещался со своим капитаном Томасом Феннером и капелланом Филиппом Николсом, и вместе они составили список обвинений. Затем он вызвал Берроуза на флагман, где в присутствии Феннера и Николса обвинил его в неповиновении и официально отстранил от командования.

Ошеломленный Берроуз запоздало понял, что зашел слишком далеко, и написал письмо с извинениями, но оно не смягчило Дрейка. Бывший капитан неожиданно оказался пассажиром на собственном корабле. Вскоре Берроуз спровоцировал мятеж, хотя позднее утверждал, что понятия не имел ни о каком бунте. В конце концов нарушителя спокойствия отправили обратно в Англию, что оставляло Дрейка с полной свободой действий, но всего с девятью кораблями.

Чтобы отвлечься от неприятного происшествия с Берроузом, Дрейк решил написать о своих успехах Уолсингему. «Богу было угодно позволить нам захватить множество фортов, барков, каравелл и разных других судов, общим числом более сотни, многие полностью загруженные веслами для галер, досками и бревнами для кораблей и пинасов, обручами и планками для бочек и множеством всякой провизии для их огромной армии». Захватив эту огромную добычу, Дрейк приказал «всю ее спалить дотла, дабы нанести их Королю еще больший урон в придачу к потере кораблей». Ненависть Дрейка к испанцам горела так же ярко, как этот огонь. Он с нетерпением ждал новой, еще более масштабной битвы. Капитан упомянул те «огромные силы, которые, как мы слышали, король Испании собирает в проливах». «Готовьтесь в Англии стоять как можно крепче, – предупреждал он, – и ждите неприятеля с моря».

В заключение Дрейк написал: «Остановите его сейчас раз и навсегда».

14 мая Дрейк со своим флотом прибыл в гавань Лагуша, небольшого порта на самом южном побережье Португалии, где крутые скалы возвышались над мерцающей водой цвета кобальта и изумруда. Лагуш славился как процветающий центр работорговли. Дрейк высадил на берег тысячу солдат, и они направились к ближайшей крепости. Форт не оказал сопротивления, и Дрейк захватил его. Замок Сагреш, стоявший на мысе в полутора километрах от него, оказался не такой легкой мишенью. Местный гарнизон состоял из сотни хорошо вооруженных солдат, и они были готовы защищать замок и свои семьи, спрятавшиеся за стенами. Дрейк поджег ворота замка и два часа осаждал форт, пока командующий не сдался.

На следующий день Дрейк повел своих людей на расположенный неподалеку монастырь. Монахи заранее бежали оттуда, спасая свою жизнь. По сообщениям испанцев (вероятно, предвзятым), люди Дрейка разгромили монастырь, уничтожили религиозные символы и подожгли строения: «Они предавались своему обычному обжорству и пьянству, дьявольскому разгулу и непристойностям. Они украли все, что нашли, а затем подожгли монастырь, но сначала совершили тысячу бесчинств и дьявольски надругались над образами святых по своему нечестивому еретическому обычаю».

Дрейк не участвовал во всеобщем дебоше. Вместе с другими джентльменами он вернулся на корабли, позволив матросам творить все, что им вздумается. Набег закончился осквернением католического храма. Ничто не могло заставить испанцев сильнее презирать Дрейка и его людей. Но Дрейку не было дела до их презрения – он продолжал мстить испанцам за ту жестокость, от которой он и его покойный кузен Роберт Баррет пострадали много лет назад.

Затем Дрейк направился к Сагрешу на южной оконечности Португалии, где располагалось мореходное училище, основанное в 1418 г. королем Энрике Мореплавателем. Словно желая бросить ему вызов, Дрейк встал на якорь недалеко от берега и захватил почти сотню португальских кораблей и каравелл, избавив их от запасов обручей, весел и бочковых планок (деревянных планок, из которых делали стенки бочек). Опись своего улова он отправил Уолсингему: «Уверяю Вашу милость, что общий вес обручей и планок составлял никак не меньше 16 или 17 сотен тонн». Он приказал «спалить все это дотла, дабы нанести королю еще больший урон в придачу к потере кораблей». Без этих скромных предметов не могла обойтись ни одна корабельная команда, а значит, Испания не могла победить.

Стремясь сохранить человеческие жизни, что было в целом свойственно его набегам в любом уголке мира, Дрейк освободил португальских моряков. «С португальцами я приказал обращаться хорошо и отправил их на берег, оставив им их одежду и личные вещи». Он объяснил, что не хотел причинять им вред, «однако обнаружил, что они служат испанцам, которых мы считаем нашими заклятыми врагами». Отпустив португальцев, Дрейк сжег всю захваченную добычу, а также маленькие суда и рыболовные сети, тем самым поставив крест на сезоне ловли тунца. «Из-за того что мы уничтожили сети, – заметил Дрейк, – люди станут в лицо проклинать своих правителей».

Ободренный успехами, Дрейк направился в охваченный тревогой Лиссабон, с опаской ожидавший новых известий о его налетах, и бросил якорь недалеко от Кашкайша, где располагалась королевская резиденция. Великолепие природы радовало взгляд. Ароматный свежий бриз овевал сверкающие холмы. Неподалеку появился маркиз де Санта-Крус, но (возможно, напуганный свирепостью Дрейка) не предпринял никаких действий. Дрейк уведомил испанского адмирала письмом, что готов вступить в бой, но маркиз вяло ответил, что король не давал ему соответствующих полномочий.

Согласно другой версии, Дрейк просто осведомился, готов ли адмирал вести переговоры о возвращении пленных, но «маркиз в ответ поклялся честью джентльмена, что у него их нет и что я должен быть уверен, если бы у него был кто-то из них, он непременно прислал бы их мне; однако я знал, что это не так». На самом деле английские и португальские шпионы сообщили Дрейку, что маркиз держит «на своих галерах и в тюрьмах немало англичан», однако для их освобождения требовалось разрешение короля и духовенства.

Дрейк предвкушал новые маневры, которые позволят ему унизить испанскую монархию. «Если Богу будет угодно и дальше снабжать нас провизией и питьем и если небо, ветер и погода будут к нам благоволить, вы обязательно услышите вести от нас с мыса Сент-Винсент, – писал он, – где мы будем ожидать ежедневно дальнейших приказов и распоряжений от Ее Величества и Вашей милости». (Продуваемый всеми ветрами мыс Сент-Винсент находился на крайнем югозападе Португалии.)

За всю свою жизнь Дрейк никогда не чувствовал себя более могущественным, чем в тот момент. Он держал в своих руках политическую судьбу Испании, или, точнее, он готовился уничтожить ее, нападая на ее наиболее уязвимую составляющую – Португалию.

Примерно в это время Дрейку попалась португальская каракка, трехмачтовое торговое судно, совершавшее рейсы по океану между Европой и Азией. Дрейк был знаком с испанскими торговыми судами, но португальская каракка оказалась для него в новинку. Она плыла под флагом португальского короля, что делало ее особенно привлекательной мишенью. Дрейк взял на себя труд пересадить всех, кто был на борту, на другие торговые суда, направлявшиеся в Португалию. На каракке его ждал груз драгоценных камней – настолько богатая добыча, что он решил отправиться с ней прямо в Англию. Вскоре они благополучно вернулись домой в Плимут, где разделили добычу и завоевали восхищение всех причастных к этому делу людей.

Двухнедельный разгул Дрейка в Кадисе нанес больше вреда, чем кто-либо мог предвидеть. Королева не ожидала, что короткая стычка, которая должна была всего лишь привлечь внимание испанцев, выльется в продолжительную кампанию террора. Результаты похода удивили даже Дрейка, и, кроме того, его, как и прежде, крайне озадачила пассивная реакция испанцев на его нападения. Вдобавок неожиданное везение позволило сделать еще несколько важных выводов. Самое главное, выяснилось, что португальские каракки не только богато нагружены – их очень легко захватить. Грабить португальцев оказалось даже проще, чем испанцев. Кроме того, внимание англичан привлекли богатства Ост-Индии. Англия могла с немалой выгодой для себя использовать этот нетронутый ранее источник изобилия. Империя на востоке ждала своих завоевателей.

Дрейк взял курс на Азорские острова, поразительной красоты архипелаг в 1600 км к западу. Крутые скалы поднимались над ультрамариновой водой, на древних вулканических камнях зеленела пышная растительность. Но в этом райском уголке не все было благополучно. Дрейк сообщил Уолсингему, что его моряки начали болеть, а припасы заканчиваются. Болезнь распространилась на все корабли, люди Дрейка не хотели плыть дальше и рисковать своей жизнью, но он настаивал, что они должны продолжать поход.

Не прошло и дня с тех пор, как они снова вышли в море, как разразился шторм. Торговые суда решили воспользоваться этим спасительным предлогом. Когда 22 мая шторм утих, «Золотой лев», которым ранее командовал Берроуз, отправился на север, унося на борту 46 больных. Команда корабля подала капитану письменное обращение с требованием позволить им вернуться домой. Капитан Джон Марчант, сменивший Берроуза, не стал с ними спорить и без сопротивления покинул корабль.

5 июня «Золотой лев» с Берроузом на борту прибыл в Дувр. Стремясь избежать судебного преследования, Берроуз немедленно написал лорд-адмиралу собственный рапорт о событиях.

Претензия: сэр Фрэнсис Дрейк обвиняет меня, Уильяма Берроуза, в том, что я виновен в том, что «Золотой лев» ушел от него в море без его согласия; какой проступок он и его соратники и последователи считают достойным смертной казни, и к этому призывают всеми способами и средствами.

Мой ответ таков: я никоим образом не виноват в том, что корабль ушел указанным образом, – основанием и причиной для этого была команда корабля, которая подняла мятеж против капитана и шкипера, о чем я не знал и не подозревал… Я поговорил с этой компанией и сказал им, что дело, которое они затеяли, может угрожать их жизни, и потому я счел нужным известить их об этом и просил их остаться и переговорить об этом деле с адмиралом и рассказать ему о своих пожеланиях и тяготах. Они ответили, что не останутся, чтобы поговорить с ним, потому что они и без того получили много обещаний, ни одно из которых не было исполнено, и, если теперь они вернутся к нему, он переведет их на другой корабль и будет их тиранить, и поэтому они лучше отправятся домой и предпочтут уповать на милость королевы или быть повешенными дома, среди своих друзей.

Дрейк, в высшей степени раздосадованный этим вызовом своему авторитету, созвал суд, который поспешно признал Берроуза виновным в дезертирстве и вынес ему смертный приговор. Снова сплотив своих оставшихся людей, Дрейк напомнил команде, что их ждет богатая добыча: «Уверяю Вашу милость, что все мы, и солдаты и моряки, очень больны… Но если Богу будет угодно послать нам немного живительной влаги с неба, несколько крон или какую-нибудь разумную добычу, все наши солдаты и моряки снова воспрянут духом, хотя бы до этого они лежали полумертвые». Лучшим лекарством для этих людей было золото и серебро.

Дрейк подошел к острову Святого Михаила (Сан-Мигель), где встретил португальскую каракку «Святой Филипп». Он быстро захватил корабль и, разделив добычу, отправил ее домой на своих торговых судах. Добычи оказалось достаточно, чтобы гарантировать всем людям Дрейка весьма солидное вознаграждение за труды. Ободренный успехом, Дрейк приказал эскадре плыть в Плимут. Он снова покрыл себя славой и доставил своей королеве новые богатства. Англичане обнаружили, что грабить каракки очень легко, а в процессе они смогли ближе познакомится с сокровищами Ост-Индии. Это осознание дало Англии дополнительный импульс для развития собственной глобальной империи. Если португальский флот смог этого добиться, то почему не сможет английский?

Португальский флот считался старейшим в мире, и Дрейк как мореход с уважением относился к достижениям португальского мореплавания. Героические путешествия португальского исследователя Васко да Гамы в Индию в 1497–1499 гг., в 1502–1503 гг. и в 1524 г. открыли морской путь из Западной Европы на Восток через мыс Доброй Надежды. Чтобы его первое путешествие не стерлось из истории, да Гама устанавливал на своем пути каменные столбы-падраны. Один из них он воздвиг на острове недалеко от Мосселбая в Южной Африке, два в Мозамбике и еще один в Каликуте в Индии – столбы подтверждали, что его флот побывал в этих местах. И разумеется, Фернан Магеллан был португальцем, хотя и плавал под флагом Испании.

Но когда дело касалось Испании, сдержанное уважение Дрейка сменялось презрением и даже ненавистью. Он видел и сам страдал от бесчинства и жестокости Испанской империи, от чудовищных унижений инквизиции. Разорить испанское судно он считал делом чести. Испанские корабли были неуклюжими, медленными и тяжелыми, а их капитаны не умели командовать. Дрейк был не одинок в своем мнении. Даже герцог Пармский, которого считали лучшим адмиралом Испании, не слишком доверял доблести испанского флота. И благодаря Дрейку наскоро собранный английский флот был готов вытеснить Испанию с доминирующих позиций на море.

Англия постепенно обретала уверенность – Испания, наоборот, слабела. Филипп II страдал мучительными приступами подагры и подолгу не вставал с постели. Время от времени он, хромая, прогуливался по своему благоухающему саду или садился за письменный стол и раскладывал перед собой бумаги, от которых зависела судьба его империи. Он продолжал верить, что Бог направит Испанию к победе. Между тем Елизавета I постоянно находилась в движении. Она ездила верхом, охотилась и нередко тревожилась о благоразумии своих решений и о будущем своей страны.

Филипп II, заложник своих геополитических предубеждений, предполагал, что английские католики спонтанно восстанут и присоединятся к вторгшимся испанским войскам в походе против Елизаветы. Но никаких признаков этого не наблюдалось. Он ожидал, что Испания сможет напасть на Англию с моря, – и снова просчитался. Он был уверен, что герцог Пармский поддержит его, но тот не захотел рисковать своей репутацией. Не догадываясь обо всем этом, Филипп II отправил маркизу де Санта-Крусу и герцогу Пармскому подробный план вторжения, описав каждый шаг и каждую подробность так, словно передвигал игрушечные кораблики на столе, а не говорил о настоящих кораблях в коварном море.

По всей Испании разгорались антианглийские настроения. Священники и публицисты вместе с политиками провозглашали грядущую победу Испании над англичанами. Обрывок считалки тех лет дает представление о том, какие надежды питали тогда испанцы:

Мой брат дон Хуан

Отправился в Англию,

Чтобы убить Дрейка,

Взять в плен королеву

И уничтожить всех еретиков.

Когда он вернется,

Он подарит мне

Лютеранского мальчишку

С цепью на шее,

И нашей сеньоре бабушке

Будет прислуживать лютеранская рабыня.

Не обращая внимания на подобные угрозы, Дрейк продолжал дразнить Испанию. Перед тем как отплыть с Азорских островов, в ночь на 8 июня его дозорный разглядел паруса большого корабля с подветренной стороны от острова Святого Михаила. Утром Дрейк, воспользовавшись дующим в корму ветром, направился к этому кораблю. Подойдя ближе, он разглядел, что команда поднимает на мачте испанский флаг с красным крестом. Вражеский корабль хотел, чтобы Дрейк тоже поднял флаг и дал понять, кто он такой, но он продолжал тянуть время до тех пор, пока не подошел к ним на расстояние пушечного выстрела.

После этого Дрейк стремительно поднял флаг Англии вместе с весело затрепетавшими на ветру боевыми вымпелами и открыл огонь. Испанский корабль попытался ответить, но без особого успеха. Английские ядра убили и ранили нескольких человек из испанской команды и пробили корпус корабля. Два небольших судна из флотилии Дрейка подошли к клюзам – отверстиям в носовой части корабля по обе стороны форштевня, через которые проходили якорные канаты, – и приготовились к абордажу.

Испанцы, как обычно, почти не оказали сопротивления, словно потеря одного корабля из их огромного флота не имела для них значения. Капитан без лишней суеты сдался. Дрейк поднялся на борт, чтобы посмотреть, какой ему достался трофей. Оказалось, это был королевский корабль «Сан-Фелипе», который вез из Ост-Индии фарфор, бархат, шелк, золото и драгоценные камни, а также рабов – груз, достойный короля (в данном случае короля Испании).

Дрейк реквизировал «Сан-Фелипе» и привел его в Плимут вместе со своими кораблями. Они прибыли 26 июня. Возвращение в Англию на корабле короля Испании могло стать знаменательным событием, однако по дороге возникли некоторые осложнения. Берроуз, вернувшийся раньше Дрейка, утверждал, что все люди у него на борту больны чумой. Очевидно, он преувеличивал, поскольку Дрейк смог войти в Плимут, и там его новая жена Элизабет поднялась к нему на корабль. Но страх перед чумой был слишком силен.

Большая часть флота Дрейка к этому времени уже вернулась домой и ожидала своей доли добычи. Груз «Сан-Фелипе» оценили в 114 000 фунтов стерлингов, из которых 40 000 фунтов стерлингов достались королеве. Дрейк повторил свой прежний успех – снова привез своей государыне целое состояние, похищенное у испанцев. Согласно составленной описи, ему удалось захватить на 40 000 фунтов стерлингов перца («большей частью гнилого»), 115 тюков ситца по 50 рулонов общей стоимостью 5750 фунтов стерлингов, 400 узлов корицы на сумму 8000 фунтов стерлингов, гвоздики на сумму 1600 фунтов стерлингов, черного дерева на сумму 1000 фунтов стерлингов и целых 110 сундуков с «разными иными товарами» – селитрой, шелком и воском. Разумеется, к описи стоило прибавить сам корабль, оцененный в 2000 фунтов стерлингов.

Остаток списка занимали разнообразные безделушки: шесть золотых вилок, дюжина золотых рукоятей для ножей, шесть золотых цепочек, а также кольца, бусы и браслеты, фляжка с мускусом, помандеры, кресты и амбра. Многие предметы были изготовлены из золота или отделаны золотом. Общая стоимость составляла 108 049 фунтов стерлингов. Возможно, это еще не все – Мендоса утверждал, что с «Сан-Фелипе» были похищены неучтенные 300 000 дукатов. Главным подозреваемым в этой краже был, разумеется, Дрейк – по крайней мере, в воображении Мендосы.

Всю эту драгоценную добычу Дрейк преподнес королеве, но если он ожидал таких же похвал и почестей, какие ему оказали после кругосветного плавания, то он ошибся. Вместо этого королева дала понять, что очень недовольна его набегом на испанские земли. Лорд Берли даже уведомил союзную Фландрию, что «эти действия были предприняты сэром Фрэнсисом Дрейком самовольно, за что Ее Величество до сих пор сильно на него гневается». Это было 18 июля 1587 г. Малоубедительное письмо Берли было не чем иным, как попыткой постфактум оправдать неприглядные действия Дрейка. В октябре Берли даже пытался убедить Дрейка «отказаться от рапорта о последнем плавании».

Но, как и прежде, бравада и разбойная добыча искупали для Дрейка множество грехов. Англичане внезапно могли похвастаться тем, что Дрейк «подпалил бороду королю Испании» – сначала речь шла только о захвате королевского судна, но со временем так стали называть всю операцию Дрейка в Кадисе, где он преподал пару уроков неумолимому католическому монарху и всей его империи. С такими капитанами на службе у королевы Англия могла стать грозным врагом.

Как только стало казаться, что благодаря усилиям Дрейка войны между Англией и Испанией уже не избежать, Елизавета I в своей непостижимой манере решила, что пришло время отступить, и даже выразила сожаление по поводу отправленных в Нидерланды войск, на которые потратила на 60 000 фунтов стерлингов больше, чем планировала. Она по-прежнему колебалась, не зная, как относиться к шумному приключению Дрейка в гавани Кадиса. Да, он привлек внимание Испании и показал, что с Англией шутки плохи, но вместе с тем он разрушил видимость нейтралитета и относительно мирного сосуществования с Испанией. Когда Лестер напомнил ей о боевой доблести Дрейка, она ответила: «Я не нахожу, чтобы он причинил врагу много вреда, разве что раздразнил его, чем нанес мне значительные убытки».

Затем Елизавета I попыталась начать мирные переговоры с Испанией. Ее ближайший советник Лестер понимал, что королева ошибается, полагая, что Испания примет ее точку зрения. Дрейк, не питая на этот счет никаких иллюзий, пытался донести до Уолсингема всю серьезность ситуации. Сейчас было крайне неподходящее время говорить о мире – Англия должна готовиться к войне: «Уверяю Вашу милость, свет еще не видел таких приготовлений, какие сейчас неустанно осуществляет король Испании ради того, чтобы вторгнуться в Англию».

Дрейк был совершенно прав. Несмотря на то что подготовка шла медленно, Испания твердо намеревалась напасть на Англию. Филипп II был доволен тем, что испанская стратегия сработала, и Англия приняла за чистую монету его притворное внимание к мирным переговорам, но не преминул напомнить своему главнокомандующему, герцогу Пармскому, что на самом деле их главная цель – отвлечь внимание англичан, а не договариваться с ними о мире. «Все это делается, – писал он, – чтобы обмануть их и замедлить их подготовку к обороне, убедив их в том, что такие приготовления будут излишними». Тем временем он советовал герцогу «как можно усерднее готовиться к вторжению в Англию».

Одновременно внимание Дрейка занимало крайне неприятное дело Берроуза. Был созван суд, и 25 июля в Теобальдсе, поместье лорда Берли к северу от Лондона, Дрейк зачитал из своего путевого дневника обвинения и доказательства против Берроуза. Помимо нарушения субординации Берроузу были дополнительно предъявлены обвинения в трусости и дезертирстве. Обвинения опирались на интерпретацию Дрейком действий Берроуза в Кадисе. Согласно этой версии событий, на следующее утро после того, как они вошли в Кадис, Берроуз поднялся на борт корабля Дрейка «в трепете» и уговаривал его уйти из гавани. «Золотой лев» Берроуза, по словам Дрейка, не сражался с испанскими галерами – он дезертировал.

Берроуз, когда до него дошла очередь, разыграл свою самую сильную карту и напомнил суду о том, как Дрейк казнил Томаса Даути. В свою защиту Берроуз заявил, что опасался, как бы и с ним «адмирал не дал волю своим кровожадным желаниям, как он сделал это с Даути». Далее он описал свои героические подвиги в Кадисе – он сражался с испанскими галерами, в то время как остальные корабли занимались грабежом.

Показания Берроуза довольно убедительно отвечали почти на все выдвинутые против него обвинения, за исключением одного – обвинения в подстрекательстве к бунту. Все указывало на то, что он сыграл важную роль в возникновении мятежа. Исходя из этого, его могла ждать такая же судьба, как Даути, но Берроузу повезло. В тот момент Елизавета I стремилась умилостивить короля Испании и продемонстрировать миру видимость спокойствия. Поэтому Берроуза не казнили.

На этом дело не закончилось. Выяснилось, что два капитана Дрейка побывали у матросов с «Золотого льва», заключенных в тюрьму Маршалси, чтобы склонить их к даче ложных показаний. В результате дело, которое Дрейк строил против Берроуза, развалилось. Вся эта запутанная процедура убедительно напомнила Дрейку, насколько капризной может быть Елизавета I и насколько шатким оставалось его положение, независимо от того, сколько золота и серебра он привез в Англию. Все это осталось в прошлом. В настоящий момент Берроуз был на свободе, а над Дрейком нависли тучи подозрений.

17

Знаки и предзнаменования

В первые месяцы 1588 г. внимание английской публики поглотили мрачные предсказания: многие ожидали событий, «несущих человечеству горестную судьбу». Доверчивые люди видели повсюду знаки и предзнаменования. Влиятельный немецкий математик и астролог XV в. Иоганнес Мюллер из Кенигсберга по прозвищу Региомонтан предупреждал, что в 1588 г. может случиться «окончательный крах мироздания». Такие заявления порождали неуверенность и беспокойство.

Встревоженные люди усматривали тайный смысл в количестве мух, собравшихся на окне присутственного покоя королевы, или принимались гадать, что предвещают «тридцать больших рыб», проплывших вверх по Темзе. Последнее диковинное событие привлекло внимание самого короля Филиппа II. Мендоса с удовлетворением отмечал, что 5 апреля на борту одного из кораблей Дрейка взорвалась пушка, в результате чего погибли 35 человек и еще семеро получили ранения. Англичане расценили этот несчастный случай как дурное предзнаменование. Мендоса, естественно, считал иначе.

Чтобы успокоить население, Тайный совет поручил доктору Джону Харви написать книгу о космических явлениях с научной точки зрения. Харви соглашался, что в 1588 г. может произойти одно солнечное и два лунных затмения, но уверял, что это не повод для беспокойства. Те же, кто полагал, будто планета Марс приносит бедствия, по его мнению, заблуждались: «крайне маловероятно, чтобы Марс мог принести миру заразные болезни, ужасы или какие-нибудь потрясения».

Несмотря на дурные предзнаменования, Елизавета I продолжала добиваться иллюзорного взаимопонимания с Испанией, хотя многочисленные голоса при дворе пытались разубедить ее. Крайне встревоженный лорд Говард, которого Елизавета недавно назначила верховным адмиралом, писал Уолсингему, предупреждая его о готовящейся ловушке: «Сэр, с тех пор, как Англия стала Англией, никогда еще враг, желающий обмануть нас, не изобретал столь хитроумной уловки, подобной этому мирному договору».

Но Елизавета I предпочитала искать поддержку у пожилого и склонного к заблуждениям сэра Джеймса Крофта, который к тому же тайно получал деньги от Испании. Действуя по указке испанцев, он заверял королеву, что Испанию интересует только мир. Понимая, что они с королевой преследуют совершенно разные цели, Говард опасался, что станет «всеобщим посмешищем, и не без причины». Вопреки его сомнениям и доводам Елизавета пыталась договориться о мирном соглашении (или, по крайней мере, поддерживала видимость таких попыток) до тех пор, пока испанская Непобедимая армада не вышла в море.

Совершенно иную трактовку текущих событий представил английской публике Уильям Аллен, один из лидеров «испанской партии» среди католиков Англии и Ирландии. В 1587 г. Аллена сделали кардиналом по рекомендации короля Филиппа II. В своем сочинении Аллен заявлял, что, если Испания вторгнется в Англию, народ поступит правильно, если присоединится к армии короля Филиппа и выгонит королеву, которая, по словам кардинала, была «самой бесславной, неимущей, порочной и отлученной от церкви еретичкой, позорила королевский титул своей женской природой и безвозвратно погрязла в грехе и мерзости». Совместно с графом Лестером она предавалась «невыразимой и невероятной похоти», превращая королевский двор в мерзостное обиталище пороков. Даже после того, как эти обвинения дошли до ушей Елизаветы, она продолжала переговоры с Испанией, хотя уже не так уверенно.

Ситуация осложнялась тем, что испанский адмирал де Санта-Крус, которого Филипп II планировал поставить во главе вторжения, внезапно умер 9 февраля 1588 г. в возрасте 61 года. Он был самым способным и надежным морским командующим в Испании и вряд ли мог выбрать для кончины более неподходящий момент. С тех пор как Дрейк осуществил успешное нападение на гавань Кадиса, Санта-Крус потерял расположение и доверие Филиппа II – король считал, что именно адмирал виноват в том, что подготовка Армады идет так медленно. Позднее говорили, что немилость Филиппа сыграла свою роль, приблизив кончину маркиза.

На его место пришел Алонсо Перес де Гусман, седьмой герцог Медина-Сидония. Он имел положительную репутацию и тоже принимал участие в подготовке Непобедимой армады. Повышение его совершенно не обрадовало. По его словам, он не обладал «ни талантами, ни умениями, ни здоровьем, ни состоянием», необходимыми, чтобы справиться с этой задачей. «Я хорошо знаю по собственному невеликому опыту, что на воде меня сразу одолевает морская болезнь», – писал он. Кроме того, герцог был по уши в долгах: «Моя семья задолжала 900 000 дукатов, а посему я совершенно не в состоянии принять командование. У меня нет ни единого реала, который я мог бы потратить на службу королю». Он не подходил для этой должности, поскольку, по его словам, не имел никакого опыта в навигации и мореплавании. Но все это было неважно – главное, что он соответствовал тем требованиям, которые предъявлял к своему главнокомандующему король Филипп. Медина-Сидония принадлежал к высшей знати, отличался беспрекословной преданностью короне и, главное, был непоколебимо верным христианином. И если он надеялся избежать назначения, ссылаясь на отсутствие мореходных навыков и материальных ресурсов, то ему вскоре стало ясно, что эта уловка не сработает. На самом деле он неплохо разбирался в теории навигации и в целом был способным мореплавателем, за исключением того, что действительно страдал морской болезнью. Но его опасения были отнюдь не беспочвенны. Оценивая шансы Непобедимой армады с профессиональной точки зрения, он считал, что она обречена на провал. Он написал Филиппу II, что только чудо может спасти Испанию и ее флот от катастрофы.

Советники короля пришли в ужас и не стали показывать Филиппу это предупреждение. «Не удручайте себя и нас опасениями за судьбу Армады – Бог позаботится о том, чтобы ей сопутствовал успех», – посоветовали они новоиспеченному адмиралу. Они льстили ему: «Никто не знает о морских сражениях больше вас» – и одновременно угрожали: «Помните, что ваше доброе имя и уважение, ныне завоеванное мужеством и мудростью, могут обратиться в ничто, если то, что вы написали нам, станет широко известно (хотя мы будем держать это в тайне)».

Елизавета I пока не собиралась думать о полномасштабных морских сражениях, хотя уже предпринимала шаги для укрепления английского флота. В ее распоряжении оказалось 25 боевых кораблей и множество других судов, пригодных для военных целей. Джон Хокинс, бывший наставник Дрейка, сумел завоевать доверие королевы и стал казначеем адмиралтейства. Он обновил флот, заменив устаревшие высокие корабли, больше похожие на плавучие крепости, более низкими, изящными и быстрыми судами.

Лорд-адмирал Чарльз Говард, барон из Эффингема, взялся инспектировать флот и был немало воодушевлен увиденным. «Я лично поднялся на борт каждого корабля и заглянул всюду, куда только можно пробраться; благодарение Богу, все они находятся в превосходном состоянии, и ни один из них не знает, что такое течь, – сообщил он Уолсингему. – На любом из них я готов хоть сейчас плыть до самого Рио-де-ла-Плата». Это были хорошие новости, поскольку к этому времени Уолсингем убедился в том, что война с Испанией неизбежна. Другие сопричастные, в том числе новый фаворит королевы Уолтер Рэли, определили, в каких местах вероятнее всего высадятся испанские войска, и занимались укреплением этих районов. Вероятность вторжения росла день ото дня. В апреле 1588 г. подготовка приобрела новый размах: 37 приморским городам поручалось подготовить частные корабли, которые составляли первую линию обороны при нападении испанцев.

Фрэнсис Дрейк считал, что нужно действовать активно – повести флот к побережью Испании и уничтожить врага, прежде чем он сможет нанести какой-либо существенный ущерб. Он объяснял Елизавете I: «Преимущество в выборе времени и места в любых боевых действиях составляет половину победы», – и доказывал ее советникам, что «пятьдесят парусов» у берегов Испании могут нанести неприятелю больше вреда, чем многократно превосходящее число кораблей на подступах к Англии.

Но Елизавету I беспокоило, что испанская Непобедимая армада может уклониться от ее кораблей и вторгнуться в оставшуюся беззащитной Англию. Лорд-адмирал разделял эти опасения. Дрейк принялся ожесточенно спорить с Говардом – типичным «кабинетным» адмиралом, имевшим сравнительно мало морского опыта, не говоря уже об опыте боевых действий на море, – и в этот момент произошло нечто неожиданное. Адмирал умел распознать профессионала, когда видел его перед собой, и он позволил себя убедить. Благодарный Дрейк в ответ на поддержку Говарда решил всегда вести себя с адмиралом «сердечно и любезно». Неизвестно, что им двигало, расчет или искренность, но это было мудрое решение. Дрейк посетил вместе с Говардом церковь в Троицын день (седьмое воскресенье после Пасхи) и принял вместе с ним причастие. Предупредительность Дрейка принесла свои плоды: Говард не преминул рассказать Уолсингему, «как сердечно и любезно сэр Фрэнсис Дрейк ведет себя и с каким усердием он готов служить Ее Величеству и мне самому. Я надеюсь, он будет вознагражден за это». Дрейк не остался в долгу, сообщив Берли, что Говард, по его мнению, «наилучшим образом подходит для этой почетной службы и вселяет в своих последователей уверенность в большом успехе и надежду на победу». Установившееся между Говардом и Дрейком прочное взаимопонимание сыграло важную роль в успешных действиях английского флота, столкнувшегося с превосходящим противником.

При всем опыте и отваге Дрейка Испания сохраняла преимущество на море. Елизавете I и ее министрам не удалось защитить королевство от вторжения по той простой причине, что Англия, почти разоренная, не могла позволить себе никаких мер предосторожности. У нее не было ни крепостных валов, ни постоянной армии – лишь несколько изолированных (и нередко безлюдных) гарнизонов в окрестностях Дуврского замка на берегу Ла-Манша. По состоянию на 1588 г. в них насчитывалась всего сотня опытных солдат, в большинстве своем слишком старых, чтобы сражаться. Кроме того, Елизавета и ее министры знали, что не менее половины английского населения составляли католики – они могли встать на сторону испанских захватчиков, в которых видели своих спасителей, и помочь им избавить Англию от протестантов.

Роберт Дадли, задушевный друг королевы, предостерегал ее от «бунтовщиков, предателей и других преступников и их сообщников, пытавшихся что-либо предпринять против нас, нашей короны и достоинства» и поклялся «убивать и предавать смерти всеми возможными способами» мятежников, которые посмеют сопротивляться. Католических диссидентов (тех, кто отказывался посещать англиканские богослужения) разоружали и бросали в тюрьму без суда. Обстановка все больше накалялась.

Если испанская Непобедимая армада высадится, как ожидалось, в Маргите на юго-восточном побережье, захватчики уже через несколько дней окажутся в Лондоне, немедленно схватят королеву и казнят ее после непродолжительного суда. Испанский флаг будет развеваться над британской землей, а Филипп II, король Испании и Португалии, присоединит Англию к своим католическим владениям.

Защитить страну от этой ужасной участи должны были корабли, которые Елизавета I называла «стенами» своего королевства, а главную роль в обеспечении их всем необходимым снова играл Дрейк. Всякий раз, когда Елизавете требовалась блестящая победа, она обращалась к Фрэнсису Дрейку. Она воззвала к нему, когда следовало дать отпор испанцам в Новом Свете и заявить права на новые территории, – и он это сделал. Теперь она срочно нуждалась в нем, чтобы решить важнейшую и сложнейшую задачу – защитить королевство от испанцев. Для Англии пришло время отправиться на войну.

Для Англии и Дрейка ставки поднялись невероятно высоко. Задуманное нападение ничем не походило на его прежние пиратские экспедиции на дальних берегах. В тех набегах у него была всего одна задача: по возможности остаться живым и невредимым, чтобы снова вступить в бой на следующий день. Ныне, выступая против Испании, он должен был найти способ победить испанцев, как бы неправдоподобно это ни звучало. И если он потерпит поражение, протестантская Англия может погибнуть вместе с ним. Елизавете I с самого детства не раз грозила гибель, и хотя ей регулярно удавалось избежать худшего, методическая жестокость испанских завоеваний представляла для нее особую опасность. Если католическая Испания победит, они придут за ней – протестантской королевой, приговорившей католическую королеву к смерти, и подвергнут ее таким же пыткам, каким ее соотечественники подвергали католиков. Это была не обычная война, а священная.

Тем временем Говард преисполнился гордости при виде английского флота, готового к битве с Испанией. Из Плимута он писал Берли: «Милостивый государь, здесь собралась самая доблестная компания капитанов, солдат и матросов, которую, я думаю, когда-либо видели в Англии».

30 марта 1588 г. Дрейк написал из Плимута лордам Совета, настойчиво привлекая их внимание к неизбежности войны с Испанией, которая должна помешать Испании осуществить полномасштабное вторжение в Англию. Он подчеркивал, что король Филипп II и поддерживавший его завоевательные планы герцог Пармский имели немалые преимущества:

Если Ее Величество и Ваши светлости согласны, что король Испании намеревается вторгнуться в Англию, то нет сомнения и в том, что он собрал для этого в Испании существенные силы, опираясь на которые принцу Пармскому будет легче идти в наступление – чего, по моему мнению, следует бояться больше всего…

Чтобы предотвратить это, я считаю, следовало бы собрать здесь настолько сильные войска, насколько посчитают нужным Ваши светлости, и тому есть две особые причины: во-первых, потому что неприятель готов нанести первый удар, а во-вторых, потому что это приободрит и укрепит дух любящих подданных Ее Величества как за рубежом, так и на родине, ибо они убедятся, что Господь всемогущий наделил Ее Величество и ее народ мужеством и смелостью, и не будут бояться никакого вторжения в собственной стране, но станут искать врагов Бога и Ее Величества там, где их можно найти, ибо если Господь на нашей стороне, то мы можем быть уверены, что нас больше, чем их».

В заключение Дрейк предупреждал, что ему как можно скорее нужна огневая мощь. Он уже послал за оружием и ждал доставки. И вскоре ему понадобится больше, потому что он запросил только треть от общего количества военного снаряжения, которое собирался использовать. Оружие нужно доставить быстро, «ибо, если мы ощутим нехватку его в тот момент, когда будем больше всего в нем нуждаться, будет слишком поздно посылать за ним в Тауэр».

Четыре недели спустя, 28 апреля, Дрейк, раздосадованный и разочарованный тем, что его так и не услышали, решил прямо предупредить о своих тревогах королеву. Он всеми силами старался убедить ее в том, что Испания не собирается вести мирные переговоры с Англией. Это была ловушка. Инстинкт подсказывал Дрейку, что Филипп II готовился к войне и надеялся усыпить бдительность Англии.

Хотя Дрейк щедро изукрасил свое послание заверениями в вечной верности, его суть была простой и прямолинейной: не дайте испанцам себя одурачить. В таком виде оно имело шанс привлечь внимание Елизаветы I, умевшей видеть суть за красивой оберткой. И она осознала, почему английские корабли должны выйти навстречу Испании, а не ждать ее нападения. Чем дальше от уязвимых английских берегов удастся задержать потенциальных захватчиков, тем лучше.

Вскоре после того, как Дрейк отправил королеве предостережение, Непобедимая армада подняла паруса. Выход в море уже не раз откладывался, и каждый лишний день ожидания давал Англии больше возможностей вооружиться, защитить королеву и перехватить инициативу. Лишь 19 мая «Великая и Славнейшая Армада», как ее называли в Испании, отплыла в сторону Англии.

Испанская Непобедимая армада, один из крупнейших флотов в истории человечества, служила наглядной иллюстрацией богатства и гордости Испании. Она делилась на десять эскадр, самая крупная из которых принадлежала Португалии и состояла из 14 кораблей (в том числе флагман «Сан-Мартиньо» страдавшего морской болезнью главнокомандующего герцога Медина-Сидония). Вторая эскадра из Бискайи также состояла из 14 кораблей; 11 судов принадлежали Кастилии; 14 – Гипускоа, 10 составляли левантийские корабли из Сицилии и Лиссабона и еще множество других. Неизменно набожный Филипп назначил кораблям религиозные пароли, по которым они могли опознавать друг друга во время своего крестового похода (воскресенье – «Иисус», понедельник – «Святой Дух», вторник – «Пресвятая Троица», среда – «святой Иаков», четверг – «ангелы», пятница – «все святые», суббота – «Богоматерь»). В общей сложности в испанскую Непобедимую армаду входило 132 корабля, на которых находилось 8766 матросов, 21 556 солдат и 2088 заключенных-гребцов.

Армада выглядела так, словно собралась на праздник, а не на войну. Флаги и вымпелы весело развевались на ветру. На военных кораблях стояли декоративные борта, всюду сверкала позолота. Пушки были прикрыты расписными щитами, на парусах красовалось изображение меча, символа испанской мощи. Офицеры и солдаты щеголяли ослепительными нарядами. Знать облачилась в доспехи, инкрустированные драгоценными камнями, дворяне носили шелк и бархат. Плащи, камзолы и знамена переливались всеми оттенками малинового, пурпурного, лазурного и фиолетового, и все это было богато вышито золотой нитью. На сцене эти яркие костюмы выглядели бы куда уместнее, чем в морском сражении. Даже рядовые солдаты носили роскошные наряды. Один сержант, позднее взятый в плен, отправился на бой в элегантных голубых бархатных чулках с золотыми и серебряными шнурами и в дублете из тонкого бархата с подкладкой из тафты. Мушкетеры повязывали на руку красную ленту и носили шляпы с широкими полями и плюмажем из перьев. Разодеты были все, вплоть до подневольных гребцов, в ярко-красных куртках. Однако, при всем великолепии этой водной феерии, пышное убранство не давало испанцам никакого военного преимущества.

Корабли Непобедимой армады под всеми парусами растянулись более чем на 11 км. Это было устрашающее зрелище. «За ними почти не видно моря, – рассказывал очевидец Хуан Бентиволло. – Испанский флот растянулся в полумесяц невиданного размера. Громоздятся уходящие ввысь носы и квартердеки, лес мачт заслоняет горизонт и одним своим видом вызывает смесь ужаса и изумления… Флотилия шла на всех парусах ровным и неторопливым ходом, и когда она приблизилась, казалось, сами волны застонали под ее тяжестью, и ветер покорно утих».

Триумф Испании, обладавшей крупным флотом и обширными ресурсами, казался неизбежным, но знающие люди понимали, что английские корабли, хотя и уступали испанским размерами и общим числом, были быстрее и проворнее. Кроме того, у англичан имелись более маневренные пушки и более мощные мушкеты. Все это вкупе со смелостью и внезапностью, привнесенными Фрэнсисом Дрейком, могло радикально изменить картину противостояния.

Английский флот, состоявший в основном из торговых кораблей, спешно переоборудованных для сражения, выглядел, разумеется, не так грандиозно, как испанская Непобедимая армада. Английские корабли скорее можно было назвать непримечательными, скучными и практичными – их единственным украшением и знаком отличия был крест святого Георгия на парусах. Лорд Чарльз Говард Эффингем возглавил флотилию, состоящую из кораблей «Арк Ройял» (флагман), «Элизабет Бонавентура», «Радуга», «Золотой лев», «Белый медведь», «Авангард», «Ревендж» (корабль Фрэнсиса Дрейка), «Виктория» (корабль Джона Хокинса) и несколько десятков других, – полноценный военный флот, взявшийся словно из ниоткуда. Испанский командующий писал: «Если Бог не сотворит чудо, чтобы помочь нам, то англичане, чьи корабли гораздо быстрее и проворнее, чем у нас, имеющие больше дальнобойных орудий и знающие свои преимущества так же хорошо, как знаем их мы, никогда не пойдут на сближение с нами, но будут держаться поодаль и поражать наши корабли своими кулевринами [маленькими пушками], не давая нам, в свою очередь, причинить им какой-либо серьезный вред. Итак, мы плывем против Англии и надеемся лишь на чудо».

Путь из Лиссабона с беспощадной ясностью продемонстрировал всю неповоротливость кораблей Непобедимой армады. Крупные галеоны, предназначенные для абордажа вражеских кораблей и рукопашного боя, шли медленно и оказались неспособны держаться круто к ветру. Многие торговые суда Армады были рассчитаны на плавание в спокойных водах Средиземного моря, а их матросы привыкли идти по ветру. В неблагоприятных условиях они просто бросали якорь и ждали, пока ветер переменится. На некоторых кораблях стояли длинные весла, пригодные для Средиземного моря, но бесполезные в водах Атлантики.

Непобедимой армаде потребовалось три недели, чтобы пройти около 500 км от Лиссабона до мыса Финистерре. Люди уже начали страдать от болезней и голода, а боевые действия еще даже не начинались. Когда испанцы прибыли на место, Медина-Сидония собирался пополнить запасы, но разразился сильный шторм: множество кораблей отбросило к архипелагу Силли более чем в 640 км к северу, часть разбились на побережье Франции. Непогода нанесла Непобедимой армаде больше урона, чем враг. Когда шторм утих, ее остатки добрались до Ла-Коруньи на северо-западе Испании. Там потрепанные корабли смогли пополнить запасы и отправить пинасы на поиски судов, разбросанных по всему Бискайскому заливу между западным побережьем Франции и северным побережьем Испании.

Худшие опасения герцога Медина-Сидония по поводу Непобедимой армады сбылись. «Должен признаться, я вижу здесь очень мало людей, обладающих необходимыми знаниями и способностями для того, чтобы исполнять возложенные на них обязанности, – писал он королю. – Ваше Величество, я прошу Вас поверить мне и уверяю – мы очень слабы. Не обманывайтесь словами тех, кто хочет убедить Вас в обратном». Далее он без обиняков спрашивал: «Как Вы думаете, можем ли мы напасть на такую великую страну, как Англия, с такими силами, как сейчас?» Вместо этого он рекомендовал «заключить с противником какое-нибудь почетное соглашение» на время, пока пострадавшие корабли Непобедимой армады будут ремонтироваться в Ла-Корунье.

Обеспокоенный неблагоприятным поворотом фортуны, Филипп II провел «весь день и всю ночь в молитве, несмотря на то, что ему мучительно сводило руку подагрой». На этом неприятности не закончились: Алессандро Фарнезе, герцог Пармский, командовавший армией вторжения, предупредил его, что доставлять испанских солдат в Англию на речных баржах, как это планировалось ранее, небезопасно. «Если мы столкнемся с вооруженными кораблями англичан или [голландских] мятежников, они могут с величайшей легкостью уничтожить нас, – написал он королю и на полях добавил: – Дай Бог, чтобы дело не обернулось позором». Но, несмотря на все опасности, грозившие его людям, Филипп II остался непреклонным. Он гневно написал герцогу Медина-Сидония: «Я посвятил это предприятие Богу. Так возьмите себя в руки и сделайте свое дело!»

К тому времени английский флот подготовился к сражению. Ранее Елизавета I приказала кораблям Говарда «неустанно бороздить» воды вдоль английского побережья – занятие пустое, но необходимое на случай, если Филипп II прикажет своему флоту плыть до самой Англии, даже если английские паруса появятся у берегов Испании. Как выяснилось, королева угадала. Английские корабли несли вдвое меньше снарядов, чем испанские (25 выстрелов против 50). Если бы они встретились в Ла-Манше, флот Елизаветы I мог легко пополнить израсходованные заряды – при столкновении за тысячу миль от Англии, у побережья Испании, это было бы невозможно.

Говард раздраженно ответил королеве, что он «сердечно рад» тому, что другие, находящиеся далеко, могут судить о ситуации лучше, чем он. Его едкие слова возымели ожидаемое действие, и Елизавета I снова изменила мнение, но к тому времени, когда Говард отправился в путь, ветер задул с юга, и он начал опасаться, что испанские корабли попадут в Англию раньше, чем он сам сможет достигнуть Испании. В июне он в тревоге писал Уолсингему: «И если Ее Величество действительно думает, что она способна бесконечно тянуть время, ожидая короля Испании, она сильно заблуждается; это может обернуться для нее большим несчастьем».

Однако Говарду не удалось достучаться до королевы. В отчаянии он предупреждал Елизавету: «Ради всего святого, мадам, пробудитесь, откройте глаза, увидьте, что вокруг вас смыкает кольцо гнусная измена, заговор против Вашего Величества и Вашей державы. Сплотите вокруг себя верные силы, которые смогут защитить Вас».

К счастью для Англии, штормы неоднократно разворачивали испанские корабли и направляли обратно в сторону Испании. Однако к полудню 19 июля вся Непобедимая армада – линия кораблей, растянувшаяся более чем на 11 км, – показалась из тумана у мыса Лизард в Корнуолле (название происходит от корнуоллского слова lezou – «мыс»). Говард и Дрейк в этот момент наблюдали за ремонтом своих кораблей. Согласно легенде, Дрейк играл в лаун-боул (нечто среднее между бильярдом и керлингом) и, услышав о появлении испанских парусов, пошутил: «У нас достаточно времени, чтобы закончить игру, а потом задать трепку испанцам».

Чтобы предупредить население, англичане зажгли огни на сигнальных постах вдоль всего берега, от Девона до границы Шотландии. Они стреляли из мощных пушек, пытаясь поразить выходящие из мрака испанские корабли. Зрелище внушало ужас. Не оставалось никаких сомнений в том, что огромный флот явился для завоевания. На сей раз удача сопутствовала испанцам: их корабли могли бы подойти достаточно близко, чтобы взять на абордаж запертых в гавани и неспособных маневрировать англичан. Ветер и прилив обернулись против Англии.

Чтобы избежать этого, английские корабли требовалось вывести на более удобные позиции. Это было трудное и кропотливое дело. Небольшое судно, борясь с встречным ветром, отплывало на некоторое расстояние с якорем большого корабля, бросало якорь в воду, а затем большой корабль подтягивали к этому месту, выбирая якорный канат. Повторив эту процедуру (верпование) несколько раз, судно переводили в более выгодное положение. 54 английских корабля таким образом удалось вывести из гавани. Несмотря на все неудобство и трудоемкость процедуры верпования, она позволила переместить корабли из гавани Плимута, которая могла стать для них ловушкой при подходе Непобедимой армады, в более безопасное открытое море. Вдобавок это дало английским кораблям важнейшее преимущество, поставив их с наветренной стороны от неприятеля.

Примерно в это время лорд Говард, подгоняемый Дрейком, повел свои корабли в Бискайский залив, где они планировали атаковать испанские суда в гавани Ла-Коруньи. Но ветер не позволил флоту Говарда плыть на юг. Он вернулся в Плимут и стал ждать, когда испанские корабли прибудут в Ла-Манш.

Ночью 20 июля корабли Говарда и Дрейка прибыли к Эддистоуну, сильно размытой морем группе скал в Ла-Манше близ Плимута. Несмотря на темноту, два флота смогли увидеть друг друга. Той ночью корабли Говарда продвинулись на запад, получив стратегическое преимущество над испанцами. Обладая большей маневренностью, английский флот спровоцировал испанцев открыть огонь, оставаясь при этом вне досягаемости. Затем англичане подошли, стреляя бортовыми залпами по корпусам вражеских кораблей, и повредили часть из них ниже ватерлинии. Корабли оказались так близко, что противники во время перестрелки видели друг друга невооруженным глазом. Корабль Дрейка пострадал сильнее остальных – по словам Хаклюйта, «в него попало не меньше 40 ядер, а каюту капитана ядра дважды пробивали насквозь». Все эти маневры происходили словно в замедленной съемке – корабли приближались друг к другу и расходились с величественной точностью. Бой продолжался восемь часов; около четырех часов дня, исчерпав запасы пороха и ядер, англичане произвели последние выстрелы и отступили.

Несмотря на все обрушившиеся на Непобедимую армаду неприятности, она могла бы добиться успеха, если бы король Филипп не упустил из виду жизненно важный вопрос взаимодействия двух своих командующих, герцога Медина-Сидония и герцога Пармского, которым в определенный момент следовало объединить свои войска.

Силы герцога Пармского были развернуты в Нидерландах, однако Филипп II ожидал, что он высадится в Англии, завоюет страну и захватит Елизавету I. Герцог Пармский понимал, что попытка вторжения в Англию окончится катастрофой для Испании, но он не мог ослушаться Филиппа (мать герцога была сводной сестрой короля) и на словах согласился помочь. Если какое-то событие и определило исход сражения с испанской Непобедимой армадой, это было решение герцога Пармского оставить испанцев без поддержки в решающий момент. Без встречи двух флотов и последующей высадки солдат в Англии Испания не могла одержать победу. Несмотря на численное и материальное превосходство, войска короля Филиппа II оказались в опасной ловушке.

Неуклюжие испанские корабли, выстроенные широким полумесяцем длиной 11 км, шли под всеми парусами. На следующий день лорд-адмирал Говард послал пинас «Дисдейн» к флоту, продолжавшему обстреливать испанцев. Это был просто отвлекающий маневр. В то же время самые прославленные морские воины Англии разделились на эскадры: капитан Дрейк вел «Ревендж»; капитан Хокинс – «Викторию», а капитан Фробишер – «Триумф». Они двинулись на испанские корабли, которыми командовал адмирал Хуан Мартинес де Рекальде. Неся постыдные потери, тот безуспешно пытался уйти из-под огня английской артиллерии. Его корабль был выведен из строя – такелаж превратился в лохмотья, в фок-мачте застряло ядро.

Герцог Медина-Сидония попытался собрать свой флот, но испанцы по-прежнему находились в невыгодном положении, поскольку ветер благоволил англичанам. Стычка продолжалась два часа. Хотя у англичан оставалось в резерве еще 40 кораблей, Говард решил на время приостановить боевые действия.

В отправленной лорду Генри Сеймуру сводке текущих новостей Дрейк писал, какая опасность угрожала англичанам в то время. «Армия Испании подошла к нашему побережью. Мы преследовали их и, подойдя к ним ближе, обменялись выстрелами. Насколько мы понимаем, они намерены стоять не на жизнь, а на смерть». Подумав, он добавил: «Это письмо, мой досточтимый лорд, отправлено в спешке; флот испанцев насчитывает около сотни судов; много больших кораблей, но я думаю, едва ли половина из них военные».

Пока Дрейк диктовал, битва продолжалась. Один испанский корабль загорелся, подожженный (по крайней мере, так решили англичане) промахнувшимся голландским канониром. Огонь быстро распространился, пламя охватило две палубы и полуют. Другой испанский корабль случайно столкнулся с галеоном под командованием дона Педро де Вальдеса и потерял фок-мачту. Пострадавший корабль беспомощно качался в ночном море, не имея надежды на спасение. Непобедимая армада продолжала двигаться дальше, бросив свой галеон (так благодаря равнодушию испанцев в руки Дрейка попал еще один богатый трофей).

Дрейк не преминул разграбить брошенные испанские корабли. Он захватил крайне необходимый англичанам порох и, разумеется, не побрезговал золотом. Но через некоторое время удача отвернулась от него. Дрейк вел за собой английский флот, подавая сигналы фонарем, но погасил его, чтобы скрыться от испанских кораблей. Следовавшие за ним английские корабли пришли в замешательство и к рассвету потеряли друг друга из вида. К тому времени, когда рассеявшиеся по морю корабли начали собираться, испанская Армада тоже восстановила силы. Английский флот проплыл мимо Непобедимой армады ночью незамеченным и к утру 22 июля оказался западнее ее и по-прежнему с наветренной стороны, дававшей тактическое преимущество. В ответ их решительный противник приказал своим военным кораблям двинуться наперерез более медленным и менее маневренным английским кораблям снабжения и зажать их строй с обеих сторон. Англичане часами обстреливали шедшие впереди галеоны, но безрезультатно.

Затем английский флот и испанская Непобедимая армада снова вступили в бой у острова Портленд в Ла-Манше. Пока они совершали маневры, ветер изменился, и преимущество получила Испания, оказавшись с наветренной стороны. Но пока испанцы готовились к атаке, английские корабли сумели компенсировать потерю за счет своей превосходной маневренности. Говард приказал своим кораблям выстроиться в боевой порядок – таким образом они могли стрелять из своих орудий, не опасаясь задеть другие английские суда.

Несмотря на полученное преимущество, Говард решил не продолжать атаку и отступил. Корабли испанцев занялись поисками защищенного места, где можно было дождаться подхода обещанной, но до сих пор не появившейся армии герцога Пармского. Командующий испанской флотилией Медина-Сидония отчаянно стремился найти убежище до очередной атаки англичан. Он приказал своим кораблям двигаться на северо-восток, и они достигли Кале на побережье Франции. Герцога Пармского по-прежнему не было видно.

Общую путаницу усугубляло то, что на кораблях противников стояли почти одинаковые паруса с красным крестом на белом фоне. Для Непобедимой армады красный крест символизировал крестовый поход ради свержения королевы-еретички. У англичан это был крест святого Георгия, их покровителя.

К концу июля потрепанная испанская Непобедимая армада направилась от берегов Кале к Дюнкерку, где ее должны были ждать войска герцога Пармского.

Из соображений безопасности испанский флот двигался плотной группой – так корабли лорда Говарда имели меньше шансов нападать на испанские корабли и уничтожать их по одному. Однако все понимали, что таким образом Армада становилась особенно уязвимой для атаки брандеров, и именно этой тактикой воспользовались англичане.

В полночь 28 июля восемь судов, нагруженных горючими материалами, с минимальным количеством человек на борту или вообще без команды, направились к Непобедимой армаде. Приблизившись к стоявшему на якоре флоту, восемь кораблей загорелись. Медина-Сидония так описывал развернувшуюся перед ним кошмарную сцену: «Мы подняли тревогу. Стало ясно, что эти корабли прислали к нам для устрашения». Торопливый и неопытный герцог хотел как можно скорее выйти в открытое море, чтобы там сразиться с противником. Кроме того, понимая всю опасность своего положения, испанцы попытались отбуксировать брандеры на мелководье, откуда их можно было вытащить на берег и дождаться, пока они догорят. Но этот план не сработал. Английские брандеры взрывались, подбрасывая в небо горящие обломки, которые разлетались по ветру и падали на палубы испанских кораблей. Испанцы запаниковали, обрубили якорные канаты и под покровом темноты бежали в открытое море.

На следующий день Дрейк исчез. Он должен был возглавлять флот, но вместо этого он, вспомнив свое пиратское прошлое, нашел себе новую жертву. Построенный год назад военный корабль «Нуэстра Сеньора дель Росарио» перевозил 50 000 золотых дукатов, предназначавшихся для выплаты жалованья испанцам. Накануне ночью несчастный корабль столкнулся с другим испанским судном «Сан-Сальвадор». В результате ужасного взрыва на «Сан-Сальвадоре» погибло 200 человек команды, бушприт судна сломался, а паруса и такелаж обрушились на палубу. Дрейк, привыкший держать нос по ветру, на следующее утро присвоил выведенный из строя корабль. Он не собирался ждать, пока другие – пусть даже сама королева – вознаградят его за труды. Как и прежде, он решил позаботиться о себе сам.

Позднее Дрейк передал Говарду 23 300 дукатов, предположительно захваченных на «Нуэстра Сеньора дель Росарио». Но это были далеко не все сокровища, и по поводу недостающей части возникли вопросы. Подозрения о том, кто мог их украсть, пали на испанских моряков, на английских моряков и на самого Дрейка, который, по слухам, оставил себе 15 000 дукатов. Матрос с корабля «Ревендж» сказал, что Дрейк передал 2000 фунтов стерлингов двум офицерам. Другой утверждал, что королева разрешила Дрейку раздавать часть добычи «разным джентльменам» во время плавания. Говард предпочел закрыть на это глаза, но Мартин Фробишер, капитан «Триумфа», назвал Дрейка «трусливым мерзавцем или же предателем» (он не мог выбрать, какой вариант подходит ему лучше). В итоге этой диверсии роль Дрейка в разгроме испанской Непобедимой армады отошла на второй план, поскольку капитаны-соперники, особенно Хокинс и Фробишер, поспешили присвоить победу себе. Но Испания по-прежнему считала своим главным неприятелем именно Дрейка.

В конце июля 1588 г. Непобедимая армада бросила якорь близ Кале. Медина-Сидония отправил еще несколько срочных сообщений герцогу Пармскому, пытаясь выяснить его намерения, и впервые получил ответ: герцог еще не готов.

Потеря якорей дала о себе знать позднее, когда испанские корабли пытались во время сильного шторма подойти к берегам Шотландии и Ирландии и один за другим терпели крушение.

Небольшой прибрежный город Гравелин расположен на мысе Франции, к югу от Бельгии, между Дувром и Кале. Название происходит от голландского Gravenenga – «Графский канал». Император Священной Римской империи Карл V и отец Елизаветы Генрих VIII встречались здесь в 1520 г. В 1558 г., тридцать лет назад, там произошла битва между Испанией и Францией, и тогда Испания победила.

Стоял август 1588 г., и Испания снова угрожала нападением. Английские корабли устремились из всех портов, чтобы сообща принять вызов. К тому времени их количество дошло до 140, и они имели численное преимущество, а также превосходящую огневую мощь.

Английская артиллерия во многом превосходила испанскую. Испанские пушки были тяжелыми и малоподвижными, а заряжать их было так трудно, что артиллерийскому расчету за все время боя удавалось ценой огромных усилий сделать лишь один или два выстрела. У англичан пушки стояли на передвижных лафетах с колесами и могли быстро перемещаться по палубам, что позволяло вести гораздо более частую стрельбу (что они и продемонстрировали у Гравелина). Во время боя англичане держались на приличном расстоянии, чтобы не дать гораздо более крупным испанским кораблям взять себя на абордаж. Тем не менее два флота периодически подходили друг к другу так близко, что англичане могли расслышать крики испанцев: «Лютеранские цыплята! Трусы!»

Когда дым рассеялся, стало понятно, что английские корабли бесповоротно сокрушили своих противников. Флагман герцога Медина-Сидония едва не затонул – его спасали, лихорадочно латая многочисленные пробоины. Два других выведенных из строя испанских корабля сели на мель, еще один пошел ко дну вместе с командой – все 275 человек, отчаянно цепляясь за снасти, стремительно погружались вместе с судном в бурлящую воду.

У Непобедимой армады не оставалось другого выбора – ей пришлось отступить и возвращаться домой. В отчаянии герцог Медина-Сидония признал: «Враг преследует нас день и ночь, но не подходит достаточно близко, чтобы его можно было взять на абордаж. Против него нет средства, ибо он проворен, а мы чересчур медлительны». На испанских кораблях не было лоцманов, знакомых с побережьем Нидерландов, и она не могла без риска для себя зайти ни в одну гавань, вдоль которых тянулись коварные песчаные отмели.

Не имея возможности вернуться обратно тем же путем, Медина-Сидония приказал Непобедимой армаде плыть вокруг Шотландии и вдоль западного побережья Ирландии. Это был явно не лучший вариант для флота, у которого не хватало еды и воды, а многие корабли пострадали в бою. Отправляясь в плавание, испанцы не предполагали, что могут оказаться в подобном затруднительном положении – у них не было даже карт, по которым они могли бы ориентироваться в этих опасных местах. Пышное убранство им не помогло. Медина-Сидония мог дать своим капитанам лишь приблизительные краткие указания. Потрепанная сильными штормами, с водой в трюмах и разорванными в клочья парусами Непобедимая армада с трудом шла по бурному морю.

Впереди испанцев ждали худшие испытания. На следующий день плавучие замки Армады едва не сели на мель. Сильный северо-западный ветер влек корабли к побережью Зеландии, севернее Германии. Такого поворота испанцы никак не ожидали. Их корабли сильно пострадали в сражениях, некоторые держались только за счет постоянного ремонта. Провизия и вода заканчивались. Возможно, им стоило уйти в открытое море от западного побережья Шотландии и Ирландии. К тому времени корабли Говарда перестали угрожать им.

Но лоцманы Армады, не имея возможности измерить долготу, чтобы точно определить свое местоположение, не осознавали, что Гольфстрим несет их на север и восток, в то время как они пытались плыть на запад. У них не было карт этого региона, и сами они не знали этих мест. Если бы им удалось заманить английские корабли ближе к Испании, они смогли бы дать им бой, но здесь, на этом отдаленном берегу, они просто из последних сил пытались удержаться на плаву. Вдобавок последние годы XVI в. в целом и 1588 г. в особенности ознаменовались чередой мощных штормов в Северной Атлантике и наступлением климатической аномалии, известной как Малый ледниковый период, продолжавшейся до конца XIX в. Самым грозным противником Испании в том походе оказалась непогода. Холод и морские бури унесли больше жизней, чем сражения с англичанами. Только на данном этапе плавания Непобедимой армады пять тысяч человек утонули, причем многие из них недалеко от земли. Кто-то не успел добраться до суши, другие были убиты местными жителями на берегах Шотландии и Ирландии.

Когда бури утихли, в составе некогда Непобедимой армады оставалось только 67 испанских кораблей и около 10 000 человек, многие на грани смерти от голода и болезней. Часть из тех, кому удалось вернуться в Испанию, умерли уже на родине.

В письме Уолсингему Дрейк изобразил волнующую картину некогда великой испанской Армады, бегущей от английских кораблей: «Перед нами армия Испании, и мы милостью Божией готовы бороться с ней. Ничто и никогда не радовало меня больше, чем вид врага, гонимого южным ветром на север».

Даже невозмутимый Говард пришел в восторг. За два дня до этого он писал Уолсингему: «Их сила удивительно велика, и все же мы мало-помалу выщипываем им перья. Я молю Бога, чтобы наших сил на суше оказалось достаточно, чтобы противостоять этой громаде». 7 августа, когда пороховые облака рассеялись, а в ушах у матросов перестало звенеть от постоянных выстрелов, Говард писал Уолсингему о судьбоносных событиях прошедших дней: «В нашем последнем бою с неприятелем перед Гравелином 29 июля мы потопили три их корабля». Еще четыре корабля удалось вывести из строя. «После этого боя, хотя мы израсходовали почти весь порох и ядра, мы приняли храбрый вид и пустились за ними в погоню, всем видом показывая, что намерены очистить от них наши берега и часть Шотландии». На следующий день Говард продолжал свое письмо Уолсингему уже из Маргита: «Хотя мы прогнали испанский флот мимо Фирта и, я думаю, мимо Шотландских островов, Бог знает, куда они двинутся дальше – в Норвегию, или, может быть, в Данию, или даже на Оркнеи, чтобы отдохнуть там и вернуться; ибо, я думаю, они не посмеют возвратиться с таким бесчестьем и позором к своему королю и лишиться доверия своего папы». На этой мысли стоило задержаться. «Мы отбили королевство и можем поздравить себя с победой, – продолжал Говард. – Некоторые считают, что на море испанцы не так хороши, но я ручаюсь вам, мир еще не видел такой силы, как у них. Пленные испанцы, участвовавшие некогда в битве при Лепанто, клянутся, что самые жестокие наши сражения с ними тогда не идут ни в какое сравнение с тем, как мы разгромили их сейчас». Битва при Лепанто прославила принца Филиппа, но теперь англичане полностью развенчали ту давнюю победу. Говард предположил, что Непобедимая армада больше не вернется, потому что «они не посмеют вернуться после такого бесчестия и позора – мы их славно пощипали».

Поражение испанской Непобедимой армады ознаменовало наступление нового этапа в развитии морского боя. Компактные и маневренные английские корабли лучше проявляли себя при любых переменах погоды. Они могли вести огонь с наветренной стороны, поражая корпус и руль противника. Английские пушки калечили вражеские корабли издалека, а английские капитаны не подвергали своих людей риску абордажа. Кроме того, неуклюжая тактика Испании требовала координации действий флота вторжения с испанскими солдатами на суше. Необходимость согласовывать эти маневры замедляла реакцию испанцев и давала преимущество английским кораблям и пушкам, несмотря на сравнительную малочисленность английского флота. Повинуясь необходимости, англичане изменили методы и тактику ведения войны на море.

В течение этого продолжительного сражения англичане удерживали преимущество в основном благодаря благоприятному ветру. Одними только обстрелами они потопили пятую часть испанских кораблей. 4000 испанских моряков погибли, еще столько же получили ранения. Многие уцелевшие суда едва держались на плаву, и ветер нес их, беспомощных, в Северное море, где яростные шквалы рвали в клочья их паруса. Зачерпывая воду, лишившись якорей, они продолжали опасный путь вокруг Шотландии и Ирландии.

Во время этого перехода немало испанских кораблей было уничтожено жестокими штормами. 26 судов потерпели крушение у берегов Ирландии. 6000 моряков утонули, еще тысячу убили на суше ирландцы. Один испанский капитан описал ужасную сцену крушения своего судна на скалах близ Слайго на северо-западном побережье Ирландии. «Многие утонули вместе с обломками корабля, – вспоминал он. – Одни прыгали в воду и шли ко дну, не сумев подняться на поверхность; другие плыли на плотах и бочках, а господа на бревнах; третьи громко кричали в недрах корабля, взывая к Богу; капитаны бросали в море свои цепи и оружие; иных смывало волнами».

Парализованный страхом капитан оказался совершенно беспомощным: «Плавать я не умел, вокруг меня бушевали огромные волны и ревела буря, а на берегу собралась толпа дикарей, которые прыгали и плясали от радости при виде нашего несчастья. Когда кто-нибудь из наших людей добирался до песчаного берега, две сотни дикарей набрасывались на него и срывали с него все до нитки, оставляя совершенно нагим».

10 сентября 1588 г. «Сан-Эстебан» и еще один испанский корабль сели на мель у берегов ирландского графства Клэр. Шериф Боэций Клэнси казнил всех выживших (с тех пор каждые семь лет в церкви в Испании служат мессу, проклиная имя Боэция Клэнси). 15 сентября несколько испанских кораблей потерпели крушение у побережья Слайго. Рассказывали, что на берег выбросило тысячу тел.

Череда штормов продолжалась до 24 сентября и окончилась яростной бурей, вселившей ужас в сердца несчастных. На том этапе по пути домой затонул еще 21 корабль. От первоначальной Армады – 132 кораблей и 30 000 человек – осталось только 67 кораблей и 10 000 человек, и из этого числа многие умерли уже после возвращения в Испанию.

В Шотландии к выброшенным на берег испанским морякам относились с долей сострадания и нередко старались переправить их на родину. Хаклюйт в своем сборнике упоминает, что 400 испанских солдат «после кораблекрушения были доставлены в Эдинбург в Шотландии и, будучи в крайней нужде и совершенно нагими, были там одеты от щедрот короля и купцов, а затем тайно возвращены в Испанию». Местные власти, «принимая во внимание их многочисленные бедствия, хотя они и были врагами, смотрели сквозь пальцы на их появление и отъезд». Несколько испанских моряков поселились на Оркнейских островах к северу от Шотландии, где их потомков позднее стали называть «доны». Куры, выжившие после кораблекрушения, дали начало особой породе местной домашней птицы под названием «армада».

Несчастным испанским морякам, которых выбросило на берега Ирландии, повезло меньше – они стали жертвами мародеров. Жители Ирландии казались испанцам первобытными дикарями, из тех, что боятся любых чужеземцев, говорящих на незнакомом языке, и стремятся любыми средствами уничтожить непрошеных гостей. Ирландец Мелагин Маккэбб похвалялся, что зарубил топором 80 испанцев.

Список потерпевших крушение кораблей «непобедимой» (как ее насмешливо называли англичане) испанской Армады достиг ошеломляющих размеров. «Сан-Маркос» разбился у берегов Ирландии. «Сан-Фелипе» и «Сан-Матео» сели на мель близ Нидерландов и попали в руки голландцев. «Флоренцию» после возвращения в Испанию отправили на слом. «Ла Мария Хуан» затонула во время битвы при Гравелине. «Сан-Хуан» потерпел крушение у берегов Ирландии. «Ла Тринидад» пошла ко дну где-то в Атлантике. «Сан-Хуан Баутиста» был затоплен адмиралом Рекальде. «Урса Дукеса Санта-Ана» потерпела крушение у берегов Ирландии. «Санта-Ана» взорвалась по прибытии на северное побережье Испании. «Санта-Мария де ла Роса» затонула у юго-западного побережья Ирландии – из всей команды выжил только шестнадцатилетний итальянец Джованни; английские чиновники допросили его, а затем повесили. «Сан-Эстебан» разбился у побережья Ирландии – оставшиеся в живых члены команды кончили жизнь на виселице. «Ла Лавия» затонула у берегов Ирландии. «Ла Фата Энкоронада» села на мель и сгорела в заливе Блэксод графства Мейо. «Сан-Хуан де Сицилиа» взорвался в заливе Тобермори в Шотландии. «Ла Тринидад Валенсера» затонула в заливе Киннаго в Донеголе. «Ла Анунсиада» была брошена командой в устье реки Шеннон. «Хулиана» затонула у берегов Донегола. «Фалькон Бланко Майор», гамбургский корабль, реквизированный испанцами, был захвачен Дрейком в Ла-Манше. «Кастилло Негро» затонул у берегов Ирландии вместе с «Барка де Амбург», чья команда искала убежища на других кораблях, которые пошли ко дну позднее. «Сан-Педро Майор» разбился на побережье Девона. «Сантьяго» утонул у берегов Ирландии. «Сан-Лоренцо» погиб у Кале. «Патрона» добралась до Гавра, разваливаясь на ходу. «Принцесса» и «Диана» были разграблены у берегов Байонны. «Жирона» потерпела крушение у Антрима – налетев на рифы, она раскололась на две части и унесла на дно всю команду и снаряжение. Некоторые потерпевшие пытались доплыть до берега, сотни оказались заперты внутри корабля в гибельной ловушке.

Помимо прочего, на кораблях Армады находилось множество лошадей и мулов. Решив, что на обратном пути в Испанию для животных не хватит воды, моряки столкнули их за борт в воды Северного моря. Позднее команда одного английского корабля видела, как брошенные животные плывут по темно-зеленым волнам на пути к забвению.

Остальные корабли Непобедимой армады – менее половины той флотилии, которая подняла паруса в июне, – достигли Ла-Коруньи на крайнем северном побережье Испании. К тому времени большая часть моряков выживала на голодном пайке, на многих кораблях закончилась пресная вода. Еще несколько судов пришлось затопить. Разрозненные остатки некогда гордой Армады постепенно возвращались в течение октября 1588 г. Потери приводили в ужас. Из 30 000 солдат и моряков Армады 20 000 погибли во время плавания и часть скончалась позднее от ран, полученных в бою. Кого-то казнили в Ирландии. Большинство погибших пали жертвами голода и болезней. Участники похода продолжали умирать даже после возвращения в испанские порты. «И посему, – писал Хаклюйт, – во всей Испании не было ни одного знаменитого и благородного семейства, которое не потеряло бы в этой экспедиции сына, брата или какого-нибудь другого родича».

Англичане понесли в этом сражении сравнительно небольшие потери – погибло около сотни моряков и, что примечательно, все корабли остались более или менее целы, кроме восьми сознательно принесенных в жертву брандеров.

Филипп II в отчаянии сказал: «Я послал Армаду против людей, а не против Божьих ветров и волн». Злополучную бурю, о которой он говорил, стали называть Протестантским ветром – этот ветер нес благо Англии и несчастья Испании. На небесах произошли таинственные перемены, как будто магнитная сфера Земли развернулась в обратную сторону, и высшие силы отныне благоволили Англии, а не Испанской империи.

Когда новости о поражении Непобедимой армады достигли Парижа, Бернардино де Мендоса, укрывшийся в столице Франции после того, как его изгнали из Англии, долго отказывался в них верить. В Париже он напечатал фальшивый отчет о победе испанцев, несмотря на то что все факты свидетельствовали об обратном. Этой отчаянной попыткой выдать желаемое за действительное были потрясены даже его друзья. «Мне удивительно видеть, добрый сэр, – сказал один из них, – как вы, человек благородного происхождения и одаренный от природы не меньше остальных, столь широко раскрываете уши для лживых слухов, которые пересказывают вам насмешливые льстецы; и не столько удивляет то, что вы доверяете им, сколько то, с какой быстротой Ваша милость торопится их опубликовать».

Впрочем, Мендосе удалось обмануть немногих. Когда он, оседлав своего мула, выезжал за ворота посольской резиденции, дети бежали за ним, издевательски выкрикивая: «Победа! Победа!» А когда до Мендосы дошли слухи о том, что сам Филипп II им недоволен, пожилой дипломат понял, что у него нет другого выбора, и подал в отставку, сославшись на ухудшающееся зрение.

В память о великом событии Елизавета приказала написать свой портрет. На картине ее правая рука мягко, как будто защищая, покоится на небольшом земном шаре, тем самым намекая на ее новую роль в мировых делах. Испанская Армада после этого еще не раз брала верх в других сражениях, но перестала доминировать в мировой политике и торговле. В глазах королевы победа Дрейка возвестила о начале господства Британии на море и о зарождении нового мирового порядка. Однако в Англии поражение Непобедимой армады было встречено сомнениями и критикой. Знаменитая победа осталась в людской памяти, но вскоре стало ясно, что она досталась дорогой ценой.

18

Презрение, отмщение, победа

Англичанам удалось расправиться с испанскими силами далеко не сразу. Остатки Непобедимой армады, хотя и сильно потрепанные, двинулись на север, наперерез английским кораблям, которые гнали захватчиков мимо Ферт-оф-Форт, шотландского эстуария, впадающего в Северное море, до тех пор, пока не исчерпали возможности для погони. Англичане израсходовали боеприпасы и запасы продовольствия, а их матросы давно нуждались в отдыхе. Если бы у них были силы и средства и дальше преследовать испанский флот, они наверняка уничтожили бы врага – по крайней мере, они так думали. Но им оставалось только утешать себя мыслью, что Армада вряд ли осилит обратный путь в Испанию.

Это предположение оказалось недалеко от истины. Непогода завершила то, что не удалось сделать англичанам, от души потрепав бегущие испанские корабли. Англичане восприняли это как проявление божественной справедливости. Как заметил один набожный английский моряк: «Многие из них никогда больше не увидят Испанию – Божьим соизволением наказаны их злые дела, и ясно, что ни силы людские, ни их жалкие идолы не принесут им победы, когда великий Бог Израилев поднимет против них хотя бы один перст Свой».

Говард на борту «Арк Ройял» доложил Уолсингему, что прежде «непобедимая» Армада окончательно распадается. «Мы потопили три их корабля, а некоторые заставили подойти к берегу – они так черпали воду, что не могли долго продержаться в море. После этого боя, хотя мы израсходовали почти весь порох и ядра, мы приняли храбрый вид и пустились за ними в погоню, всем видом показывая, что намерены очистить от них наши берега и Шотландию; затем, чтобы пополнить запасы провизии, в которых многие наши корабли немало нуждались, а также восполнить недостаток пороха и снарядов, мы направились к Ферту, а вслед за флотом послали несколько пинасов, чтобы они неотлучно преследовали флот, пока тот не пройдет мимо Шотландских островов». К тому времени Говард был уверен, что испанцы «либо прошли мимо Ирландии и теперь напрягают все силы, чтобы вернуться к своим берегам, либо же ушли в сторону Дании». Другими словами, ветер унес их гораздо дальше на север, чем предполагалось, и им грозила гибель.

Некоторые корабли пропали без вести, остальные, вероятно, были уничтожены. «Мы отправили пинас Вашего Величества “Адвайс”, – писал Дрейк королеве, – и мою превосходную каравеллу сопровождать испанский флот, а сами отправились пополнять запасы, но что с ними стало, настигла их жестокая буря или они пристали к берегу в какой-нибудь другой стране, мне неизвестно». Он советовал послать «хорошее судно и несколько сведущих людей, чтобы они могли вести дела от имени Ее Величества с королем Дании, поскольку он будет задавать вопросы; и как можно быстрее прислать обратно достоверный отчет о местоположении этих кораблей, чтобы им можно было дать наилучший отпор; ибо без сомнения, то, что они в состоянии сделать, они немедленно сделают, [раньше чем] зима настигнет их в тех местах. Если они останутся в проливе этой зимой, я надеюсь, что многие испанцы отправятся в Испанию по суше».

Дрейк делал свое дело с таким воодушевлением, что даже испанцы проникались к нему расположением. Адмирал Педро де Вальдес, командовавший кораблем «Нуэстра Сеньора де ла Концепсьон», попав в плен, сравнивал Эль Драке с Хуаном Мартинесом де Рекальде, вторым командующим Армадой, не в пользу последнего. Пытаясь связаться с Рекальде, Вальдес столкнулся с другим испанским кораблем, «оказавшимся так близко на пути, что я не мог ни пройти мимо, ни дать ему место», как он позднее писал королю Филиппу. Его судно в результате столкновения понесло сильный ущерб и потеряло управление, но прежде чем он смог взять ситуацию под контроль, на него «таким же образом налетело еще одно судно, вследствие чего мы потеряли бушприт, фалы и прямой фок».

Он хотел просить помощи у Рекальде – оставаться в бурном море с такими поломками было небезопасно, и «чтобы произвести ремонт, потребовалось бы немалое время». Он неоднократно пытался привлечь внимание Рекальде и даже несколько раз выстрелил из своих орудий, чтобы «весь флот мог узнать, в каком я бедствии». Но – здесь начиналась удручающая часть повествования – хотя Рекальде находился достаточно близко к Вальдесу, «и видел, в каком я состоянии, и мог бы легко помочь мне, он не стал этого делать».

Вместо этого Рекальде дал сигнальный выстрел, призывая всех следовать за ним, и оставил Вальдеса «в отчаянном положении на виду у всего флота, в то время как враг находился всего за четверть лиги от нас» и быстро приближался. Брошенный на произвол судьбы Вальдес «сопротивлялся им как мог и защищался всю ночь до следующего дня, все еще надеясь, что герцог [Рекальде] пришлет мне какую-нибудь подмогу и не поведет себя со мной так бессердечно и неблагодарно». Увы, в итоге Вальдес оказался в одиночестве «в окружении врагов» и, что еще хуже, «сэр Фрэнсис Дрейк, адмирал вражеского флота, приближался ко мне на своем корабле».

Дрейк послал сообщить Вальдесу, что если он сдастся, то с ним будут хорошо обращаться. К удивлению и удовольствию испанца, Дрейк «оказал нам помощь и дал слово джентльмена, пообещав, что будет обращаться с нами лучше, чем с остальными». Вальдес обдумал его слова, решил, что «это наше последнее и наилучшее средство», и поэтому «счел за благо принять его предложение».

10 августа Дрейк ненадолго отвлекся от сражения, чтобы в очередной раз изложить свое «ничтожное» (то есть скромное) мнение о текущих событиях Фрэнсису Уолсингему. Было поздно, Дрейк устал, враги окружали со всех сторон, и он писал так быстро, как только мог, заново переживая тревожные события:

«Я думаю, что испанская армия определенно будет переброшена либо в Норвегию, либо в Данию – есть много разных причин, которые побуждают меня так думать. Во-первых, опросив многочисленных пленных, мы поняли, что во всем их флоте нет ни одного корабля, где не было бы больных людей. Во-вторых, их корабли, мачты, паруса и канаты сильно потрепаны и попорчены нашими выстрелами. В-третьих, в Кале, направив к ним быстроходные суда (брандеры), мы заставили многих из них обрубить якорные канаты, из-за чего они потеряли якоря и теперь вынуждены искать способ восполнить эту потерю. Кроме того, даже если бы они не потерпели всех этих бедствий, бури и западный ветер все равно вынудили бы их двинуться в указанном направлении». Даже если они доберутся до Шотландии, предположил Дрейк, они не найдут там припасов и особенно воды, в которой так отчаянно нуждаются. «Норвегия или внешние острова Шотландии могут немного помочь им пресной водой, парой коров или паршивой говядиной, и малым количеством коз и кур, однако для них это будет все равно что ничего; и даже это жалкое облегчение можно добыть в нескольких разных местах, а дорога к ним трудна и опасна». В этих безнадежных обстоятельствах «следует ожидать единственно того, что они отправятся к королю Дании, и обретут его дружбу, и получат от него всю нужную им помощь», в том числе «большие якоря, канаты, мачты, веревки и съестные припасы и, в общем, все, что только можно приобрести на деньги короля Испании в холодных странах, о чем далее предоставляю судить Вашей светлости».

Что касается герцога Пармского, «по моему мнению, он ведет себя как медведица, у которой украли детенышей, и без сомнения, будучи таким великим воином, он вскоре, если сможет, возьмется за какое-нибудь важное дело, ибо теперь от этого зависит его покой».

Несмотря на все эти опасности, Дрейк видел выход из положения. «Хорошо бы нам восстановить силы возле Дюнкерка и сегодня ночью или завтра утром показать их флоту, что мы возвращаемся и готовы опять идти за ними в погоню». Дрейк не исключал, что в таком случае испанцы от отчаяния могут даже поднять мятеж против герцога Пармского. Это была всего лишь надежда, но в тот момент у Англии ничего кроме нее не оставалось.

В тот же день, 10 августа, лорд Говард отправил лорду Берли из Маргита письмо, в котором сообщал о бедственном состоянии солдат и моряков, рисковавших жизнями, чтобы спасти Англию от испанцев (Дрейк в своем послании упомянул об этих сложностях лишь вскользь). Отважную команду «Элизабет Ионы» в самом начале похода поразила неизвестная инфекция. Из пятисот человек двести уже погибли, и это число с каждым часом увеличивалось.

Встревоженный Говард приказал кораблю бросить якорь, всей командой сойти на берег, освободить корабль от балласта и 3–4 дня очищать его от «заразы» огнем. После этого он набрал в команду «новых людей, самых высоких и умелых, каких я когда-либо видел». Однако болезнь вернулась «и свирепствовала сильнее, чем прежде, унося людей с неслыханной быстротой». Он ошибочно предположил, что источником инфекции служит смола, которой пропитывали корабельные доски. При этом проблема не ограничивалась только одним кораблем, предупреждал Говард, – она затронула весь флот. Помимо этого, корабли находились в море много месяцев подряд, и у моряков было «мало одежды и никаких денег, чтобы купить ее», поэтому он «счел бы за великое благо, если бы им прислали на тысячу фунтов или две тысячи марок чулок, дублетов, штанов, туфель и тому подобного», и как можно скорее. В противном случае, опасался лорд Говард, «большинству моряков вскоре придется ходить голыми».

Душераздирающие призывы Говарда не произвели на Берли никакого впечатления. Он не собирался тратить деньги на спасение моряков, даже если они рисковали жизнью ради защиты своей страны. Жестокая финансовая логика подсказывала Берли, что зараженным людям лучше умереть на месте, будь то в Маргите или на борту своих кораблей. По его расчетам, Англию защищало 12 000 человек, и на них требовалось 16 800 фунтов стерлингов «в виде жалованья и продовольствия». Корона просто не могла позволить им всем остаться в живых.

26 августа Джон Хокинс написал Берли очередное письмо, пытаясь переубедить его. «Ваша светлость может подумать, что смерть или увольнение больных и немощных позволит сэкономить часть общего жалованья». Если так, то он ошибался. «Когда кто-то умирает, его жалованье делят между собой его приятели. На место уволенных, больных и непригодных к службе, которых действительно много, берут новых людей, и те требуют, чтобы им платили не меньше, чем они получали на своем последнем месте на берегу. На всем этом можно потерять больше денег, чем сберечь». На случай, если Берли считал, будто Хокинс или кто-то еще собирается нагреть руки на этом деле, он напоминал: «Если и следует экономить, то лишь так, чтобы это шло на пользу Ее Величеству». И добавил: «Корабли, которые я приказал осмолить, из тех, что находились под командованием сэра Фрэнсиса Дрейка, я нахожу полностью укомплектованными людьми, и многие из них даже сверх положенного числа».

Вернувшись в Дувр 21 августа, Говард вызвал Дрейка, Хокинса и других командиров, чтобы сообща оценить состояние флота. Несмотря на одержанную победу, у этой истории была горькая изнанка, «о которой с печалью и горем я должен поведать Вашим светлостям».

Начать с того, что «большая часть флота поражена тяжелой болезнью, и люди ежедневно умирают». Инфекция распространялась с такой скоростью, что многие заподозрили в ней чуму. Простым набором новых моряков взамен умерших решить проблему не удалось: «Мы видим, что новые люди, которых мы вербуем на наши корабли, сегодня заразившись, завтра уже умирают, так что на многих судах едва хватает матросов, чтобы поднять якоря». Говард рекомендовал королевским советникам поделить флот на две части и наладить снабжение их свежими продуктами, чтобы свести к минимуму распространение болезни. В самых торжественных выражениях он предупредил: «Мы все, здесь присутствующие, не видим других способов дальше нести свою службу, поскольку потери среди моряков слишком велики, и ни одной державе не под силу справиться с подобным».

Быстро распространяющаяся инфекция, лекарства от которой не существовало, нанесла англичанам гораздо больше вреда, чем враг. Говард умолял советников донести до королевы всю серьезность положения. Кроме того, имелся еще один вопрос, возможно, более приземленный, но не менее важный для людей. Они затаили «большое недовольство» из-за того, что обещанное им жалованье «едва доходило до них». Некоторым и вовсе не заплатили. Короне следовало рассчитаться с ними до 25 августа, иначе у Англии не окажется флота в тот момент, когда он будет особенно нужен.

Дрейк, вернувшись на «Ревендж», 23 августа снова излил душу в письме Уолсингему, с примечательной объективностью оценив боевые перспективы Англии и Испании. Пожалуй, никто не мог высказаться на этот счет точнее его: «Неопределенность сообщений, ежедневно поступающих к нам из Кале, Дюнкерка, Остенде, Флушинга и из Шотландии, а также от тех кораблей и пинасов, которые милорд адмирал отправил на разведку, вынуждает меня полагаться скорее на собственные догадки, чем на их донесения, поскольку их сведения слишком сильно расходятся друг с другом: одни утверждают, будто герцог Медина-Сидония со своим флотом снова возвращается, а герцог Пармский движется к месту высадки, чтобы соединиться с ним, другие утверждают, что испанский флот уже наверняка миновал Шотландию и направляется к себе домой. Эти отчеты совершенно противоположны друг другу».

Что касается возвращения в Испанию, у Дрейка были на этот счет свои соображения. «Если их флот попытается вернуться, то в это время года ветер не позволит им идти обратно тем же путем, каким они пришли, потому что в этой части теперь дуют скорее западные ветры. Этот ветер, который дует ныне, если там он не более восточный, чем здесь, вряд ли позволит их флоту… обойти с другой стороны Шотландию и Ирландию». И герцог Медина-Сидония, и герцог Пармский нуждались в «хорошей погоде», чтобы осуществить назначенную встречу, и, если ветер им не поможет, «они никогда не исполнят того, что обещали королю, своему повелителю». Герцогу Пармскому требовался умеренный бриз, потому что у него были маленькие корабли. Герцогу Медина-Сидония был необходим такой же ветер, поскольку у него в пределах досягаемости не было безопасных гаваней.

Но надеждам испанцев не суждено было сбыться. Что касается герцога Пармского, за ним, по мнению Дрейка, «следовало бы зорко присматривать в течение этих 20 дней, хотя бы армия Испании и не возвращалась этим путем», потому что его силы по-прежнему представляли угрозу для Англии. Здесь Дрейк замялся, подойдя опасно близко к болезненной теме слабости армии Ее Величества. Не желая унижать королеву и ее министров, он в расплывчатых выражениях выразил надежду, что власти предержащие «будут воодушевлять нас и впредь». Однако, предлагая свои меры, Дрейк не до конца осознавал весь масштаб сражения.

На случай, если Армада попытается найти убежище у берегов Шотландии, Елизавета заручилась поддержкой короля Якова VI, пообещавшего, что он поможет ей в борьбе с врагами Англии. Согласие Якова выглядело особенно примечательно еще и потому, что его матерью была Мария Стюарт, королева Шотландии. Несмотря на эту драматическую историю, Яков VI решил отказаться от католичества в пользу протестантизма – возможно, в надежде, что бездетная Елизавета в конце концов сделает его своим наследником. Когда на кону стоит такой приз, религиозные принципы можно отбросить в сторону.

Нельзя сказать, что Елизавета сразу безоговорочно поверила Якову. До этого он не раз выступал с антианглийскими речами и публично поддерживал интересы Испании. У Елизаветы были все основания полагать, что он может притворяться. Филипп, в свою очередь, был уверен, что Яков откажется помочь ей из-за ужасной истории с Марией, ведь «кровь его убитой матери еще не остыла». Но Яков смотрел на дело иначе. Чтобы склонить его на свою сторону, Елизавета отправила в Шотландию своего посланника незадолго до того, как там появилась затравленная Армада, и пообещала Якову титул герцога и 5000 фунтов стерлингов в год. Он поспешил принять эти щедрые предложения, однако позднее, когда кризис миновал, Елизавета отозвала их. Она пыталась спасти свою жизнь, уберечь королевство и сэкономить немного денег – одновременно.

В отсутствие финансов Елизавета I сделала ставку на свой королевский авторитет и яркую харизму. Требовалось поднять боевой дух подданных, поскольку битва с испанской Армадой, начавшаяся на море, грозила перейти на сушу. Заручившись поддержкой государыни, граф Лестер, получивший новый титул «генерал-лейтенанта и капитана армий и компаний королевы», собрал дивизию солдат в Тилбери в Эссексе, примерно в 20 милях от устья Темзы. Но даже Лестер считал, что в сражении на суше Испания обязательно победит. Войска герцога Пармского имели репутацию «лучших солдат христианского мира на сегодняшний день», в то время как английские солдаты, по отзывам, «больше интересовались модой, чем дисциплиной».

Однако у герцога Пармского были свои трудности. Он собирался привести в Англию не менее 30 000 солдат, но в его распоряжении находилось лишь 18 000, и их число быстро сокращалось из-за болезней. Англия набрала 26 000 тысяч солдат, однако всего через неделю у них закончились припасы, и часть людей разбежалась по домам, прежде чем дело дошло до сражения. Филипп II в глубине души не слишком надеялся на победу над протестантскими безбожниками. Он передал герцогу Медина-Сидония запечатанные инструкции, разрешающие ему провести переговоры с Англией в случае, «если (не дай Бог) исход окажется не слишком благоприятным и решить дело силой оружия нам не удастся». В этом прискорбном случае герцогу разрешалось предложить Англии «ограниченные уступки», а если он не сможет их вытребовать, Филипп II был готов согласиться на то, чтобы католикам в Англии позволили свободно совершать свои богослужения (что теоретически они и так уже могли делать). Внезапно самый могущественный монарх Европы перестал казаться непобедимым. Скорее он походил на правителя, который неожиданно зашел слишком далеко и старается сохранить лицо. В конце концов, Филиппу II оставалось только уповать на то, что Бог не позволит ему потерпеть неудачу.

В тот критический момент в битву вступила сама Елизавета I. По совету графа Лестера она решила устроить смотр своим войскам и поддержать их боевой дух собственным примером. Она была женщиной, но вместе с тем и воином.

9 августа Елизавета прибыла в деревню Тилбери, стоящую на высоком берегу Темзы там, где ее русло сужается примерно до 220 м. Облаченная в ослепительно-белый наряд и сверкающую серебром кирасу, королева появилась перед солдатами верхом на сером мерине – все это намекало, что она в случае необходимости готова сражаться насмерть вместе с ними. По обе стороны от нее ехали граф Лестер и граф Эссекс. В тот день Елизавета, воззвав к первобытным инстинктам воинов, произнесла одну из самых знаменитых своих речей:

Мои возлюбленные подданные! Некоторые, пекущиеся о нашей безопасности, убеждали нас остеречься и не появляться посреди вооруженного собрания, опасаясь предательства; но уверяю вас, я не желаю дожить до того дня, когда не буду доверять моему верному и любящему народу. Пусть страшатся тираны. Бог мне свидетель, я всегда считала своей главной силой и защитой верные сердца и добрую волю моих подданных, и поэтому я пришла к вам, как вы видите, в этот час не для увеселения или забавы, но для того, чтобы оказаться в гуще битвы, жить и умереть среди вас, во имя моего Бога, моего королевства и моего народа, за мою кровь и мою честь.

Кроме этого она произнесла другие памятные слова:

Я знаю, что обладаю телом слабой и немощной женщины; но в этом теле заключены сердце и отвага короля – короля Англии. И я считаю подлой насмешкой то, что герцог Пармский, король Испанский или иные князья Европы смеют вторгаться в пределы моих владений. Чтобы не допустить такого бесчестия, я сама готова взять в руки оружие, я сама готова вести вас на битву, судить и вознаграждать каждого из вас за ваши подвиги на поле боя. Я уже знаю, что своей отвагой вы заслужили немало наград, и мы уверяем вас, мы даем свое королевское слово, они будут вам должным образом выплачены… Мы вскоре одержим славную победу над врагами моего Бога, моего королевства и моего народа.

Она произнесла волшебное слово – «вскоре». Время пришло. Ее слова совершили чудо.

Очевидцы рассказывали, что в ответ войска «издали продолжительный громогласный крик». Лестер позднее замечал, что королева «настолько воспламенила сердца своих добрых подданных, что, я думаю, самый слабый из них теперь мог бы помериться силами с самым гордым испанцем, осмелившимся явиться в Англию». Со дня своей коронации Елизавета I руководствовалась в своих поступках верой в то, что ее власть исходит главным образом от английского народа, перед которым она, согласно Божьему повелению, несет ответственность. И тогда в Тилбери она наглядно продемонстрировала эту убежденность: своим женским голосом она заявила, что обладает сердцем и отвагой короля. В этом ярком образе заключалась вся суть ее правления. Долгие годы Англия страдала негласным, но от этого не менее разрушительным комплексом неполноценности, оставаясь в тени несокрушимой Испанской империи. Даже победы Дрейка над испанцами в основном представляли собой акты вандализма – это были, как удачно выразился сам Дрейк, описывая свой набег на Кадис, попытки «подпалить королю бороду». Теперь, наконец, Англия могла претендовать на полноценную победу.

Вскоре в ознаменование славной победы Англии над Испанией были отчеканены памятные серебряные монеты. На них красовались английские брандеры – прекрасный символ, – прогоняющие испанцев. На некоторых был выгравирован латинский девиз Venit, vidit, fugit («Пришел, увидел, убежал»), лишний раз напоминающий об унижении испанцев. Группа придворных, в числе которых был и Дрейк, заказала знаменитый «Армадный» портрет Елизаветы: королева царственно возлагает руку на земной шар, а рядом с ее головой виднеются сцены сражений – снова английские брандеры и обломки испанской Армады на скалистом побережье. Ныне это был ее мир. Те, кто внимательно изучал портрет, догадывались, что для него, вероятно, позировала не сама Елизавета, которая была уже в преклонном возрасте, а скорее кто-то из ее более молодых служанок. Елизавета хорошо понимала, как важен имидж – на портрете ей нельзя выглядеть изможденной и постаревшей, особенно в момент торжества.

Речь Елизаветы ознаменовала окончание битвы с испанской Армадой – или так казалось. Смертоносные корабли Армады не вернулись в Англию. Испанцам не удалось захватить земли, о которых Шекспир несколько лет спустя писал:

…царственный сей остров,

Страна величия, обитель Марса,

Трон королевский, сей второй Эдем,

Противу зол и ужасов войны

Самой природой сложенная крепость,

Счастливейшего племени отчизна.

Та Англия, что побеждала всех[8].

И все же англичане начали сомневаться в своей исторической победе. Почему в решающий момент у них закончились боеприпасы? Они могли бы потопить гораздо больше испанских кораблей, если бы у них было достаточно снарядов. Почему они не стали захватывать испанские корабли? Совет набросился с резкой критикой на Говарда, не сумевшего взять на абордаж вражеские суда.

Воинственные настроения в Англии быстро остыли. На следующий день после того, как Елизавета произнесла свою воодушевляющую и явно призывавшую к оружию речь, она снова изменила решение и приказала собравшимся в Тилбери солдатам сворачивать лагерь. Корона не могла позволить себе содержать их, когда в них не было непосредственной необходимости. Что касается военного флота, который, как она выразилась, служил стенами Англии, то почти все моряки были уволены, а большинство кораблей немедленно списано из состава регулярного флота. На начало августа Елизавета командовала 197 кораблями. В начале сентября их осталось всего 34. Фрэнсис Дрейк сетовал, что эти резкие сокращения могут поставить под угрозу безопасность Англии, но его никто не слушал. Лорд-казначей вздохнул с облегчением, избавившись от огромной статьи расхода, а это было намного важнее.

Война, хотя и недолгая, оказалась гибельно дорогой, как и опасался Берли. Елизавета занимала деньги у своих богатых подданных, но под высокие проценты (10 %). Она заняла дополнительные средства у лондонского Сити. Она извлекла из финансового резерва страны огромную сумму – 100 000 фунтов стерлингов. Она вложила часть своего личного состояния. Но Англия балансировала на грани финансового кризиса, а Берли всеми правдами и неправдами пытался получить дополнительные ссуды. Август еще не закончился, а он уже признавался Уолсингему: «Я вижу, что многие ропщут, а недовольный народ – это радость для врага».

Даже моряки, которые рисковали жизнью, защищая свою страну, не получили положенных выплат. На «вознаграждение раненым» корона потратила ничтожные 180 фунтов стерлингов. Многие из этих раненых должны были вскоре умереть. В конце концов голод и болезни унесли жизни половины выживших, и дальше положение лишь ухудшилось.

Но одну смерть, хотя и не связанную прямо с военными действиями, Елизавета переживала особенно остро. Пока Англия праздновала чудом доставшуюся победу над Испанией, самый близкий советник и, возможно, любовник Елизаветы, Роберт Дадли, граф Лестер, решил отправиться на курорт в Бакстоне среди живописных холмов Дербишира. К тому времени здоровье Дадли ухудшилось, и он путешествовал не торопясь. Он остановился в Корнбери, в Оксфордшире, где, согласно одному источнику, «плотно поужинал», а затем в течение ночи «заставлял себя извергнуть съеденное».

Там его настигла болезнь, которую Шекспир называл болотной лихорадкой, – малярия. Это была одна из самых серьезных и широко распространенных болезней той эпохи – ее переносили комары, во множестве водившиеся в болотистых районах вдоль Темзы. Малярия вызывала лихорадку, озноб, рвоту, судороги, кому и, в конечном итоге, смерть. Она служила одной из главных причин смертности в Лондоне. Средняя продолжительность жизни тогда составляла всего 35 лет – Лестеру насчитывалось уже 55 лет. В присутствии своей жены Летиции Роберт Дадли, 1-й граф Лестер, умер 4 сентября 1588 г., оставив после себя долги свыше 20 000 фунтов стерлингов.

Узнав о кончине Лестера, Елизавета заперлась в своих покоях и оставалась там, «пока казначей и другие советники не взломали двери и не вошли, чтобы увидеть ее». Она, конечно, питала склонность к театральным жестам и порой вела себя с Лестером так же высокомерно и жестоко, как со всеми остальными, но в то же время она была глубоко привязана к нему. В мире предателей, убийц и посредственностей он был рядом с ней и неизменно поддерживал ее правление с тех самых пор, когда еще юношей появился при дворе. Всю оставшуюся жизнь она хранила в запертой шкатулке рядом с кроватью сентиментальное письмо, которое он написал ей незадолго до своей смерти.

Я смиренно молю Ваше Величество простить вашего бедного старого слугу за дерзость и осмеливаюсь спросить, как поживает моя милостивая госпожа и стало ли ей в последнее время легче. Ибо главнейший в этом мире предмет моих молитв – ваше крепкое здоровье и долгая жизнь. Что касается моего бедственного случая, я все еще продолжаю принимать ваше лекарство и нахожу, что [оно] помогает гораздо лучше, чем любое другое средство, которое мне давали прежде. Таким образом, надеясь найти совершенное исцеление на водах и не переставая молиться о счастье и благополучии Вашего Величества, смиренно целую ваши стопы.

Написано в вашем старом доме в Райкоте, в утро четверга, готовым отправиться в путь самым верным и покорным слугой Вашего Величества,

Р. Лестером

На нем она написала: «Его последнее письмо».

В похоронном кортеже графа Лестера, проследовавшем из Кенилворта в Уорик, не хватало двух человек: его жены Летиции, которая прислала вместо себя письмо, в котором называла его «лучшим и самым дорогим из мужей», и Елизаветы, которая по традиции никогда не присутствовала на похоронах. Она отказалась простить огромный долг, который Лестер накопил за всю жизнь на службе у королевы, и выплачивать его пришлось Летиции. Положение усугубилось тем, что Елизавета конфисковала все его земли, Лестер-хаус с видом на Темзу и всю хранившуюся в нем коллекцию произведений искусства. Обремененная по причине мстительности Елизаветы долгами на 50 000 фунтов стерлингов, Летиция много лет не могла выпутаться из судебных тяжб. В отчаянии она вышла замуж за простолюдина, чтобы избежать долгового иска.

С этих пор Елизавете предстояло вести дела в одиночку, без советов Дадли – еще один близкий человек навсегда покинул ее. Эта потеря нанесла ей тяжелый удар. Она заперлась в своей спальне и долго отказывалась выходить. Через два месяца, в ноябре 1588 г., Елизавета выглядела «сильно постаревшей и измученной, и в глубокой меланхолии».

Пытаясь отвлечься от смерти Лестера, она приняла участие в праздновании победы над испанской Армадой. В этом же месяце, одетая в белое с серебром, словно воплощение вечной королевской власти, она вышла из своей спальни и села в колесницу, запряженную парой белых лошадей. Впереди шли королевские трубачи, а сзади следовали дворяне и слуги из ее свиты.

Среди прочих в этой привилегированной группе был тщеславный, честолюбивый и вспыльчивый Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс, которому вскоре должно было исполниться 24 года, – новый фаворит королевы (которая, кстати, была старше его более чем на 30 лет). Говорили, что граф стремился занять место Лестера, и тогда у него, пожалуй, были все шансы этого добиться. Королева уже отдала юноше ранее принадлежавшее Лестеру звание королевского шталмейстера, и его постоянно видели рядом с ней. Они часто играли в карты по ночам, и ходили слухи, что он возвращался в свои покои «лишь под утро, когда запевали птицы». Елизавета уговорила его переехать в апартаменты Лестера в Сент-Джеймсском дворце, откуда могла вызвать его в любое мгновение.

Впрочем, появлялись и тревожные признаки. Граф нарушил этикет, осмелившись в одном споре пожаловаться на Елизавету за то, что она встала на сторону Уолтера Рэли, простолюдина, и повернулся спиной к королеве, прежде чем в раздражении выйти из комнаты. Никто не смел поворачиваться спиной к королеве, и она не преминула высказать ему свое возмущение. Но, несмотря на все это, молодой граф упивался своим положением. Он заказал Николасу Хиллиарду свой портрет: на картине «Юноша среди роз» Деверо стоит скрестив ноги, беззаботно прислонившись к дереву, увитому белыми розами. Десять лет спустя его надменность стала причиной его гибели.

В сражениях с испанцами англичане потеряли всего сотню человек, но после битвы на них обрушились другие напасти – сыпной тиф, пищевые отравления, цинга. Говард наблюдал за гибелью своих людей с чувством фатализма. «Таков неизменно печальный исход великих деяний во славу отечества», – сокрушался он.

Испанские моряки, оказавшиеся в отчаянном положении вдали от дома, несли еще более тяжелые потери. Многие корабли Непобедимой армады, спасаясь бегством, обогнули Шотландию с севера и были вынуждены плыть на запад, чтобы войти в Атлантику и взять курс на Испанию. Припасов оставалось в обрез, а сознание унизительного поражения только усугубляло их бедствия. Герцог Медина-Сидония сообщал королю Филиппу II: «Я не возьмусь описать Вашему Величеству все беды и тяготы, которые мы пережили. Их было больше, чем когда-либо прежде».

Лоялисты не посмели передать королю катастрофические новости, поэтому поначалу сообщения о великой битве, доходившие до ушей Филиппа II, звучали в триумфальном ключе: Испания победила, а Эль Драке взят в плен. Когда стали ясны истинные масштабы разгрома Испании, Филипп II воспринял известие с пугающим стоицизмом: «В деяниях Господа нет ни потерь, ни приобретений, и нет бесчестья; об этом больше не следует говорить». Однако наедине он признавался, что предпочел бы никогда не рождаться на свет, и говорил, что избавить его от страданий может лишь чудо. Но чуда не произошло. Со временем у Филиппа II выработалась иррациональная, но стойкая модель поведения: он стал прикладывать вдвое больше усилий для завоевания Англии. По его мнению, «из-за того, что произошло, война стала тем более необходимой».

В английском казначействе на фоне почти невероятной победы кипели нешуточные финансовые споры. Хокинс и Берли продолжали нападать друг на друга, и ни один не собирался отступать. «Сожалею, что дожил до того дня, когда мне пришлось получить столь резкое письмо от Вашей светлости, хотя я со всем усердием старался устроить все наилучшим образом, – оскорбленно замечал Хокинс в письме к скупому Берли. – У меня был всего один день на знакомство с обстановкой, и я уволил многих, но после того дня я едва мог перемещаться в шлюпке от корабля к кораблю по причине неизменно дурной погоды». Он прикладывал массу усилий, чтобы распределить жалованье «в наилучшем возможном порядке… некоторых увольняют с пустыми обещаниями, некоторым достаются лишь билеты к поставщикам провианта, у которых они могут получить сколько-то еды, чтобы вернуться домой, а некоторые получают деньги, сколько сочтет необходимым назначить лорд-адмирал в помощь раненым, больным и нуждающимся». На все это, напоминал Хокинс, «требуется 19 000 фунтов», и он планировал «растянуть эти средства насколько возможно и не требовать большего, пока не заставит крайняя нужда».

Срочно обеспечить моряков деньгами требовал и Говард. Да, англичане понесли совсем не большие потери, но членам Совета не следовало обманываться. Голод и болезни наносили английским морякам больше ущерба, чем испанцы. «Невыносимо видеть, как люди, честно сослужившие свою службу, умирают от голода. Я знаю, что Ее Величество ни за что на это не согласится. Пусть лучше Ее Величество откроет кошелек ради их облегчения, чем будет смотреть на их бедствия; ибо вскоре нам снова может понадобиться подобная служба, но если мы не будем заботиться о людях и позволим им голодать, бедствовать и умирать, мы вряд ли сможем кого-нибудь завербовать. Клянусь Богом, я предпочел бы никогда не иметь ни гроша, чем смириться с тем, что они будут обделены».

А в это время англичане, не подозревая о страданиях и тяготах моряков, праздновали свое чудесное избавление. В честь победы были отчеканены памятные медали. На одной изображалась молящаяся семья из четырех человек и девиз на латыни: «Человек предполагает, Бог располагает». На другой медали красовалось разбитое парусное судно и надпись: «Испанцы обращены в бегство и погибают, хотя их никто не преследует». На третьей были выбиты главные враги Англии – католики – с завязанными глазами, претерпевающие мучения, а с обратной стороны разбившийся о скалы корабль Армады и падающие в воду испанские моряки. Было написано и произнесено много благодарственных молитв, звонили колокола, а 19 ноября в честь победы дали пушечный салют.

Некто «Р. В.» опубликовал изящную пьесу «Три лорда и три леди из Лондона», в которой воинственные английские школьники побеждали испанцев, олицетворяющих гордыню и прочие пороки. Лондон наводнили памфлеты, посвященные Армаде, – в одном из них, в частности, обсуждалось, безопасно ли есть рыбу, которая питалась останками испанских моряков и могла заразиться их венерическими болезнями (в конце автор все же объявлял, что англичане могут без опасений придерживаться привычного рациона). Появилось множество баллад и стихов, воспевающих крах испанской Армады. Во многих из них подчеркивалась жестокость испанцев: «Они изготавливали такие кнуты, которыми ни один человек не ударил бы и собаку… от которых кровь расплескивалась при каждом ударе».

Решив добавить свой голос к общему хору, Берли отправил Бернардино де Мендосе эссе, в котором разъяснял, что английские католики не одобряют попытку Испании насильно вернуть Англию в лоно католицизма. «Разве эта Реформация… непозволительна пред Богом?» – спрашивал он. Испанец, сидевший в лондонской тюрьме, так отозвался об ошеломляющей победе англичан: «Во всех этих битвах Христос показал себя лютеранином». Было написано несколько «армадных» портретов Елизаветы, воспевающих поражение врагов Англии и ее зарождающееся мировое господство. Судя по всему, на этот раз Бог был на стороне англичан.

Убедительная победа англичан заставила Испанию нехотя признать, что Провидение, по-видимому, поддерживает протестантов. 20 августа 1588 г. в соборе Святого Павла в Лондоне прошла благодарственная служба, посвященная чудесной победе над испанской Армадой. В полдень королевская карета появилась у Великих западных ворот собора, где Елизавету ждали священники, облаченные в серебряные накидки. Заняв свое место с началом богослужения, королева подняла взгляд и увидела покачивающиеся в вышине захваченные штандарты Армады.

Испанцы со свойственным им фатализмом истолковали победу англичан как Божье отмщение. Филипп II признал, что поражение «лишило нас доброго имени и уважения, которым мы привыкли пользоваться среди воинственных народов». Испанская церковь не сразу смогла объяснить, почему Бог допустил разгром Армады, но в конце концов причину нашли: испанцы слишком медлили с изгнанием мавров из Гранады. В действительности поражение испанской Армады зависело не от Провидения и даже не от личного героизма англичан, а от вполне приземленных факторов, прежде всего неблагоприятной погоды, и не в последнюю очередь от нехватки обручей и бочковых планок, которые Дрейк уничтожил во время своего набега на Кадис несколько месяцев назад.

Без бочек испанцам не в чем было хранить припасы первой необходимости – воду, вино, соленое мясо, соленую рыбу и галеты. Сменные бочки, наспех изготовленные из необработанного дерева, служили и вполовину не так хорошо, поэтому могучая испанская Армада оказалась фактически выведена из строя.

Дрейк, в свою очередь, тоже усматривал в победе англичан руку Провидения. Поражение испанской Армады укрепило притязания Елизаветы и позволило Англии сделать еще один шаг к созданию империи. Память об этом сражении помогла Англии выстоять в Наполеоновских войнах начала XIX в. и во время Второй мировой войны. В речи в честь победы англичан над немцами Уинстон Черчилль использовал аллюзию на вдохновляющие, звавшие в бой слова Елизаветы при Тилбери: «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но, может быть, это конец начала».

Начало это было или конец, Елизавета I сказать не могла. Она отправилась на своем корабле в Лондон и до начала октября затаилась в Сент-Джеймсском дворце. За это время еще больше испанских судов потерпели крушение у северного побережья Ирландии, и она, наконец почувствовав себя в безопасности, решила вернуться в свои просторные резиденции в Уайтхолле и Гринвиче.

Если бы битва с испанской Армадой на этом и закончилась, она навсегда осталась бы в веках как безоговорочная победа Англии и Дрейка. Но в следующие несколько лет баланс сил между победителем и побежденным не раз менялся. После того как непосредственное военное противостояние окончилось, половину сражавшихся за Англию солдат и моряков унесли болезни и голод. Потребовались месяцы, чтобы осознать истинную цену победы, и если бы шумные толпы, праздновавшие в ноябре вместе с королевой, знали об этом, то они, возможно, ликовали бы не так громко или остановились, чтобы задуматься о потерянных жизнях, страданиях и экономическом крахе.

Мудрость стоической реакции Филиппа II, на первый взгляд совершенно не отвечающей реальному масштабу поражения испанцев, постепенно становилась все более очевидной. Испания тоже пострадала и не могла винить в этом никого, кроме себя. Испанские солдаты гибли ужасной смертью на дальних берегах от рук противников, с которыми даже не собирались сражаться, в Ирландии и в других местах, и умирали от голода в гораздо большем количестве, чем их враги.

Сражение с испанской Армадой в конце лета 1588 г. не положило конец противостоянию, как казалось в то время, – напротив, за ним последовала череда ожесточенных столкновений, которые нанесли огромный ущерб обеим странам. Со временем стало ясно, что Испанская империя достигла апогея и начала медленно и неспешно двигаться к упадку, в то время как Англия, хотя и страдавшая от внутренних противоречий между католиками и протестантами и конфликтов с ирландцами и шотландцами, выступала единым фронтом против своих геополитических соперников.

Мерой новой приверженности Англии идее империи могло служить то, что Дрейк, несмотря на его выдающиеся достижения в качестве первого и единственного на тот момент кругосветного путешественника, а также на менее славный, но не менее важный его пиратский вклад в английскую казну, ныне воспринимался в первую очередь как военный лидер (хотя таковым совершенно не был), и его участие в обороне Англии ценилось превыше всего.

Дрейк всегда жил по собственным правилам – он нападал когда хотел, где хотел и на кого хотел, и, несмотря на свою верность королеве, оставлял себе все, что считал нужным. Он никогда всерьез не пренебрегал долгом, хотя его поведение порой вызывало упреки. Дрейк всегда был и оставался зачинщиком, пиратом-изгоем. Геополитические перестановки, начавшиеся с его кругосветного плавания, сыграли важную роль в истории Англии, показав ей, как может выглядеть империя, способная конкурировать с Испанией и в конечном итоге превзойти ее. Дрейк внес свой вклад в создание Британской империи, в сущности, по счастливой случайности. Его кругосветное плавание изначально задумывалось как набег ради окончания всех (испанских) набегов, а не как грандиозное геополитическое заявление, хотя в ретроспективе оно выглядело именно так. Учитывая беспечный темперамент Дрейка, можно сказать, что своим успехом он был обязан скорее дерзости, чем расчету. Если Испания со всеми своими ресурсами оказалась не в состоянии управлять своей империей, то как собиралась справиться с такой задачей миниатюрная Англия? Этот вопрос касался уже не только Дрейка. Он затрагивал всю Англию, а Дрейк чем дальше, тем больше чувствовал себя сторонним наблюдателем в том новом мире, который он помог открыть. Там уже распоряжались другие – Елизавета, Рэли и следующие поколения колонизаторов. Со временем Великобритания создала свою империю, а Испания постепенно уступила этой выскочке всемирное господство.

Пиратство одновременно и вдохновляло, и ограничивало Дрейка. После того как он обогнул земной шар, ему больше нечего было открывать и завоевывать – оставалось только грабить корабли. Пришло время двигаться дальше, но Дрейку идти было некуда. Баклендское аббатство веками служило местной достопримечательностью, но судя по тому, как мало времени в нем проводил Дрейк, роль хозяина этого поместья интересовала его не больше, чем роль члена парламента или мужа своей второй жены. Разгром испанской Армады стал великой победой для Англии, но началом конца для Дрейка.

Филипп II сохранял внешнее спокойствие, однако все причастные к военной неудаче испанской Армады сполна ощутили на себе тяжесть королевского гнева. Главнокомандующему герцогу Медина-Сидония, в котором Филипп II так ошибся, он приказал никогда больше не показываться при дворе (позднее герцогиня убедила короля смягчиться). Диего де Вальдеса на 18 месяцев отправили в тюрьму. Неаполитанец, посылавший в Англию пушки и порох, был пойман и приговорен к четвертованию, причем его разорвали на части не лошадьми, а галерами. Когда Медина-Сидония проезжал по Вальядолиду к своему особняку, ему вслед насмешливо кричали: «Дрейк! Дрейк!» Вдобавок он заслужил унизительное прозвище El duque de gallina – «Куриный герцог». Поражение Армады привело в ярость даже папу римского. Он считался непогрешимым, но Англия сделала из него посмешище.

Бернардино де Мендоса, бывший посол Испании в Лондоне, окончательно превратился из более или менее заслуживающего доверия шпиона в откровенного пропагандиста, распространявшего лживые слухи о королеве, Говарде и особенно Дрейке – например, он утверждал, что Эль Драке попал в плен к испанцам.

Дрейк, обычно равнодушный к испанской пропаганде, на сей раз сделал нехарактерную для себя вещь и ответил на оскорбления Мендосы. «Они не постыдились опубликовать в печати на разных языках повесть о великих победах, якобы одержанных ими над этим королевством, и распространяли их обманным образом по всей Франции, Италии и другим странам. Но вскоре всем народам открылось, как их флот, который они называли непобедимым, состоявший из 140 кораблей, в числе которых были не только их суда, но и большие аргосы, португальские каракки, флорентийцы и огромные корабли других стран, был разбит всего 30 военными кораблями Ее Величества и нескольких наших купцов благодаря мудрому, доблестному и умелому руководству лорда Чарльза Говарда, лорд-адмирала Англии. Мы били и трепали испанцев от мыса Лизард в Корнуолле до Портленда, где они позорно бросили дона Педро де Вальдеса с его могучим кораблем, и далее от Портленда до Кале, где они потеряли Уго де Монкадо с его галерами. Из Кале, напуганные нашими брандерами, обрубив якоря, они бежали прочь из Англии вокруг Шотландии и Ирландии», – громыхал Дрейк. Эти негодяи «надеялись найти приют и вспоможение» у собратьев-католиков, обитавших в тех местах. Но вместо этого «почти все они разбились о скалы, а те, что смогли выбраться на берег, хотя людей у них оставалось достаточно, были тем не менее сокрушены, разбиты, убиты и взяты в плен; и далее их гнали из одной деревни в другую, связав попарно, и в конце концов переправили в Англию, где Ее Величество в силу своей царственной и непобедимой натуры, побрезговав казнить их и не пожелав удерживать их у себя и как-либо развлекать, повелела отправить их на родину, где они могли засвидетельствовать истину и правдиво поведать о славных деяниях своего непобедимого и ужасного флота». Все пережитые испанцами страдания и унижения представлялись Дрейку вполне уместными.

Дрейк напомнил своим читателям, что испанцы совершенно не умели воевать. «За все время своего плавания вокруг Англии они не потопили и не захватили ни одного нашего корабля, барка или шлюпки и даже не сожгли на берегу ни единой овчарни». Герцог Пармский, в свою очередь, тоже не сидел без дела. Он обратился за помощью к кардиналу в Риме (который по стечению обстоятельств приходился ему дядей) и подробно изложил Филиппу II свою версию событий. Король публично не высказывал герцогу Пармскому никаких упреков, однако считал именно его виновным в катастрофическом поражении. Недовольство короля вынудило герцога объявить об официальном прекращении «Английского предприятия» – по крайней мере, в тот момент.

Не все в Англии радовались победе. Лорд Говард, мучимый угрызениями совести, без обиняков написал королеве о том, что среди солдат и моряков быстро распространяются заразные болезни. «Милостивая госпожа, с великой скорбью я вынужден сообщить вам о том, в каком состоянии находится здесь ваш флот. Распространяются и свирепствуют многочисленные и опасные болезни; даже новые люди, которых мы вербуем на наши корабли, сегодня заразившись, завтра уже умирают; увы, таков неизменно печальный исход великих деяний во славу отечества, но я не сомневаюсь, что милостью Божьей и при надлежащей заботе Вашего Величества зараза должна отступить». Тяжесть положения требовала срочных мер. Говард сообщил Тайному совету, что люди «ежедневно умирают, заболевая на кораблях, в большом количестве, а сами корабли так пропитаны порчей и заразой, что мы подозреваем настоящую чуму».

О серьезности ситуации свидетельствовало то, что «на многих кораблях едва хватало людей, чтобы поднять якоря». В одном только Плимуте из 500 человек команды «Элизабет Бонавентуры» погибло уже 200, и список с каждым днем пополнялся. На борту «Элизабет Ионы» из всей команды выжил только один человек.

Расстроенный до глубины души, Говард признавался Берли: «Самое горестное зрелище здесь, в Маргите, – это те люди, которые, не имея никакого пристанища, умирают на улицах… Какое сердце не наполнится горечью при виде тех, кто доблестно служил, а теперь так жалко гибнет». Говард сделал все, что мог: он продал часть личного серебра, чтобы оплатить неотложные нужды своих людей, и умолял Совет убедить королеву «открыть кошелек», чтобы помочь больным и умирающим солдатам. Нельзя было допустить, «чтобы люди, так славно послужившие, страдали от голода». Ответ Елизаветы поражал ледяным бессердечием. Она поручила Берли передать Говарду, что «в случае смерти, увольнения больных и тому подобного можно сэкономить часть общего жалованья». Смерть давала удобную возможность избавиться от дефицита бюджета.

После длительного ожидания казначейство все же выделило требуемые средства. Раненые матросы получили в общей сложности 80 фунтов стерлингов, а сотня героических моряков, направлявших брандеры при Кале, получили 5 фунтов стерлингов. Но эти деньги предназначались не каждому из них – это была общая сумма, которую все они должны были разделить между собой. Не зная, что еще предпринять, Говард выхлопотал раненым морякам нищенские лицензии, разрешающие им просить милостыню на пропитание. Одна из таких лицензий позволяла Уильяму Брауну, канониру, «в которого угодило ядро, причинив ему много горестных ранений… и оставив его навеки искалеченным», просить подаяние при церквях в течение одного года. Таковы были скудные награды солдат и матросов, подаривших Англии великую морскую победу.

Испания, хотя и потерпевшая поражение в битве, гораздо лучше заботилась о своих солдатах. Когда Филипп II услышал, что некоторых из них отпустили со службы, не заплатив сполна положенную сумму, он написал резкое письмо, в котором предупреждал, что такое поведение «противно христианскому милосердию и решительно чуждо моей воле». Поэтому «те, кто служил и служит мне, должны получать не только то, что им причитается, но и вознаграждение сверх того, насколько позволяют наши средства». Он назначил скрупулезно честного представителя для надзора за выплатой пособий оставшимся в живых, а также вдовам и сиротам погибших в бою. Он даже отправил два корабля с аварийными запасами для испанских судов, которые могли до сих пор блуждать где-то в море. Хотя непрекращающийся приток огромной добычи из Нового Света помогал покрыть расходы на Армаду, Испания постепенно все больше увязала в долгах, и Филиппу II в конце концов пришлось объявить о банкротстве.

19

«Самый высокооплачиваемый пират»

Триумфальные настроения в Лондоне оказались недолговечными. Елизавета и ее советники бдительно следили за тем, что делает Испания; люди Дрейка, одержавшие славную победу, голодали на кораблях, а сам Дрейк кипел негодованием и беспомощной яростью. Положение усугублялось тем, что встречный ветер не давал ему выйти из Плимута.

В апреле 1589 г., вне себя от досады, он высказал свои претензии лорд-казначею. «Я никогда еще не писал Вашей светлости в таком недовольстве ума, как сейчас. Причина его (если будет угодно Вашей светлости) в том, что Божьей волею встречный ветер удерживает наши корабли в гавани, по причине чего мы ежедневно расходуем свои запасы продовольствия, не исполняя никакой службы, – возмущенно писал он. – Мы всеми силами пытались растянуть свои средства, насколько позволяли обстоятельства, и даже брали взаймы у друзей. Однако численность наших людей велика, а наши ежедневные расходы слишком высоки по той причине, что мы вынужденно остаемся на суше, и дальше так продолжаться не может».

Со временем положение исправилось, и Дрейк, с трудом вырвав для своих людей долю жалованья из железной хватки королевы, вышел в море. Через месяц, 8 мая 1589 г., он писал лорду Берли о последнем успехе англичан у берегов Галисии (на северо-западе Испании прямо к югу от Лондона): «23-го числа последнего месяца мы встретились с Ортингаллом в Галисии при очень восточном ветре. На следующий день мы высадили в Гройне [Ла-Корунья, Испания] 7000 наших людей и той же ночью попытались взять город, в чем нам, однако, [помешал] сильный дождь и ненастная погода. 25-го числа мы атаковали город с моря и с суши и взяли его, потеряв из своих только 20 человек, в то время как противник потерял пять сотен. С тех пор как мы прибыли сюда, ветер всегда был встречный и очень сильный, на море стояло большое волнение, и постоянно шел ливень».

Несмотря на неблагоприятную обстановку, удача сопутствовала Дрейку. «Прибыв туда, мы обнаружили четыре больших корабля, готовые вместе с новой Армадой отправиться в плавание против Англии. Среди них был галеон “Святой Иоанн”, прежде служивший флагманом во флоте испанского короля. Этот галеон мы сожгли, а остальные три захватили. Всего мы взяли у врагов в этих местах, с их кораблей и из города, около 150 пушек, и лишили эту новую армию немалого количества провизии. Чтобы потянуть время, сдерживаемые встречным ветром, мы поставили батарею против стоящего на возвышенности города, и обнаружили, что он очень хорошо защищен, поскольку в нем расположились отряды старых солдат, ожидавших там сигнала, чтобы выступить с этой армией». Всего в городе насчитывалось 15 000 солдат, и Дрейка крайне беспокоило их численное превосходство. «Вскоре было объявлено, что они укрепились в пределах 5 миль от нас, и мы сочли целесообразным, посовещавшись на следующее утро, совершить вылазку с 7000 наших людей; подойдя к ним, наши силы дали сражение, в котором Богу было угодно даровать нам победу, немало устрашившую врага».

На случай, если Елизавета и ее министры не осознают важность этой победы, он добавил: «По моему мнению, большая удача выпала нашей королеве и стране, когда мы пришли сюда, и здесь мы останемся, пока Бог не пошлет нам попутный ветер».

Победа англичан над испанской Армадой выглядела настолько убедительно, что даже король Филипп II пришел к выводу, что Провидение благоволит протестантам. Но за этой блестящей победой стояли не столько силы судьбы и личное мужество, сколько гораздо более приземленные факторы, одним из которых было отсутствие обручей и бочковых планок. Мир по достоинству оценил эту победу. Противник Елизаветы папа Пий V в порыве искренности писал о Дрейке: «Он отличный капитан».

Не все с одинаковым восторгом приветствовали разгром Армады. Сэру Уолтеру Рэли хватило дерзости упрекнуть Елизавету в том, что она не смогла навсегда сокрушить испанцев: «Ее Величество делала все наполовину, и мелкие вторжения научили испанцев защищаться». Возможно, он был прав – об этом стоило поразмыслить. Помимо этого, английских моряков косил сыпной тиф. К тому времени, когда флагман «Элизабет Бонавентура» пришел в приморский город Маргит, от болезни скончалась почти вся команда. В числе немногих выживших был и Дрейк.

Что касается испанцев, они не только оплакивали гибель людей и кораблей – поражение Армады нанесло весьма чувствительный удар по испанской гордости. Филипп II в отчаянии сказал одному из своих секретарей: «Мы находимся в таком положении, что нам лучше было бы никогда не рождаться на свет – по крайней мере, таково мое желание, ибо я предпочел бы никогда этого не видеть. Если Бог не пошлет чуда, я надеюсь умереть и отправиться к Нему до того, как это произойдет». В историю Испании эти события вошли как обусловленное Божьей волей поражение, призванное уравновесить одержанные ранее боговдохновенные победы.

Это было далеко не последнее столкновение между Испанией и Англией. Но хотя какие-то победы Армада еще одерживала, она больше не доминировала в мировой политике и торговле.

4 апреля 1589 г. Дрейк и сэр Джон Норрейс, друг королевы, объединили силы, чтобы возглавить еще одно нападение на Испанию. Норрейс был крайне неоднозначной личностью. 26 июля 1575 г. он перебил на острове Ратлин две сотни шотландцев. В другой раз он отправился во главе крупного отряда воевать против испанцев на стороне голландских повстанцев-протестантов. Позднее его произвел в рыцари граф Лестер, имевший привычку разбрасываться рыцарскими званиями направо и налево (в отличие от Елизаветы, которая крайне скупо распределяла подобные почести).

Дрейк и Норрейс разработали амбициозный план, задуманный как продолжение недавней победы англичан. Они собирались сжечь испанский флот, отправиться в Лиссабон и спровоцировать народное восстание против короля. Затем английский флот должен был разместиться на португальском аванпосте на Азорских островах и захватить испанский флот, возвращавшийся с сокровищами в Кадис. Посредством этих маневров Елизавета надеялась навязать союз Португалии, хотя там уже признали суверенитет Филиппа. Новым кандидатом на португальский трон при поддержке Англии должен был стать неудачливый дон Антонио, приор аббатства Крато, который пытался основать на Азорских островах правительство в изгнании, пока его не опередили более расторопные португальские дворяне.

Вскоре стало ясно, что повторить успех молниеносного набега на Кадис двухлетней давности не удастся. В тот раз Дрейк в полной мере использовал фактор неожиданности – Испания была не готова противостоять его дерзкому нападению. Кроме того, ему благоволил «Протестантский ветер», загонявший испанские корабли на скалы. Теперь, когда английский флот запоздало проявил себя и обозначил свои цели, фактор неожиданности утратил силу. Погода уже не благоприятствовала англичанам: «Протестантский ветер» больше не помогал маневрам английских кораблей. Флот Дрейка в этот раз состоял, вероятно, из шести галеонов, 60 вооруженных торговых судов, 20 пинасов и примерно 5500 человек (в разных отчетах приводятся разные данные). Дрейк разделил его на пять эскадр. Он сам шел на флагмане «Ревендж», капитан Норрейс вел «Нонпарель», брат Норрейса Эдвард – «Форсайт», Томас Феннер – «Дредноут», а Роджер Уильямс – «Свифтшур». «Отмщение», «Непревзойденный», «Предвидение», «Бесстрашный», «Стремительный» – смелые имена и смелые корабли, но Испания тогда подготовилась к встрече: англичан ждал отремонтированный и отлично оснащенный испанский флот.

Ситуация осложнялась тем, что своевольный фаворит Елизаветы граф Эссекс именно в это время решил пренебречь ее желаниями, вскочил на коня и ускакал из Лондона в Плимут, где спрятался на борту «Свифтшура», вознамерившись прославить себя морскими подвигами. К тому времени, когда Елизавета узнала об этом, «Свифтшур» уже вышел в море, и порывистый молодой граф оказался вне досягаемости. Елизавета отправила ему вдогонку исключительно едкое послание. «Ваш внезапный и своевольный отъезд, ваше стремление покинуть наше общество и уклониться от своей службы, как вы можете легко понять, представляется нам в высшей степени оскорбительным, – писала она. – Вероятно, слишком щедро расточаемые нами милости, которых вы ничем не заслужили, заставили вас думать, будто вы можете забыть о своем долге – никаких иных выводов мы не можем сделать из ваших странных поступков». Королева приказала графу Эссекскому немедленно вернуться. «Не вздумайте ослушаться, – предупредила она. – Иначе вы навлечете на себя наше негодование и будете отвечать за свое своенравие по всей строгости».

Как будто этой угрозы было недостаточно, она отдельно написала Дрейку и Норрейсу, что капитан «Свифтшура» будет повешен на рее как соучастник заговора против королевы. А если Дрейк и Норрейс, которые также ненадолго попали под подозрение, не выполнят ее требования, их «будет ждать та же участь». Она предупредила: это не какая-то детская шалость, и пусть они не пробуют хитрить, уклоняться или пускать в ход «всякие адвокатские уловки». Когда они усомнились в ее серьезности, она заявила: «Мы ожидаем послушания… В противном случае мы сочтем вас недостойными той власти, которую вы имеете». Такая угроза заставляла серьезно задуматься. Уолсингем, просматривая это яростное письмо, заметил, что оно «написано в весьма мягких и в целом сдержанных выражениях, учитывая, как сильно была задета Ее Величество».

Дрейк попал в совершенно новую переделку. Он был пиратом и любимцем королевы. Он состоял у королевы на службе, и она, восхваляя и защищая его, одновременно угрожала ему. В конце концов, она была дочерью своего отца, и угрозы составляли часть ее стратегического арсенала. Дрейк и Норрейс сообща обдумали дело. Во-первых, они находились далеко от дома, а во-вторых, слова Елизаветы не имели такого веса, как слова мужчины, каким бы строгим ни был ее тон. Дрейк считал себя незаменимым. И вместо того, чтобы повиноваться ее распоряжениям (которые она сама нередко меняла на прямо противоположные), они решили действовать дальше по собственному разумению.

Дрейк и Норрейс направились на юг, в сторону Ла-Коруньи. По предварительным данным, там должны были стоять на якоре 200 испанских кораблей снабжения – невообразимо богатая добыча. Однако, прибыв на место, они с разочарованием увидели только пять кораблей. Оттуда Дрейк и Норрейс первоначально думали двинуться на север и вернуться в Плимут. Но вместо этого они выбрали путь, который в итоге привел их к одной из самых страшных катастроф в истории английского флота, тем более шокирующей, что это случилось менее чем через год после победы над испанской Армадой.

Флот вопреки желанию Елизаветы направился к Лиссабону с намерением поджигать и по возможности грабить португальские и испанские корабли, и, если получится, посадить на португальский престол незадачливого дона Антонио. Помимо того что флот взял на себя откровенно пиратскую миссию, они поддержали графа Эссекского, который атаковал крепость Пениши, расположенную в тихом месте всего в нескольких милях от Лиссабона.

Флот именем дона Антонио взял крепость под свой контроль – впечатляющий, но бессмысленный подвиг. Далее пути Дрейка и Норрейса разделились: Норрейс повел своих солдат по берегу к Лиссабону, а Дрейк отправился к назначенному месту встречи на кораблях. Людям Норрейса пришлось нелегко: солдат мучили жара и болезни, а увидев хорошо охраняемые грозные стены Лиссабона, они совсем упали духом. Вдобавок дон Антонио всю дорогу раздавал бесполезные советы. Когда силы англичан иссякли, Норрейс предупредил дона Антонио, что, если тот не сможет воодушевить войска и добыть столь необходимую им провизию, Норрейс поведет своих людей обратно в Англию. Тем временем Дрейк на кораблях пытался добраться до Лиссабона по извилистому устью реки Тахо. Так и не сумев справиться с этой задачей, он принялся без разбора грабить все встречные корабли. В числе прочего он ограбил 60 немецких судов с пшеницей, медью, мачтами и воском – неплохая добыча, но не то, за чем он пришел.

Тем временем Эссекс потерял Пениши. Под конец, по словам современника и очевидца, он подошел к городским стенам, «ударил своим копьем и сломал его о ворота, громко призывая засевших в городе мяукающих испанцев набраться храбрости и выйти к нему, чтобы преломить с ним копья во славу своих возлюбленных. Но эти кавалеры предпочли и дальше услаждать слух своих дам сладкими речами вместо того, чтобы начертать их имена на своей груди острием английского копья». В ответ на это предложение из-за стен раздался взрыв хохота. Эссекс демонстративно вынес из своей повозки личные вещи, чтобы освободить место для раненых английских солдат – благородный жест побежденного.

8 июня Дрейк и Норрейс собрали военный совет, чтобы обсудить со своими капитанами дальнейшие перспективы. Виды на будущее в целом удручали. В сражении с испанской Армадой удача на каждом шагу сопутствовала англичанам – погода, приливы и нерешительность Филиппа играли им на руку, – но теперь высшие силы не торопились к ним на помощь. Им следовало прежде всего позаботиться о своих жизнях и сохранить лицо. На обратном пути, пытаясь спасти положение, Дрейк самовольно направился к Азорским островам (снова вопреки запрету Елизаветы), но, поскольку его флагман остро нуждался в ремонте, он ничего не добился и в конце июня 1589 г., пристыженный, вернулся в Плимут.

Разгром испанской Армады в 1588 г. стал величайшей морской победой Англии. Поражение английской армады менее чем через год стало серьезным разочарованием. У Дрейка по-прежнему были имя и репутация, с которыми приходилось считаться, но тогда его обвиняли не только в стратегических ошибках, но и в нечистоплотности. Елизавета намекала, что он пренебрег возложенной на него миссией, поддавшись старым пиратским привычкам. И на сей раз ему почти нечего было разделить с короной – ни золота, ни жемчуга, ни славы, только поражение.

На закате пиратской карьеры Дрейк стал жертвой собственного успеха. После набега на Кадис и беспрецедентной победы над испанской Армадой от него ожидали таких же или даже еще более ярких грабежей и пиратских подвигов, но он был не в состоянии соответствовать этим завышенным ожиданиям. Елизавета даже не пыталась скрыть свое разочарование. Она обвинила его в воровстве и пренебрежении долгом. Дрейк, разумеется, воспринял это унижение крайне болезненно, особенно потому, что другие авантюристы, такие как Уолтер Рэли, в то время пользовались куда большим расположением королевы.

Звезда Дрейка гасла, но он упорно совершал набеги на испанские корабли даже после того, как разбогател. Он мог бы провести последние годы в сытом безделье в Баклендском аббатстве в обществе своей богатой и знатной второй жены. Вместо этого он предпочел отправиться на своем корабле к северу от Венесуэлы, где по своему обыкновению сражался с испанцами, охотился за их золотом и драгоценными камнями и во всеуслышание заявлял о верности королеве, даже если потихоньку откладывал часть добычи для себя.

28 августа 1595 г., снова объединив силы со своим кузеном Джоном Хокинсом, он отправился на поиски сокровищ Вест-Индии. Эта экспедиция стала последней для обоих легендарных пиратов и бывших работорговцев. Они дважды нападали на Сан-Хуан в Пуэрто-Рико, но так и не сумели сломить его оборону. Во время одной безуспешной атаки выпущенное испанскими артиллеристами пушечное ядро попало прямо в капитанскую каюту на флагмане Дрейка. В походе оба искателя приключений страдали дизентерией – тяжелой и, как правило, смертельной кишечной инфекцией, вызванной употреблением зараженной пищи или воды. Хокинс скончался от дизентерии 12 ноября 1595 г. и был похоронен в море у берегов Пуэрто-Рико.

Дрейк продержался несколько дольше. Он чаще проигрывал битвы, чем побеждал. Панама, Кюрасао, Риоача, Номбре-де-Диос – оставаться в гуще событий для него было важнее, чем добиться успеха. Если в пылу сражения он и думал о своей жене Элизабет Сиденхэм или о своем доме в Баклендском аббатстве, то об этом не сохранилось никаких записей. Жизнь на борту корабля поглощала его целиком и полностью – мародерствуя в море, он чувствовал себя куда увереннее и больше на своем месте, чем на общественных собраниях в Плимуте или в гуще интриг при дворе Елизаветы. В разгар очередного похода его также настигла мучительная и кровавая дизентерия. Чувствуя, что конец близок, он попросил облачить его в доспехи.

Фрэнсис Дрейк умер в гавани Портобело на северном побережье Панамы 27 января 1596 г. Его похоронили в доспехах в обитом свинцом гробу между обломками двух кораблей, «Элизабет» и «Делайт».

Те, кто знал Дрейка, восхваляли его как величайшего мореплавателя своего времени. Моряк по имени Р. М., сравнивая Дрейка с его ближайшим соперником Джоном Хокинсом, делал выбор в пользу первого. По его словам, «они оба обладали многими достоинствами», и все же он считал Дрейка гораздо более выдающимся мореплавателем и личностью. «Джону Хокинсу были свойственны милосердие, умение прощать и верность слову; сэр Фрэнсис отличался твердостью в примирении и постоянством в дружбе; он был суров и учтив, великодушен и милостив». Оба были честолюбивы, но Дрейк пылал «ненасытным и, пожалуй, не вполне разумным стремлением к славе и почестям». Он «щедро давал обещания и в невзгодах вел себя сдержаннее, чем в удачные времена». Иногда он бывал излишне вспыльчивым, слишком резко осуждал других и «чересчур наслаждался неприкрытой лестью», но в нем не было ни злобы, ни скупости Хокинса. Оба были «великими командирами», признавал Р. М., «но не может быть никакого сравнения между их достойными и благородными качествами, ибо у сэра Фрэнсиса Дрейка их имелось несравненно больше».

Дрейк не раз открыто хвастал огромной стоимостью похищенных им сокровищ. В опубликованном недавно рейтинге делового журнала Forbes ему досталось второе место в списке «самых высокооплачиваемых пиратов» в истории. Его состояние оценили в 115 млн долларов (на первом месте оказался обладатель 120 млн долларов Сэмюэль Беллами, «Черный Сэм», наводивший ужас на берега Новой Англии в XVIII в.).

Добыча Дрейка, в основном захваченная на испанских кораблях и в испанских поселениях, оказала существенное влияние на Англию и на весь мир. В 1930 г. экономист Джон Мейнард Кейнс предположил, что страсть Дрейка к золоту и серебру предвосхитила рождение Британской империи и современной британской экономики. «Я возвожу начало британских иностранных инвестиций к сокровищам, которые Дрейк похитил у Испании в 1580 г. В тот год он вернулся в Англию на корабле “Золотая лань” с выдающимися трофеями. Королева Елизавета была крупным акционером синдиката, финансировавшего эту экспедицию». Кейнс подробно перечислил, какие преимущества принесли стране сокровища Дрейка. «Из своей доли добычи королева выплатила весь внешний долг Англии и уравновесила государственный бюджет, после чего у нее на руках осталось примерно 40 000 фунтов стерлингов. Эти деньги она вложила в процветающую Левантийскую торговую компанию. На прибыли Левантийской компании была основана Ост-Индская компания, а прибыль от этого крупного предприятия легла в основу последующих иностранных капиталовложений Англии. Так вот, получается, что 40 000 фунтов стерлингов, накопленные под 3 процента сложных процентов, приблизительно соответствуют фактическому объему иностранных инвестиций Англии в различные периоды времени и на сегодня фактически равняются в общей сумме 4 000 000 000 фунтов стерлингов – я уже приводил эту цифру, указав, что таковы наши иностранные инвестиции на данный момент. Таким образом, каждый фунт стерлингов, который Дрейк привез на родину в 1580 г., теперь превратился в 100 000 фунтов стерлингов. Такова сила сложных процентов!»

Не менее примечательным образом изменилось отношение Дрейка к тем людям, которые встречались ему по всему миру. В начале своего пути он был работорговцем, но со временем начал презирать рабство и тех, кто на нем наживался, особенно испанцев. Он жил среди симарронов в Панаме и едва не согласился стать их вождем. В Северной Америке он получил такое же предложение от мивоков (они плакали, провожая его корабли). Он испытывал определенную симпатию почти ко всем, даже к своим заклятым врагам. Сила духа и щедрость выделяли его среди мрачных авантюристов той эпохи. В отличие от Колумба, поощрявшего работорговлю, и Магеллана, видевшего во всех противников, Дрейк чувствовал себя как дома в любом уголке света.

Его прямолинейная отвага снискала ему признание даже в Испании, где историк Франсиско Каро де Торрес, современник Дрейка, так писал о нем: «В своей профессии мореплавателя он был одним из самых выдающихся, которых когда-либо видел свет, и в числе первых обошел вокруг этого света, уступив только Магеллану». Дрейк, никогда не отличавшийся скромностью, мог бы поправить де Торреса. По его мнению, он был «отличным моряком, грамотным и умелым… и в мире не было никого, кто лучше разбирался бы в искусстве мореплавания».

Но это было только начало. В импровизированном партнерстве с Елизаветой I он стал олицетворением английской отваги и героизма в глазах не только своих соотечественников, но и всех жителей Испании и Западной Европы. Благодаря ему обрела более ясные очертания идея Британской империи, бросающей вызов католическим державам и вызвавшей к жизни особое английское чувство товарищества, новый сплав свободы и верности. Филипп II продолжал непоколебимо править Испанией вплоть до своей смерти в 1598 г., после чего ему наследовал его двадцатилетний сын Филипп III. Они олицетворяли старый порядок и бремя прошлого, в то время как Елизавета I и ее преемники обращались к той расширяющейся вселенной, о которой Шекспир писал: «И как хорош тот новый мир, где есть такие люди!» Изначально Дрейк был всего лишь охотником за золотом и драгоценными камнями, но в легенде его жизни помимо бесконечных набегов нашлось место для кругосветного плавания и сражения с испанской Армадой, изменившего геополитический баланс мира. Он перерисовал карту империи, к добру или к худу, закрепив за Англией ведущую роль. Ему никогда не изменяло чувство юмора. Дрейк отличался вспыльчивостью, но никогда не злился подолгу и находил в себе силы относиться с юмором, любезностью и галантностью даже к самому презираемому врагу, чем лишний раз подтверждал свое превосходство над ним. Одновременно праздновать победу и подтрунивать над своими противниками – в этом был весь Дрейк-мореплаватель. Люди, которых он встречал в своих странствиях в Центральной Америке, на побережье Орегона или на острове Ява, очарованные его харизмой и лидерскими качествами, не раз предлагали ему, пришельцу из далекой неизвестной страны, говорящему на странном языке, править ими – очевидно, они хорошо чувствовали исходящую от него энергию и способность защитить. Дрейк всякий раз серьезно обдумывал предложение и неизменно отказывался. Не в его привычках было сидеть на одном месте.

В сущности, Дрейк едва мог усидеть на месте даже в своем обширном поместье в Девоне с богатой второй женой. Он чувствовал себя как дома только на море, где не существовало никаких границ и ветер и волны повелевали людьми и кораблями. Его моральный облик всегда оставался в той или иной степени сомнительным: возненавидев ремесло работорговца, он превратился в пирата на службе у королевы, и эта роль определенно пришлась ему по вкусу. Он не был злодеем, по крайней мере по меркам своего времени, и даже не проявлял особой жестокости, хотя назначение наказаний для подчиненных составляло прямую обязанность капитана. Беззаботный, суеверный и непоколебимо преданный своей королеве (за исключением тех случаев, когда он скрывал от нее свою добычу), он создал образ, вошедший сначала в историю, а затем в фольклор.

Елизавета I умерла через восемь лет после Дрейка, 24 марта 1603 г., в Ричмондском дворце. Ее похоронили в Вестминстерском аббатстве рядом с ее единокровной сестрой Марией I, некогда пытавшейся отменить протестантскую революцию. Отныне эти две государыни могли соперничать всю оставшуюся вечность. Елизавета выжила, несмотря ни на что, – осененная вековой славой, бездетная, подарившая свое имя целой эпохе.

Через год на престол взошел избранный ею преемник, Яков I, сын Марии Стюарт, королевы Шотландии. Он стал королем Англии, Ирландии и Шотландии, то есть, в сущности, первым монархом Великобритании.

Благодарности

Фрэнсис Дрейк за свою яркую жизнь успел сыграть множество славных и не очень ролей: он был пиратом, первооткрывателем, военным героем, работорговцем и вором. Он жаждал славы и почестей и одновременно избегал их. Он намного увереннее чувствовал себя в море, гоняясь за нагруженными золотом и серебром кораблями, чем при дворе, пытаясь привлечь внимание своей капризной и непостоянной королевы. Дрейк был хозяином своей судьбы, однако он совершил дерзкое кругосветное плавание, превзошедшее даже плавание Фернана Магеллана, и сыграл выдающуюся роль в разгроме Непобедимой армады по просьбе Елизаветы I. Чтобы выжить и преуспеть, он научился быть орудием ее воли.

Я хотел написать об этом неутомимом первооткрывателе с тех самых пор, как закончил рассказ о кругосветном путешествии Магеллана, и я благодарен издательству HarperCollins/ Custom House за то, что это стало возможным. Благодарю Питера Хаббарда, вице-президента и ответственного редактора, за поддержку и грамотную постановку целей, а также его талантливую помощницу Молли Генделл, которая терпеливо извлекла из этой истории все самое лучшее. Кроме того, выражаю признательность сотрудникам HarperCollins: редактору Лиате Стехлик, младшему редактору Бену Стейнбергу, директору по маркетингу Кейли Джордж, выпускающему редактору Стефани Вальехо, дизайнеру Нэнси Сингер, неутомимому редактору-корректору Шелли Перрон, Нику Амфлетту, публицисту Кристине Джоэлл и Ричарду Аквану, благодаря которому обложка книги обрела подобающее изящество. Мне также посчастливилось убедить Джеффа Уорда нарисовать карты кругосветного плавания Дрейка и битвы при Кадисе.

За годы, посвященные исследованию жизни Дрейка, я побывал во множестве библиотек и архивов. В частности, я многим обязан библиотеке Уайденера в Гарвардском университете, директор которой (теперь уже бывший директор) Сара К. Томас помогала мне в исследованиях. Я жалею только о том, что не встретил Сару двадцать лет назад. В библиотеке Джона Картера Брауна в Университете Брауна директор Нил Сафир открыл мне доступ к важнейшим документам эпохи Великих географических открытий. В поисках материалов о жизни Джона Ди я оказался в библиотеке Нью-Йоркского общества, где смог ознакомиться с коллекцией редких документов, включая книги из собственной библиотеки Джона Ди с оставленными им пространными пометками на полях. Благодарю главного библиотекаря Кэролайн Уотерс за ее всеобъемлющее знание библиотечных фондов. Кроме того, я проводил исследования в библиотеке Батлера в Колумбийском университете и в библиотеке Бобста Нью-Йоркского университета. Неоценимую помощь в поисках мне оказала моя давняя научная сотрудница Анна Басоли. Мой бывший редактор, талантливый Генри Феррис, любезно предложил поделиться со мной своим литературным опытом. Я в огромном долгу перед моим старым товарищем Дэном Долгином за его мудрые советы и просто за то, что он есть. В Нью-Йорке моя неутомимая подруга Сьюзан Шапиро стала бесценным первым слушателем этой книги.

В Вашингтоне, округ Колумбия, и в Лиссабоне, Португалия, доктор Джеймс Гарвин, главный научный сотрудник Центра космических полетов имени Годдарда (NASA) в Гринбелте, штат Мэриленд, сделал ряд вдохновляющих и проницательных замечаний, позволивших поместить Дрейка в общий контекст исследований и открытий, совершенных человечеством.

Хочу поблагодарить за помощь в создании этой книги моего давнего агента Сюзанну Глюк из William Morris Endeavour и ее замечательных помощниц и коллег Андреа Блатт и Еву Аттерман.

В Британской библиотеке в Лондоне я познакомился с коллекцией, посвященной Джону Ди, в том числе с полированными черными зеркалами для вызывания духов. Я не был уверен, что такие приспособления действительно существуют, пока не увидел одно из них своими глазами. Я многим обязан лондонской исследовательнице Кристине Бухер и моему доброму другу и коллеге по изучению военно-морских хроник Джорджу Ермакофф, которые присоединились к моей «охоте на Дрейка». Я должен поблагодарить за щедрую помощь Майкла Тернера, автора книги «По следам сэра Фрэнсиса Дрейка» (In the Wake of Sir Francis Drake) – объемного сборника оригинальных исследований, посвященных Дрейку. «Когда я побываю на мысе Горн, я увижу весь мир Дрейка». Кроме того, в Лондоне я провел много часов на борту реплики «Золотой лани», пришвартованной в доке Сент-Мэри-Овери. Этот прочный и компактный корабль чем-то похож на космическую капсулу «Меркурий», на которой Джон Гленн облетел земной шар в 1962 г., открыв для мира эпоху освоения космоса так же[9], как Дрейк когда-то открыл для мира эпоху Великих географических открытий.

Из Лондона я перенесся к манящим бразильским берегам, мимо которых когда-то проплывал Дрейк, и повторил его маршрут через Магелланов пролив на борту теплохода Terra Australis.

В Бразилии, Нью-Йорке и других местах моя жена Жаклин Филомено неизменно вдохновляла, поддерживала и ободряла меня на протяжении всего времени, пока я работал над этой книгой, и я всегда буду благодарен ей за все это, а также за многое другое.

Об источниках

О Фрэнсисе Дрейке написано множество разнообразных книг и статей, и еще больше книг написано о Елизавете I. В большинстве из них авторы ограничиваются простым изложением событий, и лишь немногие пытаются показать, как возникший по воле случая союз Дрейка и Елизаветы привел к зарождению Британской империи и до какой степени Елизавета полагалась на Дрейка в увеличении морского могущества Англии. Именно этот вопрос я постарался осветить в своей книге. Из актуальных работ наиболее подробно биография Дрейка изложена в книге Гарри Келси «Сэр Фрэнсис Дрейк» (1998) – исчерпывающем, несмотря на общую сухость, своде сведений о его жизни и деятельности. Каждый, пишущий о Дрейке, в любом случае может многое почерпнуть из работы Келси. Стоит упомянуть труд Майкла Тернера «По следам сэра Дрейка» – опубликованное в частном порядке всеобъемлющее исследование жизни Дрейка и одноименный веб-сайт. Тернер восстановил подробную картину многих вылазок Дрейка, а его прекрасно иллюстрированный сайт заслуживает того, чтобы с ним ознакомиться.

Существует и немалое количество первичных источников о Дрейке – самые важные из них перечислены в разделе «Библиография». В произведениях современников фигура Дрейка нередко выглядит противоречиво (за исключением фольклора, где он всегда играет роль легендарного героя). Хотя современники и очевидцы нередко предъявляют Дрейку личные претензии, их рассказы обладают подкупающей непосредственностью, позволяя читателю на время перенестись на борт корабля, совершающего кругосветное плавание.

1. Остров и империя

Планы Дрейка относительно кругосветного плавания обсуждаются в: Kelsey, с. 207 и далее. О подготовке к плаванию см.: ibid, с. 82 и далее.

Больше о Плимуте: R. N. Worth. History of Plymouth. W. Brendan, 1890; Sugden. Sir Francis Drake, с. 5–9 (там же подробности о юности Дрейка); Kelsey, с. 3 и далее. См. также: Crispin Gill. Drake and Plymouth.

Слово «пират» тогда было сравнительно новым – согласно «Оксфордскому словарю английского языка», оно появилось в 1387 г. Позднее у Шекспира в «Двенадцатой ночи» появляется «благородный пират» – возможно, слово образовано от греческого peirates, «разбойник».

Жизни и деяниям Хокинса посвящено множество разнообразных работ. См.: Barrow. Sir Francis Drake; Davis. Proof of Eminence. Hazlewood. The Queen’s Slave Trader. Kelsey. Sir John Hawkins; Unwin. The Defeat of John Hawkins.

Подсчитано, что в XV–XIX вв. через Атлантику перевезли 11 миллионов рабов.

О грубых нравах и недисциплинированности английского флота времен Дрейка рассказывает Ronald. The Pirate Queen, с. 61 и далее. О его рентабельности см. там же, с. 73. Тем не менее это была вполне работоспособная организация. Хокинсу требовалось всего 170 матросов, чтобы управлять своим предприятием. О жестоком обращении с рабами, которых он перевозил и продавал испанцам в Новом Свете, см. с. 93. Несмотря на это, он стал, по словам Роналда, «национальным героем» (с. 95 и 120), и его стараниями работорговля приобрела в Англии полуофициальный статус. Дрейк как «кузен» Хокинса упомянут на с. 105.

Больше об образе жизни Хокинса: Bicheno. Elizabeth’s Sea Dogs, с. 72 и далее.

Подробный обзор начала пиратской карьеры Хокинса и Дрейка см. в: Barrow. Sir Francis Drake, с. 101 и далее.

Роналд описывает стиль правления короля Филиппа в: The Pirate Queen, с. 76–86.

О многоголовой гидре испанской инквизиции, включая графические описания аутодафе, по материалам: Thomas McCrie. History of the Progress and Suppression of the Reformation in Spain in the Sixteenth Century. 1829. См. также: Lea. A History of the Inquisition of Spain. Vol. VIII, 1-233; Liss. Isabel the Queen. 311–327.

См. также: Liebman. TheJews in New Spain, 89-111; Margolis, Marx. A History of the Jewish People, 470–476; Roth. Conversos, 253–255. Неприятные подробности об орудиях пыток и методах работы инквизиции см. в: William Andrews. Bygone Punishments; Baker, The History of the Inquisition, 195–201; Marchant. A Review of the Bloody Tribunal, 342–363. Также см.: The Inquisition, 1931, 138–148; The Inquisition: A Bilingual Guide, 1985.

Об ужасной судьбе кузена Дрейка, Роберта Баррета, погибшего от рук инквизиции, см.: Fuller-Eliott-Drake. The Family and Heirs of Sir Francis Drake, 25.

По разным оценкам, Дрейк родился в 1540 или 1541 г. См.: Corbett. Drake and the Tudor Navy, appendix A.

О скромном происхождении и некоторых подробностях юности Дрейка см.: Barrow. Sir Francis Drake, с. 62 и далее.

О трагических событиях в Сан-Хуан-де-Улуа см.: Bicheno. Elizabeth’s Sea Dogs, с. 90 и далее.

О юности Елизаветы см.: Aikin. Memoirs of the Court of Elizabeth, 19–21; Lipscomb. “Did Thomas Seymour Sexually Abuse the Teenage Princess Elizabeth?”; Ronald. The Pirate Queen, с. 3 и далее; Starkey. Elizabeth: Apprenticeship; Stevenson. Naval History of Queen Elizabeth. Vol. 1, с. 407 и далее; Strong. Coronation, с. 222 и далее; Rowse. The England of Elizabeth; Rowse. “The Coronation of Queen Elizabeth”.

О нищете в Англии см.: Mapp. Three Golden Ages, 134–135; Williamson. The Age of Drake, 10.

2. Королева и мистик

Загадочный, таинственный Джон Ди, блестящий математик и отчасти колдун – одна из самых важных фигур той эпохи. См. о нем: Bicheno. Elizabeth’s Sea Dogs, 111–131; Kenneth Andrews. Trade, Plunder, and Settlement, 35; Ronald. The Pirate Queen, 20, 182–183, 200–201, appendix I.

Я изучал коллекцию Джона Ди в Британской библиотеке в Лондоне, где хранятся его книги и личные вещи: https://www. bl.uk/collection-items/john-dees-spirit-mirror.

Кроме того, я ознакомился с книгами Джона Ди, снабженными его пространными примечаниями на полях, в коллекции Уинтропа в библиотеке Нью-Йоркского общества.

Отлучение Елизаветы от церкви описано в: Ronald. The Pirate Queen, 146–147.

Тайны кабинета и личных покоев королевы раскрываются в: Anna Whitelock. The Queen’s Bed, 18–31.

3. «Встречный ветер и дурная погода»

Подробное описание каравеллы см. в: Corbett. Drake and the Tudor Navy, 95.

Наиболее исчерпывающий отчет о кругосветном плавании Дрейка – обширный труд, созданный увлеченным исследователем, калифорнийским бизнесменом и страстным поклонником Дрейка: Henry R. Wagner. Sir Francis Drake’s Voyage around the World, 1926. О Дрейке в более широком контексте эпохи Великих географических открытий: Williamson. The Age of Drake.

Первый печатный отчет о кругосветном плавании Дрейка появился не ранее чем через девять лет, когда его, наконец, включили в знаковый сборник Ричарда Хаклюйта «Главные плавания и открытия английской нации» (1589). До этого о том, что Дрейк обошел вокруг света, знал в основном узкий круг посвященных при дворе. Возможно, Дрейк активно добивался публикации отчета именно затем, чтобы обеспечить себе место в истории английского военного флота, поскольку конкуренты предъявляли претензии на это достижение едва ли не с момента его возвращения из кругосветного плавания.

Другие отчеты современников см. в: Zelia Nuttall. New Light on Drake, 18–56, 236–237, 328 и далее. Своеобразная, но познавательная коллекция отчетов, среди которых особое место занимают записки лоцмана Нуньо да Силвы (с. 242 и далее). Самый известный ранний отчет о плавании Дрейка – «Кругосветное плавание сэра Фрэнсиса Дрейка в записках мастера Фрэнсиса Флетчера» (1628).

Полезный обзор кругосветного плавания Дрейка см. в: Morison. The Southern Voyages, 637–687. О кругосветном плавании Магеллана см. ibid, 380–399. Даже если мировоззрение Морисона очевидно принадлежит ушедшей эпохе, приведенные им морские данные вполне надежны.

Еще две важные работы, посвященные истории флота, дают довольно сухие и менее информативные, но в целом небесполезные отчеты о кругосветном плавании: Julian Corbett. Drake and the Tudor Navy (опубликован в 1889); Julian Corbett. Sir Francis Drake (опубликован в 1890).

Рассказ Джона Винтера, спасенный из тьмы забвения Э. Тейлором, опубликован в журнале Mariner’s Mirror, 16 (April 1930): E. G. R. Taylor, “More Light on Drake,” 134–151.

Рассказ о странствиях Питера Кардера опубликован в сборнике «Паломничества Пёрчеса: повествование, содержащее рассказ об истории мира и о странствиях по суше и по морю, совершенных англичанами и другими народами»: Purchas his pilgrimage, or, Relations of the world and the religions observed in all ages and places discovered, from the Creation unto this present (London, 1626).

4. Предатель

О приключениях Дрейка и симарронов см.: Roche. The Golden Hind. См. также Kenneth Andrews. Drake’s Voyages, с. 37 и далее.

5. «Золотая лань»

О резне в Варфоломеевскую ночь 24 августа 1572 г. см.: Holt. The French Wars of Religion, 79–80; Knecht. The French Religious Wars, 51–52.

Подробная «биография» «Золотой лани» изложена в: Roche. The Golden Hind. В Англии есть две реплики корабля: одна в Бриксхэме в Девоне, другая в доке Сент-Мэри-Оверн в Лондоне.

О Диего, слуге Дрейка, см.: Miranda Kaufmann, www. history.com/news/the-untold-story-of-how-an-escaped-slave-helped-sir-francis-drake-circumnavigate-the-globe; Miranda Kaufmann. Black Tudors, 2018.

Что касается отчета Нуньо да Силвы, см. его показания под присягой в: Nuttall. New Light on Drake, 303.

6. «Пребезумные волны морские»

Мишель де Монтень обсуждает тему каннибалов в своих «Очерках» (The Essays of Michel de Montaigne, 1946). Несмотря на все разумные доводы и красноречие Монтеня, ему не удалось изменить мнение европейской публики о достоинствах коренных народов Нового Света.

Подробности о жизни Дрейка после кругосветного плавания и посвящения в рыцари частично изложены по: Corbett. Drake and the Tudor Navy, с. 311 и далее.

7. «Жестокая любезность»

Больше о молодом Джоне Дрейке см. в.: Fuller-Eliott-Drake. The Family and Heirs of Francis Drake, appendix I.

8. Серебряный флот

Полный негодования отчет Бартоломе де Лас Касаса с беспрецедентной ясностью разоблачает всю жестокость испанцев по отношению к народам Нового Света и вероломные попытки прикрыть алчность и эксплуатацию религиозными интересами. Хотя на современников его трактат не оказал большого влияния, он стал важной частью корпуса исторических источников той эпохи.

9. «Какафуэго»

Подробнее о приключениях Дрейка у берегов Чили см.: Kelsey, с. 137 и далее.

О захвате этого судна см. отчет Педро Сармьенто да Гамбоа в: Nuttall. New Light on Drake, 56–88. См. также: Roche. The Golden Hind, с. 111 и далее.

Больше о Джоне Фоксе см.: Mozley. John Foxe and His Book.

10. Жизнь среди мивоков

О гигантских крабах, которых видели люди Дрейка, см.: Shea. “Colossal Crabs”.

Об ужасном отношении к «девице Марии» см.: Kelsey, 201. Далее там же обсуждается пребывание Дрейка в Тернате и на Яве, где некоторые моряки, поспешив воспользоваться легкодоступными женщинами, заразились «французской оспой» (очевидно, сифилисом).

11. Избавление

Наиболее полный отчет об этой части плавания см. в: Drake. The World Encompassed, 1854.

12. Безмятежные синие волны

Подробности неудачного ухаживания герцога Анжуйского и Алансонского за Елизаветой I см. в: Anna Whitelock. TheQueen’s Bed, 180–189.

Отчеты Мендосы в: Calendar of Letters and State Papers Relating to English Affairs: Preserved Principally in the Archives of Simancas, Elizabeth, 1558-, с. 226 и далее.

О возвращении Дрейка в Англию: Nuttall. New Light on Drake, 54, и особенно Barrow. Sir Francis Drake, с. 161 и далее.

Больше о попытках Испании вернуть украденное Дрейком золото и прочие ценности: Calendar of Letters and State Papers, Vol. 3, Elizabeth, 1580–1586, с. 55 и далее.

13. Возвращение и награда

Возвращение Дрейка в Плимут описано в: Kelsey, с. 210 и далее. О приобретенном состоянии Дрейка см.: Kelsey, с. 216 и далее.

Портрет работы Хиллиарда описан в: Kelsey, с. 225.

Реакция Мендосы на возвращение Дрейка: Calendar of Letters and State Papers, Vol. 2, Elizabeth, 1568–1579, с. 59 и далее.

О новообретенном богатстве и положении Дрейка в Англии после кругосветного плавания см.: Kelsey, с. 216 и далее. О доме на Элбоу-Лейн там же.

О «природной неприязни» Елизаветы I к браку см.: Calendar of Letters and State Papers: Preserved Principally in the Archives of Simancas: Elizabeth, 1558-, 343.

«Черная книга» Плимута упоминается в: Kelsey, 228.

О разнообразных итогах и последствиях кругосветного плавания Дрейка см. также: Ronald. The Pirate Queen, с. 240 и далее.

14. Возвращение Дракона

О шестичасовой аудиенции Дрейка у королевы Елизаветы см.: Kelsey, с. 211 и далее; Corbett. Drake and the Tudor Navy, 311. Кроме того, на с. 214 встречается дразнящее упоминание о путевом дневнике Дрейка, но этот документ, по-видимому, утерян.

Подробности о том, как Дрейк приобрел Баклендское аббатство, и богатая история этого архитектурного памятника изложены в: Kelsey, с. 219 и далее.

«Скорее толстым, чем худым»: Kelsey, 227.

Больше о де Субьяуре см.: Kelsey, с. 232 и далее.

Подробно об Уолсингеме и его примечательной карьере см.: Budiansky. Her Majesty’s Spymaster. Случай с брошенной в Уолсингема туфлей: Calendar of Letters and State Papers, Vol. 3, 573.

Удивительная сдержанность и пассивность Дрейка как члена парламента отмечена в: Kelsey, 236–237.

О попытке Елизаветы заставить Мендосу замолчать: Calendar of Letters and State Papers, Vol. 3, Elizabeth, 1580–1586, с. 61 и далее. Возбужденные письма, написанные Мендосой, королем Испании, и другими участниками событий, пронизаны паранойей и неуверенностью: Дрейк явно привез в Англию гигантскую добычу, а Елизавета ловко скрывала это сокровище – понимая, что она переигрывает их, они были бессильны остановить ее.

Больше о неудачных деловых предприятиях Дрейка после кругосветного плавания и до набега на Кадис см.: Ronald. The Pirate Queen, с. 256 и далее; Bicheno. Elizabeth’s Sea Dogs, с. 155 и далее.

Вопрос о получении Дрейком герба и сопутствующие противоречия подробно разобраны в: Kelsey, с. 222 и далее.

Давняя враждебность Джона Даути по отношению к Дрейку описана в: Kelsey, с. 231 и далее. См. также: Corbett. Drake and the Tudor Navy, с. 226 и далее. О том, что Даути хвастал соблазнением жены Дрейка, упомянул Келси в статье о Дрейке, написанной им для «Оксфордского национального биографического словаря». См. также: Sugden. Sir Francis Drake; Cummins. Francis Drake.

О твердом намерении Елизаветы посвятить Дрейка в рыцари см: Drake and the Tudor Navy, 315. Здесь я также опирался на: Weir. The Life of Elizabeth I, 336–337.

О появлении Дрейка в сборнике Хаклюйта см.: Kelsey, с. 367 и далее.

15. Две королевы, один трон

Полный текст памфлета «Содружество Лестера» и сопутствующие документы см. в: Peck. Leicester’s Commonwealth.

Уолсингем как глава разведки и «самый безжалостный министр Елизаветы»: Singh. The Code Book, с. 39 и далее.

16. Набег на Кадис

О растущей враждебности между Англией и Испанией см.: Aikin. Memoirs of the Court of Queen Elizabeth, с. 367 и далее.

Подробнейший отчет о сражении с испанской Армадой, а также обмен письмами между главными действующими лицами см.: Barrow. The Life, Voyages, and Exploits of Admiral Sir Francis Drake, с. 213 и далее.

Келси, обычно восхищающийся Дрейком, подверг сомнению его решения и мотивы во время набега на Кадис: Kelsey, с. 281 и далее.

17. Знаки и предзнаменования

Мое повествование о сражении с Непобедимой армадой ведется в основном с точки зрения Дрейка. Полную картину противостояния см. в: Winston Graham. The Spanish Armadas; Neil Hanson. The Confident Hope of a Miracle; Robert Hutchinson. The Spanish Armada;

Garrett Mattingly. The Armada, 1959; Whiting. The Enterprise of England: The Spanish Armada. Келси также пишет об этом, с. 306–339.

Подробный рассказ о трагических злоключениях Армады в Ирландии: Fallon. The Armada in Ireland, с. 97 и везде. Подробный отчет о предпринятых лично автором поисках обломков кораблей Армады: Stenuit. Treasures of the Armada.

О жизни Хаклюйта, чей сборник документов о морских путешествиях англичан косвенным образом сформировал военно-морскую историю Англии, см.: Herman. To Rule the Waves, 132–133.

18. Презрение, отмщение, победа

Подробно о Дрейке и Непобедимой армаде см.: State Papers Relating to the Defeat of the Spanish Armada, Vol. 2. Душераздирающий рассказ о том, как среди моряков распространялись болезни, на с. 96 и далее.

19. «Самый высокооплачиваемый пират»

Мэтт Вулси сравнил доходы знаменитых пиратов в обзоре «Самые высокооплачиваемые пираты» в журнале Forbes от 18 сентября 2008 г.

Библиография

Архивы

Лондон

Британская библиотека (British Library)

Британский музей (British Museum)

Тауэр (Tower of London)

Британский национальный архив (Public Record Office) «Золотая лань» (Golden Hind: St. Mary Overie Dock, Cathedral Street, Bankside, Southwark, London)

США

Библиотека имени Элмера Холмса Бобста, Нью-Йоркский университет (Bobst Library, New York University)

Библиотека Батлера, Колумбийский университет (Butler Library, Columbia University, New York)

Библиотека Джона Картера Брауна, Университет Брауна в Провиденсе (John Carter Brown Library, Providence, RI)

Библиотека Нью-Йоркского общества (New York Society Library, John Dee Collection)

Библиотека Гарри Элкинса Уайденера, Гарвардский университет (Widener Library and Archives, Harvard University, Cambridge, MA)

Испания

Генеральный архив Индий (Archivo General de Indias, Seville)

Генеральный архив Симанкаса (Archivo General de Simancas)

Первоисточники

State Papers Relating to the Defeat of the Spanish Armada, ed., John Knox Laughton, Vol. 2. London: Navy Records Society, 1894.

Calendar of Letters and State Papers Relating to English Affairs: Preserved Principally in the Spanish Archives of Simancas. Vol. 2, Elizabeth, 1568–1579, ed. Martin A. S. Hume. London: Eyre & Spottiswoode, 1894.

Vol. 3, Elizabeth, 1580–1586, ed. Martin A. S. Hume. London: Eyre & Spottiswoode, 1896.

Calendar of State Papers Relating to English Affairs in the Archives of Venice. Vol. 7, 1558–1580, eds. Rawdon Brown and G. Cavendish Bentinck. London: Her Majesty’s Stationery Office, 1890.

Calendar of State Papers Relating to English Affairs in the Archives of the Vatican. Vol. 1, July-December 1568, January-July 1569, ed. W. H. Bliss. London: His Majesty’s Stationery Office, 1916.

Collection of State Papers Relating to Affairs in the Reign of Queen Elizabeth from the Year 1571 to 1596. London: William Bowyer, 1759.

Статьи

Andrews, Kenneth R. Aims of Drake’s Expedition of 15771580 // American Historical Review 73 (1967–1968): 724–741.

Beyond the Equinoctial: England and South America in the Sixteenth Century // Journal of Imperial and Commonwealth History 10 (1981): 4-24.

Caribbean Rivalry and the Anglo-Spanish Peace of 1604 // History 59 (1974): 1-17.

Elizabethan Privateering // Privateering and Colonisation in the Reign of Elizabeth I. Raleigh in Exeter 1985, ed. Joyce Youings (Exeter, UK, 1985): 1-20.

English Voyages to the Caribbean 1596–1604: An Annotated List // William and Mary Quarterly series 3, 31 (1974): 243–254.

Sir Robert Cecil and Mediterranean Plunder // English Historical Review 87 (1972): 513–532.

Bayne, C. G. The Coronation of Queen Elizabeth // The English Historical Review 22, no. 88 (October 1907): 650–673.

Drake, Francisco, and G. Jenner. A Spanish Account of Drake’s Voyages // English Historical Review 16, no. 61 (Jan. 1901): 46–66.

Fessenden, Marissa. A Painting of John Dee, Astrologer to Queen Elizabeth I, Contains a Hidden Ring of Skulls // Smithsonian.com. January 15, 2016.

Gentle, Peter. Dr. John Dee – the Original 007 // www. woe. edu. pl/content/dr-john-dee-original-007

Heizer, Robert F. Francis Drake and the California Indians, 1579 // Project Gutenberg Online Catalog, 2011.

Lipscomb, Suzannah. Did Thomas Seymour Sexually Abuse the Teenage Princess Elizabeth? // HistoryExtra (BBC), July 10, 2018.

Loomie, Albert J. Religion and Elizabethan Commerce with Spain // The Catholic Historical Review 50, no. 1 (April 1964).

Mello, Amilcar D’Avila de. Peter Carder’s Strange Adventures Revealed // Mariner’s Mirror 91, no. 4 (August 2007).

Pollard, A. F. The Coronation of Queen Elizabeth // The English Historical Review 25, no. 97 (January 1910): 125–126.

Rodrfguez-Salgado, M. J., ed., and Simon Adams, tr. The Count of Feria’s Dispatch to Philip II of 14 November 1558 // Camden Miscellany, 18, series 4, vol. 29. London: Royal Historical Society, 1984.

Rowse, A. L. The Coronation of Queen Elizabeth // History Today 3, no. 5 (May 1953).

Shea, Rachel Hartigan. Colossal Crabs May Hold Clue to Amelia Earhart Fate // National Geographic, August 20, 2019.

Taylor, E. G. R. More Light on Drake // Mariner’s Mirror, 16 (April 1930), 134–151.

Von Bulov, Gottfried.Journey through England and Scotland Made by Lupold von Wedel in the Years 1584 and 1585 // Transactions of the Royal Historical Society, new series, 9 (1895): 223–270.

Wigington, Patti. Biography ofJohn Dee: Alchemist, Occultist, and Advisor to a Queen // ThoughtCo. January 26, 2018.

Wilson, H. A. The Coronation of Queen Elizabeth // The English Historical Review 23, no. 89 (January).

Woolsey, Matt. Top-Earning Pirates // Forbes, September 19, 2008.

Книги

Aikin, Lucy. Memoirs of the Court of Elizabeth, Queen of England. New York: G. P. Putnam & Sons, 1870.

Aker, Raymond, and Edward Von der Porten. Discovering Francis Drake’s California Harbor. Drake Navigators Guild, 2000.

Andrews, Kenneth R. Trade, Plunder, and Settlement: Maritime Enterprise and the Genesis of the British Empire, 1480–1630. New York: Cambridge University Press, 1984.

The Spanish Caribbean: Trade and Plunder, 1530–1630.

New Haven: Yale University Press, 1978.

Drake’s Voyages: A Reassessment of Their Place in Elizabethan

Maritime Expansion. London: Weidenfeld & Nicolson, 1967.

Elizabethan Privateering: English Privateering During the Spanish War, 1585–1603. Cambridge: Cambridge University Press, 1964.

Andrews, William. Bygone Punishments. London: W. Andrews, 1899.

Archer, Elisabeth, et al. The Progresses, Pageants, and Entertainments of Queen Elizabeth I. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Baker,J. The History of the Inquisition. Westminster, UK: O. Payne, 1736.

Barrow, John. The Life, Voyages, and Exploits of Sir Francis Drake. London: J. Murray, 1844.

Bawlf, Samuel R. The Secret Voyage of Sir Francis Drake, 15771580. New York: Walker, 2003.

Bergreen, Laurence. Columbus: The Four Voyages. New York: Viking, 2011.

Over the Edge of the World: Magellan’s Terrifying Circumnavigation of the Globe. New York: William Morrow, 2003.

Bicheno, Hugh. Elizabeth’s Sea Dogs: How the English Became the Scourge of the Seas. London: Conway, 2012.

Birch, Thomas. Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth from the Year 1581 until Her Death. 2 vols. London: A. Millar in the Strand, 1754.

Black, J. B. The Reign of Queen Elizabeth I. Oxford: Clarendon Press, 1959.

Boorstin, Daniel J. The Discoverers. New York: Random House, 1983.

Bourne, Edward Gaylord. Spain in America: 1450–1580. New York: Harper & Brothers, 1904.

Braudel, Fernand. The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II. 2 vols. New York: Harper & Row, 1972–1973.

Brimacombe, Peter. All the Queen’s Men: The World of Elizabeth I. New York: St. Martin’s Press, 2000.

Budiansky, Stephen. Her Majesty’s Spymaster: Elizabeth I, Sir Francis Walsingham, and the Birth of Modern Espionage. New York: Viking, 2005.

Campbell, John. The Spanish Empire in America. London: M. Cooper, 1747.

Caro de Torres, Francisco. Relacion de los Servicios de Don Alonso de Sotomayor, vol. 5. Santiago: Imprenta del Ferrocarril, 1864.

Clule, N. H. John Dee’s Natural Philosophy: Between Science and Religion. New York: Routledge, 1988.

Cooper, J. P. D. The Queen’s Agent: Sir Francis Walsingham and the Rise of Espionage in Elizabethan England. New York: Pegasus Books, 2013.

Coote, Stephen. Drake: The Life and Legend of an Elizabethan Hero. New York: Palgrave, 2005.

Corbett, Julian Stafford. Drake and the Tudor Navy. Aldershot, Hants, England: Temple Smith: Brookfield, VT: Gower, 1988.

Sir Francis Drake. London: Macmillan and Co., 1902.

Cordingly, David. Under the Black Flag: The Romance and the Reality of Life among the Pirates. New York: Random House, 1995.

Corn, Charles. The Scents of Eden: A Narrative of the Spice Trade. New York: Kodansha International, 1998.

Crane, Nicholas. Mercator: The Man Who Mapped the Planet. London: Weidenfeld & Nicolson, 2002.

Crow, John A. Spain: The Root and the Flower. New York: Harper & Row, 1975.

Cummins, John. Francis Drake: The Life of a Hero. London: Weidenfeld & Nicolson, 1995.

D’Avenant, Sir William. The History of Sir Francis Drake. London: Henry Herringman, 1659.

Deacon, R. John Dee: Scientist, Geographer, Astrologer and Secret Agent to Elizabeth I. Letchworth, Hertfordshire: Frederick Muller, 1968.

Dee, John. General and Rare Memorials Pertayning to the Perfect Arte of Navigation. London: Iohn Daye, Anno 1577.

Doran, Susan. Elizabeth I and Her Circle. New York: Oxford University Press, 2015.

Drake Manuscript in the Pierpont Morgan Library, The. London: Andre Deutsch, 1996.

Drake, Sir Francis. The World Encompassed. London: Hakluyt Society, 1854.

The World Encompassed by Sir Francis Drake, being his next voyage to that of Nombre de Dios formerly imprinted; Carefully collected out of the notes of Master Francis Fletcher. London: Nicholas Bourne, 1628.

Davis, Bertram H. A Proof of Eminence: the Life of Sir John Hawkins. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1973.

Ellis, Sir Henry. Original Letters. Report of the sig. Re Giovanni Michele on His Return to England, 1557. London: Harding & Lepard, 1827.

Fallon, Niall. The Armada in Ireland. London: Stanford Maritime, 1978.

Felch, Susan, and Donald Stump, eds. Elizabeth I and Her Age. New York: W. W. Norton & Co., 2009.

French, Peter. John Dee: The World of an Elizabethan Magus. New York: Routledge, 2002.

Fuller-Eliott-Drake, Elizabeth Douglas, Lady. The Family and Heirs of Sir Francis Drake. England: Smith, Elder, 1911.

Gill, Crispin. “Drake and Plymouth”. Sir Francis Drake and the Famous Voyage, 1577–1580: Essays Commemorating the Quadricentennial of Drake’s Circumnavigation of the Earth. Berkeley: University of California Press, 1984.

Graham, Winston. The Spanish Armadas. Garden City, NY: Doubleday, 1972.

Green, Toby. Inquisition: The Reign of Fear. New York: St. Martin’s Press, 2007.

Guy,John. Elizabeth: The Forgotten Years. New York: Viking, 2016.

Tudor England. Oxford: Oxford University Press, 1988.

Hakluyt, Richard. The Principal Navigation, Voyages, Traffiques and Discoveries of the English Nation. London: G. Bishop, R. Newberie, and R. Barker, 1599–1600.

Voyages and Discoveries. New York: Penguin Books, 1972.

Halliwell, James Orchard. Private Diary of Dr. John Dee and the Catalogue of His Library of Manuscripts. Camden Society, Old Series, 19. Cambridge, UK, 2011.

Hampden, John. Francis Drake, Privateer. University: University of Alabama Press, 1972.

Hanson, Neil. The Confident Hope of a Miracle: The True History of the Spanish Armada. New York: Knopf, 2005.

Haring, Clarence Henry. The Spanish Empire in America. New York: Harcourt Brace & World, 1973.

Harrison, G. B., ed. The Letters of Queen Elizabeth I. Westport, CT: Greenwood Press Publishers, 1981.

Hazlewood, Nick. The Queen’s Slave Trader: John Hawkyns, Elizabeth I, and the Trafficking in Human Souls. New York: William Morrow, 2004.

Held, Robert and Marcello Bertoni. The Inquisition: a bilingual guide to the exhibition of torture instruments from the Middle Ages to the industrial era. Florence: Qua D’Arno, 1985.

Herman, Arthur. To Rule the Waves: How the British Navy Shaped the Modern World. New York: HarperCollins, 2004.

Hibbert, Christopher. The Virgin Queen: Elizabeth I, Genius of the Golden Age. Reading, MA: Addison-Wesley, 1991.

Holt, Mack P. The French Wars of Religion 1562–1626. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Hort, Gertrude M. Dr. John Dee, Elizabethan Mystic and Astrologer. London: William Rider & Son, Ltd., 1922.

Hume, Martin Andrew Sharp. Philip II of Spain. London: Macmillan, 1899.

Hutchinson, Robert. The Spanish Armada. London: Weidenfeld & Nicolson, 2013.

Johnson, Paul. Elizabeth I: A Biography. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1974.

Johnson, Samuel. The Life of Mr. Richard Savage, Son of the Earl Rivers. The Third Edition. To which are added, the Lives of Sir Francis Drake, and Admiral Blake. London: F. Newbery, 1777.

Kamen, Henry. Philip of Spain. New Haven: Yale University Press, 1999.

Kaufmann, Miranda. Black Tudors: The Untold Story. London: Oneworld Publications, 2018.

Kelsey, Harry. The First Circumnavigators: Unsung Heroes of the Age of Discovery. New Haven: Yale University Press, 2016.

Sir Francis Drake: The Queen’s Pirate. New Haven: Yale University Press, 1998.

Sir John Hawkins: Queen Elizabeth’s Slave Trader. New Haven: Yale University Press, 2003.

Kinney, Arthur F. Elizabethan Backgrounds: Historical Documents of the Age of Elizabeth I. Hamden, CT: Archon Books, 1975.

Knecht, Robert J. The French Religious Wars: 1562–1598. Oxford: Osprey, 2002.

Kraus, H. P. Sir Francis Drake: A Pictorial Biography. Amsterdam: N. Israel, 1970.

Las Casas, Bartolome de. A Short Account of the Destruction of the Indies, tr. Nigel Griffin. New York, Penguin Books, 1994.

Lea, Henry Charles. A History of the Inquisition of Spain. Vol. 3. New York: AMS Press, 1988.

A History of the Inquisition of Spain. Vol. 8. New York: AMS Press, 1988.

Leng, Robert. The True Description of the Last Voiage of that Worthy Captayne, Sir Frauncis Drake, Knight. Camden Miscellany, Fifth Series. London: The Camden Society, 1964.

Leonardo de Argensola, Bartolome. Conquista de las islas Malucas al rey Felipe Tercero nuestro senor. Zaragoza: Imprenta del Hospicio Provincial, 1891.

Lery, Jean de. History of a Voyage to the Land of Brazil. Berkeley: University of California Press, 1990.

Liebman, Seymour B. The Jews in New Spain: Faith, Flame, and Inquisition. Coral Gables, FL: University of Miami Press, 1970.

Limborch, Philippus van. The History of the Inquisition. Translated by Samuel Chandler. London: J. Gray, 1731.

Liss, Peggy K. Isabel the Queen: Life and Times. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2004.

Mapp, AlfJ.,Jr. Three Golden Ages. Lanham, MD: Madison Books, 1998.

Marchant, John, et al. A Review of the Bloody Tribunal; Or the Horrid Cruelties of the Inquisition. Perth: G. Johnston, 1770.

Markham, Clements, tr. Early Spanish Voyages to the Strait of Magellan. London: Hakluyt Society, 1911.

tr. The Letters of Amerigo Vespucci. London: Hakluyt Society, 1894.

Martin, Colin, and Geoffrey Parker. The Spanish Armada, rev. ed. Manchester, UK: Manchester University Press, 1999.

Martyn, Trea. Queen Elizabeth in the Garden: A Story of Love, Rivalry, and Spectacular Gardens. Katonah, NY: BlueBridge, 2012.

Mason, A. E. W. The Life of Francis Drake. Garden City, NY: Doubleday, Doran, 1942.

Mattingly, Garrett. The Armada. Boston: Houghton Mifflin, 1959.

McCrie, Thomas. History of the Progress and Suppression of the Reformation in Spain in the Sixteenth Century. Edinburgh: W. Blackwood, 1829.

Merriman, Roger Bigelow. The Rise of the Spanish Empire in the Old World and the New. New York: Macmillan, 1925.

Montaigne, Michel de. The Essays of Michel de Montaigne, tr. George B. Ives; with an introduction by Andre Gide. New York: Heritage Press, 1946.

Morison, Samuel Eliot. The European Discovery of America: The Northern Voyages. New York: Oxford University Press, 1971.

The European Discovery of America: The Southern Voyages.

New York: Oxford University Press, 1973.

Mozley, James Frederic. John Foxe and His Book. London: Society for Promoting Christian Knowledge, 1940.

Nichols, Philip. Sir Francis Drake revived: calling upon this dull or effeminate age, to follow his noble steps for gold & silver. Set forth by Sr. Francis Drake Baronet (his nephew) now living. London: Printed by E. for Nicholas Bourne, 1626.

Norton, Elizabeth. The Temptation of Elizabeth Tudor: Elizabeth I, Thomas Seymour, and the Making of a Virgin Queen. New York: Pegasus Books, 2016.

Nuttall, Zelia. New Light on Drake. London: Hakluyt Society, 1914.

Parker, Geoffrey. Imprudent King: A New Life of Philip II. New Haven: Yale University Press, 2014.

Parry,J. H. The Age of Reconnaissance. Berkeley: University of California Press, 1963.

The Discovery of South America. New York: Taplinger, 1979.

The Discovery of the Sea. Berkeley: University of California Press, 1981.

The European Reconnaissance: Selected Documents. New York: Walker, 1968.

The Spanish Seaborne Empire. New York: Knopf, 1970.

Peck, D. C., ed. Leicester’s Commonwealth: The Copy of a Letter Written by a Master of Art of Cambridge (1584). Athens, OH: Ohio University Press, 2006.

Picard, Liza. Elizabeth’s London: Everyday Life in Elizabethan London. New York: St. Martin’s Griffin, 2003.

Quinn, David B. Sir Francis Drake as Seen by His Contemporaries. Providence, RI: John Carter Brown Library, 1996.

Roche, T. W. E. The Golden Hind. New York: Praeger, 1973.

Rodger, N. A. M. The Safeguard of the Sea: A Naval History of Britain 660-1649. New York: W. W. Norton, 1998.

Ronald, Susan. The Pirate Queen. New York: HarperCollins, 2007.

Roth, Norman. Conversos, Inquisition, and the Expulsion of the Jews from Spain. Madison: University of Wisconsin Press, 1995.

Rousmaniere, John. The Annapolis Book of Seamanship. New York: Simon & Schuster, 1989.

Rowse, A. L. The England of Elizabeth: The Structure of Society. New York: Collier Books, 1950.

Rule, William H., Rev. The Brand of Dominic, or, Inquisition. London: John Mason, 1852.

Saiz Cidoncha, Carlos. Historia de la piraterfa en America espanola. Madrid: Editorial San Martin, 1985.

Savile, Henry. A Libell of Spanish Lies. London: John Windet, 1596. Sherman, William H. John Dee: The Politics of Reading and Writing in the English Renaissance. Amherst: University of Massachusetts Press, 1995.

Singh, Simon. The Code Book: The Evolution of Secrecy from Mary Queen of Scots to Quantum Cryptography. New York: Doubleday, 1999. Somerset, Anne. Elizabeth I. New York: Knopf, 1991.

Starkey, David. Elizabeth: Apprenticeship. London: Chatto & Windus, 2000.

Stenuit, Robert. Treasures of the Armada, tr. Francine Barker. New York: E. P. Dutton, 1973.

Story Donno, Elizabeth, ed. An Elizabethan in 1582: The Diary of Richard Madox. London: Hakluyt Society, 1976.

Stow,John. The Annales, or General Chronicle of England. London: T. Adams, 1615.

Strong, Roy. Coronation: A History of Kingship and the British Monarchy. London: HarperCollins, 2005.

Sugden, John. Sir Francis Drake. New York: Henry Holt, 1990. Thomson, George Malcolm. Sir Francis Drake. New York: William Morrow, 1972.

Turner, Michael. In Drake’s Wake. Burnham-on-Sea, Somerset, UK: 2016.

Unwin, Rayner. The Defeat of John Hawkins: A Biography of His Third Slaving Voyage. London: Allen & Unwin, 1960.

Verrill, A. Hyatt. The Inquisition. New York: D. Appleton & Co, 1931.

Wagner, Henry R. Sir Francis Drake’s Voyage around the World. Glendale, CA: Arthur H. Clark, 1926.

Weir, Alison. The Life of Elizabeth I. New York: Ballantine Books, 1999.

Whitelock, Anna. The Queen’s Bed: An Intimate History of Elizabeth’s Court. New York: Sarah Crichton Books, Farrar, Straus and Giroux, 2014. [In the UK, Elizabeth’s Bedfellows: An Intimate History of the Queen’s Court. London: Bloomsbury, 2013.]

Whiting, J. R. S. The Enterprise of England: The Spanish Armada. Gloucester, UK; Wolfboro, NH: Sutton, 1988.

Williamson, James Alexander. The Age of Drake. London: A. and C. Black, 1946.

Woolley, Benjamin. The Queen’s Conjuror: The Life and Magic of Dr. Dee. New York: Henry Holt, 2001.

Wright, I. A., ed. and tr. Documents Concerning English Voyages to the Spanish Main 1569–1580. London: Hakluyt Society, 1932.

Фрэнсис Дрейк незадолго до кругосветного плавания, которое изменит ход европейской истории

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Символический «Портрет с фениксом» Елизаветы I (ок. 1575) в зените ее долгого правления традиционно приписывается Николасу Хиллиарду. Ели-завета считала феникса символом девственности и возрождения

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Влиятельный математик и маг Джон Ди демонстрирует свое искусство королеве и ее придворным (картина XIX в.). Джон Ди был родоначальником идеи «Британской империи»

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Обугленный фрагмент письма с предложением совершить кругосветное плавание (1577), вероятно написанного сэром Фрэнсисом Уолсингемом, статс-секретарем и начальником шпионской службы королевы Елизаветы

© BRITISH LIBRARY, LONDON, UK

© BRITISH LIBRARY BOARD. ALL RIGHTS

RESERVED / BRIDGEMAN IMAGES

Фламандско-немецкий гравер Теодор де Бри охотно изображал сцены из жизни Нового Света. На этой гравюре – Фрэнсис Дрейк и его люди в окружении коренных жителей

© ARTEFACT / ALAMY STOCK PHOTO

Страница из путевого дневника Фрэнсиса Флетчера, участника кругосветного плавания Дрейка, с рисунком и описанием южно-американского тюленя, увиденного в 1578 г.

© AKG-IMAGES / BRITISH LIBRARY

«Г-н Даути обезглавлен по приказу сэра Фрэнсиса Дрейка». Жестокая казнь произошла в Патагонии, недалеко от того места, где 58 лет назад Фернан Магеллан во время кругосветного плавания воздвиг эшафот, чтобы казнить предателей из своей команды

© LIBRARY OF CONGRESS, PRINTS AND

PHOTOGRAPHS DIVISION, LC-DIG-PGA-10785

Высадка Дрейка в Калифорнии (гравюра Теодора де Бри, 1590). В углу справа охваченная волнением местная жительница раздирает лицо ногтями, как описывал в дневнике Фрэнсис Флетчер

© THEODOR DE BRY, PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Фрэнсис Дрейк «принимает дань уважения и регалии короля Нового Альбиона». Обитающий на Северо-Западе народ мивоков хотел, чтобы Дрейк стал их предводителем, но он отказался. «Альбион» – торжественное название Англии

© MARY EVANS PICTURE LIBRARY LTD / AGE

FOTOSTOCK

Неутомимая «Золотая лань» Дрейка в 1579 г. прибывает в Тернате, Индонезия, незадолго до конца кругосветного плавания (гравюра XIX в.)

© CHRIS HELLIER / BRIDGEMAN IMAGES

Дрейк перед султаном Тернате на Молуккских островах (гравюра Теодора де Бри). На самом деле Дрейку был оказан довольно холодный прием

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Моряки усердно нагружают «Золотую лань» припасами

© PRIVATE COLLECTION / BRIDGEMAN IMAGES

Елизавета I посвящает Дрейка в рыцари на палубе «Золотой лани» 4 апреля 1581 г. В действительности в последний момент королева поручила провести церемонию французскому послу, чтобы не провоцировать гнев Испании

© NATIONAL GEOGRAPHIC IMAGE COLLECTION / ALAMY STOCK PHOTO

Баклендское аббатство. Бывший цистерцианский монастырь, построенный в конце XIII в., позднее захваченный Генрихом VIII и проданный сэру Ричарду Гренвиллу-старшему, который превратил его в величественную резиденцию. Получив рыцарское звание, Дрейк смог купить его и жил там со второй женой Элизабет Сиденхэм. Несмотря на очевидную привязанность к аббатству как статусному символу, Дрейк в целом предпочитал жизнь на море

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Элизабет Сиденхэм, леди Дрейк, в период замужества (Джордж Гауэр, 1585). К тому времени Дрейк стал одним из самых богатых людей Англии

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Карта путешествия Дрейка в Вест-Индию (1585–1586). С флотом, состоявшим из семи крупных и 22 мелких судов, Дрейк разграбил Сантьяго на островах Зеленого Мыса, затем пересек Атлантический океан и разграбил Санто-Доминго (ныне столица Доминиканской Республики). Позднее его флотилия достигла побережья Флориды и опустошила поселение на острове Святого Августина, основанное испанцами за 20 лет до этого

© LIBRARY OF CONGRESS RARE BOOKS AND SPECIAL COLLECTIONS DIVISION, G3291. S12 S000. B6

План нападения Дрейка на Санто-Доминго

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Филипп II (1527–1598), король Испании, Португалии, Неаполя и Сицилии, а также jure uxorisкороль Англии и Ирландии. Также герцог Миланский и правитель Семнадцати нидерландских провинций. Считал Дрейка заклятым врагом

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

В апреле 1587 г. сэр Фрэнсис Дрейк три дня осаждал гавань Кадиса, из-за чего отплытие испанской Армады задержалось еще на год. О масштабах нападения позволяет судить картина Франсиско Сурбарана «Атака на Кадис»

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Сэр Фрэнсис Уолсингем, статс-секретарь и главный шпион. Всю жизнь усердно работал на королеву Елизавету I и умер в долгах. Портрет работы Джона де Крица

© YALE CENTER FOR BRITISH ART, PAUL MELLON COLLECTION

Джон Хокинс, кузен и наставник Дрейка. Познакомил молодого Дрейка с работорговлей, а позже участвовал в сражении с испанской Непобедимой армадой

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Чарльз Говард, второй барон Эффингем. Возглавил английский флот во время сражения с Непобедимой армадой. Хотя он был живым примером «кабинетного» адмирала, в период кризиса им с Дрейком удалось заключить плодотворный союз

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Испанская Непобедимая армада угрожает южному берегу Англии, 1588 г.

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Адмирал Педро де Вальдес, командующий «Нуэстра Сеньора дель Росарио», официально сдается Фрэнсису Дрейку на борту корабля Ее Величества «Ревендж» в Ла-Манше в августе 1588 г.

© THE BOX, PLYMOUTH

Разгром испанской Непобедимой армады в августе 1588 г. (Филипп Якоб Лютербург, 1796)

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Карта Британских островов и окольный обратный путь испанской Армады, 1588 г.

© BRITISH LIBRARY, LONDON, UK

© BRITISH LIBRARY BOARD. ALL RIGHTS RESERVED / BRIDGEMAN IMAGES

«Армадный» портрет Елизаветы I (Джордж Гауэр, 1588). Королева окружена сценами битвы с испанской Непобедимой армадой, а ее рука царственным и собственническим жестом накрывает земной шар. Люди, хорошо знакомые с внешностью Елизаветы, пришли к выводу, что для портрета позировала более молодая женщина, возможно служанка

PUBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Похороны Фрэнсиса Дрейка 27 января 1596 г. Он умер от дизентерии недалеко от гавани Портобело, Панама. Поняв, что смерть уже близка, Дрейк попросил облачить его в доспехи и предать земле, но его похоронили в море в свинцовом гробу © PRIVATE COLLECTION © LOOK AND LEARN / BRIDGEMAN IMAGES

Сэр Фрэнсис Дрейк (Маркус Герардс, 1591). После всех подвигов Дрейк продолжал сражаться за место в официальных хрониках той эпохи. Широкая публика узнала о его достижениях только в 1599 г.

UBLIC DOMAIN, VIA WIKIMEDIA COMMONS

Примечания

1

Здесь и далее цит. по: Письма Америго Веспуччи. Пер. М. Н. Цетлина.

2

Если считать с вступления Филиппа II на трон короля Неаполя и Сицилии в 1554 г., то до его смерти в 1598 г. прошло 44 года. Королем Испании и герцогом Нидерландским он стал только в 1556 г., после отречения его отца – императора Карла V. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

3

Семнадцать провинций включали в себя Артуа, Фландрию, Мехелен, Намюр, Геннегау, Зеландию, Голландию, Брабант, Лимбург, Люксембург, Утрехт, Фрисландию, Гельдерн, Гронинген, ландшафт Дренте с Лингеном, Ведде и Вестервальдом, Оверэйссел, Зютфен. На современной карте эти области относятся к Бельгии, Нидерландам, Люксембургу и частично ФРГ.

4

Здесь и далее: Уильям Шекспир. Буря. Пер. М. А. Донского.

5

В квадратных скобках после транскрипции и перевода Дрейка дано современное яванское написание и перевод слова согласно исследованию Варуно Махди в передаче Джона Лайона: Mahdi W. Malay Words and Malay Things: Lexical Souvenirs from an Exotic Archipelago in German Publications Before 1700. Otto Harrassowitz Verlag, 2007. P. 299; Lyon J. Francis Drake’s 1579 voyage: Assessing linguistic evidence for an Oregon landing // Papers for the International Conference on Salish and Neighbouring Languages 49, University of British Columbia Working Papers in Linguistics 37, Natalie Weber, Emily Sadlier-Brown, and Erin Guntly (eds.), 2014. P. 214.

6

Пер. А. А. Петровой.

7

Дрейка выдалось напряженное утро: к полудню он разграбил более 20 кораблей. Собрав свой флот в устье залива, Дрейк попытался отплыть, но в этот момент ветер стих. Увидев, что корабли англичан беспомощно дрейфуют, испанцы пустили в их сторону брандеры, нагруженные бочками с горящей смолой, однако им удалось нанести флоту Дрейка лишь незначительный ущерб.

Наконец около полуночи снова поднялся ветер, и они вышли из бухты. За ними сразу последовали Акунья и испанские галеры. На выходе из бухты ветер снова стих, и оказавшийся в ловушке флот дал короткую битву, в которой опять стало

8

У. Шекспир. Ричард II. Пер. Михаила Донского.

9

Первым земной шар облетел советский космонавт Юрий Гагарин на космическом корабле «Восток-1» 12 апреля 1961 г. Гленн облетел земной шар трижды 20 февраля 1962 г., через десять месяцев после Гагарина.

Content

Лоуренс Бергрин
Пират ее величества: Как Фрэнсис Дрейк помог Елизавете I создать Британскую империю

Главные герои

Замечание о датах

I. Пират

1 Остров и империя

2 Королева и мистик

3 «Встречный ветер и дурная погода»

4 Предатель

5 «Золотая лань»

6 «Пребезумные волны морские»

7 «Жестокая любезность»

8 Серебряный флот

9 «Какафуэго»

10 Жизнь среди мивоков

11 Избавление

12 Безмятежные синие волны

13 Возвращение и награда

II Эль Драке

14 Возвращение Дракона

15 Две королевы, один трон

16 Набег на Кадис

17 Знаки и предзнаменования

18 Презрение, отмщение, победа

19 «Самый высокооплачиваемый пират»

Благодарности

Об источниках

Библиография

Примечания